Мария Медичи родилась во Флоренции 26 августа 1573 года, практически в тот самый день, когда ее дед Козимо I Медичи, сын Джованни Медичи и Марии Саливати, представитель младшей ветви этого славного рода, принял на себя титул Великого герцога Тосканского.

Как известно, представители семейного клана Медичи с XII века были правителями во Флоренции. Кроме того, среди них было четыре римских папы и несколько членов королевских домов Европы.

Старшая ветвь рода Медичи, шедшая от Козимо Старшего, родившегося в 1389 году, закончилась со смертью Алессандро Медичи, убитого своим родственником Лоренцино в 1537 году. После этого власть в Тоскане перешла к Козимо Младшему (Козимо I Медичи), потомку Лоренцо Медичи, брату Козимо Старшего. Впрочем, и Козимо I недолго носил титул Великого герцога, так как скончался 23 апреля 1574 года.

Отцом Марии Медичи был Франческо Медичи, старший сын Козимо I от его первой супруги Элеоноры Толедской, дочери вице-короля Неаполя, маркиза Виллафранка дона Педро Альвареса де Толедо. Козимо и Элеонора поженились в 1539 году, когда Элеоноре было 17 лет.

Сын, названный Франческо, родился у Козимо I и Элеоноры Толедской 25 марта 1541 года во Флоренции, а в 1563 году, в возрасте 22 лет, стал кардиналом. Он, как и все Медичи, покровительствовал искусству и наукам, занимался химией, основал предприятие по производству фарфора, учредил специальную академию для очищения итальянского языка и создания его грамматики.

18 декабря 1565 года Франческо женился на Иоанне Австрийской, младшей дочери императора Священной Римской империи Фердинанда I из рода Габсбургов. Их брак оказался несчастливым, но за его 12 лет болезненная Иоанна умудрилась родить аж восемь детей. После этого в возрасте всего 31 года она скончалась.

Итак, Мария Медичи была шестым ребенком Франческо Медичи и Иоанны Австрийской.

Не прошло и девяти месяцев после ее рождения, как Франческо Медичи был провозглашен Великим герцогом Тосканским, а спустя некоторое время он женился на своей давней любовнице Бьянке Капелло.

Историк герцог Анри де Кастри пишет:

В самом деле, Бьянка Капелло, родившаяся в 1548 году, происходила из знатной венецианской семьи (она была дочерью патриция Бартоломео Капелло). В 15-летнем возрасте она бежала из Венеции со своим возлюбленным Пьетро Бонавентури, молодым флорентийцем, служащим банкирского дома Сальвиати. За поимку совратителя своей дочери Бартоломео Капелло назначил награду в тысячу дукатов.

Во Флоренции беглецы поженились, а Пьетро Бонавентури нашел себе покровителя в лице наследного принца Франческо Медичи. Венецианская республика требовала от Флоренции выдачи Бьянки и Пьетро, и последний, чтобы добиться расположения Франческо Медичи, познакомил его со своей женой и даже поспособствовал их сближению. Надо сказать, что Бьянка пошла на это сближение очень даже охотно: привыкшая к роскоши патрицианка не находила счастья в союзе с Пьетро Бонавентури, обернувшемся для нее нищетой.

Так Бьянка Капелло стала любовницей Медичи. Их связь продолжалась много лет, в том числе и после женитьбы Франческо на Иоанне Австрийской. От надоедливого Пьетро Бонавентури, только и делавшего, что вымогавшего должности и деньги у могущественного любовника своей жены, Франческо избавился руками одного из своих придворных, который банально зарезал Бонавентури. Таковы уж были нравы Флоренции, в которой неугодных если не травили ядом, то просто закалывали кинжалом — третьего было вроде бы как и не дано.

После этого Франческо Медичи поселил любовницу во дворце, находившемся неподалеку от его официальной резиденции, где обитала его законная супруга.

Иоанна Австрийская умерла при очередных родах, так и не оставив мужу наследника (их единственный сын, родившийся в 1577 году, умер в возрасте пяти лет). Подозревали даже, что она умерла не просто так, а была отравлена. Через три месяца после ее смерти вдовец Франческо Медичи обвенчался с Бьянкой Капелло, которую народ Тосканы тут же невзлюбил и прозвал Колдуньей.

Больше всего тосканцев возмутил такой случай. В 1576 году Бьянка разыграла комедию беременности и рождения сына, которого Франческо признал своим бастардом и принял в семью под именем Антонио Медичи. Кардинал Фердинандо, брат Франческо, обнаружил обман и объявил беременность фикцией. Как выяснилось, в доме Бьянки проживали сразу три беременные женщины, и первая же, родившая мальчика, согласно договору отдала своего ребенка Бьянке, чтобы та выдала его за своего. Впрочем, влюбленный Великий герцог простил Бьянке и эту выходку.

Удивительно, но Франческо Медичи и Бьянка Капелло умерли в один день — 19 октября 1587 года — во время встречи с тем самым братом Фердинандо. Современники тех событий, конечно же, опять заговорили об отравлении, хотя доктора поставили вполне конкретный диагноз — малярия.

В связи с тем что Франческо Медичи умер, не оставив сыновей, его младший брат, кардинал Фердинандо, родившийся в 1549 году, был вынужден отказаться от духовного звания и стать Великим герцогом Тосканским. Впрочем, «умер» и «вынужден был отказаться» — это все же не совсем правильные формулировки. Вернее, совсем неправильные. Дело в том, что относительно недавно итальянские ученые, в частности токсикологи Альдо Полеттини из Университета города Пизы, Франческо Мари и Элизабетта Бертол, а также историк медицины Донателла Липпи из Флорентийского университета, раскрыли одно из самых загадочных преступлений в истории своей страны — убийство Великого герцога Тосканского Франческо I Медичи и его жены Бьянки Капелло, случившееся более 400 лет тому назад. В результате исследования останков этой знатной пары было установлено, что их смерть наступила не от малярии, как принято было считать, а от отравления мышьяком. Раскрыть это преступление удалось, благодаря исследованию останков представителей династии Медичи, проведенному после того, как в 2004 году была вскрыта их фамильная усыпальница во флорентийской базилике Сан-Лоренцо. «То, что мы нашли, — заявила Донателла Липпи, — не было похоже на комнату. Скорее, это было нечто вроде туннеля, заполненного археологическим материалом. Я стала исследовать его на ощупь, голыми руками, и, таким образом, я отделила органику от неорганических остатков. Это была ужасная работа».

Именно таким примитивным способом первобытного кладоискателя в подземелье базилики были найдены два глиняных кувшина, содержащих истлевшие останки печени мужчины и женщины «размером с лесной орех». Генетические исследования подтвердили, что эти останки идентичны найденным ранее в гробнице Медичи во Флоренции останкам герцога Франческо. Но самое главное — при химическом анализе тканей в обоих кувшинах было обнаружено крайне высокое содержание мышьяка. Большое количество мышьяка также было обнаружено и в сохранившихся волосах бороды Франческо Медичи, образцы которых были взяты при вскрытии могилы во флорентийской базилике Сан-Лоренцо.

Так было доказано, что Франческо Медичи умер не случайно, а его младший брат, кардинал Фердинандо, ставший вместо него Великим герцогом Тосканским, превратился в одного из главных подозреваемых в отравлении.

Этот человек, родившийся, как мы уже говорили, в 1549 году, был младшим сыном Великого герцога Козимо I Медичи и Элеоноры Толедской. Соответственно, он не предназначался для герцогского трона и уже в 14 лет был рукоположен в кардиналы. Проведя молодость в Риме, он собирал итальянские древности на построенной им же на одном из римских холмов вилле Медичи и вроде бы не помышлял о политической карьере. Но, как говорится, честолюбие не только дурной советчик, но и изобильный источник всевозможных несправедливостей и преступлений.

С другой стороны, не пойман — не вор. Это простое правило действовало и в XVI веке. В результате Фердинандо, став правителем всей Тосканы, продолжал числиться в кардиналах еще два года, пока политический союз с французами (направленный против Габсбургов) не вынудил его вступить в брак с внучкой Екатерины Медичи — Кристиной Лотарингской, и тем самым нарушить обет безбрачия.

Став же Великим герцогом Тосканским, он быстро увеличил престиж и влияние рода Медичи в Италии и за ее пределами, а его мудрая внешняя политика способствовала торговому подъему Тосканы и укреплению ее финансов.

Французский король Генрих IV был женат на Маргарите Валуа — младшей дочери короля Генриха II и Екатерины Медичи, известной, благодаря Александру Дюма, как королева Марго. Их брак был заключен в 1572 году якобы с целью закрепления мира между католиками и протестантами. (Генрих был одним из лидеров гугенотов.) Свадьба была отпразднована с большой пышностью и закончилась… Варфоломеевской ночью.

Напомним, что под таким названием вошло в историю массовое убийство гугенотов, начавшееся в Париже в ночь на 24 августа 1572 года, т. е. в праздник Святого Варфоломея. Тогда в Париж на бракосочетание Генриха и Маргариты нахлынула протестантская знать, и этим воспользовались католики, начавшие избиение между двумя и четырьмя часами ночи. После Парижа волна избиений прокатилась по провинциям. Точное число убитых гугенотов неизвестно, а оценки сильно разнятся, но в основном все сходится к цифре в 50 тысяч человек.

Естественно, никакой особой любви между Генрихом и Маргаритой не было. Бежавший из Парижа Генрих в своей родной Наварре занялся любовными похождениями с графиней де Гиш, а в 1584 году, став законным наследником французской короны, он просто использовал посредничество жены в своих отношениях с Парижем, где правил бездетный Генрих III Валуа, брат Маргариты. Поняв, что ее цинично используют, Маргарита выступила против мужа и брата. В 1586 году ее схватили и отправили в замок Юссон.

2 августа 1589 года король Генрих III был убит монахом-фанатиком Клеманом, а Генрих Наваррский, приняв католицизм, уже в марте 1594 года победоносно вступил в Париж (по этому поводу ему, кстати, приписывается высказывание «Париж стоит мессы»). Римский папа даровал Генриху отпущение, сняв с него провозглашение еретиком. Одновременно с этим, вступив на престол под именем Генриха IV, он добился расторжения своего бездетного брака с Маргаритой Валуа.

Теперь Генрих был свободен и мог решать вопрос о предстоящей новой женитьбе. Для этого он позвал своего министра финансов, и сам, не зная почему, завел с ним разговор — с некоторым смущением. Он говорил так, словно развод с Маргаритой Валуа — это был не его план, а так было нужно для блага государства.

— Если бы все делалось по моему желанию, — сказал Генрих, — то моя новая избранница обладала бы и красотой, и скромностью, и спокойным характером, и живым умом, и плодоносным чревом, и большим богатством. Только такая рождается нечасто.

Король говорил так, явно надеясь услышать ободряющее слово. Но не дождался его. Тогда он заявил:

— Ну, подумаем вместе, кто бы это мог быть? Говорят, будто у флорентийского герцога есть весьма красивая племянница, крепкая, розовощекая и белокурая…

Министр финансов лишь поклонился. Будучи верным слугой короля, он не решился ему противоречить, хотя сам, в глубине души, был убежден, что ни богатство, ни происхождение для брака отнюдь не обязательны. Жена должна нравиться и дарить мужу детей. Будь его воля, он объявил бы по всему королевству, чтобы отцы красивых дочерей в возрасте от 17 до 20 лет привезли их в столицу на смотрины, а уж он бы выбрал себе самую лучшую… «Посовещавшись» таким образом, Генрих приказал вступить в переговоры с представителем Великого герцога Тосканского о возможном браке с племянницей Фердинандо — Марией Медичи, которой к тому времени уже исполнилось 26 лет.

Надо признать, что, планируя женитьбу на флорентийской принцессе, французский монарх стремился не столько обрести родственную душу, сколько провернуть удачную финансовую операцию.

Действительно, Тоскана с давних пор была кредитором Франции. Для укрепления и расширения собственного королевства Генрих IV не раз и не два прибегал к денежной помощи Великого герцога Фердинандо, который всегда и во всех вопросах проявлял крайнюю заинтересованность в союзе с Францией. В результате король задолжал Тоскане почти миллион золотых дукатов и очень надеялся, посадив на престол Марию Медичи, окончательно ликвидировать этот мешавший ему спокойно спать громадный долг…

Кроме того, в стремлении улучшить тяжелое финансовое положение своего королевства Генрих IV надеялся получить от Тосканы еще дополнительную и весьма кругленькую сумму наличных денег. Он запросил аж полтора миллиона золотых экю.

Фердинандо был, разумеется, польщен возможностью усадить еще одну из Медичи (первой была Екатерина Медичи, жена короля Генриха II) на престол Франции и признавал, что такая честь должна вызвать достойные ответные шаги, и все же он нашел претензии Генриха IV несколько чрезмерными и попытался оспорить их.

Начались длительные дебаты, во время которых французский король не постеснялся даже заговорить о возможной женитьбе на ком-то другом, чьи представители окажутся более сговорчивыми.

В начале марта 1600 года договаривающиеся стороны пришли, наконец, к согласию. Великий герцог Тосканский давал за племянницу 600 тысяч золотых экю, из которых 350 тысяч должны были быть выплачены в день свадьбы, а остальная сумма должна была компенсировать имевшийся долг.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре пишет:

Итог переговоров показался Генриху IV удачным, и потому он, не говоря ни слова своей тогдашней любовнице Генриетте д’Антраг, направил представителя во Флоренцию подписать брачный контракт.

Генриетта д’Антраг… А до нее у любвеобильного Генриха была маркиза Габриэль д’Эстре — красивая и остроумная. Получив титул герцогини де Бофор, она не злоупотребляла своим положением и пользовалась расположением двора. Не то что эта Генриетта д’Антраг…

Габриэль с первого взгляда очаровала Генриха IV. А ее муж, Николя д’Амерваль, сеньор де Лианкур, был очень богат и родовит, но непроходимо глуп и горбат. Их пришлось развести, а отцу красавицы — дать место Шартрского губернатора. Вскоре, в июне 1594 года, она родила королю сына, которого назвали Сезаром. Генрих узаконил этого ребенка, ставшего Сезаром де Бурбоном, а потом герцогом Вандомским, герцогом де Бофором, герцогом д’Этампом и т. д. и т. п., а заодно еще и Великим адмиралом Франции.

Потом у них родилась дочь — Екатерина Генриетта, которую крестили с торжественностью, подобающей настоящей наследнице престола. С этих пор прекрасной Габриэль д’Эстре стали оказывать почести, как законной королеве Франции. А в 1598 году Генрих уже праздновал рождение своего второго сына — Александра. Все видели, что фаворитка вот-вот может стать королевой…

Она и сама чувствовала, что может стать королевой, но никогда не боролась за это и не торопила события, оставляя свою судьбу на волю высших сил и удачи.

Генрих обожал ее, называл ее «моя государыня» и «мой прекрасный ангел», а она просто была счастлива.

От избытка счастья она стала еще более молчаливой и кроткой. И вот наступил день, когда король объявил своему двору, что он решил жениться на Габриэль в Фомино воскресенье, т. е. в первое воскресенье после Пасхи.

Габриэль не могла прийти в себя, столько приготовлений предстояло ей к этому великому дню. Она заказала себе подвенечное платье из алого бархата, которое было заткано золотом и тонкими серебряными нитями. Стоило оно 1800 экю. 58 алмазов ценой в 11 тысяч экю должны были украшать круглое золотое солнце в волосах будущей королевы.

А 10 апреля 1599 года прекрасной Габриэль д’Эстре не стало. Похоже, это постарались завистники.

Ги Шоссинан-Ногаре по этому поводу пишет:

Известие о смерти возлюбленной повергло короля в шок: он плакал, как ребенок, и почти полтора месяца не желал никого видеть. Однако мог ли легкомысленный король вечно оплакивать ушедшую из жизни женщину?

Через несколько месяцев после смерти «своего прекрасного ангела» король уже был озабочен сразу двумя новыми сердечными делами: сватовством к Марии Медичи и начавшимся ухаживанием за Генриеттой д’Антраг, дочерью Орлеанского губернатора Франсуа д’Антрага.

Из всех фавориток короля эта оказалась самой расчетливой. Прежде чем ответить Генриху взаимностью, она потребовала от него формальный письменный договор, и король пообещал вступить с ней в законный брак, как только она родит ему сына.

После подписания брачного контракта с Марией Медичи во Флоренции Генриетта д’Антраг, возмущение которой можно было понять, отреагировала на это столь громогласно, что итальянские послы, слышавшие ее вопли, стоя под дверью, поспешили попрятаться по своим комнатам. Генрих поклялся, что не собирается жениться ни на какой Марии Медичи. К Генриетте снова вернулась надежда, и она «одарила короля новыми удовольствиями».

А время шло, и с каждой неделей Генрих все больше нервничал. Его Генриетта была на седьмом месяце беременности, и он с тревогой думал о том, что, если она разродится мальчиком, он окажется в ловушке зачем-то данного им же самим слова. Реальная вероятность такой нелепой и такой ненужной в данный момент ситуации мешала ему спокойно спать. К счастью, на помощь ему пришло само небо. В апреле у Генриетты случились преждевременные роды, и она произвела на свет мальчика, который почти сразу умер. Узнав об этом, Генрих почувствовал огромное облегчение, ведь случившееся несчастье избавило его от необходимости исполнять свое обещание. Он подарил буквально убитой горем Генриетте земельное владение Верней, возведенное в маркизат, что, как он считал, должно было послужить бедняге некоторым утешением.

Новоявленная маркиза де Верней немного сбавила тон и стала чуть более покладистой. Генрих обнял ее и с легким сердцем уехал в Лион.

Всю дорогу он резвился, как мальчишка, обмениваясь любовными письмами со своей флорентийской невестой. В одном из них, в избытке хорошего настроения, он написал:

Эта переписка еще ни разу не видевших друг друга людей становилась день ото дня все более нежной. Король называл свою невесту «моя госпожа» и, по обыкновению, впадал в экзальтацию, клянясь ей в вечной любви и целуя «миллион раз» ее ручки. Мало-помалу, захваченный собственной игрой, он почувствовал влечение к этой «маленькой флорентийке», которую он и знал-то только по портрету, к тому же сильно приукрашенному…

К маленькой флорентийке… Для того, кто видел Марию Медичи, назвать ее так было невозможно. Летом 1600 года ей шел двадцать седьмой год. По тем временам для невесты это уже был серьезный возраст. Конечно, она была на 20 лет моложе Генриха IV, но под определение «маленькая» она, ну, никак не подходила.

Немецкий писатель Генрих Манн описывает ее так:

Биограф Генриха IV Франсуа Байру пишет:

А вот биограф кардинала де Ришелье Энтони Леви утверждает, что Мария Медичи «была женщиной грубой, вульгарной, не блиставшей умом и абсолютно лишенной какой-либо изысканности и личного обаяния».

Говорят, что некрасивых женщин не бывает (продолжения этой поговорки не всегда приличны, поэтому приводить их мы не будем. — С.Н). А еще говорят, что лучше быть красивой, чем добродетельной, но лучше уж быть добродетельной, чем некрасивой. К сожалению, Мария Медичи не отличалась ни красотой (это было видно сразу), ни добродетельностью (это выяснится очень скоро).

Было решено, что бракосочетание состоится во Флоренции — по доверенности, и король принялся искать человека, который смог бы представлять его в столь ответственных и торжественных обстоятельствах.

Выбор пал на герцога Роже де Бельгарда, который по приказу короля отбыл во Флоренцию с полным набором полномочий для проведения бракосочетания от его имени. Он уехал в сопровождении свиты из сорока человек. Все они погрузились на корабль в Марселе и прибыли во Флоренцию в самом конце сентября.

На пристани их встретили сыновья Великого герцога Тосканского, а сам правитель Тосканы уже ждал делегацию в своем дворце. Герцог де Бельгард предъявил письмо от своего короля и на словах подтвердил цель миссии, с которой он прибыл.

Церемония этого весьма странного для нынешних времен бракосочетания по доверенности состоялась 5 октября 1600 года, и провел ее кардинал Пьетро Альдобрандини, специально присланный своим дядей — папой Клементом VIII.

Узнав, что все свершилось, Генриетта д’Антраг, находившаяся в Лионе, куда ее вызвал король, вновь поддалась приступу неописуемого гнева. Она металась по комнате, швыряла на пол посуду и требовала, чтобы Генрих даже не смел принимать флорентийку, когда та приплывет на своем набитом сокровищами корабле. А еще она угрожала, что в противном случае сама будет открыто участвовать в торжествах, представившись его возлюбленной. Более того, она обозвала своего любовника лжецом, а король, к изумлению всех, кто присутствовал при этой сцене, даже ничего на это не возразил.

— Видеть не желаю эту толстую тосканскую банкиршу, — кричала Генриетта д’Антраг.

Генриха IV забавлял буйный нрав любовницы, почему он и сидел спокойно и наблюдал за ней.

Немного придя в себя, Генриетта спросила, когда должна приехать его «банкирша».

— Сразу, как только я очищу свой двор от всех шлюх, — хитро улыбаясь, ответил король.

После этого в их отношениях на несколько дней установился заметный холодок…

После церемонии Мария Медичи несколько дней оставалась во Флоренции, а потом, 13 октября 1600 года, покинула родной город и отправилась на родину своего мужа, которого она так еще ни разу и не видела. Фактически она ехала в полную неизвестность, переполненная лишь одними мечтами о долгожданном «принце на белом коне» и о любви, которая «поразит подобно молнии».

Марию сопровождали ее тетушка — Великая герцогиня Тосканская, младший брат Антонио Медичи и множество других флорентийцев обоих полов, в числе которых выделялся некий Кончино Кончини, о котором подробнее мы расскажем ниже.

17 октября 1600 года Мария Медичи уже была в Ливорно и уже оттуда поплыла в направлении Франции.

Потом она на несколько дней остановилась в Генуе. Генуэзские власти встретили Марию со всем возможным гостеприимством и максимальными почестями. В этом городе ей пришлось пробыть девять дней. Дело в том, что разыгрался такой страшный шторм, что даже самые опытные моряки не решались выйти в море. Некоторые увидели в этом дурное предзнаменование, но Мария хранила спокойствие, ничем не показывая своего внутреннего волнения перед этой поездкой в неизвестность.

Когда ветер стих и Мария все же прибыла в Тулон, она сошла с корабля, борта которого буквально сверкали драгоценными каменьями, а на якорь вместе с ним стала не одна эта галера, а целых три сопровождавших ее флотилии: тосканская, папская и мальтийская (тосканская эскадра состояла из 18 галер, папская — из семи, а мальтийская — из пяти). Генуэзские власти тоже хотели отправить с Марией свои галеры, но принцесса поблагодарила и отказалась. В любом случае ее прибытие во Францию было столь великолепно, что многие очевидцы этого торжественного события потом утверждали, что никогда в жизни не видели на море ничего более прекрасного и красочного.

3 ноября примерно в десять часов вечера Мария Медичи прибыла в Марсель. Там ее встретила целая делегация во главе с герцогами де Немуром, де Гизом и де Вентадуром. Тут же были кардиналы Жуайез, Гонди и Сурди, а также несколько епископов и членов Государственного совета.

Прибытие супруги французского короля было отмечено тысячей выстрелов из пушек. Четыре марсельских консула торжественно вручили ей символические ключи от города. Потом ее проводили в королевские покои, чтобы она могла отдохнуть после длительного путешествия.

Все время, пока Мария Медичи находилась в Марселе, ежедневно устраивались великолепные праздники и всевозможные увеселения. Самого Генриха IV не было (это, кстати, очень удивило Марию), но его доверенные лица делали все возможное, чтобы супруга короля не скучала и чувствовала себя, как дома.

Наконец, сопровождавшая Марию Великая герцогиня Тосканская, ее тетушка, заявила, что очень сожалеет о том, что так и не увиделась с французским королем, но ее ждут неотложные дела, и она вынуждена возвращаться во Флоренцию. После этого она взошла на палубу лучшего из своих кораблей и покинула свою племянницу. Сама Мария Медичи в тот же день тоже оставила гостеприимный Марсель.

17 ноября она уже была в Эксе, а 19-го — в Авиньоне. Авиньон находился во Французском королевстве и как бы вне его. Это была папская область, где иезуиты оказали Марии Медичи прием с пышными триумфальными арками и цветистыми речами. Когда же ей на прощание пожелали ребенка, она не замедлила впасть в некий почти мистический транс, ведь она и сама так давно мечтала об этом.

2 декабря 1600 года Мария Медичи в сопровождении собственного конвоя из двух тысяч всадников была в Лионе, где она, к своему еще большему удивлению, вновь не нашла французского короля. Развязный и безответственный, он, оказывается, отправился в небольшое путешествие в обществе Генриетты д’Антраг, с которой снова помирился…

Мария Медичи этого, конечно же, не знала. Она просто решила оставаться в Лионе и ждать приезда Генриха IV. В городе ей были оказаны невиданные почести. В ее честь в местном соборе был отслужен Te Deum, и местные жители все восемь дней, что Мария находилась в городе, только и занимались тем, что выражали свой восторг по поводу ее приезда. Конечно, это было приятно, но чувство уже достаточно сильного беспокойства все равно не покидало флорентийку.

Генрих приехал лишь 9 декабря примерно в девять вечера.

Он взял с собой тысячу человек охраны, ибо прослышал, какой пышной свитой окружила себя чужестранка, и не хотел ни в чем уступать ей. Однако войско его после трех месяцев войны в горах было в неприглядном виде: уставшее, грязное, оборванное. Сам король был одет в какое-то старье, а его сапоги забрызганы грязью сверху донизу. Он решил показать будущей жене зрелище настоящего победителя, памятуя, что лучшим украшением любовника во все времена была победа. Он и в самом деле собрался предстать перед ней, специально не переодеваясь.

И все же перед собой Генрих послал в Лион одного из своих придворных, испытанного вестника любви, который ничему никогда не удивлялся. Он должен был лично оценить наружность флорентийки и передать свои впечатления королю. «Разведчик» нашел Марию Медичи сидящей за трапезой и укутанной в меха и покрывала. Архиепископский дворец, первое ее местопребывание в новой стране, казался ей нестерпимо холодным. Чтобы согреться, она выпила уже немало вина, и, когда «разведчик» сообщил ей о скором прибытии короля, кровь бросилась ей в лицо, а потом ее всю сковал какой-то ужас. Посланник короля приписал это незнакомой обстановке и климату, ибо тот факт, что рослая крепкая особа лет под тридцать испугалась мужчины, просто не мог прийти ему в голову. О своих впечатлениях он тут же доложил королю, но сделал это в столь дипломатичных выражениях, что тот ничего не заподозрил.

Когда Генрих приехал в Лион, он, прежде всего, извинился, что заставил Марию ждать целую неделю. Он сказал, что не мог приехать раньше, так как ему требовалось время на расправу с разбойниками, а освобождение французских земель от им подобных, бесспорно, должно прийтись по душе будущей французской королеве. При этом привыкший к обществу красивых женщин Генрих не смог удержаться от мысли, что, к несчастью, это была всего лишь неделя. Его первое впечатление о Марии Медичи было крайне негативным: он даже подумал, что ее прелести созрели гораздо больше, чем следовало. Оказалось, что представленные ему портреты изображали ее лет на десять моложе, когда такого тупого и упрямого выражения у нее еще не наблюдалось.

Это звучит грубо, но, в самом деле, объемами и весьма внушительным весом Мария Медичи была обязана своей матери — Иоанне Австрийской, а ограниченностью и упорством, написанным у нее на лице, — испанскому воспитанию. Ее поступь была величавой, но тяжелой. Лицо было расплывшимся, а шея — слишком массивной и покрытой малопривлекательными складками. К сожалению, прекрасный город, откуда она была родом, ничем не наделил ее, кроме непонятного языка и сильного акцента, режущего слух, когда она пыталась говорить по-французски.

Мария Медичи, окруженная своими дамами, очень низко присела, приветствуя короля Франции, своего мужа. Боже, она была еще и выше его ростом!.. Лишь когда она пригнулась, он смог поцеловать ее в губы, но это показалось естественным лишь ему одному. Для флорентийки такой обычай был явно внове, и она от испуга вся сжалась и еще сильнее задрожала. Генрих подвел ее к камину, но ее рука, которую он крепко сжимал, была безжизненна. Он многословно заговорил о суровых морозах, о трудностях пути. Она медлила с ответом, и разочарованному королю пришлось констатировать, что она так же плохо понимает его, как и он ее.

Сказать, что Генрих расстроился, — это значит, ничего не сказать. Он тут же отозвал в сторону герцога де Бельгарда, ездившего во Флоренцию для проведения бракосочетания от его имени, и спросил:

— И это, по-вашему, лакомый кусок?

Бельгард вывернулся и ответил, что боевой конь, несущий рыцаря в полном снаряжении, подлежит совсем иной оценке, нежели стройные кобылицы, резвящиеся на лугу.

Генрих продолжил:

— Должно быть, у нее очень большие ноги? Вы же ехали вместе с ней, отвечайте!

— Они соответствуют всему остальному, — извернулся Бельгард.

Король начал терять терпение:

— Друг мой, я послал вас во Флоренцию, чтобы вы увидели там все, а через вас и я. Но после возвращения вы стали как-то особенно неразговорчивы. В чем дело? Я просто не узнаю вас…

— Сир… — Бельгард запнулся. — Этот брак был нужен всем, и остановить его не могло ничто.

В ответ на это Генрих лишь пожал плечами и тяжело вздохнул.

Для себя он уже решил, что долго не проживет с этой женщиной. Только ночь, если все пройдет как-то уж особо удачно, может спасти ее. Впрочем, это вскоре предстояло испытать, ибо была уже почти ночь. Поразмыслив так, Генрих удалился, чтобы скинуть сапоги и помыться, а потом прямиком направился к Марии и принялся колотить в дверь ее комнаты. Она как раз собиралась ложиться спать и уже почти разделась. При неожиданном появлении собственного мужа, который, кстати, ей тоже не особенно понравился, она упала на колени, но он поднял ее, взял на руки и в долгом поцелуе припал к ее губам.

— Я надеюсь, что вы уступите мне краешек вашей постели, поскольку свою я сюда не привез, — сказал он и, не дожидаясь ответа, лег рядом с Марией Медичи.

Через десять минут она, можно сказать, де-факто стала королевой Франции…

На следующий день король дал бал в честь Марии Медичи.

17-го числа кардинал Пьетро Альдобрандини провел в церкви Сен-Жан благословение молодоженов, и оно было отмечено невиданными торжествами. Церемония закончилась лишь к четырем часам дня — когда уже стемнело, а потом вновь состоялся бал в честь супруги короля.

Потом Генрих IV оставался в Лионе еще некоторое время: ему нужно было подписать мирный договор с герцогом Савойским. Договор был успешно подписан 17 января 1601 года, а вслед за этим король уехал в Париж. Мария Медичи со своей многочисленной свитой последовала за ним.

Парижане хотели устроить королю и его супруге торжественный прием, но Генрих IV приказал не делать этого, заявив, что средства государственной казны лучше потратить на дела более необходимые и неотложные. Поэтому ограничились лишь стрельбой из пушек, когда Мария Медичи проезжала мимо Бастилии.

Первую ночь во французской столице Мария провела во дворце кардинала Гонди, и лишь потом она получила возможность обосноваться в Лувре.

Весь остаток зимы и весну 1601 года Мария Медичи осматривала достопримечательности Парижа и его окрестностей. Она часто останавливалась в Фонтенбло, где еще велись строительные работы. Надо сказать, что Генрих IV много занимался украшением и благоустройством своих владений, и Мария Медичи, чтобы ему понравиться, делала вид, что ее все это тоже очень интересует.

На свою беду, Генрих IV совершил грубейшую ошибку: он не так много времени уделял своей жене и оставил ее одну в компании разномастных авантюристов, которых она привезла с собой из Италии и которые составляли ее свиту. Среди этих людей были двое — женщина и мужчина, которым вскоре предстояло сыграть во Франции просто катастрофическую роль. Ее звали Леонора Галигаи, его — Кончино Кончини…

Леонора была молочной сестрой Марии Медичи. Это значит, что ее мать была кормилицей принцессы. Они были почти ровесницами, росли вместе, дружили. Умная, честолюбивая и ловкая, Леонора пользовалась большим авторитетом у флорентийки, которая только и думала о том, как бы доставить ей удовольствие. По словам одного из ее биографов, это была «маленькая, очень худая, очень смуглая, хорошо сложенная особа с резкими и правильными чертами лица». В 1601 году ей было примерно 28–29 лет.

А еще говорят, что Леонора знала множество разных вещей, как никто другой, умела развеять вечную тоску Марии Медичи и обладала вкусом во всем, что касалось внутреннего обустройства дома, нарядов и украшений, страсть к которым сделала ее своего рода экспертом.

Его звали Кончино Кончини. Он исполнял при Марии Медичи обязанности шталмейстера, или придворного конюшенного. По рассказам знавших его людей, он был «тщеславен и хвастлив, гибок и смел, хитер и честолюбив, беден и жаден». Ему было примерно лет двадцать пять.

Казалось бы, Леонора Галигаи и Кончино Кончини были созданы, чтобы, как никто, понимать один другого. Но они поступили еще лучше: они полюбили друг друга. Вернее, не совсем так. Произошло это во время путешествия из Флоренции во Францию. Первой влюбилась Леонора. Именно она как-то раз завлекла Кончино Кончини к себе, и тот не стал возражать. Польщенный вниманием дамы, бывшей в близких отношениях с Марией Медичи, простой шталмейстер быстро прикинул преимущества, которые ему может создать эта связь. Дальше — больше, и он просто увлекся. Но при этом он никогда не забывал о том, на какую высоту собирается взобраться с ее помощью.

С этого момента именно он при посредстве Леоноры начал руководить Марией Медичи. В таких условиях особенно понятна серьезность ошибки, совершенной Генрихом IV, который покинул жену как раз тогда, когда ему следовало быть особенно бдительным.

Вместо того чтобы отослать обратно во Флоренцию всех этих шумных, болтливых и амбициозных «ветрогонов», прибывших во Францию с одной лишь целью — поискать удачи; вместо того чтобы разрушить душевные узы флорентийки с родной страной, король позволил многому войти в привычку. В результате, когда Мария Медичи прибыла в Париж, итальянцы уже прочно сидели на своих местах вокруг нее. Леонора Галигаи стала камеристкой жены короля, а во Франции этой должности удостаивались лишь дамы из самой высшей знати. Так незаметно у Кончино Кончини в руках оказалась вся свита Марии Медичи.

Ставки были сделаны…

Когда этот Кончино Кончини в первый раз выступил вперед, отвесил блистательный поклон и удостоился от короля рукопожатия, Мария Медичи улыбнулась. Впервые за время своего пребывания во Франции. Лицо ее утратило благочестивую строгость и расплылось в глуповатом восхищении. Она вдруг заговорила, у нее нашлись даже слова, много слов, что очень удивило короля. Подобный сюрприз не должен был пропасть даром, и герцогиня де Немур перевела их, так как знала оба языка и, кроме того, была осведомлена о взаимоотношениях действующих лиц.

Переводя слова флорентийки, мадам де Немур вставляла другие слова, свои собственные, предназначавшиеся персонально для короля.

— Это два авантюриста с фальшивыми титулами. Будьте настороже!

Далее шел перевод похвальных слов Марии Медичи благочестию и добродетели высокородной дамы Леоноры Галигаи и ее мужа. Затем мадам де Немур опять добавила от своего имени:

— Опасна только она, потому что она умна. Ее муж просто-напросто глупый павлин. Вам следует знать, сир, что ваша супруга находится под чужим влиянием.

Генриху IV и самому очень не понравилась прислужница жены Леонора Галигаи, но особенно муж последней. Слушая мадам де Немур, он рассуждал несколько иначе: «Власть молочной сестры над моей женой — в ее красавце муже. Иначе к чему он ей?»

Очевидно, что по прибытии в Лувр новая жена короля испытала большое разочарование. Она рассчитывала вступить в великолепный дворец, вполне сравнимый с дворцами ее родной Флоренции, а увидела старое мрачное здание, грязное и пыльное, где отведенные ей апартаменты не были даже толком подготовлены к ее приезду.

И тогда король совершил вторую ошибку. Вместо того чтобы вниманием и обходительностью заставить ее забыть эту непростительную небрежность, он устроил невероятную, по своей возмутительности, встречу.

Это, в самом деле, выглядит невероятным, но он решил представить Марии Медичи Генриетту д’Антраг. «Эта женщина была моей любовницей, — сказал он, — а теперь она желает стать вашей покорной слугой».

Историк Ги Шоссинан-Ногаре пишет:

«Генрих IV, чтобы сразу заставить официально признать свою двойную семью, представил Марии Медичи Генриетту д’Антраг в следующих выражениях: “Эта женщина была моей возлюбленной и теперь желает быть вашей покорной слугой”. Вероятно, грубость мало смущала современников доблестного Беарнца. Случалось, королеве предписывалась жизнь втроем даже в течение медового месяца, и она была вынуждена делить с конкуренткой не только жизнь с королем, но и все почести. Король афишировал свои связи с бесстыдством, которое могло вызывать лишь отчаяние. Дело заходило еще дальше: он смешивал легитимную семью и незаконное сожительство».

Более того, обращение короля с фавориткой в этом случае тоже следует признать ничуть не лучшим, чем с Марией Медичи. Когда Генриетта присела, с тем чтобы поцеловать край платья флорентийки, как того требовал обычай, король, вероятно, находя недостаточным проявленное ею уважение, в грубой форме заставил ее встать на колени.

Генриетта подчинилась. А потом, поднявшись с колен, кипя от ярости, стремительно покинула гостиную, оставив Марию Медичи в состоянии крайней озадаченности. Эта сцена вызвала у всех чувство большой неловкости — у всех, но не у Генриха IV, разумеется, которого очень забавляла мысль о том, что обе женщины его стараниями уже были беременны.

Когда Генриетта узнала об этом, она стала успокаивать себя тем, что родит раньше Марии Медичи или та родит, например, девочку. В том, что сама она родит королю наследника, она почему-то не сомневалась. Это, как она считала, полностью изменит соотношение сил и заставит короля выполнить данное когда-то ей обещание.

Пусть это были лишь иллюзии. Куда же без них. Более того, иллюзия, будто любовь может обратить баловня и повесу на путь добродетели, — это вообще одна из самых милых женских иллюзий во все времена. Дело не в этом, а в том, что иллюзии не помешали упорной Генриетте, даже на фоне беременности Марии Медичи, повсюду сопровождать короля в его перемещениях по стране. Мария же, плохо переносившая беременность, практически не выбиралась из своих покоев в Лувре.

Сам король и не думал скрывать одновременную беременность «его двух жен» и без конца об этом рассказывал направо и налево, добавляя с присущей ему бесцеремонностью: «У меня скоро родятся один принц и один слуга…»

Он пошел и дальше, поселив Генриетту тоже в Лувре, поблизости от апартаментов своей жены, и все время проводил, бегая от одной к другой и обратно.

Народ, узнав о столь вызывающем отсутствии предрассудков у короля, был поражен. Это даже вызвало некоторое ослабление нравов. По примеру короля множество людей пожелало приобщиться к радостям адюльтера. Над Парижем пронесся ветер безумия, и очень быстро возникло множество злачных мест, прозванных «крольчатниками».

Вскоре уже в этом деле появилась огромная конкуренция, и содержателям подобных заведений пришлось выискивать все более оригинальные «развлечения», способные привлечь почтенную клиентуру.

Одному, в частности, пришла в голову идея устроить «игру в вишенки», состоявшую в том, что в общую гостиную приглашалась какая-нибудь красотка соблазнительного вида, которой предлагалось медленно раздеться. После того как она оказывалась совершенно обнаженной, клиенты разбрасывали на полу вокруг нее вишни (или орехи — в зависимости от времени года). Девице нужно было собирать их, постоянно наклоняясь, и к тому моменту, когда последняя ягода была поднята, атмосфера в гостиной оказывалась серьезно накалена…

Разумеется, добропорядочные священники всячески старались воспрепятствовать этой волне похоти, но их повсюду встречали очень враждебно: «Ступайте со своими проповедями к королю, у которого две жены», — говорили люди.

И смущенным священникам ничего не оставалось, как опускать голову.

27 сентября 1601 года в Фонтенбло в десять часов вечера Мария Медичи родила мальчика, которого назвали Луи (это был будущий Людовик XIII).

Король был счастлив, и день рождения наследника престола был объявлен национальным праздником. Особую торжественность происходившему придавало то обстоятельство, что Франция не знала дофина со времен короля Генриха II, правившего в 1547–1559 годах.

Луиза Буржуа, помогавшая при родах, рассказывает, как она старалась выходить новорожденного:

«Я запеленала ребенка, как полагается. Король подошел ко мне, взглянул в личико малыша, который был вялым и очень слабеньким. Я попросила вина у господина де Лозре, одного из первых камердинеров короля. Он принес мне бутылку; потом попросила принести мне ложку. Король взял у него из рук бутылку. Я сказала:

— Сир, если бы это был другой ребенок, я бы набрала в рот вина и дала бы ребенку несколько капель, чтобы он не был таким слабеньким.

Король приставил бутылку к моему рту и сказал:

— Поступайте так, как если бы это был другой ребенок.

Я набрала вина в рот и влила в ребенка; в ту же минуту он приободрился и стал глотать вино, которое я ему дала».

Именно так, сделав большой глоток красного вина, вступил в жизнь будущий Людовик XIII…

После этого Луиза Буржуа показала новорожденного присутствующим. И, как сообщает в своем «Дневнике» Эроар, королевский доктор, «все увидели рослого, мускулистого младенца, с соответствующими его комплекции половыми органами и с заросшим волосами копчиком». Этот спектакль заставил сбежаться всех молодых придворных дам и с восторгом взирать на того, кто со временем, возможно, сделает кого-нибудь из них своей фавориткой. «Мадам герцогиня де Бар, сестра короля, вместе с другими разглядывавшая это трогательное детское тельце, — продолжает Эроар, — бросив быстрый взгляд на те его части, которые делали из ребенка дофина, обернулась к мадам де Панжа и сказала, что ребенок неплохо вооружен».

Все вокруг громко расхохотались… После представления новорожденного был устроен праздник, и Мария Медичи, лежа в своей королевской постели, была очень горда тем, что первая подарила королю наследника.

Парижане встретили новость о рождении дофина с воодушевлением. Толпы народа высыпали на улицы города и принялись благодарить Господа за ту милость, которую он сделал для Франции.

Генрих IV выглядел пьяным от счастья и выражал всяческие знаки внимания своей жене, подарившей ему долгожданного наследника престола. Он буквально не отходил от ребенка, стараясь угождать любым капризам и просьбам его не менее счастливой матери.

Несколько недель спустя, 3 ноября 1601 года, страшно досадуя на то, что она с этим делом так припозднилась, Генриетта д’Антраг также родила мальчика, которого назвали Гастон Генрих (впоследствии он станет герцогом де Верней и губернатором Лангедока).

В следующем году картина повторилась: 22 ноября 1602 года Мария родила в Фонтенбло дочь Елизавету (будущую королеву Испании), а Генриетта чуть позже — Габриэль Анжелику (она выйдет замуж за сына герцога д’Эпернона).

Весь двор страшно веселился по случаю этого очередного «дуплета», а добрейший народ Франции от всей души радовался тому, какой у него прыткий король.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре не может скрыть своей иронии по этому поводу:

«Когда Генрих IV женился, Мария Медичи втянула его любовницу — маркизу де Верней в своеобразные гонки, в курьезные соревнования по плодовитости, так что для фаворитки стало делом чести рожать в том же ритме и с такой же регулярностью, как королева».

Став отцом еще и двух девочек, Генрих IV вдруг тяжело заболел. Его страдания были столь сильны, что он даже стал серьезно опасаться за свою жизнь. Мария Медичи была очень обеспокоена этим, а король, думая, что пришел его конец, завещал ей править страной до совершеннолетия их сына, ориентируясь исключительно на господина де Сюлли, единственного из министров, которому, по мнению короля, можно было полностью доверять. Назвал Генрих и имена тех, кого следовало опасаться.

К счастью, болезнь быстро отступила, и все эти советы потеряли свою актуальность. Жизнь «втроем» продолжилась: король еще более оживился, и его внимания стало хватать и на жену, и на фаворитку.

Ги Шоссинан-Ногаре по этому поводу пишет:

«Возникла полная путаница, и у короля появилось намерение соединить матерей, как он соединил детей. Когда он навещал своих многочисленных отпрысков, его сопровождали либо жена, либо возлюбленная, а иногда и обе вместе. Генрих IV не представлял собой чего-то исключительного, и семейные сцены, включавшие всех королевских женщин, возникали довольно часто».

Эту почти идиллическую картину не разрушил даже заговор против короля, раскрытый в 1604 году, в котором самую активную роль играл отец фаворитки старик Франсуа д’Антраг. Заговорщики планировали заманить Генриха к маркизе де Верней, умертвить его, а королем провозгласить ее сына Гастона Генриха. Суд приговорил герцога д’Антрага к смерти, а его дочь — к пожизненному заточению в монастырь, но король позволил старику удалиться в свое имение. Что же касается милой его сердцу Генриетты, то король ограничился самоличным ее допросом, и она без всякого труда доказала ему, что невиновна. Не зря же говорят, что у любовницы всегда найдутся добродетели в глазах воображения.

Парижскому парламенту — так в те времена во Франции назывался высший суд, в состав которого входили, кроме непосредственных вассалов короля, высшие придворные чины и ближайшие советники короля, — осталось лишь подчиниться воле Генриха IV.

Это выглядит странно, но король не только опять сошелся со своей фавориткой, но и еще больше привязался к ней, хотя прекрасно знал ее злой и скандальный нрав. В свою очередь, Генриетта д’Антраг, маркиза де Верней, без зазрения совести принялась еще больше эксплуатировать королевскую щедрость, выпрашивая за каждую ласку деньги и поместья. Она постоянно старалась унизить Марию Медичи и вскоре начисто рассорила ее с мужем.

Стычки Марии Медичи и Генриетты д’Антраг, маркизы де Верней, продолжались. Король буквально разрывался между ними, стараясь восстановить мир в своем доме. Однако делал он это достаточно своеобразно. Например, он почему-то решил, что ревность его жены вызывает не постоянное присутствие любовницы, а окружение Марии, якобы настраивающее ее против короля. А раз так, он потребовал, чтобы Мария отправила своих «советников» восвояси, во Флоренцию. Прежде всего, это касалось ненавистных королю Леоноры Галигаи и Кончино Кончини. Мария, естественно, отказалась, заявив, что не стоит тратить время на поиски соринок в чужом глазу, когда в своем не замечаешь и бревна. Все закончилось страшным скандалом.

На этом фоне Генриетта повела себя удивительно грамотно: она писала королю ласковые письма, жалела его, уверяла, что любит и будет любить всегда. А что еще нужно мужчине, самого себя загнавшему в стрессовую ситуацию…

От жены же шел лишь один негатив: она все время что-то требовала, была чем-то недовольна, куда-то тратила огромные суммы денег. Возможно, в ее словах было немало справедливого, но воспринимать их адекватно Генрих уже не мог. Его стало просто раздражать общение с женой.

Несмотря ни на что, 10 февраля 1606 года Мария Медичи родила королю еще одну девочку. Ее назвали Кристиной. Через 13 лет она станет женой герцога Савойского.

На крестины ребенка Мария Медичи пригласила из Италии свою сестру Элеонору, герцогиню Мантуанскую, дочь Франческо Медичи и Иоанны Австрийской. Таким образом, она решила показать всем в Париже свою привязанность к своей семье и к интересам своей семьи. Это, естественно, очень не понравилось Генриху IV. Дальше — больше. Дядя Марии, Великий герцог Тосканский Фердинандо Медичи, скоро умрет. Произойдет это ровно через три года, в феврале 1609 года, и его место займет его сын.

А он будет уже полностью ориентирован в своей политике не на Францию, а на Испанию. Французский король почувствует себя оскорбленным, и это еще больше осложнит его отношения с женой из клана Медичи. Но это произойдет через три года. Пока же герцогиня Мантуанская прибыла в Париж, и ей пришлось оказывать знаки внимания, соответствующие особе королевских кровей.

Церемонию крещения Кристины проводил кардинал Жуайез, и все это так походило на торжество понаехавших в Париж флорентийцев, что Генрих IV даже на минуту почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Впрочем, он был на своей территории и быстро отогнал от себя неприятные ему мысли.

16 апреля 1607 года Мария Медичи родила второго сына. Этого мальчика назвали Николя, и в историю он вошел как «принц без имени» (он умер в четырехлетнем возрасте).

В ночь с 24 на 25 апреля 1608 года родился еще один мальчик — Гастон, ставший герцогом Орлеанским, или просто Гастоном Орлеанским.

После этих родов Мария Медичи вынуждена была оставить Париж и поехать на лечение на воды. Восстановление сил ее измученному организму было просто необходимо.

А еще через год она родила третью дочь, которую, как ни странно, назвали… Генриеттой. Она станет женой Карла Стюарта, будущего короля Англии, Шотландии и Ирландии, известного как Карл I. Именно по поводу этого брака в Париж приедет всем известный по романам Александра Дюма герцог Бекингем, и у него начнутся выходящие за рамки официальных «отношения» с французской королевой.

И все же не рождение детей в законном браке, а только новое увлечение Генриха IV смогло окончательно избавить его от связи с Генриеттой д’Антраг, маркизой де Верней.

С таким любившим романтику и приключения человеком, как Генрих IV, это рано или поздно должно было произойти. И произошло в январе 1609 года, когда король увлекся 14-летней дочерью коннетабля де Монморанси — Шарлоттой Маргаритой де Монморанси.

По большому счету в этом не было ничего удивительного. Жизнь Генрих вел напряженную во всех отношениях, и любовь была его единственной отдушиной. Недаром же умные люди говорят, что любовь, как оспа, тем опаснее, чем позднее приходит. Вот и Генрих IV в очередной раз «заболел». А раз так, то ни преклонные года (ему тогда было 55 лет), ни полные негодования обвинения Марии Медичи, его флорентийской супруги, не могли помешать ему предаваться своим наклонностям.

55 лет. Конечно, это не 80. Но и не 30, и даже не 40. Короче говоря, это немало. Как говорится, седина — в бороду, бес — в ребро. В таком возрасте трудно выказывать страсть к девушке, которая на сорок с лишним лет младше, не становясь при этом посмешищем. К несчастью для короля, Шарлотта Маргарита, видимо, так не считала. Напротив, королевские ухаживания польстили ей и так вскружили ее прекрасную пустую головку, что она начала активно отвечать на страсть, которую сама же и пробудила.

Семейство де Монморанси, конечно же, желало бы выдать Шарлотту-Маргариту замуж за веселого и отважного Франсуа де Бассомпьера, и тот, хотя и не был особо сильно влюблен в юную деву, охотно вступил бы с ней в брак, не обозначь король своих намерений самым откровенным и бесстыдным образом.

— Бассомпьер, я буду говорить с вами, как друг, — заявил Генрих. — Я отчаянно влюблен в мадемуазель де Монморанси. Выбор у нас с вами небольшой: если вы женитесь на ней — я вас возненавижу, если она меня полюбит — вы возненавидите меня. Нам это нужно?

Такой прямой и не допускающей толкований постановки вопроса оказалось достаточно, чтобы Франсуа де Бассомпьер оставил всякие мысли о женитьбе, сулившей ему либо постыдную участь рогоносца, либо (что еще хуже) вражду с собственным королем.

После этого Генрих IV раскрыл ему свои дальнейшие планы.

— Я думаю выдать ее за своего племянника, принца де Конде. Таким образом, она останется в нашей семье и будет мне утехой в старости, которая, к сожалению, уже не за горами. Принц же получит сто тысяч ливров годового дохода и сможет вволю поразвлечься на эти деньги.

Франсуа де Бассомпьер прекрасно понял, какую сделку задумал король. А вот Генрих II де Бурбон, принц де Конде, похоже, не выказал такой же сообразительности.

Свадьбу тихо отпраздновали в феврале 1609 года. Но вот потом случилось непредвиденное: едва 20-летний принц вступил в права супруга, он всеми силами стал оберегать свою жену от домогательств короля. Более того, в ноябре 1609 года принц де Конде и Шарлотта Маргарита де Монморанси решились бежать из страны во Фландрию. Разъяренный Генрих IV стал хлопотать о расторжении их брака, но не довел дело до конца, так как в это же время ему пришлось готовиться к войне с Австрией, дабы ликвидировать гегемонию в Европе испанских и австрийских Габсбургов.

Но так уж получилось, что и это его предприятие так и осталось незавершенным…

Мария Медичи была подготовлена Кончино Кончини и его женой Леонорой Галигаи — парочкой честолюбивых авантюристов, прибывших вместе с ней из Флоренции. Поняв, что из несдержанности короля по женской линии можно извлечь немалую выгоду, коварные флорентийцы научили Марию Медичи, как себя вести.

Разразившийся скандал, связанный с малышкой де Монморанси, был ужасен.

Мария Медичи (и ее в этом вполне можно понять) стала очень раздражительна, даже озлоблена. Она постоянно хмурила брови и поджимала губы, всем своим видом показывая, что ей сложившаяся ситуация не нравится категорически. Своему верному герцогу де Сюлли, который был не просто его подданным, но и хранителем ключей к сокровеннейшим тайникам его души, нередко улаживавшим его ссоры с женой, король даже признался:

— Она теперь относится ко мне не просто холодно, но и презрительно. Я пытался к ней подойти, обнять, пошутить. Все напрасно!

Де Сюлли лишь покачал головой:

— Сир, эта история наполняет меня самыми дурными предчувствиями…

— И вы тоже… — в голосе Генриха IV послышалась горечь. — Но я могу поклясться, что все это излишне преувеличено. Тут явно постарался этот пес — Кончини! Это все он и его отвратительная Галигаи… Это они стараются настроить мою супругу против меня!

— И какой вывод вы из этого делаете? — спросил герцог.

— А какой еще можно сделать? Да тут все просто шито белыми нитками…

И действительно, увидев мужа, Мария Медичи теперь резко прерывала беседу с близкими ей людьми, например с Кончино Кончини или герцогом д’Эперноном. Беседа, правда, как правило, касалась именно Генриха, но ее содержание вряд ли могло порадовать его.

Большой новостью для окружающих стала и чрезмерная строгость Марии Медичи. Вообще-то она и раньше называла Лувр публичным домом, но теперь вдруг совсем разошлась и решила казнить за излишнюю распущенность одну из своих фрейлин. Генрих IV сначала лишь пожал плечами, однако потом все же был вынужден вмешаться. Он сказал, что на дворе XVII век, что Парижский двор — это просвещенный двор, и здесь совершенно недопустима подобная суровость за подобные пустяки.

На это Мария Медичи заявила ледяным тоном:

— Лувр не должен быть публичным домом.

— Но это явное преувеличение, — возразил король. — К тому же вы уже не раз говорили так, но это никогда не влекло за собой подобных последствий.

— А вот теперь последствия будут самыми жесткими. Я не потерплю…

— Что вы не потерпите? — перебил ее король. — Девушка просто допустила некоторую неосторожность. Ну и что? Это же не преступление? И потом, вы говорите о недопустимых нравах в Лувре, но кто его сделал таким? Мадам, а не вы ли ввели у нас чужеземные порядки? А вот теперь вы, поверьте мне, явно переусердствовали в области морали.

И вот тут-то Мария Медичи дала волю всем своим эмоциям:

— Эта придворная шлюха должна быть казнена! И она будет казнена! Но даже не это самое главное… Вы — король, а ваша голова занята одними юбками! Это вы подаете всему двору дурной пример!

Не переводя духа, Мария Медичи оставила всякую сдержанность и, размахивая своими большими руками и топая ногами, закричала:

— Так вас надолго не хватит! Ваши собственные пороки доконают вас! Попомните мои слова: очень скоро с вами стрясется беда!

«Скорее, с вами», — подумал Генрих и протянул руки, чтобы подхватить эту женщину-башню (после родов Мария еще сильнее растолстела), если она начнет падать. Но этого не случилось. Наоборот, флорентийка вдруг заговорила намного спокойней, хотя малейшее движение ее лица и тела по-прежнему обнаруживали настороженность:

— Сделайте меня регентшей!

Генрих даже не нашел, что ответить. Подобный поворот не на шутку озадачил его. Мария Медичи, почувствовав нерешительность венценосного супруга, усилила атаку:

— Если меня не коронуют как французскую королеву, на что я, кстати, имею полное право, я могу превратиться в дутую фигуру, подчиненную в отсутствие короля Регентскому совету. Такое положение недостойно для матери дофина. Да! Да! Подумайте о вашем сыне. Если с вами что-нибудь случится, он потеряет престол. Чтобы этого не произошло, лучше заблаговременно назначьте меня регентшей королевства.

Король вдруг ехидно улыбнулся и предложил ей сделку.

— Взамен регентства я требую жизнь девицы, которую вы хотите казнить.

Вполне ожидаемого обморока не последовало, однако Марии Медичи пришлось чуть-чуть присесть, чтобы не потерять равновесия от возмущения. Едва придя в себя, она холодно спросила:

— Так когда вы назначите меня регентшей?

В ответ Генрих расхохотался:

— Когда мне будет 80 лет.

И тут Марию Медичи словно прорвало. Из всего потока полуфранцузской-полуитальянской брани, обрушившейся на мужа, можно было при известном напряжении сложить что-то типа «Вы не доживете и до шестидесяти»…

Потрясенный услышанным в свой адрес, Генрих IV вновь обратился к верному герцогу де Сюлли:

— Она исходит из убеждения, что мне осталось недолго жить…

— Сир!

— А как еще все это истолковать? Зачем говорить о событиях, которые не могут произойти до моей смерти?

Де Сюлли смотрел на своего короля. Его гугенотская душа бунтовала, и он не желал, как многие другие, льстиво уверять Генриха, что все не так уж и плохо.

— Сир, — сказал, наконец, он, — вам следует принять меры.

— Меры… Конечно… Но только против кого? У вас есть какие-нибудь кандидатуры, кроме… Кроме моей жены?

Герцог посмотрел прямо в глаза королю.

— Сир, Вы сами накликали на себя эту беду. Вы слишком разозлили свою супругу и вынудили ее действовать по указке этого негодяя Кончини. Заметьте, все ваши предыдущие увлечения расстраивали ее, но ни одно из них не было чревато такими последствиями, как увлечение малышкой де Монморанси.

— Но это же все ложь, наглая ложь! — взорвался Генрих.

Честный и непреклонный де Сюлли лишь мрачно покачал головой.

— Ну, хорошо, Вы правы… Но, во всяком случае, все в этой истории очень сильно преувеличенно, — поправил себя король. — Признаюсь вам, мой верный друг, любовь к ней — это, как болезнь. Ее прекрасный образ преследует меня и днем, и ночью. Но каков же мерзавец этот Кончини! Он и его женушка настроили мою супругу против меня.

— Так почему вы это терпите, сир? — угрюмо спросил де Сюлли. — Отправьте этих авантюристов восвояси. Пусть они убираются в свою Флоренцию со всеми своими пожитками…

Генрих возбужденно перебил его.

— Я уже подумываю об этом. Да, другого пути у меня нет. А вы можете это устроить?

Исходя из своего прошлого опыта общения с королем, герцог ничего другого и не ожидал. Он уже успел неплохо поднатореть в решении подобных задачек, но никогда прежде положение не бывало таким сложным.

— Ну, разумеется, сир. Однако ваша супруга может потребовать за эту жертву чего-то большего. Она совершенно точно вновь поднимет вопрос о своей коронации.

Лицо Генриха IV омрачилось.

— Вы же знаете, я всегда подсознательно боялся этой коронации. И мой страх только увеличился после ее заявления о том, что я не доживу и до шестидесяти… Впрочем, если она этого потребует, мы, наверное, должны будем уступить. И все же, как же мне все это не нравится…

— Но, сир…

— Знаете, очень давно мне нагадали, что я встречу смерть в день пышного праздника, находясь в своей карете.

— Но тогда я, будь на вашем месте, уехал бы из Парижа и обходил бы кареты стороной. Я отложил бы коронацию на более поздний срок…

— Конечно, вы правы, герцог… Но что подумает моя жена? Она только и говорит о коронации, о регентстве, о будущем нашего сына. Видимо, все-таки она права, и мне придется ей уступить…

На этом король и его министр финансов, начальник артиллерии и инспектор всех крепостей расстались. Напоследок герцог еще раз напомнил Генриху, что тот больше не должен видеться с юной красавицей Шарлоттой Маргаритой де Монморанси.

— Клянусь вам, друг мой, я буду уважать священные узы брака, которыми сам же связал своего племянника с Шарлоттой Маргаритой. Я заглушу в себе эту страсть, — с готовностью пообещал Генрих.

Впоследствии герцог де Сюлли так прокомментировал это обещание в своих «Мемуарах»:

«Я полностью полагался бы на его заверения, не знай я, как легко обманываются нежные и страстные сердца, подобные его собственному сердцу».

Воистину лишь настоящий друг или истинный мудрец мог найти такие слова, чтобы выразить свое полное неверие в обещания короля.

На самом деле, Мария Медичи совершенно официально потребовала своей коронации. Важно отметить, что она заявила, что хочет, чтобы все было сделано непременно до начала готовившейся войны, которую Генрих IV — человек, ставший почти легендой, в котором сочетались черты развеселого гуляки и мудрого государственного деятеля, считал главным делом своей жизни. (Он мечтал ликвидировать в Европе гегемонию испанских и австрийских Габсбургов, с трех сторон зажимавших в клещи его любимую Францию.)

В принципе Генрих уже был даже и не против коронации. Прежде всего, это был шанс избавиться от ненавистного Кончино Кончини и Леоноры Галигаи. (В этом, кстати, король ошибался: Мария Медичи и слышать не желала об изгнании своих фаворитов, к которым была глубоко привязана.) Во-вторых, в рассуждениях жены относительно их сына тоже был определенный резон. К тому же неисправимый и безрассудный романтик Генрих — как же хорошо все-таки его знал герцог де Сюлли! — решил, что это может быть прекрасным предлогом, чтобы заставить его Шарлотту Маргариту вернуться в Париж. Еще немного подумав для проформы, он заявил:

— Я согласен, но при условии, что ОНА будет украшением коронации!

Марии, как и любой женщине, подобное предложение-условие очень не понравилось.

— За кого вы меня принимаете?! — закричала она. — И когда вы только прекратите выставлять себя на всеобщее посмешище с этой вашей малолетней замухрышкой де Конде…

Понимая, что обратить все в шутку не удастся и очередного страшного скандала не избежать, Генрих не стал настаивать. Муки совести превратили его в труса. Он так несправедливо обращался с женой в личной жизни, что был вынужден идти на уступки, дабы хоть как-то возместить нанесенный ей ущерб. Эта слабость короля была проявлением своего рода комплекса, связанного с Марией. Для его отношения к ней были характерны перепады и крайности: доверие и подозрительность, уважение и безразличие, увлеченность и холодность. Порой королю приходило в голову вовсе избавиться от такой жены, а порой он думал и говорил, что она — самый мудрый из членов его Совета. Даже получая доказательства ее вероломства, даже негодуя, он тем не менее справедливо признавал, что во многом сам провоцировал ее. Именно поэтому он согласился мириться с женой на ее условиях и поклялся никогда больше не упоминать имя Шарлотты Маргариты.

Церемония коронации Марии Медичи состоялась 13 мая 1610 года в церкви Сен-Дени.

В этот день весь Париж был залит огнями. С высоких башен Бастилии беспрестанно палили пушки, на балконах Лувра развевались богато расшитые флаги, толпы народа с песнями разгуливали по улицам.

Лицо флорентийки светилось торжеством. Отчасти она уже достигла своей цели. Она долго просила Генриха, и он наконец-то согласился! И вот сегодня был день ее коронации! Самый прекрасный день в ее жизни, ибо все происходившее означало лишь одно — укрепление ее власти. Конечно, сейчас она короновалась и становилась регентшей королевства на время отсутствия мужа, т. е. власть ее еще не была абсолютной. Но ее муж отсутствовал довольно часто. К тому же скоро должна была начаться очередная война, и он мог вообще не вернуться, ведь на войне всякое может случиться… Вот тогда-то она и станет неограниченной властительницей Франции. Кончино Кончини и его жена всеми силами старались обратить ее внимание на реальность такой возможности, ведь ее сын — наследник престола — был еще совсем мальчиком. В самом деле, если Генриха вдруг не станет королем, вся власть автоматически сосредоточится в ее руках.

Такие или подобные рассуждения Марии Медичи накладывались на торжественность обстановки, и она лишь усиливала приятный эффект. К сожалению, почти блаженное состояние новоявленной королевы несколько нарушил ряд неприятных происшествий. Во-первых, перед началом церемонии с грохотом разбилась плита, закрывавшая вход в королевскую усыпальницу; во-вторых, во время самой коронации с ее головы чуть было не упала корона. Опять же, когда корону возложили на ее голову, ей вдруг стало так холодно, как если бы холодный декабрьский ветер коснулся плеч. И это в самый разгар мая! Опять знамения? Конечно, церемонии обретения власти всегда придавался, возможно, излишне мистический характер, но ведь считалось, что от того, как пройдет коронация, зависит судьба и коронуемого, и всего государства… Знамения… Предзнаменования… Знаки судьбы… И действительно, дурные предзнаменования нередко сбывались. А все эти были, ну, очень уж недобрыми. И еще: король несколько раз назвал ее «мадам регентшей».

С другой стороны, все было обставлено просто великолепно. Свита Марии Медичи сверкала золотом, музыканты были одеты во все белое, а швейцарские гвардейцы красиво оттеняли их своими яркими красно-синими мундирами. Король был, как написал потом один из очевидцев событий, «великолепно весел». Он сидел в своей ложе, окруженный придворными, и наблюдал за тем, как кардинал Жуайез четко и со вкусом играл предписанную ему протоколом роль.

Кардинал открыл небольшой позолоченный сосуд, кончиком золотой иглы взял из него несколько капель мира и размазал их на патене — блюдце, стоящем на алтаре. Затем, держа патен в левой руке, он прочитал над Марией Медичи две молитвы, после чего, смочив большой палец в мире, начертил на ее темени крест и сказал:

— Помазаю тебя на царство освященным елеем во имя Отца, и Сына, и Святаго духа.

Почти тотчас же его помощник платком с золотой вышивкой стер помазание.

Тогда кардинал взял обеими руками корону и опустил ее на голову Марии Медичи.

— Господь венчает тебя венцом славы, чести и справедливости. Прими сей венец во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь.

— Аминь! — в один голос откликнулись присутствующие.

— Аминь! — отозвалось эхо, казалось выходящее из самых глубин старой церкви Сен-Дени.

Это был апофеоз.

Но если уж быть до конца честным, следует признать, что пышность церемонии и нарядов все же больше соответствовала желанию новоявленной королевы, нежели короля. Это она любила блеск и роскошь, а вот ее супругу все это не особенно нравилось. И вообще настроение у него в тот день было какое-то странное. Правда, видели это и способны были понять это очень немногие.

После коронации король сказал своему любимцу полковнику Франсуа де Бассомпьеру:

— Мне так неприятны эти шумные торжества, но еще ни один праздник не был для меня так тягостен, как этот.

— Я заметил это, Ваше Величество, хотя вы старались казаться веселым. Что же случилось, смею спросить?

— Во мне произошла какая-то перемена, и если я вам скажу, что я испытываю сейчас, вы сочтете меня суеверным, и это будет вполне справедливо. Я весь день как-то неспокоен и просто принуждаю себя быть веселым, — печально ответил король. — Знаете, мне кажется, что жить мне, действительно, осталось, недолго…

Бравый полковник, с глубоким удивлением, отступил и окинул взглядом пышущую здоровьем фигуру короля. Генриху IV не было и 57 лет, и он выглядел так, что ему могли бы позавидовать и иные 40-летние.

— Ваше Величество, я вас не понимаю! Вы заняты столь грандиозными планами, а поддаетесь таким мрачным мыслям!

— Все верно, мой дорогой Бассомпьер, мысли меня стали посещать какие-то мрачные… Особенно сегодня…

Согласно традиции празднества, связанные с коронацией, должны были длиться четыре дня. На следующий день, 14 мая 1610 года, Генрих IV сел в карету и отправился в арсенал для осмотра новых орудий.

— Какой сегодня день? — вдруг спросил король.

— Пятнадцатое, — ответил кто-то.

— Нет, четырнадцатое, — поправил всегда и во всем точный герцог де Ла Форс.

— Четырнадцатое… Мне в свое время нагадали, что все произойдет в карете именно четырнадцатого числа. Но это же глупо — верить предсказаниям астрологов и прочих шарлатанов.

День был жаркий, и оконные занавески кареты были подняты. Не успела карета выехать со двора, как на первой же узкой парижской улице ей неожиданно преградили путь какие-то телеги. Когда карета вынуждена была остановиться, к ней подбежал какой-то рослый рыжий детина. Он быстро вскочил на подножку, просунул голову в окно и всадил в грудь Генриха кинжал. Сидевшие в карете придворные в первую минуту даже ничего не поняли.

Король, за секунду до этого читавший какое-то письмо, лишь тихо сказал:

— Кажется, я ранен…

Герцог де Монбазон, сидевший рядом и ничего не заметивший, переспросил:

— Что такое, сир?

Королю хватило сил пробормотать:

— Ничего, ничего…

Лишь когда из горла короля хлынула кровь, все поняли, что произошло.

— Сир! Молитесь богу! — крикнул герцог де Ла Форс.

После этого все спутники короля, исключая герцога де Монбазона, бросились за не успевшим еще скрыться убийцей. Окровавленный кинжал у него кое-как вырвали, но он голыми руками неимоверной силы стал отбиваться, да так ловко, что его никак не могли повалить на землю. Лишь с помощью подоспевшего здоровяка Франсуа де Бассомпьера и двух гвардейцев убийцу сумели одолеть и отконвоировать в близлежащий дворец на допрос.

Герцог де Монбазон остался в карете один с умирающим королем. Он накрыл его своим плащом, задернул занавески кареты и во избежание беспорядков крикнул на всю улицу:

— Король только ранен!

Генрих, в самом деле, не умер сразу. Он еще раз пришел в себя, когда его выносили из кареты. Случилось это под лестницей, ведущей к покоям королевы. Его тотчас попытались оживить вином. Господин де Серизи, лейтенант его гвардейцев, поддерживал ему голову, причем король несколько раз подымал и опускал веки.

Генриха отнесли в его кабинет и положили на диван. Комната вскоре оказалась переполненной. Многим лишь бегло удавалось взглянуть на окровавленную рубаху, восковой лоб, сомкнутые глаза и широко раскрывшийся рот. Людям сказали, что король жив, и, так как никто здесь иначе и помыслить не смел, это бездыханное тело еще некоторое время оставалось королем.

Наконец, тишина в переполненной комнате стала нестерпимой, и кто-то прикрыл королю рот орденским крестом. Это было признание того, что он уже не дышит.

— Короля больше нет с нами, — тихо сказал кто-то.

Мария Медичи, услышав шум, подошла к окну и увидела огромную толпу, собравшуюся у ворот Лувра. Удивленная королева повернулась к своим придворным дамам:

— Что там такое происходит? — спросила она. — Пошлите кого-нибудь узнать, что надо этим людям.

Через несколько минут слуги объявили, что прибыл господин де Бассомпьер, и он просит разрешения предстать перед королевой.

— Пусть войдет, — сказала Мария Медичи. — Может быть, он объяснит нам, что случилось…

Усиливающиеся крики на улице сменили удивление королевы на беспокойство, а вид влетевшего в ее покои де Бассомпьера превратил беспокойство в панический страх.

— Король! — закричала она. — Что с ним? Что случилось? Говорите же скорее, господин де Бассомпьер, я вам приказываю!

— Мадам…

— Вы меня убиваете, Бассомпьер! Не тяните! Именем всего святого, говорите, где король? Что с ним?!!

Франсуа де Бассомпьер набрал в грудь побольше воздуха:

— Король умер!..

Мария Медичи упала на бархатные подушки.

— Да, мадам, короля больше нет с нами…

— Боже праведный! — воскликнула она. — Как это, нет с нами? Что за чушь вы несете?

— Он убит… Только что… Кинжалом… Прямо в грудь…

— Убит? Но кем? За что?

— Пока неизвестно, мадам.

— О, Боже! Теперь все кончено! Моя слава! Мои надежды! Что теперь со всеми нами будет?!! Кто мне ответит?

— Mадам, — сказал Франсуа де Бассомпьер, пораженный отчаянием королевы, — ваше большое и доброе сердце…

Мы все… Вы всегда можете… Короче, и я, и другие военные… Они находятся в соседней комнате… Мы ждем ваших приказаний.

— Король умер! Король умер! — продолжала, как обезумевшая, кричать королева.

Все придворные испуганно молчали, боясь даже пошевелиться, и лишь герцог де Люинь осмелился нарушить драматический накал этой сцены.

— Короли не умирают во Франции, — громко сказал он и показал королеве дофина, которого привел с собой. — Король жив, мадам!

Отвлечемся теперь от нашего повествования и порассуждаем немного о числах. Предчувствуя скорый конец, король говорил о четырнадцатом числе, якобы предсказанном ему астрологом. На самом деле, число это сопровождало его всю жизнь. Например, Генрих IV был известен как Генрих де Бурбон (Henri de Bourbon) и Генрих Наваррский (Henri de Navarre). Если взять эти имена в их французском написании, то каждое из них состоит из четырнадцати букв. Он родился 14 декабря. Он родился в 1553 году, а сумма этих четырех цифр (1 + 5 + 5 + 3) равна четырнадцати.

Первым годом жизни Генриха был 1554 год, а это значит, что с начала эры Христа прошло четырнадцать веков (1400), четырнадцать десятилетий (1400 + 140 = 1540) и четырнадцать лет (1540 + 14 = 1554).

Его жену звали Мария Медичи (Marie de Medicis), и ее имя, как и имя Генриха, во французском написании состояло из четырнадцати букв. А его первая жена, Маргарита де Валуа, родилась 14 мая, причем все того же 1553 года, сумма цифр которого равна четырнадцати.

Этот же день, 14 мая, стал роковым для Генриха.

После длительных сомнений он, в конце концов, согласился, чтобы Мария Медичи была коронована, хотя не раз говорил о своем дурном предчувствии и об опасности, которая грозит ему во время этой коронации. Он назначил церемонию на 13 мая и приказал приготовить въезд новой королевы в Париж к 16 мая, то есть после дня рождения прежней королевы. С одной стороны, здесь проявилось присущее Генриху чувство такта, с другой — некий фатализм, а может быть, и то и другое вместе взятое. Коронация в целом прошла успешно. Предшествующую ей ночь Генрих провел хорошо, а утром четырнадцатого он молился дольше обычного. После обеда он на короткое время вдруг стал очень весел и заявил: «Не мешало бы подышать воздухом. Подать мне экипаж».

Чтобы развеяться, он решил отправиться в арсенал. В тот роковой день карета Генриха свернула на узкую улочку Ферронери (франц. — Rue de la Ferronnerie), имевшую в названии 14 + 4 буквы, причем лишние четыре буквы приходились на предлоги «de la», которые обычно опускались в устной речи при обозначении улиц. Более того, по некоторым свидетельствам, 14 мая 1554 года был издан указ о расширении этой улочки, но он так и остался на бумаге…

Похоже, Генрих решил испытать судьбу. В результате случилось то, чего и следовало ожидать…

Убийца достиг своей цели только благодаря узости улицы. Если бы ему пришлось пройти еще несколько шагов, то сопровождавшая короля свита смогла бы помешать нападению, как это бывало при предыдущих покушениях. А их, следует заметить, было немало, ибо на протяжении всего царствования Генриху IV постоянно приходилось бороться против многочисленных заговоров. Например, еще 27 декабря 1595 года к нему вдруг подбежал юноша и попытался ударить кинжалом в грудь. Генрих в этот момент наклонился, чтобы поднять с колен одного из придворных. Это спасло ему жизнь — удар пришелся мимо, а покушавшегося, некоего Жана Шателя, действовавшего при подстрекательстве иезуитов, схватили охранники. После этого, кстати, иезуиты были изгнаны из Франции. Но ненадолго. В 1603 году Генрих IV разрешил им вернуться и даже демонстративно взял себе иезуитского духовника.

Однако на сей раз все, по-видимому, было предопределено.

На допросе убийцу короля так и не смогли заставить заговорить. Все, что удалось, — это узнать его имя: Франсуа Равайяк…

Как потом выяснилось, этот человек был школьным учителем из Ангулема и безуспешно пытался вступить в католический монашеский орден. А потом ему якобы было видение, после которого он счел, что его миссия — убедить короля обратить всех гугенотов в католицизм. Король Генрих IV, как известно, первоначально сам был гугенотом, но перешел в католицизм, чтобы получить французскую корону, при этом гарантировав Нантским эдиктом 1598 года свободу вероисповедания. Очевидно, что насильственное обращение гугенотов в иную веру никак не входило в его планы. И тогда Франсуа Равайяк решил убить короля.

Как писал потом верный советник и министр финансов Генриха IV герцог де Сюлли:

«Природа наградила государя всеми дарами, только не дала благополучной смерти».

Простые французы, узнав о смерти короля, были просто ошеломлены. Торговцы позакрывали свои лавки, многие люди откровенно плакали прямо на улицах.

Потом полтора месяца гроб с забальзамированным телом Генриха IV был выставлен в Лувре для прощания. Этого избежать не могли, ибо огромные народные толпы нахлынули в Париж из провинций.

Похороны состоялись в королевской усыпальнице Сен-Дени лишь 1 июля. В день похорон весь Париж высыпал на улицы. Толпа была так велика, что люди буквально убивали друг друга, желая пролезть вперед и взглянуть на траурный кортеж.

В последний момент юный дофин опустился на колени и поцеловал пол у ложа своего отца. Пол был грязен от множества ног, но будущий король вдруг почувствовал, что просто обязан поступить именно так.

Придворные дамы в черном плакали. Мария Медичи, одетая в темно-фиолетовый бархат, сказала сыну:

— Молитесь вместе со мной. Здесь покоится наше счастье и слава Франции. Попросим же Бога, чтобы наши надежды не умерли вместе с ним. Если несчастье один раз переступило порог дворца, оно редко останавливается в прихожей… Огромное дерево упало, а его побеги еще так слабы… Дети мои, молитесь за вашего августейшего отца…

Потом она еще раз, но теперь уже почти шепотом, обратилась к дофину:

— Видите, сын мой, эту толпу. Они все плачут, потому что видят, что мы плачем… Но большинство из них только и мечтает о том, чтобы отодвинуть нас и захватить корону… Помните, что ваша мать — лучшая для вас поддержка и опора. Поклянитесь же на могиле Великого Короля Генриха, что вы никогда не предадите ее и позволите ей заботиться о том, что принадлежит нам по праву!

Мальчик положил руку на могильную плиту и сказал:

— Клянусь, мама!

Франсуа Равайяк был казнен 26 мая 1610 года на глазах у разъяренной толпы. Он не отрицал своей вины, но даже под пытками не назвал ни одного имени, утверждая, что никто не подстрекал его к покушению на жизнь короля, что все содеянное было им совершено по личному усмотрению, без чьего-либо наущения или приказания. Можно было даже подумать, что это был просто сумасшедший, действовавший один, без сообщников.

Судьи терялись в догадках. Их мысль пошла по привычному пути: не подстрекал ли Равайяка к злодеянию сам дьявол, известный враг рода человеческого? Ведь свидетель обвинения некий Дюбуа, ночевавший некоторое время в одной комнате с подсудимым, утверждал, что сатана появлялся там в виде «огромного и страшного пса».

Убийцу четвертовали на Гревской площади.

В те времена обреченные на казнь подвергались от народа насмешкам и оскорблениям. «В глаза преступника можно бросать все — грязь и другие нечистоты, но без камней и других вещей, которые могут ранить», — говорил Ордонанс 1347 года. Естественно, Равайяк тоже подвергся всевозможным оскорблениям от толпы, и нужна была военная сила, чтобы довести его живым на место казни.

Уже на эшафоте, даже когда ему угрожали отказать в отпущении грехов, если он не назовет своих сообщников, Равайяк снова и снова повторял, что он действовал в одиночку. Он был искренне убежден, что от этих слов, сказанных им за минуту до начала варварской казни, зависело спасение его души…

Его положили на спину на эшафот и крепко прикрепили цепями все части тела. Затем к его руке привязали орудие коварного преступления и жгли ее серным огнем, затем клещами рвали в разных местах тело и лили в раны расплавленный свинец, масло и серу. Потом руки и ноги Равайяка привязали к четырем сильным лошадям. Палачи подрезали осужденному сухожилия и кнутами заставили лошадей тянуть в разные стороны сначала небольшими рывками, а потом изо всех сил, пока эти части не оторвались.

Когда четвертование было закончено, люди всех званий бросились с ножами, шпагами, палками и стали бить, рубить и разрывать то, что еще недавно было Равайяком, на части. Потом эти окровавленные части таскали туда и сюда по улицам, и это не только не было запрещено, но даже было поощряемо.

Лишь когда народ полностью натешился в своем остервенении, все части тела Равайяка были собраны и сожжены, а прах развеян по ветру.

Что касается родителей убийцы короля, то их изгнали из страны, а всем прочим его родственникам было велено сменить фамилию.

Сразу скажем, что в 1610 году судьи Равайяка явно не имели особого желания докапываться до истины, да и Мария Медичи проявила не больше склонности к проведению всестороннего расследования. Но уже тогда многие стали задавать себе вопрос: не приложили ли руку к устранению короля те, кому это было особенно выгодно? И лишь через некоторое время выяснилось, что некая Жаклин д’Эскоман, служившая у маркизы де Верней, известной нам фаворитки короля, пыталась предупредить Генриха о готовившемся на него покушении. В его организации, помимо маркизы де Верней, по утверждению Жаклин д’Эскоман, участвовал также могущественный Жан-Луи де Ногаре, герцог д’Эпернон, интриговавший против Генриха IV и мечтавший о первой роли в государстве. Эта самая Жаклин д’Эскоман представила во Дворец правосудия весьма странный документ, в котором она писала:

«Я поступила на службу к маркизе и заметила, что, помимо частых визитов короля, она принимала множество других посетителей, французов с виду, но не сердцем… На Рождество 1608 года маркиза стала посещать проповеди отца Гонтье, а однажды, войдя вместе со своей служанкой в церковь Сен-Жерве-де-Грев, она сразу направилась к скамье, на которой сидел герцог д’Эпернон, опустилась рядом с ним, и на протяжении всей службы они что-то обсуждали шепотом — так, чтобы их никто не услышал».

Якобы опустившись на колени позади них, Жаклин быстро поняла, что речь шла об убийстве короля.

«Через несколько дней после этого случая, — продолжала рассказчица, — маркиза де Верней прислала ко мне из Маркусси Равайяка со следующей запиской: “Мадам д’Эcкоман, направляю вам этого человека в сопровождении Этьенна, лакея моего отца, и прошу о нем позаботиться”. Я приняла Равайяка, не интересуясь, кто он такой, накормила обедом и отправила ночевать в город к некоему Ларивьеру, доверенному человеку моей хозяйки. Однажды за завтраком я спросила у Равайяка, чем он так заинтересовал маркизу. Он ответил, что причина кроется в его участии в делах герцога д’Эпернона. Успокоившись, я пошла за бумагами, намереваясь попросить его внести ясность в одно дело. Вернувшись, я увидела, что он исчез. Все эти странности меня удивили, и я решила войти в доверие к сообщникам, чтобы побольше узнать».

Жаклин д’Эcкоман утверждала также, что старалась сообщить обо всем этом королю через его супругу Марию Медичи, но та в последний момент уехала из Парижа в Фонтенбло. Исповедник погибшего короля о. Коттон, к которому захотела обратиться Жаклин д’Эcкоман, также отбыл в Фонтенбло, а другой иезуит посоветовал ей не вмешиваться не в свои дела.

А вскоре после этого Жаклин д’Эcкоман обвинили в том, что она, не имея средств на содержание своего сына в приюте, пыталась подбросить малыша. Ее немедленно арестовали, и, согласно закону, ей угрожала смертная казнь. Но судьи оказались мягкосердечными: они посадили ее в тюрьму, а потом отправили в монастырь.

В январе 1611 года Жаклин д’Эскоман вышла из монастыря и попыталась опять вывести заговорщиков на чистую воду. Она стала утверждать, что они поддерживали связь с мадридским двором. Об этом же сообщает в своих «Мемуарах» и некий Пьер Дюжарден, именовавшийся капитаном Лагардом. Эти «Мемуары» были написаны в Бастилии, куда Лагард был заключен в 1616 году. Он вышел на свободу после окончания правления Марии Медичи. Лагард узнал о связях заговорщиков, находясь на юге Италии, откуда энергичный представитель испанского короля в Милане граф Фуэнтес руководил тайной войной против Франции. Лагард, приехав в Париж, сумел предупредить Генриха IV о готовившемся покушении, но король не принял никаких мер предосторожности. В «Мемуарах» Лагарда имеются не очень правдоподобные детали — вроде того, будто он в 1608 году видел Равайяка в Неаполе, куда тот якобы привез письма от герцога д’Эпернона к графу Фуэнтесу.

Историк Анри Мартен по этому поводу пишет:

«Согласно Дюжардену, Неаполь в то время был очагом заговоров против Генриха IV, и он был предупрежден об опасностях, которые ему угрожали. “Манифесты” д’Эcкоман и Дюжардена дошли до нас: не исключено, что они оба и делали Генриху IV заявления против герцога д’Эпернона; также возможно, что они примешали сюда Равайяка лишь для того, чтобы придать себе значимости. Судьба Дюжардена оказалась более счастливой, чем судьба д’Эcкоман: он некоторое время просидел в тюрьме, но Людовик XIII в 1619 году выпустил его на свободу и даже даровал ему пенсию. Возможно, он действительно заинтересовал короля, а может быть, это его фаворит де Люинь воспользовался обвинениями Дюжардена, чтобы использовать их в качестве оружия против д’Эпернона».

Интересно, что показания Жаклин д’Эскоман были опубликованы при правлении Марии Медичи, когда она боролась с мятежом крупных вельмож и хотела обратить против них народный гнев. Характерно, что эти показания не компрометировали королеву-мать. А вот «Мемуары» Лагарда были написаны уже после падения Марии Медичи и явно имели целью очернить королеву и ее союзника герцога д’Эпернона.

Таким образом, оба эти свидетельства могут внушать известные подозрения. Вполне возможно, что Генрих IV пал жертвой «испанского заговора», в котором участвовали какие-то другие люди. В пользу этого предположения говорят упорные слухи об убийстве французского короля, распространившиеся за рубежом еще за несколько дней до 14 мая, когда король действительно был убит, а также то, что в государственных архивах Испании чья-то заботливая рука изъяла важные документы, относившиеся к периоду с конца апреля и до 1 июля 1610 года.

Что французский король пал жертвой заговора, руководимого испанцами, впоследствии утверждали такие осведомленные лица, как герцог де Сюлли, личный друг и советник Генриха IV, а также кардинал де Ришелье.

А в 1611 году разговорчивую Жаклин д’Эскоман снова бросили в тюрьму и предали суду. Однако процесс в отношении нее принял нежелательный для властей оборот. Слуга некоей Шарлотты дю Тилле, которая была близка к маркизе де Верней и находилась в придворном штате королевы, показал, что не раз встречал Равайяка у своей госпожи. Это подтверждало свидетельство Жаклин д’Эскоман, также служившей некоторое время у Шарлотты дю Тилле, которой ее рекомендовала маркиза де Верней. Судебное следствие тут же прервали, «учитывая достоинство обвиняемых».

У всех складывалось впечатление, что дело явно старались замять. Подавленный этим, председатель суда, в конце концов, был отстранен от должности, а на его место был назначен друг королевы. После этого высший суд вынес свое решение: с герцога д’Эпернона и маркизы де Верней снималось выдвинутое против них обвинение, а вот Жаклин д’Эскоман в июле 1611 года была приговорена к пожизненному тюремному заключению. Заметим, что ее продолжали держать за решеткой и после падения Марии Медичи — так опасались показаний этой «лжесвидетельницы».

Историк Анри Мартен пишет:

«Герцог д’Эпернон и мадам де Верней, со своей стороны, стали утверждать, что их оболгали, и потребовали смерти своей обвинительницы. Процесс длился шесть месяцев и закончился оправданием всех, кого обвиняла д’Эскоман, ее же саму приговорили к пожизненному заключению. В головах у многих остались большие сомнения».

Интересно, что примерно в это же время некий прево (королевский чиновник) из Питивье, преданный слуга маркизы де Верней, был арестован за то, что говорил об убийстве короля еще тогда, когда оно только совершалось. Но во время суда его не удалось допросить, так как он был найден в камере задушенным.

Все эти факты выглядели так странно, что невольно напрашивался вывод: Франсуа Равайяк был лишь орудием в руках маркизы де Верней и герцога д’Эпернона, а возможно, и самой Марии Медичи, потому что именно она в конечном итоге распорядилась прекратить все преследования по этому делу. А, в самом деле, не помирились ли обе соперницы на базе обоюдного желания уничтожить мужчину, который их обманывал? Версия вполне вероятная.

Фаворитка, маркиза де Верней, знала, что Шарлотта Маргарита де Монморанси могла занять ее место и, может быть, стать женой короля. Она не забыла ни одной из своих погубленных надежд, ни одного его обмана. Она люто ненавидела короля, продолжая разделять с ним ложе. Разве этого недостаточно для возникновения мысли об убийстве?

Со своей стороны, причины желать устранения короля были и у Марии Медичи. Бурный роман Генриха с Шарлоттой Маргаритой де Монморанси, ставшей женой принца де Конде, вызвал серьезные опасения флорентийки. Зная характер Генриха, она допускала, что он может пойти на развод с ней или приблизить Шарлотту-Маргариту настолько, что она приобретет решающее влияние при дворе. Она просто не в силах была вынести того, что стала посмешищем всей Европы, и мечтала взять реванш, став регентшей королевства.

Таким образом, обе женщины, с большой для себя пользой, смогли объединить свою злобу. В этой связи весьма красноречивым выглядит один факт: после смерти короля маркиза де Верней попросила узнать у Марии Медичи, можно ли ей вновь появиться в Лувре. Королева, которую чувство ревности никогда не отпускало, передала в ответ: «Я всегда буду относиться с уважением ко всем, кто любил короля, моего мужа. Она может вернуться ко двору, ей здесь всегда будут рады…» Это, конечно, не могло не удивить. Однако Генриетта д’Антраг, маркиза де Верней, недолго прожила рядом с королевой.

В один прекрасный день она исчезла из Лувра, перебравшись в свой дом в Верней, где вела угрюмое существование и где, забытая всеми, умерла в 1633 году, в возрасте 59 лет.

Остается лишь отдать должное Равайяку, который даже под пыткой не выдал никого из людей, которые так вероломно использовали его фанатизм, и унес свою тайну с собой.

А может быть, и это совершенно не исключено, и эту версию поддерживают многие историки, Франсуа Равайяк был просто человеком, банально лишенным рассудка. В частности, биограф Генриха IV Андре Кастело пишет:

«Он не был полностью сумасшедшим — скорее, он был неуравновешенным. Он достиг физического расстройства, которое часто выражается в патологических галлюцинациях. Когда его спросили, кто он по профессии, он ответил, что “призван усовершенствовать процессы, происходящие при дворе”».

В самом деле, Равайяк три раза пытался добиться встречи с королем, чтобы объяснить ему, что жить и управлять государством нужно совсем не так. Ярый католик, неудачно пытавшийся вступить в иезуитский орден и не скрывавший недовольства той терпимостью, которую проявлял Генрих к своим бывшим единоверцам-гугенотам, Равайяк стремился добиться приема у короля, чтобы предостеречь его против такого опасного, как ему казалось, курса, но его каждый раз отправляли восвояси. По словам Андре Кастело, «результатом его рефлексии стало решение убить короля, так как ему не удалось поговорить с ним от имени Бога». Считая себя посланником Божьим, Равайяк просто перешел ту границу, которая отделяет нормального человека от помешанного. С другой стороны, тот же Андре Кастело констатирует:

«Нужно признать, что кинжал Равайяка способствовал реализации всех чаяний возможных заговорщиков: армия была распущена, договор с герцогом Савойским расторгнут, де Сюлли снят с должности. Победила происпанская партия, королева стала регентшей, д’Эпернон и Кончини на какое-то время стали хозяевами в королевстве… Франция оказалась вывернута наизнанку, как перчатка».

В любом случае (и в этом следует отдавать себе отчет) несчастный Равайяк, может быть, и считавший себя благородным орудием Провидения, на самом деле был лишь жалкой игрушкой в руках неких гнусных махинаторов. Это тем более верно, что никто еще не отменял и такой прописной истины, что людьми легче управлять, воздействуя на их пороки и слабости, чем взывая к их добродетели.

После убийства Генриха IV его старший сын Луи стал законным королем Франции, известным под именем Людовик XIII. Однако ему было всего девять лет (фактически это был просто ребенок), а посему всеми делами по логике должна была заправлять его мать Мария Медичи.

Ее сторонники постоянно говорили ей об этом, а также о том, что необходимо официальное оформление регентства, т. е. временного правления матери до совершеннолетия ее сына-монарха. Для этого было нужно соответствующее решение парламента, а там огромным влиянием пользовался ее сторонник — 56-летний герцог д’Эпернон. Полное имя этого человека было Жан-Луи де Ногаре, сеньор де Ла Валетт, де Шомон, герцог д’Эпернон. Он был верным человеком, на которого Мария Медичи вполне могла рассчитывать.

В день, когда должно было состояться специальное заседание, посвященное «ее вопросу», она с волнением ждала возвращения герцога из парламента. Когда же герцог вернулся, по его радостному лицу она поняла, что все прошло, как и планировалось. Возражений со стороны парламента, в самом деле, не последовало, и д’Эпернон зачитал Марии Медичи следующий документ:

«В связи с тем что король умер в результате жестокого и бесчеловечного покушения на свою священную персону, стало необходимым для государства, чтобы управление в нем осуществлялось королевой, его вдовой, вплоть до достижения совершеннолетия ее сына, наследника королевства. Настоящим королева, мать нового короля, провозглашается регентшей Франции, и она будет руководить всеми делами королевства вплоть до вхождения ее сына-короля в соответствующий возраст, имея для этого все прерогативы, всю полноту власти и ответственности».

Мария Медичи еле смогла сдержаться. От радости темпераментная флорентийка готова была броситься на д’Эпернона и расцеловать его, но это выглядело бы несолидно и могло быть неправильно понято. Но повод-то для радости у нее был! И еще какой! Теперь ее могущество было официально подтверждено, закреплено законодательно и гарантировано от любых неожиданностей. Теперь она была на вершине власти, и перед ней открывались огромные возможности. Отныне она была королевой-регентшей, т. е. единоличной правительницей Франции!

Перспектива управления такой огромной страной, как Франция, не пугала самоуверенную Марию Медичи. Ее покойный супруг посвящал ее в дела, и она не раз присутствовала на заседаниях Королевского совета. На самом деле, конечно, она мало что понимала из того, что там происходило, но мысль о том, что опыт в новом деле можно приобрести только ценой ошибок, а ошибки в управлении государством — это слишком дорогой учитель, ей пока не приходила в голову.

Иметь «всю полноту власти и ответственности» — это, конечно, здорово. Но власть — это плащ, который всегда слишком широк на чужих плечах и слишком узок на своих собственных. Более того, власть — это большая обуза, и нет ничего опаснее власти в неумелых руках. Очень скоро Мария Медичи все это поймет в полной мере, а пока же она вдруг обнаружила, что Францией правит не только она. Вернее, совсем не она. С одной стороны, был учрежденный Регентский совет, состоявший из герцогов д’Эпернона, де Гиза и де Майенна, а эти люди не спешили отдать ей в руки основные нити управления страной. С другой стороны, в 1614 году оппозиция, с оружием в руках, потребовала созыва Генеральных Штатов.

Генеральные штаты во Франции — это высшее сословно-представительское учреждение, появившееся в начале XIV века. Возникновение Генеральных Штатов было связано с ростом городов, обострением социальных противоречий и классовой борьбы, что вызывало необходимость укрепления феодального государства.

Предшественниками Генеральных Штатов были расширенные заседания Королевского совета, на которые стали приглашать представителей городов, а также провинциальные ассамблеи представителей различных сословий. Понятно, что Генеральные Штаты были чисто совещательным органом, созываемым по инициативе короля в критические моменты для оказания помощи правительству. Основной их функцией было голосование по вопросам налогов. Каждое сословие заседало в Генеральных Штатах отдельно от других и имело по одному голосу (независимо от числа представителей). Третье сословие было представлено верхушкой горожан.

Значение Генеральных Штатов возросло во время Столетней войны, когда королевская власть особенно нуждалась в деньгах. В конце XIV века Генеральные Штаты стали созываться все реже и часто заменялись собраниями дворян, а с конца XV века институт Генеральных Штатов вообще пришел в упадок, и они долгое время не созывались.

Растерявшийся Кончино Кончини, несмотря на свой громкий титул маршала Франции, побоялся выступить против мятежников и сделал попытку их подкупить, тем самым переманив их на свою сторону. Принц де Конде и его сторонники оказались хитрецами и, взяв предложенные деньги, продолжали настаивать на своих требованиях.

2 октября 1614 года Парижский парламент признал Людовика XIII совершеннолетним. Дело в том, что 27 сентября ему исполнилось 13 лет, а по государственному законодательству французские короли именно в 13 лет, то есть на 14-м году жизни, провозглашались совершеннолетними.

На официальной церемонии, в которой принимали участие двор и многочисленные высокие гости, юный Людовик сказал:

— Господа, я пришел в свой парламент, чтобы заявить вам, что я по закону моего государства сам и в свои руки беру правление. Я надеюсь на милость Божью, что я буду это делать со страхом Божьим и по справедливости.

Своей матери при этом он заявил:

— Я желаю, чтобы вы были в Совете после меня.

Возмущению королевы-матери не было предела! Этот мальчишка отодвигал ее и оставлял ей место «после себя»! Ей! Представительнице великого рода Медичи! И кто? Какое-то жалкое существо, еще вчера забавлявшееся тем, что ловило бабочек и отрывало у них крылья! Впрочем, подобная наглость была ему несвойственна… Скорее всего, его кто-то подговорил сказать именно так… Но кто? С этим предстояло незамедлительно разобраться.

Генеральные Штаты собрались 27 октября 1614 года, но ничего не дали из-за склок между депутатами третьего сословия и высшей знати, и потому официально считавшаяся регентшей Мария Медичи распорядилась прекратить дебаты. И тогда с места вдруг поднялся молодой епископ Люсонский. Начав с перечисления требований духовенства, он неожиданно изменил тон и принялся в чрезмерно льстивых выражениях восхвалять заслуги Марии Медичи. «В интересах государства, — заключил он, — я умоляю вас всех сохранить регентшу!»

Это был Арман Жан дю Плесси (будущий кардинал де Ришелье), который в числе прочих стремился к власти и страстно желал занять место Кончино Кончини.

Этот человек родился 9 сентября 1585 года в семье Франсуа дю Плесси, дворянина из Пуату, и Сюзанны де ля Порт, дочери преуспевающего деятеля парижского парламента. В 1604 году он стал епископом Люсонским, потом ездил в Рим, где был представлен папе Павлу V, потом вернулся в Париж, стал бакалавром теологии и написал небольшую книгу с претенциозным названием «Воспитание христианина». Теперь он был готов делать карьеру при дворе и только и ждал шанса обратить на себя внимание.

Он мог бы быть образцовым епископом, но эта должность никак не могла удовлетворить его амбиции. Люсон был для него лишь отправным пунктом, и убийство короля Генриха IV предоставило ему шанс вырваться из провинциальной тихой заводи. Когда Мария Медичи стала регентшей королевства, Арман Жан дю Плесси объявился в Париже. Он прочитал несколько проповедей, но, похоже, никого этим не заинтересовал. Мало ли кто в те времена умел убедительно читать проповеди… Еще недавно влиятельный герцог де Сюлли был снят с должности, но другие министры возглавляли правительство, прочно сидели в своих креслах, и для новичков время еще не пришло.

Тогда дю Плесси вернулся в свой Люсон и оттуда стал следить за событиями в столице, всячески стараясь снискать расположение высокопоставленных лиц, предлагая им помощь и раболепно уверяя в своей лояльности.

В конце 1613 года он снова приехал в Париж и свел знакомство с Кончино Кончини, только что ставшим маршалом Франции, маркизом д’Анкром, правителем Перонны, Руа и Мондидье и генерал-лейтенантом Пикардии.

Как мы уже знаем, стремительное возвышение флорентийца чрезвычайно не нравилось французской знати. Арман Жан дю Плесси, напротив, стал тщательно скрывать презрение, которое он испытывал к этому выскочке.

«Монсеньор, — писал он Кончино Кончини, — так как я всегда чту тех, кому обещал служить, так и вам я подтверждаю свою преданность, поскольку скорее выкажу реальную преданность в важных случаях, чем продемонстрирую ее вам в другое время».

Некоторые историки считают, что Мария Медичи была способной правительницей и старалась, насколько возможно, продолжать политику своего погибшего мужа. Подобная точка зрения весьма спорна. На самом деле, королева-регентша была истинной католичкой и другом Испании, и ее политика очень не нравилась премьер-министру Генриха IV герцогу де Сюлли. Именно поэтому, кстати, тот подал в отставку в январе 1611 года. Взамен была создана комиссия из трех старейшин: 66-летнего канцлера Николя Брюлара де Силлери, 68-летнего государственного секретаря Николя де Вилльруа и 70-летнего Пьера де Жаннена, интенданта финансов при Генрихе IV, которого все звали «президент Жаннен», так как он был президентом дижонского парламента. Все эти три не самых молодых человека не обладали достаточным авторитетом для поддержания порядка среди высшей французской знати.

В результате за отставкой де Сюлли последовало всеобщее «ослабление строгого контроля», и поток беспрецедентных даров посыпался на так называемых «нужных людей». Известно, например, что в период между 1610 и 1614 годом Мария Медичи истратила почти десять миллионов ливров на различные подкупы. Деятельность Кончино Кончини и Леоноры Галигаи еще больше осложнила ситуацию в стране, и это, как мы уже говорили, привело к волне возмущений знати, возглавляемой принцем де Конде.

Было заявлено, что только Генеральные Штаты могут спасти страну от окончательного краха. Во время переговоров принц де Конде возражал не только против контроля над регентством, но также и против намерения Марии Медичи женить своего сына Людовика XIII на испанской инфанте. Чтобы избежать открытого мятежа, правительство пришло к соглашению с принцем де Конде, которое было подписано в Сан-Менегульде 15 мая 1614 года. Брак с испанской инфантой был отложен, а в августе были созваны Генеральные Штаты. Лично принц де Конде за все это получил из государственной казны 450 тысяч ливров. Впоследствии, уже став кардиналом де Ришелье, Арман Жан дю Плесси писал:

«Это было такое ужасное время, ведь именно те из высшей знати, кто был наиболее могущественным, разжигали волнения; а в период беспорядков министры старались спасти свою собственную шкуру, вместо того чтобы обеспечить безопасность страны».

Контроль над выборами в Генеральные Штаты имел решающее значение для сохранения регентства. Королевские послания, отправленные губернаторам в начале июня, требовали от них созыва съездов трех сословий (духовенства, дворянства и так называемого податного населения) своих провинций. Нужно было составить наказы Генеральным Штатам и выбрать депутатов из числа самых честных и умных, искренне заинтересованных в благополучии Франции. Одним из таких депутатов и стал епископ Люсонский. 24 августа 1614 года он был избран от духовенства провинции Пуату.

Когда 2 октября было официально провозглашено совершеннолетие Людовика XIII, депутаты Генеральных Штатов начали прибывать в Париж.

Несмотря на то что сословия собирались отдельно друг от друга, они понимали необходимость выработки единой и последовательной программы реформ. В конце концов, они установили связь друг с другом, обменявшись делегациями. Арман Жан дю Плесси выступал в качестве представителя духовенства в переговорах с двумя другими сословиями. Так, он предложил третьему сословию принести клятву действовать во имя славы Господа, служения королю и помощи людям. Он также выступил посредником в спорах между знатью и третьим сословием по поводу прекращения выплат ежегодной пошлины. Много споров вызывала статья, представленная третьему сословию 15 декабря, требующая провозгласить в качестве основного закона то, что король Франции является повелителем в своей стране и никакая власть на земле — ни духовная, ни светская — не может иметь влияния в его королевстве. Это было серьезным вызовом церковной власти и спровоцировало яростное сопротивление духовенства.

Заседания Генеральных Штатов были официально закрыты 23 февраля 1615 года. Этот день и стал долгожданным шансом Армана Жана дю Плесси. В своем выступлении он обратил внимание на финансовое состояние королевского двора. «Необходимо, — сказал он, — уменьшить количество бесполезных даров и налоговых освобождений. Необходимо улучшить материальное и моральное положение духовенства. Французская церковь оказалась лишена достоинства и авторитета, ограблена и осквернена. Это затруднило ее миссию, и было потеряно много душ, за которые королю придется держать ответ перед Господом. Есть четыре способа исправить положение: первый — он мог бы дать духовенству долю в управлении королевством. Подтверждение этому было в истории:

в прошлом все народы — и язычники, и христиане — отдавали духовенству бразды правления в делах государства. Давшие обет безбрачия и потому свободные от мирских интересов, священнослужители идеально подходят для этой роли; второй — церковь должна быть освобождена от налогов. Ее единственным законным вкладом должна быть молитва; третий — она должна быть защищена от посягательств мирских судей и других чиновников. Гугеноты, которые прибегают к насилию, должны сурово караться, и последний, четвертый — если король будет черпать вдохновение только в Евангелии, будет установлено царство разума. Справедливость вновь восторжествует, зло будет наказано, а добро вознаграждено, литература и искусство будут процветать, финансы государства пополнятся, а религия вновь займет подобающее ей место.

Потом Арман Жан дю Плесси повернулся к Марии Медичи и выпалил: «Счастлив король, кому Господь дал мать, преисполненную любви к нему, усердия к его государству и опыта по ведению дел. Вы достигли многого, мадам, но не должны на этом останавливаться».

После этого он попросил ее прислушаться к просьбам прибавить титул матери королевства к славному имени матери короля.

В начале речи епископа Люсонского в зале стоял сильный гул, к концу он значительно ослаб. Будущий кардинал овладел всеобщим вниманием и заслужил дружные аплодисменты. После него выступали ораторы от дворян и третьего сословия. В ответной речи Людовик XIII поблагодарил депутатов за их усилия и обещал обратить пристальное внимание на их просьбы.

Многие депутаты третьего сословия хотели продлить собрание до тех пор, пока не будут даны ответы на их наказы, но 24 марта им было приказано возвращаться домой. Правительство объяснило, что подготовка ответов займет много времени. В действительности же пожелания Генеральных Штатов были во многом проигнорированы правительством, поскольку они были созваны не для того, чтобы провести в государстве реформы, а лишь для срыва планов принца де Конде и одобрения политики Марии Медичи.

Позже Арман Жан дю Плесси пояснил:

«Генеральные Штаты закончились так же, как и начались. Вся кампания не дала ничего, кроме того, что провинции были еще больше обременены налогами, которые им пришлось выплатить своим депутатам, и показала всему миру, что ни к чему видеть зло, если нет желания с ним бороться».

После закрытия Генеральных Штатов молодой епископ Люсонский, хорошо зная, какое неотразимое впечатление произвела его речь на тщеславную флорентийку, начал всеми способами приближать себя ко двору.

Человек хитрый, он для начала нашел способ быть представленным Леоноре Галигаи, о могуществе которой он был прекрасно осведомлен. Познакомившись с ней, он начал за ней ухаживать и даже, как уверяют некоторые, стал ее любовником. Впрочем, это, скорее всего, неправда, ибо подобная активность могла для него очень плохо закончиться.

В это время Мария Медичи приказала схватить мятежного принца де Конде и заключить его в тюрьму. Произошло это следующим образом.

В тот день было назначено заседание Совета, на которое был приглашен в том числе и ничего не подозревавший принц де Конде. Рано утром Мария Медичи, уже обо всем договорившаяся с Кончино Кончини и Леонорой Галигаи, заметно нервничала.

— Где же он, этот ваш надежный человек, которого вы мне рекомендовали? Что-то он не очень торопится…

— Он должен быть с минуты на минуту, мадам.

— А он и вправду достаточно смел и амбициозен? Он не отступится в последний момент?

— Можете нам поверить, Ваше Величество, он и смел, и амбициозен. Даже сверх всякой меры. И он сделает все, что мы ему сказали, в лучшем виде.

— А как его имя, напомните мне еще раз?

— Его зовут Понс де Лозьер, маркиз де Темин.

— Ну и где же он, этот ваш маркиз де Темин?

Наконец, человек, которого все так ждали, появился. Он был уже немолод, но держался достаточно уверенно и сразу понравился Марии Медичи.

— Я ждала вас с нетерпением, — сказала она. — Заседание Совета скоро откроется. У вас есть с собой смелые и надежные люди, господин де Темин?

— Конечно, мадам, я взял с собой двух своих сыновей. Смелее и надежнее людей не сыскать во всем королевстве.

Мария Медичи величественно протянула ему руку для поцелуя, а потом удалилась. Детали намеченного ее не интересовали, а за результат отвечали Кончино Кончини и Леонора Галигаи. В этот момент со двора раздался шум и громкие крики: «Да здравствует господин принц! Да здравствует Генрих де Конде!» Леонора Галигаи подошла к окну и злобно процедила сквозь губы:

— Он ведет себя, словно он уже король Франции. Ну, ничего, пусть потешит свое самолюбие, ему недолго осталось…

В это же время Мария Медичи, уже находясь в своем кабинете и тоже услышав крики с улицы, сказала своим сыновьям Людовику и Гастону:

— Мои дорогие, молитесь Богу, чтобы он помог нам. С сегодняшнего дня можно будет править спокойно. Через час принц де Конде будет в Бастилии.

— Может быть, то, что вы затеваете… — неуверенно начал Людовик, но тут же осекся под гневным взглядом матери. — Господин де Люинь сказал мне, что персона принца крови неприкосновенна. Но, раз так надо, раз вы этого хотите, что ж, я тоже этого хочу…

— Ваш де Люинь, сын мой, говорит, черт знает что. Не забывайте, что принц — ваш враг, у него немало сторонников и все они только и мечтают, что лишить вас короны.

— Возможно, вы и правы, — пробормотал Людовик с полной апатией.

— Ну, почему я еще не могу владеть шпагой! — воскликнул восьмилетний Гастон. — Когда я вырасту, сделайте меня маршалом, и я буду отвечать за безопасность в королевстве! Уж тогда все наши враги не посмеют и носа высунуть из своих нор!

— Но я надеюсь, что его все-таки не убьют, — опять принялся за свое нерешительный Людовик.

— Да никто никого не собирается убивать! — возмущенно прикрикнула на него Мария Медичи. — Просто наши враги должны быть нейтрализованы. Иначе же они нейтрализуют нас. Или вы этого и добиваетесь, жалкий мальчишка?

В это время принц де Конде уже шел по коридорам Лувра к залу, где должно было происходить заседание Совета.

Когда он увидел маркиза де Темина, двинувшегося к нему наперерез, он даже ничего не заподозрил. Ну, мало ли кто это и что он хочет… Но когда с другой стороны к нему бросились два здоровенных сына маркиза, принц де Конде даже немного растерялся. Поняв, что происходит что-то непредвиденное, он попытался оказать сопротивление, но его схватили за руки и отобрали у него шпагу. Только теперь принц понял, что попал в ловушку, но было уже поздно. Он был арестован, тихо выведен из дворца и препровожден в заранее подготовленную тюремную камеру в Бастилии.

Когда маркиз де Темин вернулся в Лувр и доложил о выполнении порученного ему задания, Мария Медичи почувствовала себя по-настоящему счастливой. Она обнимала Гастона и Леонору Галигаи, и всем было понятно, что она очень довольна и полна самых радужных надежд на будущее. Окружающие близкие люди поздравляли ее, словно она только что одержала большую победу. Да она и сама имела вид настоящей победительницы.

Повернувшись к Людовику, она крикнула:

— Вот, сын мой, посмотрите! Это храбрый господин де Темин! Он только что спас всех нас от грозившей нам опасности! Не желаете ли что-нибудь сделать для него в знак признательности? Он, например, еще не маршал Франции…

— Приветствую вас, господин маршал, — вяло ответил король. — Через час я подпишу соответствующий указ.

Новость об аресте принца де Конде распространилась по Парижу с удивительной быстротой. А прошло еще совсем немного времени, и Арман Жан дю Плесси стал государственным секретарем. Таким образом, Франция начала обретать одного из самых великих политических деятелей в своей истории.

Сам он в своих «Мемуарах» потом написал:

«Сразу после ареста господина принца большая толпа дворян явилась в Лувр, стараясь попасться на глаза Их Величествам и засвидетельствовать им свою верность. Кто-то поступал искренне, кто-то — исходя из совершенно иных намерений, однако не было ни одного человека, кто не одобрил бы поступка Ее Величества. Многие уверяли, что завидуют счастливой судьбе господина де Темина, коему довелось принять участие в осуществлении сего замысла; однако, на самом деле, двор был настолько развращен, что трудно было найти кого-то, действительно, готового спасти государство своей верностью и мужеством».

А вот что пишет об этом историк герцог Анри де Кастри:

«Мария Медичи приняла решение вызвать Конде в Париж, думая, что его присутствие принесет спокойствие в стране. Советники принца говорили, чтобы он остерегался, но он вынужден был уступить просьбам Ришелье. Он прибыл в Париж, где был триумфально встречен народом… Он вступил в контакт с Кончини и объявил ему, что может выступить гарантом безопасности…

В момент, когда Конде входил во дворец, он был арестован Темином… Другие принцы испугались и бежали в Суассон, а Темин был назначен маршалом Франции».

По словам биографа кардинала де Ришелье Роберта Кнехта, после ареста принца де Конде, считавшегося центром оппозиции, его сторонники бежали из Парижа, и в стране «вновь возникла опасность возобновления гражданской войны». Эти события привели к отставке хранителя печати Гийома дю Вэра, его место занял Клод Манго, верный человек Кончино Кончини, бывший до этого государственным секретарем, а Арман Жан дю Плесси был назначен на эту ставшей вакантной должность.

Мария Медичи тем временем полностью посвящала себя своему фавориту Кончино Кончини, а юный Людовик XIII жил один в своих апартаментах. Мать навещала его только для того, чтобы или самой высечь, или приказать одной из находящихся при нем дам надавать ему пощечин. Писатель XVII века Гедеон Тальман де Рео утверждает, что «в годы регентства она ни разу не обняла его». Только один человек проявлял внимание и нежность к заброшенному ребенку, и этим человеком была 60-летняя Маргарита Валуа, первая жена покойного короля Генриха IV, известная как королева Марго.

Нельзя сказать, чтобы мадам Маргарита Валуа очень уж способствовала доброй славе Лувра или своей собственной. Это не было ей дано. Однако, в отличие от Марии Медичи, королева Марго всегда вела себя без фальши. Кроме того, у нее не было иных дурных советчиков, кроме своих страстей, зато они сохранились в полной мере.

Людовик был одним из немногих, кого она любила. Она заходила к нему в комнату, осыпала его подарками, рассказывала ему сказки и забавные истории. Она научила его играть «с маленькой галерой, которая могла передвигаться благодаря пружинам, а сидевшие на ней гребцы с помощью тех же пружин двигали веслами». Когда она уходила, Людовик сразу делался грустным и упрашивал поскорее снова прийти. Королеве Марго в такие моменты казалось, что сердце ее разрывается, и, совершенно расстроенная, она осыпала маленького короля поцелуями.

Но всему на свете приходит конец. В марте 1615 года Маргарита Валуа простудилась и умерла. Людовик XIII пережил это как огромное горе. Он понял, что из жизни ушел единственный человек в мире, который его по-настоящему любил.

Несколько дней он пребывал в бездействии, отказавшись от всяких игр. Видя его таким печальным, дамы из свиты решили приободрить молодого человека и напомнили, что он скоро женится на инфанте испанской, но подобная перспектива опечалила его еще больше. «Я ее совсем не знаю, — сказал он со вздохом. — А между тем она уже моя жена. Будет она уродлива или красива, я все равно должен буду уложить ее в свою постель, обнимать и любить, как положено, до конца жизни…»

Да, все обстояло именно так. Три года тому назад, а именно в августе 1612 года, Мария Медичи и испанский король Филипп III из династии Габсбургов подписали брачный контракт, соединявший Людовика XIII и маленькую Анну Австрийскую, которой тогда было всего 11 лет.

Юный король думал об этой девочке без всякого энтузиазма. Чтобы утешиться в своем горе, он подружился с одним дворянином, который здорово умел ловить ласточек. Звали этого дворянина Шарль д’Альбер, герцог де Люинь. Раньше он был пажом Генриха IV, а теперь его приставили к юному Людовику. С этого момента, увлекшись дрессировкой птиц, мальчик и вовсе перестал интересоваться приготовлениями к свадьбе. 7 октября 1615 года, однако, ему пришлось усесться в карету и поехать в Бордо навстречу «жене».

Анна Австрийская, принадлежавшая к династии Габсбургов, оказалась на редкость хорошенькой. Она была высокого роста, с гибкой, но уже хорошо сформировавшейся фигурой. У нее была ослепительно белая кожа, без малейших следов веснушек, которые обычно портят девушек подобного типа, глаза пронзительно голубого цвета, тонкие пальцы, усыпанные бриллиантами, и классические черты лица, окаймленного массой сверкающих ярко-рыжих волос. Когда Анна приехала во Францию, даже французский двор, где всегда сверкало столько красавиц, признал, что юная испанка скоро затмит их всех.

25 октября молодожены получили брачное благословение. В ту же ночь двое детей, каждому из которых в тот момент было по 14 лет, стали мужем и женой.

Роль королевы Франции привела юную Анну Австрийскую в восторг. Ради всего этого она даже была готова сделать все возможное, чтобы полюбить Людовика, что в принципе было нелегко, но стоило блеска и славы ее новой жизни. Король был мрачным темноглазым юношей, который крайне неловко чувствовал себя в ее обществе. Когда бы они ни встречались, он всегда был с герцогом де Люинем, которого, как говорили испанские приближенные Анны, она должна презирать, поскольку тот был низкого происхождения.

Напомним, что Шарль де Люинь, родившийся в 1578 году, первоначально был обычным пажом короля Генриха IV. В Испании такого рода людям просто не позволили бы находиться в близких отношениях с монархом. А этот был повсюду, и вскоре Анна поняла, что во Франции правят бал фавориты. Ей пришлось смириться, и уже очень скоро она научилась быть любезной с ненавистным ей де Люинем, бывшим буквально тенью ее мужа, а также с не менее отвратительным Кончино Кончини, который являлся такой же тенью Марии Медичи.

С другой стороны, королева-мать была родом из Флоренции, и Анне не казалось странным, что она предпочитает общество своего соотечественника, хотя, на ее взгляд, чести и порядочности у Кончино Кончини было не больше, чем у де Люиня. И все же юная испанка никак не могла понять, почему такая могущественная и неистовая тиранка, как Мария Медичи, повинуется воле своего фаворита. Ее всегда учили, что право монарха заключается в том, чтобы даровать милости, если у него есть к тому желание. Придворные же должны их почтительно принимать и, что немаловажно, полностью отдаваться выполнению монаршей воли. Во всяком случае, именно так в ее родной Испании смотрели на королевскую власть, и Анна была слишком глубоко проникнута таким ее пониманием.

Глядя же на своего юного супруга, она лишь слегка пожимала плечами. Впрочем, ее недоумение не имело особого значения. Ее задачей было, как всегда полагалось у Габсбургов, родить Людовику наследника престола, а потом спокойно наслаждаться жизнью во Франции, которая, как ни крути, была куда свободнее и веселее, чем в Мадриде. Что ни говори, но корона Франции была достаточной компенсацией за то, что пришлось выйти замуж за юношу, которого Анна никогда раньше не видела и который оказался совсем не таким, как она ожидала.

Так прошло почти два года. Анна Австрийская физически еще более созрела, но, даже находясь замужем, она так еще и не ведала, что такое прикосновение мужчины. Равнодушие к ней Людовика стало доставлять немало забот и испанскому послу. Даже дамы из свиты Анны уже вовсю стали судачить о том, по каким таким причинам король столь долго медлит.

Итак, шел уже 1617 год, и Людовик, повсюду появлявшийся в сопровождении герцога де Люиня, продолжал проявлять к своей жене просто вызывающее равнодушие. Что касается Марии Медичи и ее фаворита Кончино Кончини, которого все теперь вынуждены были почтительно именовать маршалом д’Анкром, то тут ни о каком равнодушии не было и речи. Более того, всегда все про всех знающие парижане стали позволять себе высказываться на эту тему все откровеннее. В частности, когда маршал д’Анкр, чей дом находился рядом с Лувром, приказал соорудить деревянный мост над оврагом, чтобы легче было добираться до дворца, народ совершенно открыто стал называть его «мостом любви». И трудно не согласиться с историком Парижа Анри Совалем, который пишет:

«…каждое утро фаворит шел по мосту во дворец, чтобы засвидетельствовать свое почтение королеве, а каждую ночь он отправлялся той же дорогой, чтобы остаться там до следующего дня».

Придворные, которых эта интрига страшно забавляла, не ограничивались распеванием двусмысленных куплетов за спиной у королевы-матери и ее фаворита. Самые смелые позволяли себе довольно рискованные шуточки даже в присутствии самой Марии Медичи. Однажды, когда она попросила даму из своей свиты подать ей вуаль, один граф не удержался и воскликнул: «Корабль, стоящий на якоре, не нуждается в парусе».

Чтобы было понятно — этот каламбур основан на игре слов: якорь по-французски будет «анкр» (ancre), что созвучно новому титулу Кончино Кончини, а парус — «вуаль» (voile). Таким образом, второй смысл фразы графа выглядел так: «Связанный с д’Анкром, не нуждается в вуали».

А вот Франсуа де Бассомпьер (он после смерти Генриха IV приобрел расположение королевы-матери, сделавшей его начальником швейцарских наемных войск) пошел еще дальше.

— Поверьте мне, — заявил он как-то вечером, — все женщины — потаскухи.

— Даже я? — переспросила Мария Медичи.

— О, мадам, — ответил он, церемонно поклонившись, — вы королева!..

При дворе молодого Людовика ХIII обратили внимание на 29-летнего епископа Люсонского. Наибольшее впечатление таланты Армана Жана дю Плесси произвели на Марию Медичи, которая по-прежнему фактически правила Францией, хотя в 1614 году ее сын уже достиг совершеннолетия.

Назначенный духовником королевы Анны Австрийской, молодой супруги Людовика XIII, Арман Жан дю Плесси вскоре добился расположения ближайшего советника и фаворита королевы-матери Кончино Кончини, известного также как маршал д’Анкр. В 1616 году Арман Жан дю Плесси вошел в Королевский совет и занял там пост государственного секретаря.

Дело в том, что Мария Медичи, подстрекаемая Кончино Кончини и Леонорой Галигаи, усиленно избавлялась от советников, доставшихся ей по наследству от Генриха IV. На их место она ставила своих людей, в число которых ухитрился попасть и Арман Жан дю Плесси.

В ноябре 1615 года он получил должность чиновника, ведающего раздачей милостыни при дворе Анны Австрийской. По словам историка Энтони Леви, «жалованье составляло всего триста ливров, но обязанности были необременительными, а сама должность обеспечивала ее владельцу достаточно надежное положение при дворе».

Кстати сказать, в 1617 году дю Плесси продаст эту должность за 60 тысяч ливров наличными.

Как видим, поначалу Арман Жан дю Плесси не играл при дворе никакой заметной роли, но уже в мае 1616 года он был назначен государственным советником, а 25 ноября того же года Мария Медичи назначила его министром, ответственным за ведение иностранных и военных дел. Это принесло ему 17 тысяч ливров. К ним следует добавить две тысячи ливров, которые он получал как член Королевского совета, а также специальный пенсион в шесть тысяч ливров, выплачиваемый королем. Новый пост требовал от Армана Жана дю Плесси активного участия во внешней политике, к которой он до тех пор не имел ни малейшего отношения.

Первый год Армана Жана дю Плесси во власти совпал с началом войны между Испанией, которой тогда правила династия Габсбургов, и Венецией, с которой Франция состояла в военном союзе. Эта война грозила Франции новым витком религиозных распрей, ибо Венеция в то время сильно конфликтовала с Ватиканом, отрицая абсолютную власть римского папы.

Как венецианцы, так и испанцы посчитали тогда назначение Армана Жана дю Плесси победой испанцев и папы, поскольку в их представлении он прочно ассоциировался с прокатолическим политическим крылом, хотя сам дю Плесси старался выказывать беспристрастное отношение как к католикам, так и к гугенотам.

Как министр, Арман Жан дю Плесси обращал особое внимание на интересы Франции на севере Италии, но в целом он стремился к миру. Он предлагал французское посредничество в разнообразных конфликтах, но и венецианцы, и савойцы отказались от этих услуг, не веря в силу и стабильность администрации Кончино Кончини.

В результате основная деятельность Армана Жана дю Плесси сводилась лишь к заверениям соседних держав в том, что политика французских властей будет оставаться открытой, а также к убеждению иностранных сторонников гугенотов не позволять их французским единоверцам набирать наемников за границей.

При этом еще не возникло никаких явных размолвок между юным королем и его матерью, но неприязнь Людовика XIII к Кончино Кончини становилась все более очевидной.

Биограф будущего кардинала де Ришелье Энтони Леви пишет:

«С какой бы силой дю Плесси ни стремился к признанию, богатству и возможности применить свои таланты на практике, он посвящал себя укреплению de facto и de jure власти законного монарха, чьи личные недостатки, по-видимому, он уже хорошо видел. В связи с этим он совершенно обоснованно ищет общества Клода Барбена, генерального контролера финансов, который убедил его не отказываться от Люсонского прихода после назначения министром в 1616 году, чего, в свою очередь, сильно желал Кончини, поскольку эта отставка сделала бы дю Плесси в высшей степени зависимым от него самого».

Обидчивый и высокомерный Кончино Кончини не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении Марии Медичи. Его интересы, главным образом, заключались в деньгах и власти, а не в управлении, и большую часть первой половины 1617 года он провел вдали от Парижа — в Нормандии.

Арман Жан дю Плесси, избегавший открытых нападок на Кончино Кончини, тем не менее имел достаточную свободу действий, хотя его «Мемуары» свидетельствуют о том, что он находил постоянные смены настроений итальянца утомительными.

Он, в частности, писал:

«Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шерстке, нежели говорили правду… В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника в заложника собственных страстей; попытается располагать, как своим, не только сердцем, но и честью подчиненного.

Итак, поскольку месть кует свое оружие из того, что находится под рукой, маршал попытался убедить королеву в том, что я нахожусь в тайном соглашении с принцами…

Продолжая подобным образом нападать на меня, он не прекращал попыток использовать меня и Барбена для того, чтоб выпрашивать для себя Суассон, который вот-вот должен был пасть. Мы чинили ему препятствия из опасения, что он через королеву насоветует королю воевать, дабы обогатиться на ссорах и распрях.

Чтобы лишить нас возможности предупредить Их Величества, он поспешил переговорить на эту тему с королевой, однако государыня сочла его просьбу нескромной и отказала ему, так отчитав его в нашем присутствии, что он не смог даже скрыть, до какой степени уязвлен. Однако, не совладав со своим лицом, не удержавшись от упреков, он был обижен не столько самим отказом, сколько обстоятельствами, в которых это случилось, то есть при свидетелях.

Ему было досадно, что кто-то увидел, что его влияние на королеву лишь видимость и что он действует наглостью, не имея ее настоящего доверия. Доказательством тому служит последовавшая затем сцена: королева в гневе удалилась в свои покои, и он последовал за ней, но тотчас появился вновь и стал уверять нас, что добился желаемого, хотя было ясно, что он не успел произнести ни слова. Мы ему не поверили и оказались правы, в чем убедились позже, когда королева сама высказала нам свое возмущение его наглостью и заверила, что ни за что на свете не согласится на его просьбу. Вместо того чтобы заручиться нашей поддержкой, он все более укреплялся в мысли удалить нас от государыни.

Единственным нашим прегрешением была репутация людей, ревностно служащих королю. Некоторые льстецы представили это таким образом, что будто бы, когда разговор касался Франции, о маршале речь и не заходила, а вся слава принадлежала нам, и этим играли на его слабостях. Он бывал обескуражен и заявлял, что не станет больше вмешиваться в дела, когда же дела шли хорошо, желал вести их сам».

В конечном итоге Арман Жан дю Плесси и Клод Барбен решили отойти от дел сами. Они вместе отправились к Марии Медичи и объявили ей о своем желании. Мария Медичи была удивлена и спросила, что их не устраивает. Барбен ответил ей, что они оба вызывают явное недовольство Кончино Кончини и его супруги Леоноры Галигаи. Королева успокоила их и уверила, что удовлетворена их службой, а это — главное.

Далее Арман Жан дю Плесси пишет:

«Это не помешало ему и дальше строить нам козни, придумывая для королевы множество оправданий, вплоть до того, что мы — я и Барбен — предаем ее, хотим отравить. Вся эта черная злоба, которой было заполнено его сердце, делала его беспокойным, и оттого он то и дело переезжал с места на место: из Кана — в Париж и обратно…

Тем не менее на людях он был с нами столь любезен и так скрывал свои чувства, что никому бы и в голову не пришло, как он нас ненавидел. Однако его показная доброта не смогла обмануть меня: я был предупрежден, что ему почти удалось обратить мысли королевы против нас, и принял бесповоротное решение уйти в отставку. Барбен явился ко мне, умоляя выпросить отставку и для него тоже, опасаясь, как он говорил, что у него не хватит духу настоять на своем в присутствии королевы…

Я явился в Лувр, говорил с королевой, изложил ей нашу настойчивую просьбу уйти в отставку. Королева признала, что ее настраивали против нас, и пообещала в течение недели разобраться с нашим делом, а до тех пор просила потерпеть. Ее обещание остановило меня».

А тем временем Кончино Кончини не делал ничего, чтобы скрыть свою связь с Марией Медичи. Скорее, напротив, «если он находился рядом с комнатой Ее Величества в те часы, когда она спала или была одна, — утверждает в своих “Мемуарах” Николя Амело де ла Уссэ, — он делал вид, что завязывает шнурки, чтобы заставить поверить, будто он только что спал с нею». Это, конечно же, свидетельствовало о его плохом воспитании. Всеобщее недовольство поведением итальянца росло как на дрожжах.

В своих «Мемуарах» Арман Жан дю Плесси пишет:

«В жестоком преследовании маршалом министров, в использовании им подчас вероломных средств проглядывает хитрость, основанная на честолюбии, которое он не мог одолеть. Королева же, то ли устав от его поступков, которые она более не могла оправдывать, то ли боясь, что с ним что-нибудь случится, настойчиво советовала ему ехать в Италию… Но он никак не мог смириться, заявив кому-то из своих людей, что желает узнать, насколько высоко может подняться человек, делая карьеру…

Так своим нравом и поступками маршал всех настроил против себя. Де Люинь не любил его не оттого, что тот когда-то помог ему стать другом короля, а оттого, что завидовал его состоянию. Это была ненависть, основанная на зависти, — самая страшная из всех. Каждый из поступков маршала он представлял королю в черном свете, убеждал короля, что маршал наделен непомерной властью, противостоит воле Его Величества и участвует в борьбе с принцами только для того, чтобы прибрать к рукам их власть и уж тогда располагать короной монарха, не встречая сопротивления ни с чьей стороны; что маршал владеет мыслями королевы-матери, что он втерся в доверие к брату короля; что он обращался к астрологам и колдунам; что Совет подпал под его влияние и действует только в его интересах; что когда у Совета просят деньги на мелкие удовольствия короля, их обычно не находят».

Герцог де Люинь наговаривал Людовику XIII не только на Кончино Кончини, но и на Марию Медичи, вызывая в короле ревность к той власти, которую она может получить. По словам Армана Жана дю Плесси, ненавидевшего де Люиня, «для вероломного де Люиня было мало того, что он поднялся до таких высот, он стал бороться и с королевой, невзирая на то, что именно она заложила основы его карьеры».

Плетя свои интриги, де Люинь часто говорил Марии Медичи, что многие склоняют короля сбросить иго повиновения ей, но что не стоит придавать этому значения, поскольку юный Людовик слишком доверяет своей матери.

На самом деле, Людовик не доверял матери. Но еще больше он ненавидел Кончино Кончини.

Итак, недовольство действиями Кончино Кончини росло, а он сам, понимая это, проявлял все большую активность в стремлении покончить раз и навсегда со своими врагами. Понятно, что долго так продолжаться не могло.

И вот во время одного из расширенных заседаний правительства произошло то, что рано или поздно должно было произойти. Маршал де Бриссак объявил заседание открытым, но оппозиционеры, настроенные против Кончино Кончини, продолжали шуметь, делая вид, что слова маршала не имеют к ним никакого отношения. Людовик XIII, не зная, что предпринять, растерянно смотрел то на мать, то на герцога де Люиня.

Мария Медичи сделала знак Франсуа де Бассомпьеру, начальнику швейцарских наемных войск. Тот удалился из зала, а через минуту вернулся в сопровождении роты солдат, вооруженных алебардами. Это позволило восстановить порядок, после чего королева-мать сказала:

— Господа, я — регентша Франции и имею право на то, чтобы мой голос был услышан! После смерти Генриха, моего благородного мужа, я несу на себе все тяжести, связанные с управлением государством. Вы все знаете, как это непросто. Повсюду идет гражданская война, а я вынуждена заботиться еще и о безопасности короля и других моих детей, ибо, не забывайте, что в любых, даже самых трудных обстоятельствах, я остаюсь матерью и никогда не забуду об этом. Многие из здесь присутствующих готовы обвинить меня в чем угодно. Но я знаю одно: что бы я ни делала, все это делается в интересах Франции. Если я когда и совершаю ошибки, а кто их не совершает, мои добрые и верные советники поправляют меня. Повторюсь, главное для нас — это интересы государства. Франция — великая страна, а те, кто позволяют себе действовать против ее интересов, сейчас имеют достаточно времени подумать о своем поведении в Бастилии.

После этих слов в зале вновь поднялся шум, но Марию Медичи это не смутило. Ее глаза заблестели, и она продолжила:

— Послушайте, вы хотите конфликта? Вам не нравится мир? Вы считаете, что шпаги эффективнее слов? Хорошо! Если кто-то не хочет слышать голос королевы, он услышит грохот пушек! Мы не желаем, чтобы нашу доброту принимали за слабость! Вы хотите этого? Тогда вы это получите! Господа, неужели вы не знаете, что есть женщины, которые умеют постоять за себя и за своих детей? Неужели вы забыли о том, как правила в Англии королева Елизавета Тюдор? Хотите, чтобы Мария Медичи правила так же? Когда лев спит, он не опасен, но он знает свою силу, и не надо его будить! Я тоже знаю свою силу! На вашу войну я отвечу своей войной! На ваши крики, восхваляющие принца де Конде, раздадутся крики, восхваляющие короля Людовика и Гастона Орлеанского! Если потребуется, я сама встану во главе армии! Де Бассомпьер, де Бриссак, д’Орнано, все мои верные полководцы, как один, встанут на защиту короны, и тогда ее враги не посмеют и поднять головы!

После этих слов шум в зале еще больше усилился. Тогда Франсуа де Бассомпьер дал знак маршалу де Бриссаку, чтобы тот объявил заседание оконченным. Когда председатель встал и поднял руку, с улицы вдруг донеслись громкие крики:

— Смерть Кончини! Смерть Галигаи!

— Что там такое происходит? — зло спросила Мария Медичи.

— Мадам, — доложили ей через минуту, — это народ поджег апартаменты маршала д’Анкра и господина Корбинелли, его секретаря.

— Боже! Какое несчастье! — воскликнула Леонора Галигаи.

— Народ, вы говорите? — закричала Мария Медичи. — Это не народ Франции, это какие-то жалкие проходимцы! Господин де Бассомпьер, возьмите ваших швейцарцев и разгоните этих несчастных!

К сожалению, после столь сильного выступления Марии Медичи ничего в стране так, по сути, и не изменилось. Да, собственно, что могло измениться, если все договоренности срывались, все обещания нарушались и все боялись и ненавидели друг друга… По словам будущего кардинала де Ришелье, «вельможи погрязли в распрях», а слабый король объявил своих вчерашних врагов «своими верными слугами и пожелал, чтобы они снова пользовались его милостью». Но главное — оставался Кончино Кончини (он же маршал д’Анкр), основной, как считали, источник всех проблем.

В «Мемуарах» Ришелье можно найти такую оценку сложившейся обстановки:

«Еще не стихли возмущение и удивление, вызванные арестом господина принца де Конде, как маршал д’Анкр вернулся ко двору. Его возвращение не сулило ни малейшей надежды на то, что он будет править хоть немного лучше».

Людовика XIII этот человек уже просто бесил. Однажды, находясь, как всегда, в Лувре вместе с герцогом де Люинем, король пребывал в самом дурном расположении духа. Вернее, он пребывал в свойственной ему меланхолии, но казался еще более грустным, чем обычно. Во дворце было тихо и пустынно. Людовику хотелось заплакать, и он уже готов был это сделать, как вдруг со двора до него донеслись звон шпор и бряцание шпаг. Это был Кончино Кончини со своими «продажными олухами».

Увидев через окно ненавистного итальянца с его блестящей свитой, Людовик не смог сдержать вздоха, в котором непонятно чего было больше — возмущения или зависти.

— Терпеть не могу этого жалкого авантюриста, явившегося во Францию и распоряжающегося здесь, как у себя дома! — воскликнул он.

Глаза де Люиня недобро заблестели при этих словах, и он решил, что настало время «подлить масса в огонь».

— Совершенно верно, сир, этот человек ведет себя совершенно недопустимо.

— А что вы хотите, герцог? Что я могу поделать в моем положении?

— А вот послушайте, что я вам прочитаю. Это — история Франции, и ее авторы ничего не придумали. Екатерина Медичи, супруга короля Генриха II, отравила Карла IX, своего нелюбимого сына, чтобы привести на трон Генриха III, своего любимого сына. Екатерина была дочерью Лоренцо Медичи из Флоренции. Ваша мать тоже из Флоренции, и ее фаворит тоже из Флоренции, а у них там всегда было принято именно таким образом решать свои проблемы. История, сир, это не только история того, что было, но и того, что есть и что будет. В этом смысле история очень поучительна.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да то, что этот проклятый итальянец довел Францию до такого состояния, что единого королевства больше не существует!

— Но, Люинь, мой народ же всегда со мной…

— Ваш народ тоже отдаляется от вас, Ваше Величество. Знаете, что говорят в народе? Что всем заправляют королева-мать и ее итальянские приспешники!

— Но король Франции — это я! Это невозможно!

— Мне нет никакого смысла выдумывать, сир.

— Вы уверены в том, что говорите?

— Могу поклясться на кресте.

— Хорошо, мой верный друг, а что еще говорят?

— Екатерина Медичи умерла почти тридцать лет назад. Королева Изабелла Баварская в свое время тоже предпочла видеть на французском троне своего любовника, а не законного сына, дофина Карла VII…

— Прекратите! — закричал Людовик. — Сейчас другие времена, и никто не смеет помешать законному королю быть хозяином во Франции! А если кто и пытается это сделать, на него у нас всегда найдется управа! Послушайте, Люинь, у вас есть на примете верный человек, который мог бы помочь нам решить эту проблему?

— Конечно, сир. У меня есть надежный человек.

— Так позовите его сейчас же!

«Надежным человеком» оказался Николя де Витри, маркиз де л’Опиталь, капитан королевских гвардейцев.

Надо сказать, что в те непростые времена высокопоставленные лица стремились окружать себя людьми такого склада, как де Витри. Дело в том, что многие тогда могли считаться сильными, но мало кто из дворян мог претендовать на эпитет «надежный». Де Витри это право имел. Он был одним из тех редких людей, что умеют повиноваться без рассуждений, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой. Капитану недоставало только случая, чтобы проявить себя, и вот такой случай ему представился.

Он это сразу понял, ибо юный Людовик XIII отдал ему приказ схватить самого Кончино Кончини.

Король так мечтал, наконец, избавиться от этого человека! От этого отвратительного злодея и хама! От этого подлеца! От этого самозваного маршала! От безродного выскочки, осмелившегося вести себя как принц крови! Да что там — осмелившегося вести себя как настоящий король!

Герцог де Люинь целиком и полностью поддерживал Людовика в этом. Фактически то, что они обсуждали между собой, можно было назвать заговором. Впрочем, сначала планировалось арестовать Кончино Кончини, а потом судить его. Все планировалось провести в соответствии с законами Франции, которые итальянец нагло попирал. Арест должен был произойти в Лувре, ибо только там фаворит королевы-матери хотя бы иногда показывался один, без сопровождения своих охранников. У «надежного человека» возник лишь один вопрос:

— А если он начнет сопротивляться?

На это герцог де Люинь жестко ответил:

— Вы должны его убить.

При этих словах Людовик XIII задрожал всем телом. Но он всю жизнь дрожал по поводу и без повода. Его фаворит лишь положил ему руку на плечо, и король не посмел возражать. Герцог де Люинь и капитан де Витри восприняли его молчание как согласие.

Николя де Витри поклонился и решительно щелкнул каблуками.

— Сир, все будет исполнено.

Арест был намечен на воскресенье, 23 апреля 1617 года.

В этот день Кончино Кончини явился в Лувр, одетый во все серое. Накануне шел дождь, и было очень грязно. Фаворит королевы-матери шел быстрыми шагами, на ходу читая какое-то письмо. Его сопровождали лишь несколько человек из его свиты. Капитан де Витри ждал в заранее намеченном месте. Он был готов. Готов убить, если этого потребуют обстоятельства. Готовы были убить и его гвардейцы. Эти люди, часто шатались по кабакам, любили женщин, любили выпить, но они в любой момент были готовы выхватить из ножен свои шпаги. Случалось, их убивали, но чаще убивали они. Они были специально обучены именно этому, а своего капитана они обожали и повиновались ему беспрекословно.

Когда Кончино Кончини приблизился, капитан де Витри неожиданно преградил ему дорогу и сказал, крепко схватив за правую руку:

— Именем короля вы арестованы!

Кончино Кончини, вращая своими черными глазами, воскликнул:

— Кто арестован?! Я?

— Да, вы…

Пораженный Кончино Кончини отступил на шаг, чтобы выхватить шпагу, но не успел. Одновременно три пистолетные пули поразили его: одна угодила в лоб, другая — в щеку, третья — в грудь. Он рухнул прямо в грязь и был тут же затоптан гвардейцами де Витри, которым, как и ему самому, не довелось в жизни обучиться хорошим манерам.

Друзья Кончино Кончини не сделали даже попытки вступиться за него. Они просто сразу обратились в бегство, справедливо полагая, что было бы неправильно вот так умереть прекрасным апрельским утром…

Пока гвардейцы, войдя в раж, наносили удары ногами по мертвому телу Кончино Кончини, господин д’Орнано явился к королю и, отвесив поклон, доложил:

— Сир, дело сделано!

Людовик XIII приказал открыть окно, вышел на балкон и, не скрывая своей радости, крикнул убийцам, все еще находившимся перед Лувром:

— Большое спасибо! Большое спасибо всем!

Потом он перекрестился, поднял руки к небу и воскликнул:

— Вот он — первый день моего настоящего владычества!

В ответ на это внизу закричали:

— Да здравствует король!

Примерно в это самое время в покои Анны Австрийской вбежал Франсуа де Бассомпьер в сопровождении полудюжины придворных, часть из которых была вооружена. Придворные дамы вскочили и заголосили от страха, только одна Анна не издала ни звука. Она поднялась из кресла и одним движением руки удержала своих испанок от попытки собраться вокруг нее.

— Ваше Величество, — выдохнул де Бассомпьер, — прошу прощения, но меня послал король. Вы должны пойти со мной и немедленно присоединиться к нему. Ради вашей собственной безопасности!

— Что случилось? — спросила Анна. — Я не двинусь с места, пока вы не скажете мне, что случилось!

— Маршал д’Анкр убит, — ответил де Бассомпьер. — Десять минут назад его застрелили возле Лувра. Во дворце — революция, мадам! За короля! Вот почему он хочет, чтобы вы были рядом с ним. Уже отправлены солдаты с целью арестовать королеву-мать, но возможно сопротивление…

— Иду немедленно, — ответила королева и в сопровождении де Бассомпьера и его людей направилась в личные покои короля. Там царило такое возбуждение, что она сначала даже не смогла к нему подойти. Повсюду толкались и шумели люди. Вдруг возникло общее движение к окнам, и Анна, захваченная толпой, переместилась к окну и смогла увидеть то, на что смотрели все остальные.

— Вон там, мадам, глядите вниз. Посмотрите, что мой дорогой де Люинь сделал для меня!

Рядом с Анной стоял ее муж, и его черные глаза возбужденно сверкали, а на болезненном лице горел румянец. Казалось, его лихорадит.

— Сир, что это? Что случилось? Кончини убит?

— Убит? — переспросил Людовик.

И первый раз за долгие месяцы Анна услышала смех мужа.

— Смотрите вниз! Смотрите, насколько он убит!

Из окна Анне было видно, что главный двор полон народу. У ворот стояла вооруженная стража, а несколько человек что-то медленно тащили по булыжникам. Это было тело Кончино Кончини, столь обожаемого Марией Медичи, и теперь его тащили за ноги из дворца, в котором он распоряжался так долго и с такой бесцеремонностью. Кровавый след тянулся за его телом, окрашивая булыжник в красный цвет, великолепные одежды были пропитаны кровью и выпачканы грязью. Тело с силой швырнули на середину двора, так что голова недавнего фаворита откинулась, а серое безжизненное лицо уставилось в небо. Анна отпрянула назад, закрыв лицо руками, чтобы не видеть этого ужасного зрелища.

— Собака и впрямь мертва, Ваше Величество…

Это был уже совсем другой голос, и он шептал ей прямо в ухо.

Анна открыла глаза, стараясь не смотреть на кошмарную сцену внизу, и увидела рядом с собой герцога де Люиня. Рука счастливого Людовика обвивала его шею.

— Так будут уничтожены все враги короля, — сказал де Люинь.

В это время в покоях Марии Медичи происходило следующее. Королеве-матери, конечно же, также сообщили о трагическом конце ее фаворита. Она побледнела и спросила:

— Кто его убил?

— Николя де Витри, маркиз де л’Опиталь, по приказу Его Величества.

Понимая, что отныне ее сын возьмет бразды правления в свои руки, Мария Медичи в отчаянии опустилась в кресло. Для нее все было кончено.

— Я царствовала семь лет, — сказала она. — Теперь меня ждет венец только на небе.

Удивительно, но у нее не нашлось ни одной слезинки для Кончино Кончини. Похоже, страх за собственную жизнь заглушил в ней все другие чувства. Это было особенно заметно, когда кто-то спросил у нее, как сообщить эту новость Леоноре Галигаи. Королева-мать лишь нервно отмахнулась.

— У меня своих забот достаточно. Если никто не решается ей сказать об этом, то пусть ей пропоют.

Но так как собеседник позволил себе настаивать, говоря, что известие это, несомненно, причинит супруге маршала д’Анкра сильное горе, Мария Медичи ответила с нескрываемым раздражением:

— У меня и без этого есть, о чем подумать. И пусть со мной больше не говорят об этих людях. Сколько раз я им советовала вернуться в Италию.

Подобную черствость можно объяснить лишь одним — страхом. Мария Медичи прекрасно понимала, что значит лично для нее смерть Кончино Кончини. Она означала конец ее власти. Она чувствовала, что для нее все кончено. Это только говорят, что когда некуда отступать — отчаяние окрыляет. На самом деле, отчаяние — это страх без надежды. И Мария Медичи в своем отчаянии не могла уже думать о ком-то другом.

Так она фактически отреклась от своих фаворитов. После этого, немного поразмышляв, она попросила аудиенции у своего сына. Людовик XIII велел ответить, что у него нет времени принять ее. Она настаивала, упрашивала. Но все тщетно. В конце концов, она дошла до того, что попросила сказать сыну, что, «если бы она знала о его намерении, она и сама бы вручила ему Кончино Кончини со связанными руками и ногами».

На этот раз ответа вообще не последовало, зато явился герой дня — капитан Николя де Витри и запретил ей покидать свои апартаменты. А за ее спиной уже работали каменщики, они замуровывали все двери, кроме одной, и королева-мать поняла, что превратилась в пленницу. В пленницу в своем собственном дворце…

Осознав это, она бросилась на постель и принялась так истошно вопить, что окружающим стало не по себе.

Днем дворцовая стража, завернув тело Кончино Кончини в старую скатерть, отправилась, без лишнего шума, в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, чтобы похоронить его в уже вырытой могиле. Прибывшие по приказу короля рабочие принялись разрушать «мост любви». Стук их топоров привлек внимание Марии Медичи, и она подошла к окну. Увидев, как уничтожается маленький мостик, столько лет связывавший ее с единственным близким ей человеком в этой так и оставшейся ей чужой стране, она вдруг почувствовала себя до дурноты плохо. Каждый удар топора отзывался в ее сердце…

Конечно, с сердцем у нее все было в порядке. Дело было в обычных спазмах, сжимавших сосуды и перекрывавших нормальный кровоток, а это отдавало болью в сердце, в плече и во всей левой руке. Конечно, рюмка хорошего коньяка могла банально расширить сосуды и снять боль. А вот что было делать со страшной тоской, сковывающей по рукам и ногам? Что было делать с полным параличом мыслей, эмоций, желаний? Эх, кому знакомо это состояние, тот поймет! Нет ничего страшнее желания обладать чем-то, наложенного на осознание полной невозможности осуществления желаемого. В этом смысле нет ничего страшнее смерти…

Стоя у окна и глядя на рабочих, разрушающих ее «мост любви», Мария Медичи тихо заплакала.

Добро и зло существуют не в природе, а только у людей в голове. В силу своего эгоизма хорошим люди, как правило, называют то, что для них выгодно, а плохим — то, что не выгодно. И абсолютно плохих людей не бывает. Бывают лишь те, в ком окружающие не могут рассмотреть хорошее.

Мария Медичи плакала, а вот большинство парижан убийство ненавистного Кончино Кончини страшно обрадовало.

«Известно ли вам, что случилось в Лувре, и не далее как вчера?» — гордо говорили те, кто уже все знал. «Нет, нам ничего не известно», — обеспокоено говорили те, кто еще не знал. — «Но мы надеемся, что вы окажете нам честь рассказать об этом». — «Там убили самого Кончино Кончини!» — «Да вы что! В это невозможно поверить!» — «И тем не менее это так!» — «И где же он сейчас, этот негодяй, чтобы можно было пойти и плюнуть ему в лицо?»

Когда же выяснилось, что фаворит королевы-матери уже погребен, все были очень разочарованы, и каждому казалось, что он не в полной мере насладился событием.

Те из горожан, кто собрался около Лувра в надежде взглянуть на труп Кончино Кончини, отправились в ближайшую таверну и нашли утешение, распевая непристойные куплеты про Марию Медичи и ее любовника. На рассвете один из посетителей таверны, сильно разгоряченный выпивкой, вскочил на стол и закричал:

— Нам бы следовало, по крайней мере, сплясать на могиле этого мерзавца!

И тут же все вокруг вскочили со своих мест:

— Пошли туда!

В семь часов утра две сотни перевозбужденных и недобро глядящих людей явились в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, где похоронили Кончино Кончини. «Бесчинство началось с того, что несколько человек из толпы стали плевать на могилу и топтать ее ногами, — рассказывает Оноре д’Альбер, сеньор де Кадне, младший брат герцога де Люиня. — Другие принялись раскапывать землю вокруг могильного холма прямо руками и копали до тех пор, пока не нащупали места стыка каменных плит».

Вскоре надгробный камень был поднят, и кто-то из толпы наклонился над раскрытой могилой; он привязал веревку к ногам трупа, уперся ногами и начал тащить. Несколько священников, выбежавших из церковной ризницы, попытались вмешаться. Толпа накинулась на них так яростно, что им пришлось спасаться бегством. После исчезновения священников человек снова взялся за веревку, дернул в последний раз, и тело Кончино Кончини оказалось на плитах. Толпа издала радостный вопль, и тут же шквал палочных ударов обрушился на труп, и без того изрядно изуродованный гвардейцами капитана Витри. Бывшие в толпе женщины, истошно крича, принялись царапать мертвеца ногтями, бить по щекам, плевать в безжизненное лицо. Затем его протащили до Нового Моста и там привязали за голову к нижней части опоры. Опьяненный собственной смелостью, народ стал отплясывать вокруг этого кошмарного, повешенного некий безумный танец и на ходу сочинять непотребные песни. Дьявольский хоровод длился с полчаса. И вдруг какой-то молодой человек подошел к трупу, держа в руках маленький кинжал, отрезал ему нос и в качестве сувенира сунул себе в карман. Тут всех охватила настоящая лихорадка. Каждому из присутствовавших захотелось взять себе хоть что-то на память. Пальцы, уши и даже «стыдные части» исчезли в мгновение ока. Менее удачливым пришлось довольствоваться тем, что осталось…

Когда каждый получил свой кусок, еще более возбудившаяся толпа отвязала труп и с дикими криками потащила его через весь Париж. Неистовство этих людей было так велико, что очевидцам казалось, будто все это происходит на сцене театра марионеток. «В толпе был человек, одетый в красное, — рассказывает сеньор де Кадне, — и, видимо, пришедший в такое безумие, что погрузил руку в тело убитого и, вынув ее оттуда окровавленную, сразу поднес ко рту, обсосал кровь и даже проглотил прилипший маленький кусочек. Все это он проделал на глазах у множества добропорядочных людей, выглядывавших из окон. Другому из одичавшей толпы удалось вырвать из тела сердце, испечь его неподалеку на горящих угольях и при всех съесть с уксусом!»

Наконец, останки Кончино Кончини, покрытые пылью, плевками и грязью, вновь притащили на Новый Мост и там сожгли в присутствии веселящегося люда.

Сразу же после жестокого убийства Кончино Кончини было покончено и с Леонорой Галигаи.

Ее предупредили, что за ней должны вот-вот прийти.

— Что такое? — не поняла Леонора Галигаи.

— За вами уже послали! Надо бежать! Нельзя терять ни минуты!

Но было уже поздно: капитан де Витри, испачканный кровью Кончино Кончини, вошел в ее покои в сопровождении группы вооруженных шпагами и алебардами людей.

— Мадам, — сказал капитан, — извольте следовать за мной. Вы моя пленница.

Леонора все поняла и, собрав последние остатки сил, спросила:

— А мой муж, что вы с ним сделали?

После этого, понимая, что помощи ждать неоткуда, она зарыдала, и ее крик заставил людей де Витри содрогнуться. Это было похоже на истерику, на приступ страшной болезни. Вдруг она затихла, затравленно посмотрела вокруг и бросилась к столику, на котором лежали ее драгоценности. Схватив их, она начала запихивать все под матрас. Люди де Витри с ужасом смотрели на эту агонию. Их капитан попытался остановить Леонору, но она набросилась на него и принялась царапать ему лицо. Бравый капитан резко оттолкнул ее, его люди схватили ее под руки и поволокли за собой.

В отношении нее решение уже было принято. Герцог де Люинь, мечтавший не только о власти, но и о сокровищах Кончино Кончини и его супруги, решил, что она должна умереть. Но вот ее-то вполне можно было придать суду. Впрочем, процесс мог быть связан с определенным риском, ведь она стала бы защищаться. Более того, в него могла вмешаться Мария Медичи. Ни герцог, ни Людовик не могли допустить подобного. И тогда было принято решение обвинить Леонору Галигаи в колдовстве.

Естественно, никакой колдуньей она не была. Но тут же нашлись «свидетели» (как же без них!), которые «своими глазами видели», как она гадала на внутренностях животных, пытаясь воздействовать на ход событий с помощью магических средств.

Несчастная Леонора была брошена в Бастилию, а на следующий день капитан Николя де Витри был провозглашен маршалом Франции. В принципе он был простым солдатом и всего лишь выполнял приказ, и не его дело было судить о последствиях своих действий. С другой стороны, пока существуют те, кто, не задумываясь, выполняет приказы, всегда найдутся и те, кто, не задумываясь, будет их отдавать. Судьба де Витри сложится соответствующим образом: придя к власти, кардинал де Ришелье засадит его самого в Бастилию, а после его смерти он будет выпущен на свободу и вскоре ему были пожалованы титулы герцога и пэра Франции, но уже от имени короля Людовика XIV.

Пока же правил Людовик XIII, и он 9 мая 1617 года подписал указ о начале слушаний по делу Леоноры Галигаи. Через два дня она была перевезена из Бастилии в тюрьму Консьержери.

Во время переезда она предложила 200 тысяч дукатов охранникам за организацию ее побега. Без результата. Ее заперли в небольшой камере, охраняемой двумя гвардейцами. И вот она предстала перед судьями. На все вопросы она отвечала четко и ясно, не допуская никаких толкований своих слов. Она, например, сказала:

— Перед лицом Господа клянусь, что никогда не занималась колдовством. Я всегда была доброй католичкой и не имела никаких контактов с дьяволом.

Ее спросили, откуда у нее столько сокровищ:

— У меня нет ничего, — ответила она. — Говорят, что у меня множество сокровищ, но это лишь подарки королевы-матери. Все, что у меня есть, принадлежит ей. Я служила ей верой и правдой много лет, а если мой муж и совершил какие-то ошибки, я за них не могу нести ответственность. К тому же он не обедал, не ужинал и не спал со мной на протяжении последних четырех лет.

Когда допрос закончился, она стала умолять:

— Пощадите меня! Я ни в чем не виновна! Я всего лишь несчастная слабая женщина!

Решение суда было предопределено заранее: колдунья должна погибнуть на костре, на Гревской площади, где традиционно уничтожали ей подобных. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Несчастная!

Ей дали немного хлеба и вина. Потом ее посадили в повозку и повезли к месту казни. Толпы народа сопровождали повозку с криками: «Проклятая колдунья! Она — гугенотка, на ней нет креста!» Услышав это, Леонора показала всем свой нательный крест и поцеловала его. Когда ее передали в руки палача, она крикнула, что прощает всех: короля, королеву, всех французов…

Госпожа д’Анкр приняла смерть мужественно. Это подтверждают все очевидцы тех событий. Даже сам кардинал де Ришелье в своих «Мемуарах» отзывается о ней весьма положительно. Он, в частности, пишет:

«Отец ее был столяром, мать — кормилицей королевы; таким образом, она являлась молочной сестрой Ее Величества, старше той месяцев на пятнадцать или двадцать. Они росли вместе, с годами их дружба крепла: ее верность, заботливость, стремление услужить госпоже не знали себе равных; та платила ей нежной привязанностью, к тому же она так хорошо разбиралась в том, что увеличивает красоту девиц — в нарядах и украшениях, что ее госпоже казалось, будто другой такой же не сыскать в мире, и что, если она потеряет эту, замены ей не найдется».

Это привело к тому, что она знала все секреты своей повелительницы…

Прибыв во Францию, Леонора немедленно была признана фавориткой королевы, которой без особого труда удалось добиться согласия на это у короля. Склонность к Кончино, зародившаяся в душе Леоноры еще во Флоренции, вкупе с недоверчивостью к французам привели к тому, что она вышла замуж за Кончино, ставшего первым метрдотелем королевы; сама же Леонора была ее фрейлиной…

Леонора и ее супруг взлетели на вершину власти, заняв такие должности, которые до них и не снились чужестранцам.

Она держалась на вершине славы с такой простотой, что не заботилась о том, будут ли считать основным действующим лицом ее или ее супруга. При этом именно она была главной причиной и основой их удачного продвижении вверх, и потому, что именно ее любила королева, и потому, что пламя честолюбия ее супруга заставляло его поступать столь рьяно и неосторожно по отношению к королеве, что порой маршалу не хватало необходимей ловкости, дабы достичь чего-то желаемого. Она же легко доводила дело до конца; она не сообщала королеве о своих замыслах, не подготовив ее заранее, не подослав к ней одного за другим нескольких бывших на ее стороне лиц; кроме того, она использовала и министров, что нередко оборачивалось против них самих.

С самых первых своих шагов, скорее, по причине низменности своего ума, которая определялась не знатностью ее происхождения, чем умеренностью ее добродетелей, она более стремилась к богатству, нежели к почестям, и какое-то время сопротивлялась неумеренным аппетитам супруга…

Величие королевы, желавшей, чтобы роль ее ставленников в государственных делах была соотносима с ее собственными могуществом, а может быть, и злая судьба, устилавшая розами их путь, ведущий к падению, привели к тому, что их желания были полностью удовлетворены, и они получили все, о чем могли мечтать, — богатство, титулы, должности.

Однако росло недовольство ими: принцы, вельможи, министры, народ ненавидели их и завидовали им. Первой лишилась былой смелости и стала подумывать о возвращении в Италию Леонора, ее супруг не желал этого…

Разногласия и домашние ссоры с супругом, чьи устремления были противоположны ее собственным и пожеланиям окружающих, так подействовали на нее, что она лишилась здоровья. Разум ее пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на нее, желают ее сглазить. Она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой…

Известие, что супруг решил отделаться от нее и уже подумывает о новой женитьбе на мадемуазель де Вандом, добило ее окончательно. Поначалу маршал скрывал свои намерения, нанося ей краткие визиты по вечерам и одаривая маленькими подарками… Однако, в конце концов, он почти совсем перестал ее навещать, тем более что уже не зависел от нее и оба они воспылали такой ненавистью по отношению друг к другу, что общались не иначе как взаимными проклятиями — скрытый знак несчастья, которое должно было свалиться на их головы.

Они были бы счастливы, если бы прожили в согласии и любви, если бы супруг благосклонно внимал советам жены, внушающей ему, что он поднял слишком большой парус для их маленького суденышка и был бы способен спуститься с небес, куда взлетел из самых низов…

Однако Господь, узревший в их поступках соблюдение ими собственных интересов вместо службы Государыне, пожелал, чтобы эти тщания стали причиной того, что их общее благо оказалось разрушено, а жизнь обоих оборвалась.

Думали, что преследование вдовы маршала должно было завершиться вместе с гибелью несчастной; однако сколь сложно измерить незаконно приобретенную власть, столь же трудно развеять злобу по отношению к той, которая превратилась из служанки в госпожу.

Была ли Леонора Галигаи полностью невиновной? Конечно, нет. Невинны только младенцы и святые. Но и те, кто желал ее смерти и потом обогатился за ее счет, были виновны в неменьшей степени. Уже на эшафоте у Леоноры спросили, каким колдовским путем она подчинила себе королеву. На это осужденная, понимая, что никаких шансов на спасение у нее не осталось, гордо ответила:

— Превосходством, которое существо, сильное духом, всегда имеет над другими…

Лишь после физического устранения Кончино Кончини и Леоноры Галигаи наступило настоящее правление Людовика XIII, хотя формально он был провозглашен королем еще осенью 1614 года.

Но его мать не могла вечно находиться под домашним арестом в Лувре. Это было опасно, ибо ее сторонники (а их еще оставалось немало) только и ждали сигнала, чтобы приступить к активным контрдействиям.

Несколько раз королева-мать пыталась встретиться с Людовиком XIII, но каждый раз натыкалась на отказ. Аналогичным образом ей отвечали и по поводу встречи с Анной Австрийской, через которую Мария Медичи надеялась хоть как-то воздействовать на сына-короля. Герцог де Люинь бдительно следил за тем, чтобы королева-мать не имела никаких контактов с внешним миром. Он даже приказал разрушить мост, по которому к Марии в Лувр в свое время пробирался Кончино Кончини. Но Мария не оставляла надежд на порядочность сына, который, как ей казалось, просто не мог долго оставаться столь бездушным и непробиваемым в отношении материнских слез.

От юного короля можно было ждать любой слабости, а посему его фаворит предпринял максимум возможного, чтобы настоять на том, чтобы Марию Медичи удалили из Парижа. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Или от греха подальше. Людовик отдал соответствующий приказ, и его матери против своей воли пришлось отправиться в королевский замок Блуа, воздвигнутый на берегу Луары, примерно в 140 километрах к юго-западу от столицы.

Этот замок был впервые упомянут в IX веке. В течение двух с половиной веков им владели графы де Блуа, но в 1230 году он перешел к семейству де Шатийон, которое полностью перестроило замок. После этого Фруассар, летописец XIV века, отмечал, что Блуа стал одним из самых прелестных мест в королевстве.

Ги де Шатийон продал в 1391 году графство герцогу Людовику Орлеанскому. Его сын Карл устраивал в Блуа поэтические состязания, открытые для всех желающих, на которых бывал сам Франсуа Вийон. Сын Карла в 1498 году унаследовал французский престол под именем Людовика XII. Именно он задумал и осуществил строительство в Блуа новой королевской резиденции, открытой и просторной, без башен и брустверов, состоявшей из трех флигелей с аркатурными галереями. Большая часть комплекса была построена за десять лет. Его кузен и преемник Франциск I вновь перестроил замок.

Позднее замок Блуа стал сценой празднеств, драм и интриг времен Генриха II и Екатерины Медичи, а также трех их детей — королей Франции. В одном из темных коридоров замка был убит герцог де Гиз. У короля Генриха IV были великие планы относительно Блуа, которые ему не удалось воплотить в жизнь.

Однако каким бы прекрасным и интересным для историков ни был замок Блуа, для Марии Медичи это была ссылка.

Она оставила Париж 4 мая 1617 года. Как написал потом в своих «Мемуарах» кардинал де Ришелье, она «покинула Париж, чтобы снова быть запертой в другом месте, хотя и более просторном, чем то, которое она занимала в столице». Все утро того дня ей наносили визиты. Ее сторонники жалели ее, многие (в основном женщины) плакали, и эти слезы были красноречивее слов. Да и что тут можно было сказать…

Сначала королева-мать закрылась в своих покоях с самыми близкими ей людьми. Это были: Франсуа де Бон, которого она сделала герцогом де Ледигюйером и маршалом Франции, герцогиня д’Эльбеф, одетая во все черное, граф Луи де Марийяк (будущий маршал Франции) и Франсуа де Бассомпьер.

— Что король? — спросила Мария Медичи у Франсуа де Бассомпьера.

— Он все о чем-то шепчется со своим дрессировщиком птиц, мадам, и вид у него вполне счастливый.

— Счастливый? Но, может быть, он поменял свое мнение? Может быть, он вышел из-под влияния своего ничтожного фаворита? Ох! Если бы так и было, как бы я отблагодарила вас всех, мои верные друзья.

— Их сегодняшняя встреча может поменять судьбы всего государства, — сказал Луи де Марийяк. — Наш король — добрый человек, и он не может забыть все то, что вы сделали для него.

— Да услышит Бог ваши слова, граф.

— И он нас услышит! — воскликнул Франсуа де Бон.

В этот момент объявили о приходе короля.

Все присутствовавшие поспешили исчезнуть, понимая, что разговор матери и сына может получиться очень непростым.

Увидев короля, Мария Медичи зарыдала. На самом деле, когда она увидела его, сердце ее, обычно далекое от любых волнений, так сильно забилось, что слезы просто брызнули из ее глаз. Затем она обратилась к Людовику со словами, прерывавшимися рыданиями:

— Господин мой сын, нежная забота, которую я проявляла о вас, пока вы были совсем ребенком, трудности, которые я преодолевала, чтобы сохранить ваше государство, оправдывают меня перед Богом и людьми и свидетельствуют, что у меня не было иной цели, кроме соблюдения ваших собственных интересов. Я не раз просила вас принять на себя заботу о государстве, но вы сами просили меня продолжать править. Я повиновалась исключительно из уважения к вашей воле, а также потому, что было бы низостью оставить вас в беде. Если вы считаете, что я недостойна места, куда могла бы с почетом удалиться, вы все равно не сможете отрицать, что я всегда стремилась обрести покой лишь в вашем сердце и славе своих дел. Я знаю, что мои враги превратно истолковали вам мои намерения и мысли; однако, дай бог, чтобы, после того как они воспользуются вашим малолетством, чтобы изгнать меня, они не постарались причинить вам зло. Только бы они не тронули вас… Что же касается меня, то я охотно забуду, что они сделали…

Слушая речь матери, король лишь молча кивал головой, а потом, наученный герцогом де Люинем, ответил, что как добрый сын он будет уважать мать и впредь, но править государством отныне станет сам.

— Если мое присутствие в делах государства стало для вас таким непереносимым, хорошо, я обещаю не появляться больше на заседаниях Совета! — еще громче зарыдала королева-мать.

Ее акцент был ужасен. Людовик слушал мать с содроганием, но это не была жалость. Нет. Скорее, это было содрогание от отвращения. Ища поддержки, он бросил взгляд на герцога де Люиня. Тот лишь одобрительно кивнул, но и этого было достаточно. Решение о ссылке в Блуа было окончательным и обжалованию не подлежало.

— Но умоляю вас, — крикнула Мария Медичи, — не разлучайте нас, ведь я так люблю вас! Люблю больше всего на свете!!!

Это уже был явный перебор, и в ответ на подобное заявление Людовик XIII лишь усмехнулся. Последние слова матери не тронули его сердца, так как он не услышал в них ни толики правды. И в этом его можно понять. Мария Медичи, несмотря на случавшиеся с ней время от времени приступы сентиментальности, никогда не проявляла привязанности к сыну. В возрасте одного месяца Людовик был удален из Фонтенбло и отправлен в Сен-Жермен-ан-Ле, и только когда ему исполнилось шесть месяцев, то есть 16 марта 1602 года, мать впервые приласкала его. Она явно предпочитала ему своего младшего сына — Гастона. Именно это, кстати сказать, и стало причиной деформации психики Людовика, что выразилось в том, что, начиная с отроческих лет, его, мягко говоря, влекло к мужчинам, а одна лишь мысль о физическом контакте с женой или с какой-либо другой женщиной вызывала у него отвращение.

Короче говоря, сердце Марии Медичи явно не было образцовым произведением любви, и в этом смысле, как ни жестоко это звучит, он был достойным сыном своей матери.

Тогда Мария Медичи бросилась вперед, показывая желание в последний раз обнять сына, но король ловко увернулся и, сделав реверанс, отошел к двери. Для королевы-матери это означало, что он прибыл лишь для того, чтобы попрощаться с ней.

Говорить больше было не о чем. И все же она не могла позволить сыну уйти просто так. Она собрала последние остатки сил и крикнула:

— Мой бедный сын! Вы еще слишком молоды, и моим врагам удалось завлечь вас в свои сети! Вам не стыдно так обойтись со своей матерью! Это — позор! Позор перед людьми и перед Богом! Что же, давайте, добивайте меня! Я поеду в вашу ссылку! Возможно, я пойду и дальше!.. Прощайте, мой сын, и на пагубном пути, на который вас толкнули, постарайтесь не забывать, что я — ваша мать, и я ношу великое имя Медичи!

Когда Людовик XIII уехал, королева-мать насухо вытерла слезы, вышла к ждавшим ее людям и заявила:

— Если мои поступки не понравились королю, моему сыну, то я уверена, что очень скоро он поймет, что они были направлены на его же благо.

Потом она заговорила о том, что жалеет душу Кончино Кончини и сожалеет о том, что королю пришлось сделать, чтобы эту душу освободить. Она заверяла всех, что ее отъезд — это вовсе не ссылка, что она сама давно просила избавить ее от утомительного участия в делах государства. Понятно, что в ее желание представить все обычной прогулкой в загородный замок, мало кто поверил, но все сделали вид, что именно так все и обстоит на самом деле.

Садясь в приготовленную для нее карету, Мария Медичи сказала:

— Не хочу, чтобы мой народ видел во мне униженную женщину. Я все-таки королева!..

После этого она отправилась в путь. Ее кортеж выглядел так красиво, что никто и не подумал бы, что она едет в ссылку. Напротив, многие парижане, привлеченные зрелищем, размахивали руками и кричали что-то явно хвалебное в ее честь. Даже король не смог удержаться и вышел на балкон, чтобы посмотреть на отъезд матери.

— Это же почти триумф! — воскликнула Мария Медичи.

При прощании с провожавшими ее придворными она уже не плакала и не показывала каких-либо внешних признаков сожаления. Это объясняли по-разному, в зависимости от того, как к ней относились: одни — тем, что она была потрясена обрушившимся на нее ударом, иссушившим все слезы; другие — свойствами нации, к которой она принадлежала; третьи — силой ее ума. Некоторые утверждали, будто она была сама бесчувственность, а, например, герцог де Люинь счел, что пламя мести уже сжигало ее сердце до такой степени, что вытеснило чувство жалости даже к самой себе.

Вместе с королевой-матерью в Блуа поехали ее дочери — Кристина и Генриетта-Мария. Первой было 11 лет, второй — неполных восемь.

Кардинал де Ришелье впоследствии в своих «Мемуарах» описывал сцену отъезда Марии Медичи несколько иначе:

«Она вышла из Лувра, одетая просто и в сопровождении всех своих слуг с печатью грусти на лицах; и не было никого, кого эта скорбь, сродни похоронной, не потрясла бы. Видеть государыню, незадолго до этого полновластно правившую большим королевством, оставившей трон и следующей среди бела дня, а не ночью, когда темнота могла бы скрыть ее несчастье, через толпу, на виду у всего народа, через сердце ее столицы, было поистине удивительно. Однако отвращение, испытываемое народом к ее правлению, было столь стойким, что в толпе даже слышались непочтительные слова, и это было солью для ее душевных ран».

Одновременно с решением о ссылке Марии Медичи в Блуа получил отставку и Арман Жан дю Плесси, семья которого на тот момент владела лишь небольшим имением Ришелье с полуразвалившимся замком в провинции Пуату. Король, прощаясь с будущим кардиналом де Ришелье (а это, как мы понимаем, был именно он), сказал: «Наконец-то мы избавились от вашей тирании».

Самонадеянный, но совершенно бесцветный юный Людовик XIII, разумеется, не мог и представить, что этот худощавый человек с тонкой острой бородкой впоследствии станет одним из самых знаменитых людей Франции, подлинным хозяином страны, который в мировой истории полностью затмит его своим сиянием. Но до этого было еще очень и очень далеко.

В своих «Мемуарах» кардинал потом писал:

«Я сопровождал королеву на выезде из Парижа, сострадая ее печалям, и не мог принять того, чем ее враги хотели одарить меня. Мне требовалось письменное разрешение короля ехать вместе с государыней, поскольку я опасался, что завистники сочтут меня виновным в пристрастии к ней, и то, что я сделал по собственной воле, будет свидетельствовать против меня. Я хорошо знал, сколь сложно удержаться от порицаний и зависти окружающих, находясь возле королевы, однако надеялся вести себя искренне и простодушно, дабы рассеять злобу, которую вызвал своим поступком».

Надо сказать, заявление это просто потрясающее, а как «искренне и простодушно» он будет вести себя рядом с Марией Медичи, мы очень скоро увидим.

Пока же Арман Жан дю Плесси не полностью ушел с политической арены, а отважился возглавить Совет при опальной Марии Медичи в Блуа, а также стать хранителем ее печати и интендантом. Собственно, «отважился» — это не то слово, ибо назначение это было сделано с одобрения двора. Будущий кардинал вообще имел смелость довольно специфическую. Ее можно даже назвать смелостью благоразумной, ибо он все всегда хорошо продумывал и никогда не покушался на дела заведомо невозможные. В данном случае он, например, очень надеялся на скорое примирение сторон и на возвращение вместе с королевой-матерью в Париж. Подобное примирение казалось более чем вероятным, а это значило, что дю Плесси оставалось лишь проявлять терпение и ждать. К тому же роль главного посредника между королевой-матерью и королем была весьма выгодна и перспективна еще и потому, что любое смягчение напряженности в их отношениях с неизбежностью ставило бы под угрозу положение главного противника дю Плесси герцога де Люиня.

В замке Блуа Мария Медичи вела себя тихо и смиренно, и при дворе это было воспринято как полное признание поражения. Герцог де Люинь вполне разделял это общее мнение. Единственным же человеком, который очень быстро понял, что на самом деле творится на сердце у этой мстительной женщины, был Арман Жан дю Плесси.

Думая исключительно о своем собственном положении и предвидя возможные последствия развития событий, он принял решение начать тайное сотрудничество с герцогом де Люинем. Решив так, он стал регулярно посылать герцогу подробные отчеты о передвижениях и высказываниях Марии Медичи. Можно подумать, что, ведя такую интригу, он фактически шел по лезвию бритвы, но это не совсем так — Арман Жан дю Плесси даже рисковать умел благоразумно, а в данном случае сила была явно на стороне короля и де Люиня. Что же касается Марии Медичи, то он был уверен, что она простая женщина, а женщина, которую хвалят, всегда будет снисходительна. Сам он потом объяснял этот свой не самый благовидный поступок следующим образом:

«Как только мы добрались до Блуа, я поспешил уверить господина де Люиня, что он не будет иметь поводов для недовольства Ее Величеством и что все ее помыслы связаны лишь с благом государя, что случившееся больше не занимает ее мысли и что она совершенно оправилась от потрясения. Позже я время от времени отправлял ему отчеты о поступках королевы, чтобы у него не было никаких сомнений в ее лояльности».

Вот оказывается как! Чтобы не было «поводов для недовольства Ее Величеством», чтобы «не было никаких сомнений в ее лояльности»! Право же, под личиной лицемерия порок и добродетель становятся трудноотличимы друг от друга.

Всегда думавший лишь о своих собственных интересах, Арман Жан дю Плесси писал герцогу де Люиню каждый день. Он, в частности, докладывал, что королева-мать каждый вечер ходит в один дом, стоящий на окраине Блуа. В этом доме, по данным дю Плесси, жил некий пожилой господин. Будущий кардинал рекомендовал арестовать этого господина, а заодно и молодого человека, всегда находившегося при нем. Этим господином оказался ученый-астролог, с которым Мария Медичи регулярно консультировалась по поводу своего будущего. Есть также версия, что это был господин де Руврэ, ее старый парижский сторонник, тайно приехавший в Блуа, чтобы уговорить ее совершить побег.

В любом случае, когда люди герцога де Люиня приехали за ним, этого таинственного господина в доме не оказалось. В результате вся злоба была вымещена на Марии Медичи, которой запретили любые вечерние прогулки. Теперь люди де Люиня стали следить за ней круглосуточно, не оставляя ее без внимания ни днем, ни ночью.

Естественно, королеве-матери стало известно о сепаратной деятельности дю Плесси, и она совершенно справедливо назвала ее «гнусным шпионством». В результате ситуация в Блуа стала столь сложной и опасной, что уже 11 июня 1617 года будущий кардинал предпочел тайно удалиться к себе в Люсон.

Как водится, он потом объяснил этот свой поступок весьма интересно:

«Любой ценой они желали удалить меня от государыни; однако их робость и неизобретательность, вызванные страхом, помешали им принять решение приказать мне устами Его Величества оставить государыню. Все их ухищрения прибавили к их недостаткам еще и дерзость; они решили отправить моему брату гонца, дабы он тут же отписал мне, прося уехать. Так он и поступил. Я поверил ему и рассудил, что лучше будет опередить их, и отпросился у королевы на некоторое время в Курсэ — приход, который был у меня возле Мирбо. Они нашли повод отправить мне туда 15 июня письмо от короля, в котором Его Величество заявлял, что доволен моим решением удалиться в свое епископство, и велел оставаться там до тех пор, пока он снова не призовет меня».

Как видим, у таких людей, как Ришелье, во всем всегда виноваты ОНИ. ОНИ желали, ОНИ решили, ОНИ нашли повод…

У Марии Медичи по этому поводу было совсем иное мнение. Узнав о бегстве своего председателя Совета, хранителя печати и интенданта, она потребовала его немедленного возвращения, но он сказался больным, которому просто необходимо время для восстановления здоровья. Очень помогло интригану и то, что он получил приказ короля, согласно которому его лишали права покидать свое местопребывание. (15 июня 1617 года король написал дю Плесси письмо, в котором одобрил его возвращение к пастырским обязанностям и приказал не оставлять пока свою епархию.)

И тут последующее объяснение Ришелье достойно того, чтобы привести его полностью:

«Когда королева узнала о моем удалении, она отправила к королю епископа Безьерского с поручением передать следующее: она не может смириться с тем, что меня удалили от нее только для того, чтобы сделать ей неприятное и, вопреки ее пожеланиям, удержать меня. Она заявила, что очень удивлена, ибо знала: в течение всего этого времени я не давал повода быть удаленным; что ее окружают подозрительные люди, уверенные, будто в мыслях матери есть нечто против ее сына; что если Его Величество желает показать, что не доверяет этим наговорам и не стремится умножать их, то она умоляет его не поступаться его собственной славой и вернуть меня к ней; что эта просьба — одна из самых больших, с коими она только могла к нему обратиться: выполнив ее, он явит себя послушным сыном, а его враги не смогут оскорбить ее, заявив, что она лучше умрет, нежели станет терпеть, и ее разум сможет отдохнуть, а именно отдыха она желает всеми силами, ибо, после того как она правила во всеобщее благо, она более ни в чем не нуждается в этом мире».

Потрясающе! Как говорится, комментарии излишни…

Впрочем, один комментарий мы все же приведем. Вот, например, что пишет биограф кардинала де Ришелье Франсуа Блюш:

«Королева-мать, что говорит в ее пользу, поощряла и поддерживала своих сторонников. Вокруг нее вились всячески угождавшие ей дворяне из ее родни, которые позже разделили с ней черные дни (ссылку в Блуа, войны матери с сыном и т. п.). Сама Мария также была привязана к вернейшим своим слугам, и епископ Люсонский долгое время был ее любимцем. В мае 1617 года в Блуа он уже являлся главой Совета королевы-матери и хранителем ее печати; два года спустя (июнь 1619 года) он становится по совместительству сюринтендантом ее дворца и финансов… Поступая так, Мария Медичи имеет двойную мотивацию. Она хочет вернуться в правительство через парадный вход и рассчитывает иметь в лице епископа Люсонского безоговорочного союзника. Она — страстная натура, во всех отношениях легковерная и наивная; эмоции она мешает с серьезными планами; она либо любит, либо ненавидит. И недалек тот день, когда она возненавидит того, кого так любила и кто предаст ее».

Как видим, слово «предаст» уже практически имело место, а до слова «возненавидит» пока еще было далеко.

Мария Медичи посылала письмо за письмом Людовику XIII и герцогу де Люиню. В них она возмущалась тем, что ей не доверяют. Она просила вернуть ей Армана Жана дю Плесси, думая, что тот поможет ей навести порядок в делах.

Эти страстные и одновременно полные разумных доводов письма не привели ни к чему: она не получила прямого отказа, но дело затянулось. Герцог де Люинь цинично сообщил ей, что королю наговорили про дю Плесси столько дурных слов, что он не может согласиться на его присутствие возле нее. И вообще король устал, и ему необходимо дать отдохнуть…

Будущему кардиналу де Ришелье только того и надо было. Мария Медичи торопила его с возвращением, а он, прикрываясь приказом короля, уверял королеву-мать, что рад был бы, но боится навредить ей, что он хочет «явить пример безусловного повиновения, чтобы заставить поверить всех, что его предыдущие поступки были искренними».

Самым печальным в положении Марии Медичи было то, что большинство тех, на кого она более всего надеялась, осыпая их в период своего могущества деньгами, должностями, титулами и почестями, теперь крайне резко выступали против нее. Действовали они так из банального страха, что их лишат всего того, чем она пожаловала их. Удивительно, но Арман Жан дю Плесси, первый из них, потом прокомментировал это так:

«Среди людей, низких душой, такое поведение является обычным, однако недостойным истинного мужества».

Видимо, сам он считал себя вполне достойным и мужественным. На самом деле, не обладая еще реальной властью, но, стремясь к ней, он вел себя, как слуга двух господ, одновременно прислуживая и «нашим», и «вашим» в надежде, что кто-то рано или поздно победит и он тогда сможет сказать, что только и мечтал об этом и всячески поддерживал именно это. Как любил говорить Наполеон, неограниченная власть не нуждается во лжи. У Армана Жана дю Плесси неограниченной власти еще не было, и он во лжи очень нуждался. В принципе он был прав: цель оправдывает средства, а большая цель оправдывает не самые приглядные средства.

Марию же Медичи в Блуа лишили практически всего. Если вдруг оказывалась вакантной какая-либо должность, ей не позволяли награждать ею своих людей. Если освобождался какой-либо пост в областях, коими она «распоряжалась», то его отдавали тем, кого она любила менее всего.

Вместо дю Плесси, например, к ней приставили некоего господина де Руасси. В своих «Мемуарах» кардинал де Ришелье потом писал, что «это было сделано против ее воли, дабы он шпионил за всеми ее делами». Можно подумать, что сам он не занимался тем же самым…

Господин де Руасси отмечал всех, кто входил к королеве-матери. Никто не мог побеседовать с ней без того, чтобы он не осведомился о теме беседы. Он приставлял к ней ненавистных ей слуг, которые охотно свидетельствовали против нее. Естественно, все это делалось под прикрытием магической формулы: «Такова воля короля».

Королева-мать обращалась к сыну, но ей каждый раз отвечали, что король ничего объяснять не намерен. В принципе короли, действительно, не обязаны разъяснять подданным свои решения. В этом, собственно, и заключается их величие, однако в те времена этим уж слишком злоупотребляли.

Что касается Армана Жана дю Плесси, то он пробыл в Люсоне до 7 апреля 1618 года, а потом получил приказ, инспирированный никогда не верившим в его благие намерения герцогом де Люинем, выехать в ссылку в Авиньон, который тогда еще не входил в состав Франции, а был под властью римского папы.

Рим, как вариант места ссылки, был отвергнут по причине того, что предоставлял слишком большой простор для возможных интриг. Будущий кардинал «поспешно» покинул Люсон и потратил почти месяц на то, чтобы пересечь Францию с запада на восток. От Люсона до Авиньона по прямой — 550 километров. Потратить на такую дорогу месяц — это надо было постараться. Впрочем, недаром же древние говорили, что торопиться надо медленно. Папская курия, с которой это перемещение даже не обсуждалось, была явно недовольна тем, что светская власть удалила епископа из его епархии, но в то же время опасалась быть втянутой во внутрифранцузские политические раздоры.

Итак, Мария Медичи оставалась в Блуа, а Арман Жан дю Плесси оказался в Авиньоне.

Как пишет биограф кардинала де Ришелье Энтони Леви:

«В начале 1619 года карьера дю Плесси достигла своей низшей точки, пусть даже его опала, как и у королевы-матери, была относительно мягкой. Ему было 34 года. Двор пренебрежительно называл его “Люсоном” и считал не более чем провинциальным епископом. Он был полезен несколько недель, в течение которых помогал королеве-матери обустроиться в изгнании, но эта деятельность, равно как и близость к Кончини, также делали его вызывающей подозрения, предположительно инакомыслящей и потенциально опасной фигурой для герцога де Люиня, который систематически унижал Марию Медичи. Хотя опасность, которую дю Плесси представлял для королевского фаворита, казалась не столь значительной и уравновешивалась возможностью того, что он мог принести пользу в любых переговорах с Марией Медичи, все-таки де Люинь предпочел отправить его в Авиньон и забыть о нем.

Мы можем лишь приблизительно представить, каково было душевное состояние дю Плесси в то время. В Люсоне он целиком посвящает себя роли епископа-реформатора, церковного писателя и католического полемиста. Даже после своего фиаско, закончившегося отъездом в Авиньон, он мог вполне обоснованно надеяться на выдающуюся карьеру церковного деятеля. Однако опала была вполне реальной, а регулярные отказы, которые он получал в ответ на свои просьбы о возвращении, — угнетающими. В конце концов, он уже успел вкусить чувства глубокого удовлетворения, которое ему доставило пребывание в Государственном совете, а опыт подсказывал ему, что его практические навыки как в политике, так и в дипломатии были гораздо более высокого уровня, нежели те, которые он проявлял, когда на первых порах навязывал свои услуги только что овдовевшей регентше. С другой стороны, он должен был понимать, что изгнание, которому вряд ли суждено было продлиться вечно, все-таки оставляет ему некоторую свободу выбора.

У него не конфисковали имущество, и худшее, чего мог ожидать дю Плесси, — это оставаться не у дел до тех пор, пока не рассеется недоверие де Люиня, а это, несомненно, должно было произойти после того, как со временем королева-мать и ее сын примирятся друг с другом. Даже если бы де Люинь стал противиться возвращению дю Плесси в обозримом будущем, папа не мог бесконечно терпеть изгнание епископа, мешавшее ему выполнять свой пастырский долг, особенно учитывая заметную роль, которую дю Плесси, пусть и недолго, играл в делах своей страны».

Между тем молоденький Людовик XIII в действительности не имел ни ума, ни желания для того, чтобы самому заниматься государственными делами.

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» характеризует его так:

«Король Людовик XIII отличался слабым здоровьем, к тому же преждевременно подорванным чрезмерным увлечением охотой. Недомогания, которыми он страдал, усиливали в нем мрачное состояние духа и недостатки его характера: он был хмур, недоверчив, нелюдим; он и хотел, чтобы им руководили, и в то же время с трудом переносил это. У него был мелочный ум, направленный исключительно на копание в пустяках, а его познания в военном деле приличествовали скорее простому офицеру, чем королю».

В результате король полностью попал под влияние герцога де Люиня, который фактически заменил собой убитого Кончино Кончини, фаворита Марии Медичи.

По совету герцога де Люиня Людовик XIII вернул старых министров: Никола Брюлара де Силлери, Николя де Вилльруа, Пьера де Жаннена и других.

Со временем герцог де Люинь получил самые высокие титулы и даже вознамерился породниться с самим королем, женившись на его сводной сестре, на Екатерине-Генриетте, незаконной дочери Генриха IV и Габриэль д’Эстре, родившейся в 1596 году. Но этот дерзкий брак все-таки не состоялся, и фавориту в 1617 году пришлось удовольствоваться другой женой, которая впоследствии стала весьма известной особой. Это была юная, богатая, изумительно красивая и авантюрная Мария де Роган де Монбазон, дочь герцога де Монбазона, владевшего огромными землями в Бретани и Анжу.

После смерти герцога де Люиня в 1621 году король вышлет ее из Парижа, но через некоторое время она вернется, выйдя замуж за Клода Лотарингского герцога де Шеврёз. Став главной фрейлиной и ближайшей подругой Анны Австрийской, она отдаст много сил борьбе против короля и кардинала де Ришелье, став одной из центральных фигур в водовороте придворных интриг Франции первой половины XVII века.

А пока же, в феврале 1619 года, Мария Медичи, жившая под надзором в Блуа, не смирилась со своим поражением и 22-го числа совершила побег.

План побега был задуман одним из ее сторонников — герцогом д’Эперноном. Этот побег был похож на эпизод из романов Александра Дюма и в то же время удивительно напоминал один из тех неожиданных поворотов судьбы, которые на всем протяжении карьеры кардинала де Ришелье внезапно меняли казавшийся предсказуемым ход событий.

В феврале 1619 года герцог д’Эпернон покинул город Мец, куда он был изгнан Людовиком XIII, и направился в район Ангулема. Он был губернатором и того, и другого. В Ангулеме он собрал кавалерийские войска, которые повел к Лошу, где в 60 километрах от Блуа находилась защищенная крепость. В Блуа один из людей д’Эпернона приставил с дороги к отвесному фасаду замка лестницу, которая вела на вал, а с вала — вторую, ведшую к покоям королевы-матери, примерно в 40 метрах над дорогой.

Тучная и уже совсем не молодая Мария Медичи выбралась из окна и спустилась по лестнице на вал, но не смогла заставить себя ступить на вторую, более крутую лестницу. Тогда, с помощью веревок, прикрепленных к плащу, было наскоро сооружено что-то вроде люльки. Марию Медичи положили в нее и спустили вниз. Потом, в сопровождении двух человек, людей д’Эпернона, она прошла несколько сотен метров до моста через Луару.

Им повстречались солдаты короля, но они приняли ее за обыкновенную проститутку с парой клиентов, после чего беглецы благополучно присоединились к герцогу д’Эпернону, ждавшему их со 150 всадниками.

Действовал герцог д’Эпернон, естественно, не один. Его поддержали и ряд других видных дворян, недовольных возвышением фаворита короля герцога де Люиня и унижением королевы-матери. К ним можно отнести герцога де Лонгвилля, готового поднять восстание в Нормандии, герцога де Тремуйя, готового к аналогичным действиям в Бретани, и некоторых других.

После этого Мария Медичи, почувствовав поддержку верных ей людей, быстро собрала армию и двинулась на Париж. Так началась первая война между матерью и сыном, которую историк Франсуа Блюш называет «странным конфликтом», поразившим множество людей, «благочестивых и добрых французов», католиков и протестантов.

Но продвижения на Париж не получилось, ибо силы Марии Медичи для этого оказались недостаточными. Тогда она остановилась, развернулась на юго-запад и потом в течение целого года находилась сначала в Ангулеме, потом в Анже, где возглавляемая ею группа мятежников призывала всех французов заставить короля изгнать герцога де Люиня и прекратить начатые им преобразования в стране.

Королевский двор, в это время находившийся в Сен-Жермене, пришел в панику. С одной стороны, «гранды» (так называли самых мятежных представителей высшего дворянства) могли довести дело до гражданской войны, с другой — гугеноты тоже могли поднять восстание, с третьей — Испания могла броситься помогать Марии Медичи. Наконец, и это было бы самым страшным — могла реализоваться не какая-то одна из этих возможностей, а сразу несколько, случайно или по соглашению.

Сначала Людовик XIII хотел захватить свою мать силой, но герцог де Люинь настоял на менее грубых методах. Он порекомендовал послать гонца за Арманом Жаном дю Плесси с приказом возобновить деятельность в окружении королевы-матери.

Шарль дю Трембле с приказом короля прибыл в Авиньон 7 марта 1620 года, а 27 марта Арман Жан дю Плесси уже был у Марии Медичи. До него у нее уже побывала делегация, состоявшая из графа Филиппа де Бетюна и богослова Пьера де Берюля. Они должны были отдалить королеву-мать от герцога д’Эпернона, но не выполнили поставленной перед ними задачи. Вместо этого она написала несколько писем своему сыну, оправдывая свой побег и излагая свои взгляды на управление королевством. При дворе тем не менее сочли возможным рассматривать ее побег, как похищение, совершенное «проклятым д’Эперноном», а это позволяло вести с ней переговоры.

Когда Арман Жан дю Плесси прибыл, он прямиком направился к д’Эпернону, а тот привел его к королеве-матери, окружение которой смотрело на прибывшего с нескрываемым подозрением. Они-то не покинули Марию Медичи в Блуа и вынуждены были сносить унижение, а дю Плесси для них был «изменником», «человеком де Люиня» и «представителем противоположного лагеря». Однако (и в этом ему следует отдать должное) он был и единственным среди всех присутствующих профессиональным дипломатом, и его вновь пригласили в Совет королевы и вручили печати.

При поддержке Пьера де Берюля Арман Жан дю Плесси быстро достиг соглашения, которое, не задевая лично герцога д’Эпернона, в то же время не лишало королеву-мать надежды со временем вернуться ко двору.

Оно было подписано 30 апреля 1620 года в Ангулеме. Фактически это был мирный договор. Заметим, что речь шла не об отступлении короля, чья армия уже стояла в нескольких километрах от города, убежища Марии Медичи, а лишь о желании сына примириться с матерью. Именно Людовик XIII, проявив благоразумие, призвал будущего кардинала де Ришелье, чтобы тот побудил королеву-мать вступить в переговоры. Хитроумный дю Плесси выполнил свою миссию блестяще, да так, что обе стороны остались им весьма довольны, думая, что он отстаивает именно их позиции. В благодарность за эффективное посредничество король позволил матери сделать Армана Жана дю Плесси своим канцлером, а та с готовностью вновь приблизила к себе недавнего «гнусного шпиона».

По словам биографа Ришелье Роберта Кнехта, «это соглашение широко представлялось как триумф епископа».

Согласно договору, Мария Медичи получила право на так называемые «места безопасности», для чего она вынуждена была отказаться от Нормандии и принять на себя губернаторство в городах Анже, Шиноне и Пон-де-Се, которые имели стратегическое значение благодаря мостам через Луару. При этом дю Плесси предпочел бы, чтобы ей дали город Нант, предоставлявший пути возможного отступления по морю.

Биограф кардинала де Ришелье Энтони Леви пишет:

«Дю Плесси приободрил Марию Медичи, завершив меморандум заявлением о том, что, если она, живя без интриг в выданном для нее месте, по-прежнему будет подвергаться гонениям, он первым заявит о том, что власть в государстве подчинена личным интересам, с явным намеком на то, что король в таком случае потеряет свой авторитет. Этот меморандум был важен потому, что, во-первых, успокаивал враждебные чувства в окружении королевы-матери, а во-вторых, свидетельствовал о том, что дю Плесси, который вовсе не был жадным до власти заговорщиком, прежде чем исполнить свое обещание забыть о верности богоданному монарху, должен получить морально веские основания сделать это. Таким основанием могло стать упомянутое незаконное преследование.

Между партией дю Плесси, теперь уверенно главенствовавшей, и старым окружением королевы-матери случались столкновения. Дю Плесси договорился о том, чтобы его брата Анри сделали губернатором Анже».

Согласиться с утверждением, что Арман Жан дю Плесси «вовсе не был жадным до власти заговорщиком», трудно. Другой не менее известный биограф кардинала Франсуа Блюш, например, утверждает, что его постоянной заботой было «остаться верным своей благодетельнице, при этом максимально угождая Людовику XIII». Если это не предательство, тогда извините. Относиться к Арману Жану дю Плесси можно по-разному, но то, что он всегда действовал, следуя принципам «Цель оправдывает средства» и «Не уверен — не предавай», — это бесспорно. С другой стороны, в определенных обстоятельствах заговоры могут быть делом самого геройского патриотизма, но в большинстве случаев они все-таки являются достойными наказания преступлениями.

Отметим также и то, что упомянутый Анри дю Плесси очень скоро повздорил с неким гвардейским капитаном Шарлем де Лозьером. Были обнажены шпаги, и в ходе поединка, больше похожего на уличную драку, брат Армана Жана дю Плесси был смертельно ранен.

После этого человек, который «вовсе не был жадным до власти заговорщиком», отчаянно нуждавшийся в поддержке людей, которым он мог бы доверять, стал «подтягивать» наверх других своих родственников и друзей: Амадор де Ла Порт (брат матери) был назначен губернатором Анже, маркиз де Брезе (муж сестры) стал капитаном гвардейцев, а позже маршалом Франции и т. д. Таким образом, он начал играть все более важную роль при дворе Марии Медичи, создавая политическую базу для того, чтобы диктовать свою волю в ее делах, в назначениях на должности и в расходовании денег.

А потом произошло событие, которое повергло двор Марии Медичи в настоящее уныние: король освободил принца де Конде и снял с него все обвинения. Репутация королевы-матери после этого оказалась запятнанной злоупотреблением властью, поскольку именно она заключила принца в тюрьму в 1616 году.

Принц де Конде тут же стал новым и весьма воинственным союзником герцога де Люиня. Это очень не понравилось королеве-матери, считавшей де Конде своим личным врагом, и она в знак протеста решила держать свой двор в Анже, не возвращаясь в Париж.

С этого момента напряжение между королем и его матерью опять стало расти, и герцог де Люинь поспешил предложить Марии Медичи кое-какие уступки, но, как обычно, слишком незначительные, а кроме того, сильно запоздавшие. Он также велел своим людям в Анже взвалить на Армана Жана дю Плесси вину за отказ от предложенных условий. Будущий кардинал по-прежнему стремился к полному примирению. Похоже, в данный момент он искренне уговаривал Марию Медичи не противоречить своему сыну, но все было бесполезно. Дело шло к вооруженному столкновению, тем более что гугеноты, заинтересованные в беспорядках любого рода, выразили желание принять участие в конфликте.

Сам кардинал Жак дю Перрон отправился в Анже с большой делегацией духовенства с целью предотвратить серьезные военные столкновения. Но и это не помогло. Установившийся династический мир закончился, и 7 июля 1620 года началась вторая война между матерью и сыном, которую историк Франсуа Блюш характеризует как «одну из самых коротких и наименее кровавых войн в мире».

В самом деле, герцог де Люинь, поддерживаемый старыми советниками Генриха IV, настаивал на переговорах, а принц де Конде — на вооруженном столкновении, но король все же склонился на сторону военных действий. 10 июля его войска взяли Руан, 17-го — Кан, а уже 7 августа мятежники, члены оппозиционной группировки знати, недовольной возвращением принца де Конде, были разгромлены королевской армией при Пон-де-Се. В этом, если позволительно будет применить этот термин, сражении Людовик XIII лично командовал своими войсками.

Язвительный писатель XVII века Гедеон Тальман де Рео пишет:

«Он был немного жесток, как и большинство замкнутых и малодушных людей, ибо правитель наш доблестью не отличался, хотя и желал прослыть отважным».

На стороне Марии Медичи стояли герцог Вандомский (первый сын Генриха IV и его фаворитки Габриэль д’Эстре), а также герцог д’Эпернон, герцог де Рец, герцог Мэнский, герцог не Немур, герцог де Монморанси и граф де Суассон. Королю помогал руководить маршал Шарль де Креки.

К несчастью для Марии Медичи, герцог де Рец изменил ей и со своим отрядом в полторы тысячи человек ушел с поля боя. Это сократило армию королевы-матери на треть. Увидев это, герцог Вандомский тоже предпочел скрыться. Дальнейшее для опытного маршала де Креки было, как говорится, «делом техники»: лишенная командования армия Марии Медичи была рассеяна в течение 15 минут.

Гедеон Тальман де Рео описывает произошедшее следующим образом:

«Затем произошла смехотворная стычка при Пон-де-Се; барон де Фене довольно едко отзывается о ней, да и название, которое дали этому бесподобному походу, достаточно подтверждает, что все это была пустая затея. Ботрю командовал пехотным полком, выступившим на стороне королевы-матери; однажды он сказал ей: "Что до пехотинцев, государыня, то людей, твердых на ногу, нам хватает, а вот поди поищи таких, кто был бы тверд и духом"».

Некоторые историки называют стычку при Пон-де-Се «беспорядочной перестрелкой», некоторые — «шалостью при Пон-де-Се».

8 августа Людовик XIII торжественно вступил в крепость Анже, а на следующий день в дело вмешался Арман Жан дю Плесси и вновь уладил все полюбовно: король опять помирился с матерью, что и было зафиксировано мирным договором от 10 августа 1620 года. После этого Марии Медичи было разрешено вернуться в Париж, где она поселилась в специально построенном для нее по образцу флорентийского дворца Питти Люксембургском дворце.

Строительство этого дворца велось довольно долго. Старый Лувр Марии Медичи сразу не понравился, и она с самого своего появления в Париже озаботилась строительством собственного жилья, более удобного, а главное, расположенного в живописном месте, на лоне природы. Ее выбор пал на владение герцога Люксембургского, о покупке которого ей без труда удалось договориться. Особняк был окружен прелестным садом, но и сад, и сам дворец показались Марии Медичи недостаточно большими, и она сочла своим долгом расширить владения, скупая все окрестные земли. После этого она отправила гонца к своей тетке, Великой герцогине Тосканской, с просьбой прислать чертежи ее любимого дворца Питти, где прошло ее детство. Чертежи были переданы модному в то время архитектору Саломону де Броссу, и тот сумел увязать предложенную модель с чисто французскими традициями.

Дворец получился очень красивым, но что ей теперь было до всего этого великолепия. Где человек находится против своей воли, там его тюрьма, даже если внешне она выглядит, как дворец.

Биограф Марии Медичи Пьер-Викторьен Лоттен де Лаваль по поводу мира, заключенного между матерью и сыном, пишет:

«Ришелье сыграл в этом деле постыдную роль. Королева была вновь предана и вновь вынуждена сдаться на милость своего гонителя… Она вновь стала заложницей своего сына».

Заключенный мир ознаменовал новые отношения между герцогом де Люинем и Арманом Жаном дю Плесси. Демонстрируя всем «союз, основанный на общности интересов», они договорились о браке между племянником де Люиня — Антуаном де Комбале и племянницей дю Плесси — Мари-Мадлен (дочерью его старшей сестры Франсуазы). Пышная свадьба была отпразднована в конце ноября в Лувре, и Мария Медичи щедро одарила новобрачную.

Весной 1621 года Королевский совет принял решение начать войну с протестантами, окопавшимися в Беарне, на родине Генриха IV. Дело в том, что Протестантская уния, созданная для противостояния католической реакции, отказалась признать присоединение Беарна к французской короне. Более того, гугеноты на юго-западе Франции взялись за оружие под предводительством герцога де Рогана.

Людовик XIII, сразу хватавшийся за оружие, когда ему казалось, что его авторитету наносится ущерб, лично поехал в Беарн, чтобы покончить с творившимися там беспорядками, наладить сбор налогов и возвратить отнятое имущество католическому духовенству.

Герцог де Люинь снова выступил за компромисс, но его влияние на короля уже начало ослабевать. Напротив, влияние принца де Конде, сторонника активных действий, возрастало. В результате 17 мая Людовик XIII выступил в поход. 18 мая он начал осаду Сен-Жан-д’Анжели, и город сдался ему 24 июня.

17 августа королевская армия начала осаду Монтобана. Удивительно, но осада города впервые была поручена герцогу де Люиню, совершенно беспомощному на поле боя. В результате своими неумелыми действиями он позволил протестантской армии, направленной на помощь Монтобану, войти в город. Герцог де Люинь, полный сомнений, попытался вести секретные переговоры с осажденными, но это лишь навлекло на него гнев короля.

15 ноября Людовик XIII приказал снять осаду Монтобана, но остался на юге, чтобы завершить усмирение мятежников.

12 ноября 1621 года герцог де Люинь осадил маленькую гугенотскую крепость Монер на Гаронне, а через месяц он заболел «пурпурной лихорадкой» (вероятнее всего, скарлатиной или чумой, бродившей по армии) и умер буквально через несколько часов.

Считается, что Шарль д’Альбер, герцог де Люинь, умер очень вовремя, так как король устал от него и больше не скрывал этого от своих приближенных.

Современники рассказывают, что никто даже не навестил умиравшего, а после похорон Людовик XIII признался одному из своих приближенных, что смерть де Люиня сделала его свободным. В результате о бывшем фаворите очень скоро все забыли.

В 1621 году, после смерти де Люиня, Мария Медичи снова заняла свое место в Королевском совете.

Смерть герцога открыла путь наверх и Арману Жану дю Плесси, имевшему все причины ненавидеть де Люиня и принижать его роль перед потомками. Поначалу он стал простым членом Королевского совета, но потом очень быстро выдвинулся на должность министра. Кроме того, 5 сентября 1622 года Мария Медичи добилась для него кардинальской шляпы.

Произошло это следующим образом. Весной 1622 года Арман Жан дю Плесси выступил в защиту королевы-матери на Королевском совете. Влиятельнейшие люди Франции всегда относились к нему более чем с опаской, ясно оценивая его достоинства и возможности, честолюбие и непреклонность на пути к поставленной цели. Выступая в Совете, дю Плесси еще больше укрепил министров в их опасениях. Тогда государственный секретарь маркиз Пьер де Пюизье убедил Марию Медичи отправить своего «протеже» в Рим. План де Пюизье был прост: отдалить Армана Жана дю Плесси от Марии Медичи, лишить ее опытного советника, без которого она была бы не так опасна, и одновременно убрать из Франции самого реального претендента на самое высшее место рядом с троном. Арман Жан дю Плесси решил переиграть де Пюизье и заявил о своем согласии отправиться в Рим. В результате 5 сентября 1622 года он все же был возведен в кардинальский сан.

Как видим, Арман Жан дю Плесси (а теперь уже кардинал де Ришелье) в блестящем стиле выиграл эту партию. А еще нетрудно отметить, что и великий кардинал де Ришелье делал свою феноменальную карьеру с помощью женщины. Недаром же говорят, что простая лесть губит женщин даже больше, чем любовь, и ей женщины щедро платят своими милостями.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре по этому поводу пишет:

«Людовик перешел в наступление, и приверженцы его матери потерпели поражение в битве при Пон-де-Се 7 августа 1620 года. Последовало новое примирение, и ей позволили вернуться в Париж. Там, к собственному удовлетворению, ей удалось в 1622 году добиться у короля незначительной роли для себя. Это была первая брешь, через которую она надеялась (а вместе с ней и Ришелье) быстро ворваться во власть. И действительно, в 1624 году она добилась введения в Совет Ришелье, т. е., как она очень наивно полагала, себя самой. Когда Ришелье сделался главой Совета, она расценила это как собственный триумф. Но Ришелье, возвыситься которому помогла королева-мать, ради удовлетворения своих амбиций, сделался слугой короля душой и телом».

С известным историком можно согласиться лишь частично. В самом деле, взлетев на такую высоту, кардинал де Ришелье перестал нуждаться в еще более растолстевшей флорентийке. Однако он не «сделался слугой короля душой и телом». Скорее, напротив, это именно он обратил свой проницательный взгляд на жену Людовика, королеву Анну Австрийскую.

Другое дело, что 20-летний король, в силу данных ему от природы качеств, просто не мог долгое время обходиться без поводыря, а это означало, что в его окружении тут же началась борьба за место ушедшего в мир иной фаворита — герцога де Люиня.

Самым явным претендентом считался принц де Конде. Но ведь был еще и Арман Жан дю Плесси, отныне и навсегда — великий и ужасный кардинал де Ришелье!

Теперь положение кардинала коренным образом изменилось. Он уже не был полуссыльным изгоем, как раньше. Теперь с ним вынуждены были считаться все, причем не только члены Королевского совета.

Что касается парижского общества, то в нем возвышение Армана Жана дю Плесси было встречено вполне доброжелательно. Известный придворный поэт Франсуа де Малерб писал одному из своих друзей:

«Вы знаете, что я не льстец и не лжец, но клянусь вам, что в этом кардинале есть нечто такое, что выходит за общепринятые рамки, и если наш корабль все же справится с бурей, то это произойдет лишь тогда, когда эта доблестная рука будет держать бразды правления».

Однако кардинал все еще не пользовался полным расположением короля. Тогдашний венецианский посол докладывал своему правительству: «Господин кардинал де Ришелье здесь единственный, кто противодействует министрам. Он прилагает все усилия для того, чтобы возвысить себя в глазах короля, внушая ему идею величия и славы короны».

Судя по всему, новоиспеченный кардинал хорошо изучил характер Людовика XIII, сделав упор на его тщеславие и желание походить на своего знаменитого отца. Он упорно внедрял в сознание молодого короля такие понятия, как величие, слава, родина.

Когда он вошел в состав Королевского совета и первый раз вошел в зал заседаний, он так взглянул на присутствующих, в том числе на первого министра и любимца короля маркиза Шарля де Лавьевилля, что всем сразу стало понятно, кто отныне здесь хозяин.

Вскоре ему удалось убедить короля в полной беспомощности и несостоятельности его министров Брюлара де Силлери, де Пюизье, де Лавьевилля и других.

Действительно, внутренняя обстановка во Франции была крайне неблагополучной. Повсеместно тлели, готовые в любой момент разгореться, очаги недовольства. Серьезно был подорван и международный престиж Франции, отказавшейся от союза с германскими протестантскими княжествами из религиозно-идеологической солидарности с Габсбургами. На протяжении последних лет как внутренней, так и внешней политикой Франции занимался кто угодно, только не тот, кто умел бы этим заниматься. И вот тут-то Людовик XIII увидел в кардинале де Ришелье человека, который должен был и мог спасти Францию. Он все чаще стал спрашивать у него совета, все чаще стал прислушиваться к этим советам и вскоре уже не мог без них обходиться. Более того, однажды после очередной беседы Людовик XIII неожиданно предложил кардиналу де Ришелье возглавить его Совет и самому определить его состав.

После этого 13 августа 1624 года маркиз де Лавьевилль был арестован, а Ришелье стал чуть ли не самым влиятельным человеком в государстве. В самом деле, до этого ареста в Совет входили Мария Медичи, кардинал Франсуа де Ларошфуко, перешедший в католичество гугенот герцог де Ледигьер, канцлер Этьен д’Алигр и еще несколько государственных секретарей, которые открывали заседания докладами о текущем состоянии дел в королевстве. В принципе ни один приказ не вступал в силу, пока его не завизирует король, чью подпись удостоверял соответствующий секретарь. Когда король отсутствовал, его кресло занимал канцлер.

Кроме королевы-матери и канцлера, никто из членов Совета не имел преимуществ над остальными. Теперь же кардинал де Ришелье, благодаря Марии Медичи, получил такие полномочия, что стал выше не только старика де Ларошфуко, но и канцлера, который до того считался высшим должностным лицом, возглавлявшим королевскую канцелярию и архив, а также хранившим государственную печать. При этом официальная должность де Ришелье звучала всего лишь так: государственный секретарь по торговле и морским делам.

На заседаниях нового Совета кардинал де Ришелье не выпячивал своей новой роли. Напротив, он постарался создать впечатление, что отныне и навсегда всеми делами в королевстве будет управлять только король. Он умолял его «не слушать никаких жалоб на того или иного министра в частном порядке, но самому встать во главе Совета». Идея кардинала была проста: отныне все решения Совета должны быть освещены лично королем, а раз так, то обвинить министров, и прежде всего самого де Ришелье, за допущенные промахи будет просто невозможно.

Кардинал прекрасно знал, что Людовик XIII не способен к самостоятельным поступкам и тем более к изнурительному каждодневному труду, а это означало, что истинным творцом и проводником политической линии будет он, кардинал де Ришелье. Таким образом, он умело взял бразды правления в свои руки, оставив королю лишь прекрасную иллюзию, что все теперь зависит исключительно от его монаршей воли.

Итак, в течение 1624 года кардинал де Ришелье практически прибрал к рукам власть в Совете и в государстве.

Его первым важным дипломатическим успехом стал брак сестры Людовика XIII Генриетты и принца Уэльского, будущего короля Англии и Шотландии, известного в истории как Карл I Стюарт. Этим он ознаменовал возрождение серьезной и продуманной внешней политики Франции, практически сошедшей на нет после смерти Генриха IV, которому первому пришла в голову мысль о желательности этого союза. Переговорам способствовал неослабевающий энтузиазм Марии Медичи, также желавшей этой свадьбы.

Брачный контракт был подписан 17 ноября 1624 года. По этому поводу Мария Медичи устроила грандиозный прием в своем любимом Люксембургском дворце, для которого великий Рубенс только что завершил серию из 22 картин о ее жизни.

Отвлечемся ненадолго от нашего повествования и отметим, что, когда Рубенс представлял Марии Медичи эскизы этих ныне широко известных картин, он очень волновался.

— Вот здесь, — говорил он с заметным фламандским акцентом и дрожью в голосе, — изображена…

— Моя коронация! Это же очевидно. А здесь?

— Регентство и правление королевы.

— Чудесно… Ну а здесь?

— Как можете видеть, мадам, здесь показан апофеоз короля Генриха IV…

Мария Медичи поморщилась и выпятила нижнюю губу:

— Странно, я же уже заказала вам серию картин, посвященных королю… И тогда зачем тут это… Ведь возникает некоторая двусмысленность… Кстати, а когда вы планируете все закончить?

Рубенс весь напрягся.

— Мадам! Ваше Величество! Вы должны понять, что это огромный труд, и в моей мастерской в Антверпене, где у меня почти три десятка помощников и учеников…

— Перебирайтесь в Париж, — перебила его Мария Медичи, — и работайте с таким числом людей, которое вам только может понадобиться! Даю вам полгода!

— Всего полгода? Но смилуйтесь!

— Не умоляйте понапрасну, месье Рубенс! — отрезала Мария Медичи. — Подумайте лучше о том, что ваши прекрасные творения вознесут вас на самую вершину славы…

И Рубенс справился с поставленной задачей. Ему просто ничего другого не оставалось, как справиться. Спорить с женщинами — это все равно, что черпать воду решетом. С такими же женщинами, как Мария Медичи, спорить было вообще бесполезно…

После приема в украшенном Рубенсом Люксембургском дворце Мария Медичи и Анна Австрийская сопровождали Генриетту и приехавшего за ней герцога Бекингема до Амьена, где красавец Бекингем и Анна ухитрились остаться наедине и дать повод заговорить об их увлеченности друг другом.

Последствия этой истории, хорошо известной по произведениям Александра Дюма, оказались не самыми приятными для французской королевы, Бекингему запретили появляться во Франции, и это зародило в душе у Анны глубокую антипатию к кардиналу де Ришелье, который был, как она считала, главным виновником всей этой провокации.

Тем не менее отношения с Англией были установлены, но это явно не предполагало улучшения отношений с Испанией. В результате кардиналу пришлось тонко балансировать между необходимостью уважать происпанские чувства в окружении Марии Медичи и растущей заинтересованностью в союзе с англичанами. Англия и Испания в то время просто ненавидели друг друга, и, несмотря на всю свою хитрость, кардиналу так и не удалось примирить две эти противоречащие одна другой цели. В результате отношения Франции с Англией в 1625 году стали ухудшаться (тем более что стало ясно, что брак Генриетты и Карла никуда не годится).

Положение стало совсем драматическим, когда ухудшились отношения и с Испанией, недовольной франко-английским браком.

Обстановка во Франции также начала обостряться. Число недовольных правлением кардинала де Ришелье росло, капризная и непредсказуемая Мария Медичи по обыкновению поддержала оппозицию, и это вновь стало угрожать единству королевства.

Кардинал де Ришелье чувствовал, что наступил решающий момент его политической карьеры: на него одновременно навалились и груз королевского доверия, и ощущение все увеличивающегося разрыва между его собственным политическим мышлением и взглядами Марии Медичи, уходящими корнями в оголтелый католицизм.

Раньше он озвучивал свои идеи голосом Марии Медичи. Теперь он аналогичным образом строил свои отношения и с королем. Уладить все это было крайне сложно, тем более что Людовик был склонен всегда и во всем отстаивать свою независимость от матери.

Пока суд да дело кардинал де Ришелье стал первым министром Людовика XIII. (На этом посту он бессменно пробудет восемнадцать лет, три месяца и двадцать дней, вплоть до самой своей смерти.)

Оказавшись на новом посту, он еще раз оглядел безрадостную картину: внутренняя разобщенность страны, слабость королевской власти при наличии мощной оппозиции, истощенная казна, непоследовательная, пагубная для интересов Франции внешняя политика. Как исправить положение? На этот счет у него были совершенно определенные намерения, но это уже тема для совершенно другого повествования.

А что же в это время делала Мария Медичи?

Кардинал де Ришелье «подмял» под себя короля и постепенно, но очень методично расправился со всеми своим противниками. При этом королевское семейство оставалось к нему враждебным.

Герцог Гастон Орлеанский, единственный брат короля, плел бесчисленные заговоры с целью усиления своего влияния. 25 апреля 1626 года он достиг 18-летнего возраста, был весьма приятным внешне юношей, любимцем Марии Медичи, но при этом буйным, безалаберным и беспутным, причем с такими же непомерными амбициями, как и у его матери.

Он также был предполагаемым наследником престола и достаточно взрослым, чтобы жениться. Многим уже казалось вполне вероятным, что он сам скоро станет королем Франции. К тому же Анна Австрийская, которой исполнилось 25 лет, совсем не имела супружеских отношений с Людовиком XIII, и к 1626 году надежды на мужского наследника по прямой линии стали совсем слабыми. Естественно, в таких условиях вопрос женитьбы Гастона приобретал особую политическую важность. Если бы он остался холостяком, трон мог перейти к принцу де Конде из королевского рода Бурбонов или к его наследникам.

Чтобы легче было понять всю сложность ситуации, напомним, что Бурбоны — это младшая ветвь дома Капетингов, династии французских королей, названной по имени ее основателя Гуго Капета, правившей во Франции с 987 по 1328 год. После смерти короля Карла IV эта линия прервалась, и корона перешла к Филиппу VI из рода Валуа, которого сам Карл IV, умирая, назначил регентом королевства. После этого представители дома Валуа правили во Франции вплоть до 1589 года.

Бурбоны же происходили от младшего сына короля Людовика IX Святого, правившего в XIII веке. Последним Валуа на французском троне был Генрих III, убитый 2 августа 1589 года. Сменивший его Генрих IV, муж Марии Медичи, уже был из династии Бурбонов.

А вот титул принца де Конде впервые был дан Людовику де Бурбону, дяде Генриха IV. Нынешний принц де Конде был внуком Людовика де Бурбона, и он вполне мог претендовать на трон. К сожалению, такая возможность реально существовала, и она была чревата политической нестабильностью и рядом непродуманных решений, которые легко могли разрушить все то, к чему кардинал де Ришелье так усердно стремился.

С одной стороны, Гастон Орлеанский был достаточно честолюбив, для того чтобы захватить власть, но лишен каких-либо талантов. Это вполне устраивало кардинала де Ришелье. Но, с другой стороны, если бы Гастон женился и имел потомство мужского пола, смог бы Ришелье не только сохранить свое положение, но и принести клятву верности легкомысленному и вздорному монарху, влюбленному, главным образом, в собственное величие? Конечно же, нет. А раз так, кардинал долго не решался высказаться в пользу брака Гастона.

Но этого очень хотела Мария Медичи. За два года до смерти Генрих IV выбрал в невесты Гастону Марию де Бурбон, герцогиню де Монпансье, одну из богатейших наследниц Франции. Гастон находил Марию де Бурбон непривлекательной, но вот Мария Медичи была горячей сторонницей именно этого брачного союза. Кардиналу де Ришелье ничего не оставалось, как начать действия в этом направлении, но тут же вокруг принца де Конде возникла «партия» противников этого брака, а всеобщее неприязненное отношение к кардиналу еще более возросло.

В итоге Гастон все же женился на герцогине де Монпансье, но она вскоре умерла при родах дочери Анны, носившей впоследствии титул мадемуазель де Монпансье и имевшей известный литературный салон, привлекавший многих интеллектуалов того времени.

С начала 1626 года правительству стало известно, что зреет большой заговор, в состав которого входили многие видные дворяне, а также незаконные сыновья Генриха IV, всегда испытывавшие враждебность по отношению к Людовику XIII. Дальше — больше, и оппозиционеры установили контакт с англичанами, в чьих отношениях с кардиналом де Ришелье именно в этот момент наступило резкое охлаждение.

Кардинал, естественно, проинформировал обо всем и короля, и его мать. Для большей надежности он усилил личную охрану. В конечном итоге заговор был разгромлен, а его участники примерно наказаны.

31 мая Мария Медичи вынудила Гастона подписать клятву верности своему брату.

Вроде бы все завершилось благополучно, но произошедшие события так измучили кардинала де Ришелье, что он даже попытался уйти в отставку. Но его прошение, переданное через Марию Медичи, было отклонено, и он получил от Людовика XIII письмо с благодарностями, подписанное в Блуа 9 июня 1626 года:

«Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы… Я никогда не откажусь от вас… Будьте уверены, что я не изменю своего мнения и кто бы ни выступал против вас, вы можете рассчитывать на меня».

А через десять дней после этого стало известно, что герцог Бекингем отдал приказ об отправке в Ла-Рошель флота с несколькими тысячами солдат. При этом он заявлял, что его цель — заставить французского короля уважать права гугенотов, граждан Ла-Рошели. Естественно, французские гугеноты воспряли духом и активизировались.

Подобный поворот событий потребовал срочного отъезда Людовика XIII и Ришелье из Парижа на юго-запад страны. Вскоре король сильно заболел. Кардинала и самого мучили бесконечные мигрени, но он день и ночь проводил у постели Людовика, лично ухаживая за ним. Это и понятно, ведь он ни на минуту не забывал о том, что смерть Людовика повлечет за собой восшествие на престол его брата Гастона.

Правление в Париже было передано Марии Медичи, а кардиналу де Ришелье пришлось сконцентрироваться на обороне Западного побережья Франции. Ситуация для него явно перестала быть предсказуемой и управляемой. Опыта управления войсками у него не было, а гугеноты, поддержанные англичанами, показали, что как раз опыта военных действий у них предостаточно. Фактически это была гражданская война, главным событием которой стала осада мятежной Ла-Рошели.

Пока кардинал де Ришелье находился под Ла-Рошелью, в Париже сформировался «женский» заговор против него. Произошло это следующим образом.

Анна Австрийская пришла на прием к Марии Медичи и склонилась перед ней в глубоком реверансе: «Вы были так добры, мадам, что согласились принять меня».

Королева-мать протянула ей руку для поцелуя и снисходительно улыбнулась. Кто бы что ни говорил, но в глубине души этой флорентийки всегда оставалась толика человеческой доброты. К тому же у нее никогда не возникало потребности бороться против Анны, так как та не представлялась ей сколько-нибудь серьезной соперницей. Связано это было с тем, что в свои 25 лет дочь короля Испании выглядела все такой же просительницей, зависящей от окружающих, как и десять лет назад. А Мария Медичи привыкла искать себе друзей среди тех, кто приходил к ней с какой-нибудь просьбой. Только среди тех, кто приходил к ней с просьбой. Конечно, методика эта не была универсальной. Более того, она порой давала сбои. И самый роковой сбой она дала с этим исчадием ада Ришелье. При одном упоминании его имени Мария Медичи теперь готова была начать плеваться, но сейчас он, по крайней мере, находился у стен Ла-Рошели. Ее слабовольный сын Людовик был там же, всем мешая и раздражая профессиональных военных. Он там «играл в солдатики» — таково было мнение Марии Медичи о вкладе сына в эту войну. А как еще было назвать его жалкие попытки командовать войсками? Ну да, Бог с ним, с Людовиком, он всегда был таким, и ждать от него чего-то выдающегося не приходилось! Но каков же оказался этот Ришелье! Словно змей-искуситель, он вкрался в доверие к Людовику, завладел его мыслями и поступками. Это ведь он сумел сделать войну столь привлекательной для короля, что тот уже много месяцев околачивался вблизи Ла-Рошели. Да, его жене можно было только посочувствовать…

Итак, Мария Медичи улыбнулась Анне Австрийской и указала ей на кресло возле окна. Они находились в Люксембургском дворце, и королева-мать собиралась дать своей снохе аудиенцию. Это несчастное создание буквально погибало от скуки в Лувре. Окруженная со всех сторон шпионами кардинала и уверенная в том, что ее все окончательно покинули, она просто с ума сходила от бессилия.

Деятельная Мария Медичи сейчас тоже скучала.

— Вы так бледны, дочь моя, — сказала она. — Вам бы следовало быть у Ла-Рошели, где мой сын Людовик мог бы вас навещать.

— Я просила, даже умоляла его об этом, — ответила Анна, — но Его Величество отказал мне. И если я бледна, мадам, то это от слез и одиночества.

— Мой сын робок и слаб, а такие люди обычно бывают мстительны. Он наказал вас за то, что вы вызвали блеск в глазах этого пройдохи Бекингема. Поверьте, король без ума от ревности. Очень жаль, кстати, что ваш супруг не уделяет вам внимания. Сколько раз я говорила ему об этом. Но вы же понимаете, он теперь меня не слушает. Совсем другой голос нашептывает ему на ухо и днем, и ночью.

Собственно, так и было сказано то, ради чего Мария Медичи пригласила к себе Анну Австрийскую. Королева-мать лишь «закинула удочку», и ее простодушная сноха моментально «клюнула» на хитро подготовленную наживку.

— Я знаю, — с тоской в голосе сказала Анна. — Этот голос все шепчет и шепчет, отравляя мозг короля и настраивая его против меня. Он будит в короле все новые и новые подозрения, придумывает все новые и новые запреты… И все для того, чтобы сломить мой дух. Но его не сломить, мадам! Во всяком случае, до тех пор, пока меня поддерживает ваша дружба и привязанность ко мне!

Анна Австрийская отвернулась и смахнула слезу. Мария Медичи заботливо похлопала ее по плечу. Все-таки она была достаточно впечатлительна, чтобы быть тронутой таким откровенным проявлением чувств. Ну, хотя бы ненадолго…

— Дорогая моя дочь, поверьте, я ваш друг! Мы оба, я и мой сын Гастон, сочувствуем вам. С вами обращаются постыдно, и я разделяю ваше мнение о том, кто является главным виновником всего этого.

— Не могли бы вы заступиться за меня? — прошептала Анна. — Король так вас любит, мадам, он вам всем обязан. Все годы, пока он был ребенком, вы правили страной, бескорыстно служа его интересам. Он обязан прислушаться к вам, если вы заступитесь за меня.

Мария Медичи нахмурилась.

— Да, Людовик обязан мне всем, но он забыл об этом. Он даже позволил убить моего бедного Кончино Кончини. О, тогда он был еще совсем мальчишкой, но тем не менее он осмелился пойти на это. Он никогда не испытывал благодарности ко мне. Поверьте мне, Анна, он очень завидует мне, потому что я знаю, как надо управлять государством, а он — нет. Теперь он меня вообще не слушает, и знаете почему? Во всем виноват Ришелье! Эта змея запустила свои ядовитые зубы в нас обеих!

Мария Медичи встала, жестом повелев Анне остаться в кресле, когда та согласно этикету сделала было попытку встать вместе с ней.

— Клянусь Богом, я уже устала от этого человека! Вы просите меня заступиться за вас перед Людовиком? Но из-за этого дьявола он не станет меня и слушать! Советую вам в следующий раз, когда кардинал приедет в Париж, броситься к его ногам и умолять простить вам Бекингема… Клянусь, это будет куда эффективнее, чем все мои аргументы вместе взятые…

— Многие мне так говорили, — ответила Анна. — Но я никогда не сделаю этого. Я ненавижу и презираю это ничтожество. Этот выскочка должен быть уничтожен.

— Какие громкие слова! — усмехнулась королева-мать. — Смотрите, чтобы ему их не передали.

— Я уже ничего и никого не боюсь! — воскликнула Анна. — Вы, мадам, создали этого человека! Вы возвысили его! А теперь он перешел на другую сторону и отбросил вас, как ненужную вещь. Мадам, вы не должны мириться с этим! Мы обе — королевы Франции, и мы должны объединить наши усилия, чтобы свалить этого человека. Одна я беспомощна. Но вместе мы можем стать таким препятствием на пути кардинала, которое он не сможет преодолеть.

— О, да, — сказала Мария Медичи. — Мать и жена — союз достаточно сильный, чтобы при благоприятных обстоятельствах устранить кардинала. Клянусь Богом, дочь моя, мы должны объединиться — вы и я! У меня есть права настаивать на том, чтобы Людовик помирился с вами. Желание матери видеть счастливый брачный союз сына естественно, и я буду настаивать, требовать, чтобы он снял с вас все ограничения.

— Да и я могу быть полезна, — горячо подхватила Анна Австрийская. — Я встречусь с испанским послом и заручусь поддержкой Испании, буду помогать вам всеми доступными мне способами, чтобы низвергнуть виновника всех наших несчастий в пропасть. О мадам, с тех пор, как я приехала во Францию, вы всегда были так добры ко мне! Помогите мне сейчас, и, быть может, мы еще обе будем счастливы!

— Обязательно, обязательно, — пообещала Мария Медичи. — И помните, дорогая, еще вот о чем: он не будет жить вечно. Мы и раньше говорили об этом. Да и мой сын слаб не только душой, но и телом. И придет день, прекрасный день, когда Франция, может быть, получит другого, лучшего короля, рука которого будет свободна!

Она потрепала Анну по щеке и кивнула, наслаждаясь результатом, произведенным ее словами.

— Ради этого дня стоит надеяться, — продолжила она. — С ним придет окончательное решение наших проблем. Но до той поры, дочь моя, давайте объединим наши усилия для борьбы против нашего общего врага!

— С этого момента, — торжественно заявила Анна, — мы с вами, мадам, — одно целое. И пусть кардинал де Ришелье остерегается…

Дальнейшие события также хорошо известны по произведениям Александра Дюма. 23 августа герцог Бекингем был убит неким Джоном Фелтоном, служившим под его началом. 30 октября войска кардинала де Ришелье вошли в Ла-Рошель, и английский флот убрался восвояси. 20 мая 1629 года был подписан мир с Англией.

Казалось бы, теперь кардиналу можно было облегченно вздохнуть. Но не тут-то было. В Париже партия «политических католиков», пользовавшаяся поддержкой Марии Медичи, выразила свое недовольство по поводу того, что ла-рошельские гугеноты не были строго наказаны. Но еще более Мария Медичи оказалась возмущена тем, что на заседании Совета, состоявшемся 26 декабря 1628 года, кардинал де Ришелье изложил свое мнение о том, что политические интересы Франции требуют немедленной посылки войск в Италию. В Италию! На ее родину! Да как он посмел даже подумать об этом!

Собственно, Италии, в нынешнем понимании этого слова, тогда не существовало. Было много разных королевств, герцогств и графств, в том числе Великое герцогство Тосканское и герцогство Мантуанское. Конечно, кардинал де Ришелье собирался послать войска не во Флоренцию, а в Мантую, но в Мантуе правили представители рода Гонзага, породнившиеся в 1584 году с родом Медичи. (Тогда родная сестра Марии Медичи Элеонора вышла замуж за герцога Винченцо I Гонзага.) В 1611 году Элеонора умерла, через год умер и ее супруг, но в конце декабря 1627 года бездетным умер и последний их сын Винченцо II Гонзага. Его смерть поставила кардинала де Ришелье перед необходимостью принимать жесткие решения.

Дело в том, что на трон в Мантуе теперь претендовал герцог Неверский (ставленник Франции), князь Гуасталлы (ставленник Габсбургов), а также герцог Савойский (с ним Испания имела договор о разделе маркизата Монферрато). Подобные претензии в то время неизбежно приводили к войне.

Эмиссары из Франции убедили находившегося при смерти герцога Мантуанского подписать завещание, по которому подвластные ему территории переходили герцогу Неверскому. В марте 1629 года французские войска вторглись во владения герцога Савойского и принудили его к союзу с Францией. Император Священной Римской империи Фердинанд II вмешался в этот конфликт, и его войска взяли после длительной осады Мантую, принудив герцога Неверского к капитуляции. Однако, несмотря на удачное начало, немецкие князья категорически отказались поддержать этот поход, и в октябре 1630 года император вынужден был заключить мир.

В итоге французской дипломатии удалось закрепить владения мантуанских герцогов за герцогом Неверским и получить от герцога Савойского город Пиньероль и ведущую к нему военную дорогу — важный для Франции плацдарм на пути в Италию. Война завершилась победой Франции.

Но все это было уже в 1631 году, а пока же, в декабре 1628 года, названное выше заседание Королевского совета обозначило окончательный разрыв между Марией Медичи и кардиналом. Дело в том, что Людовик XIII, вняв совету Ришелье, решил заняться ситуацией в Италии и лично возглавил армию. Он назначил свою мать регентшей и во главе армии выступил из Парижа. Отбыл с ним и кардинал де Ришелье, а когда в сентябре 1629 года он вернулся обратно, королева-мать была с ним оскорбительно холодна.

Не улучшала положения кардинала и растущая антипатия 20-летнего Гастона Орлеанского. И это не говоря о том, что Анна Австрийская тоже терпеть не могла ироничного министра, который лишил ее какого-либо влияния на государственные дела.

Увидев своими противниками сразу двух королев, кардинал де Ришелье впервые в своей жизни слегка растерялся. Обе они по своему положению находились за пределами его власти. Это означало, что по отношению к ним он должен был применить иное оружие.

Напомним, что после женитьбы Людовика XIII на Анне Австрийской Ришелье (а тогда простой епископ Люсонский) был назначен духовником молодой королевы.

Женщины в жизни Людовика XIII никогда не играли большой роли. Более того, согласно утверждению его биографа Пьера Шевалье, он «имел глубокие гомосексуальные наклонности», которые сдерживались лишь его набожностью и боязнью греха.

Анна Австрийская быстро поняла, что ее брак не будет счастливым. И это действительно было так: брак двух 14-летних подростков, заключенный против их воли и из чисто политических соображений, просто не имел шансов быть счастливым.

Юная королева, ехавшая в Париж с надеждой на веселую и радостную жизнь, вместо этого нашла скуку, однообразие и печальное одиночество. Король открыто игнорировал ее, и некоторое время казалось, что у них так и не будет наследника.

Писатель XVII века Гедеон Тальман де Рео пишет:

«До того как она забеременела Людовиком XIV, король спал с ней очень редко. Это называлось “класть подушку”, ибо обычно королева себе ее не клала. Когда королю сообщили, что королева беременна, он сказал: “Должно быть, это еще с той ночи”. Из-за каждого пустяка он принимал подкрепляющее, и ему часто пускали кровь; это никак не улучшало его здоровья».

Но потом случилось почти что чудо, и в 1638 году Анна Австрийская, к великой радости подданных, произвела на свет дофина Людовика (будущего Людовика XIV). В 1640 году она родила еще одного сына — Филиппа Орлеанского.

О том, от кого родились эти дети, существует множество различных версий. Некоторые, например, открыто указывают на кардинала де Ришелье, якобы влюбленного в королеву. Не вдаваясь в подробности этой истории, заметим лишь: а кто при дворе не был влюблен в прекрасную испанку? С другой стороны, как совершенно справедливо отмечает биограф кардинала Франсуа Блюш, тот был «слишком поглощен публичными делами, слишком озабочен своим долгом, слишком ревнив к своей власти, чтобы рисковать положением ради любовных интрижек».

С другой стороны, Людовик XIII с каждым годом все больше и больше привязывался к кардиналу. Тот же Франсуа Блюш называет этот политический тандем «согласием, которое среди бесконечных случайностей способствовало единству суверена и его министра».

Луи де Рувруа де Сен-Симон, великий поклонник Людовика XIII, сделавшего его отца герцогом, пишет:

«Любое из великих деяний, которые свершались тогда, происходило только после того, как было обсуждено королем с де Ришелье в самой глубокой тайне».

А Вольтер, отмечая всемогущество кардинала, делает заключение:

«Ему не хватало только короны».

Анна Австрийская, как мы уже говорили, терпеть не могла кардинала де Ришелье. А что же кардинал? Как утверждает Франсуа Блюш:

«Если красота Анны Австрийской и волновала его, его отношения с ней чаще всего заключались в том, чтобы умаслить ее, в попытках шпионить за ней, в постоянном стремлении отвлечь ее от тоски по испанскому прошлому и сделать большей француженкой. То есть в основном это была политика».

Относительно того, как развивались отношения могущественного кардинала с Анной Австрийской, Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» пишет:

«Все, кто не покорялись его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставленников и сгубить врагов, любые средства были для него хороши. Страсть, которая издавна влекла его к королеве, превратилась в озлобленность против нее. Королева чувствовала к нему отвращение, а ему казалось, что у нее были другие привязанности. Король был от природы ревнив, и его ревности, поддерживаемой ревностью кардинала, было бы совершенно достаточно, чтобы восстановить его против королевы».

Итак, тут все понятно. Кардинал просто «стравил» Людовика XIII с его женой (все перипетии этого «стравливания» весьма подробно и красиво описаны Александром Дюма. — С.Н.) и очень умело свел «на нет» все ее влияние.

Конечно, Анна Австрийская жаждала мести и готова была ввязаться в любую интригу, направленную против кардинала. В 1626 году, например, она имела отношение к заговору герцогини де Шеврез и маркиза де Шале, задумавших заколоть кардинала в его летнем дворце. Заговор был раскрыт, маркиза казнили, а герцогиню отправили в ссылку. Кстати сказать, именно тогда кардинал получил право завести для охраны собственных гвардейцев. Что касается Анны Австрийской, то она едва упросила мужа не отправлять ее в монастырь.

С Марией Медичи дело обстояло иначе.

Биограф Марии Медичи — Мишель Кармона называет динамику ее отношений с кардиналом де Ришелье «великим разрывом».

Сам кардинал писал:

«Я — ее ставленник. Это она возвысила меня, открыла путь к власти, даровала мне аббатства и бенефиции, благодаря которым из бедности я шагнул в богатство. Она убеждена, что всем я обязан ей, что она вправе требовать от меня абсолютного повиновения и что у меня не может быть иной воли, кроме ее собственной. Она не в состоянии понять, что с того самого дня, когда она поставила меня у штурвала корабля, я стал ответствен только перед Господом Богом и королем… Душой и умом она тяготеет исключительно к католической политике. Для нее безразлично, что Франция была бы унижена. Она не может примириться с тем, что, сражаясь с протестантизмом внутри страны, я в то же время поддерживаю союз с ним за ее пределами… У нее претензии женщины и матери: я помешал ей передать Монсеньору (Гастону Орлеанскому), который, увы, возможно, унаследует трон, право на управление Бургундией и Шампанью. Я не могу допустить, чтобы охрана наших границ попала в столь слабые руки. Она считает меня врагом ее дочерей на том основании, что одну из них я выдал замуж за протестантского государя (Карла I Английского), а с мужьями двух других — королем Испании и герцогом Савойским — нахожусь в состоянии войны. Все разделяет нас, и это навсегда. Будущее зависит только от воли короля».

В двух последних фразах заключен главный смысл происходившего. С одной, впрочем, оговоркой: всю свою жизнь кардинал будет заботиться о том, чтобы его собственная воля выглядела, как королевская воля, «от которой зависит будущее».

Как могла относиться ко всему этому сама Мария Медичи? Историк Ги Шоссинан-Ногаре отвечает на этот вопрос так: «Мария чувствовала себя одураченной и хотела только одного: добиться смещения де Ришелье».

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» пишет:

«Уже тогда говорили о размолвке между королевой-матерью и кардиналом де Ришелье и предугадывали, что она должна привести к весьма значительным последствиям, но предугадать, чем это все завершится, было еще нелегко. Королева-мать поставила короля в известность, что кардинал влюблен в королеву, его супругу. Это сообщение возымело действие, и король был им чувствительно задет. Больше того, казалось, что он расположен прогнать кардинала и даже спросил королеву-мать, кого можно было бы поставить вместо него во главе правительства; она, однако, заколебалась и никого не решилась назвать, то ли опасаясь, как бы ее ставленники не оказались королю неприятны, то ли потому, что не успела договориться с тем, кого хотела возвысить. Этот промах со стороны королевы-матери явился причиной ее опалы и спас кардинала. Король, ленивый и робкий, страшился бремени государственных дел и не желал потерять человека, способного снять с него этот груз».

Кардинал же, получив в свое распоряжение достаточно времени и все необходимые средства, сумел рассеять ревность короля и оградить себя от происков королевы-матери. При этом, по словам Франсуа де Ларошфуко, «еще не чувствуя себя в силах сломить ее, он не упустил ничего, что могло бы поколебать ее положение. Она же, со своей стороны, сделала вид, что искренно помирилась с ним, но ненависть к нему затаила навсегда».

Шанс для решительного отмщения представился кардиналу де Ришелье в 1630 году, когда король едва не умер от дизентерии. По свидетельству все того же Франсуа де Ларошфуко, король тогда занемог «настолько опасно, что все сочли его болезнь безнадежной».

В самом деле, 22 сентября у короля поднялась температура, и он был уложен в постель. Жар усиливался, и ежедневные кровопускания ничего не могли с этим поделать. Мария Медичи не отходила от постели больного, и доктора начали опасаться за его жизнь. Людовик попросил своего духовника сказать, не умирает ли он, и отец Сюффрен дал ему понять, что некоторые основания для беспокойства есть. Король исповедался и попросил о последнем причастии.

29-го Людовику стало еще хуже, и он приготовился к смерти, помирившись с матерью и попросив передать своим подданным, что просит у них прощения. Доктора были уверены, что он доживет до следующего дня…

Все вокруг только и говорили, что во всем виноват кардинал де Ришелье, что это он подверг опасности жизнь короля, настояв на экспедиции в Италию. Все гадали, каким будет состав Совета после смерти короля и восшествия на престол Гастона. Сможет ли Анна Австрийская выйти за него замуж? Будет ли Ришелье отправлен в ссылку, заточен в тюрьму или же казнен?

Удивительно, но после этого у Людовика вдруг началось стремительное выздоровление.

Когда королю стало лучше, Мария Медичи попыталась поговорить с ним. Для поддержки она взяла с собой Гастона, предварительно «накачав» его наставлениями типа «Будь тверд, дорогой мой мальчик» или «Мы знаем, чего хотим, и, клянусь Богом, мы добьемся этого». «Я буду тверд, как скала», — пообещал Гастон. Как же они были похожи друг на друга в этой своей мстительной решимости уничтожить ненавистного им кардинала де Ришелье!

Людовик после болезни еще чувствовал себя очень слабым. Когда он появился, Мария Медичи шагнула навстречу ему, и они холодно поприветствовали друг друга.

Гастон поцеловал старшему брату руку так небрежно, что это выглядело оскорблением. Лицо короля покраснело, и он неловко застыл на месте в окружении своих придворных, ожидая, что скажет Мария Медичи.

— Мне бы хотелось поговорить в кругу семьи — как мать с сыном или брат с братом. С разрешения Вашего Величества, конечно…

— Да, да, я понимаю, — устало ответил Людовик. — Но, прежде чем мы начнем, мадам, прошу вас усмирить ваше воинственное настроение. Я вижу по вашему лицу, как вы озлоблены. Вижу, как дуется Гастон. Клянусь Богом, я сыт по горло вашими сценами!

Король опустился в кресло и, окинув внимательным взглядом своих близких, уставился на собственные туфли, что делал неоднократно в минуты сильного стресса. Мария подошла к нему. Она настолько растолстела, что пол дрожал под ее ногами. Людовик казался таким унылым и жалким, что ей не терпелось ударить его или как следует встряхнуть, чтобы привести в чувство. Еще когда он был ребенком, Марии всегда хотелось сделать ему больно, и потому она не прекращала шлепать и шпынять малыша при любом удобном случае.

— Ваш брат несчастен, — объявила она. — Я тоже. Это — во-первых. С Гастоном обращаются несправедливо.

Людовик поднял голову. Глаза его потускнели от тоски и никак не обнаруживали испытываемых им чувств.

— Мой брат, герцог Орлеанский, владеет городами, поместьями, состоянием. И может делать все, что ему вздумается. Что еще я могу ему дать?

— Я хочу жениться на Маргарите Лотарингской, сестре герцога Карла Лотарингского, — заявил Гастон. — И я требую вашего разрешения на то, чтобы я сам мог сделать свой выбор!

— А еще, — подхватила Мария Медичи, — у Гастона должны быть крепости, и он должен получить правление над Иль-де-Франсом, Суассоном, Куасси, Шарни, Лаоном и Монпелье.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался король. — Брачный союз с женщиной, отец которой меня ненавидит, — самые главные крепости в моем королевстве. Почему бы вам не потребовать еще и мою корону, брат? Ведь на самом деле вы ее добиваетесь?

Король неожиданно вскочил с места.

— Мой ответ — нет! Нет и еще раз нет!

— Стойте!

Толстые сильные пальцы Марии Медичи схватили Людовика за рукав и не отпускали. Она пыталась быть спокойной, пыталась взывать к его разуму. Теперь же она потеряла голову. Ненависть к одному сыну и страстная любовь к другому вспыхнули в ней с новой силой.

— Вы пренебрегаете просьбами Гастона, как будто он какое-то ничтожество, тогда как он — ваш наследник. И еще рассуждаете о короне Франции! Глупец, как легко было бы сорвать ее с вашей головы, если бы мы именно этого добивались! Вы говорите о жадности и измене Гастона! Лучше подумайте о том, как он вам верен, как отверг искушение взять все, попросив вместо этого так мало. Послушайте меня! Требования Гастона — это одно, но теперь займемся вторым, не менее важным. Ришелье по-прежнему при должности. Я ждала… Я была терпелива… Но теперь я заявляю, что вы просто обязаны избавиться от него! Иначе мира между нами не будет!

Крик королевы-матери был слышен снаружи, даже несмотря на закрытые двери.

— Ах, вот как?!

До этого Людовик никогда не кричал в ответ. Услышав впервые его крик, королева-мать смолкла.

— Никого не заботят мое спокойствие духа и здоровье? Вы не отстаете от меня ни днем, ни ночью, требуя устранить лучшего из моих слуг. Вы оскорбляете и высмеиваете его, побуждая брата делать то же самое. Вы не даете мне покоя! Но я отвергаю ваши требования! Абсолютно все ваши требования! Ришелье останется при мне…

Людовик так разнервничался, что вдруг стал заикаться. Он явно был не в силах справиться с наплывом чувств.

— Если бы вы… вы… вы… испытывали хоть какую-то привязанность ко мне… Если бы хоть не… не… немного подумали о моем благополучии… Вы не захотели бы раз… разлучить меня с кардиналом…

— Ваш кардинал — предатель! — заявил Гастон. — Он служит только самому себе, набивает мошну и укрепляет свою власть! Да, мой брат, настало время, когда вам придется выбирать между ним и между мной и матерью! Мы больше не потерпим его наглости и вмешательства в наши дела! Он должен уйти!

— Или уйдет он, — заорала во весь голос Мария Медичи, — или уйду я!

Тут она решила удариться в слезы, и их обильный поток смешался с обвинениями и оскорблениями.

— Неблагодарный сын! Я сделала для вас все, что могла! Все эти долгие годы после смерти мужа я сохраняла корону на вашей голове! Я отдала вам свою жизнь! И каково же вознаграждение? Где благодарность и любовь, которые вы обязаны проявлять по отношению ко мне? Их нет! Зато вы открыто предпочитаете этого выскочку, этого мелкого интригана-предателя! И кому предпочитаете? Собственной матери!

Людовик не мог выговорить ни слова. Лицо матери, искаженное злобой и покрытое ручейками слез, склонилось к нему, и он вдруг почувствовал, что его словно крутит в волнах прибоя. Голос матери не давал ему ни секунды покоя. Этот навалившийся на него груз ярости и упреков, казалось, давил на него физически, как тяжелая ноша.

Его обвиняли в том, что он предпочел кардинала де Ришелье своей матери. Но Ришелье никогда не давал ему повода чувствовать себя низшим существом, мальчишкой в одежде короля. Он не обременял Людовика заботами, не терзал попусту и не подчеркивал свою роль и значение. Кардинал служил буфером между ним и коварным двором, от которого можно было ждать лишь интриг и измены. Мать бросила страшное обвинение, и ему вдруг стало ясно, насколько оно верно: он, действительно, предпочитал ей Ришелье. И не только ей, но и всем остальным…

— Вы прогоните его? — продолжала настаивать королева-мать. — Обещаете, что этот дьявол до завтрашнего утра будет заточен в Бастилию?

— Если, брат, вы этого не сделаете, — заверил Гастон, приходя матери на помощь, — то лично я знаю, как себя защитить.

— А я оставлю вас! Покину вас и двор раз и навсегда! — крикнула Мария Медичи.

Людовик колебался. Проблема встала так остро, как никогда раньше. И все-таки он сделал попытку выиграть время — такова уж была его натура.

— Ради меня, и вы, мадам, и ты, Гастон, умоляю — простите кардинала и верните ему свое благоволение. Брат, ты получишь желаемую тобой невесту, и если настаиваешь, то и Иль-де-Франс, но перестаньте преследовать кардинала!

— Никогда! — решительно ответила Мария Медичи.

— Никогда! — как эхо, повторил Гастон.

— Будете цепляться за это ничтожество и увидите, что вас покинут все, даже последние друзья, — пригрозила королева-мать. Она двинулась к королю, и тот непроизвольно отшатнулся. — Ну же, каков ваш ответ? Мы ждем!

Людовик уже был почти готов уступить и отдать им на съедение своего министра. От всех этих нападок у него невыносимо разболелась голова, а язык распух так, что он сомневался, сможет ли произнести хоть слово. Искушение было сильным, но как-то вдруг он его преодолел. И без малейших признаков заикания произнес:

— Ришелье останется, мадам! Это мое окончательное решение.

Повернувшись, он подошел к дверям и постучал по ним тростью с золотым набалдашником. Дверь тут же открылась, и в мгновение ока он оказался в окружении своих приближенных. Под их защитой, чувствуя себя в безопасности, Людовик еще раз повернулся, поклонился матери и стремительно удалился.

— Лжец, обманщик! — заорала вслед ему Мария Медичи и выругалась по-итальянски.

Потом она обратилась к Гастону:

— Нас не заставят свернуть с пути, сын мой! Мы осуществим наш план! Пойдем и обсудим наш следующий шаг в этой маленькой игре. Возможно, кровавой игре — не исключено и такое… Они еще дождутся… Этот его любимый кардинал… Мы с ними покончим, а Людовик еще не один раз пожалеет, что встал на его сторону…

От досады Мария Медичи искусала себе губы.

— Он отказал нам… Не могу в это поверить… А ведь я так надеялась, что один-единственный раз Людовик поступит как настоящий мужчина…

Королева-мать опустилась в кресло и принялась обмахивать себя веером, тяжело дыша и сверкая глазами.

— Он словно обручен с этим мерзавцем Ришелье…

— Их можно разлучить только силой, — сказал Гастон, и его смазливое лицо озарилось торжествующей улыбкой. — Я намерен уехать из Парижа, отправиться в Орлеан и там поднять свое знамя! Я пошлю письма всем изгнанным принцам, и мы объявим войну Ришелье. Другого пути у нас нет!

— И Испания нам в этом поможет! — объявила Мария Медичи, а сама подумала, влюблено глядя на Гастона: «Вот мужчина с настоящим характером. Он достоин быть королем Франции!»

Потом она немного подумала и добавила:

— Надо быть очень осторожными, сын мой. Если этот дьявол пронюхает о наших планах, нам не сносить головы.

Многие очевидцы тех событий утверждают, что Мария Медичи уже давно готовила отставку кардинала де Ришелье. Более того, видя, что ее сын на краю могилы, она даже приняла решение арестовать кардинала, как только король умрет, и заточить в лионскую тюрьму Пьер-Ансиз, поручив надзор за ним Шарлю д’Аленкуру, коменданту Лиона. Но у нее ничего не получилось. Не получилась и попытка давления на короля. И тогда она решила поговорить с сыном последний раз, чтобы решить все полюбовно. Она еще раз пришла к Людовику и заявила, что ей очень жаль, что она любит его и не желает вступать с ним в борьбу, но он, если он ее тоже любит, должен окончательно и бесповоротно выбрать между матерью и кардиналом. Когда их беседа (на этот раз с глазу на глаз) достигла наивысшего накала, в комнату без стука вошел Ришелье.

Его, конечно же, предупредили, что еще слабый от болезни король остался наедине со своей матерью, и он немедленно понял, что коварная Мария Медичи может сломить своего слабохарактерного сына, заставив его переменить свое решение.

Рассказывают, что Мария Медичи, увидев непрошено заявившегося кардинала, пришла в ярость и обрушила шквал оскорблений и диких обвинений в его адрес. Ришелье, переполняемый эмоциями, якобы упал на колени и зарыдал. Он якобы даже дошел до того, что предложил публично извиниться за преступления, которых он не совершал, и вновь подтвердил свою благодарность за все, что королева-мать сделала для него. Не желая униматься, она спросила у короля, предпочтет ли он своей матери слугу. Ни на кого из мемуаристов нельзя положиться полностью, но сразу несколько человек сообщают нам, что Ришелье тотчас же попросил отставки.

Королю, наконец, удалось унять эмоции матери, и он велел кардиналу де Ришелье встать и уйти. Затем он сам удалился и, сделав вид, что не заметил Ришелье, ожидавшего его во дворе, уехал в своей карете.

Окружению королевы-матери, ненавидевшему кардинала, показалось, что победа Марии Медичи несомненна.

Сам Ришелье якобы тоже так считал и готовился уехать из Парижа. На самом деле, все выглядело несколько иначе.

— Что мне делать? — спросил кардинала король. — Она же моя мать. Ришелье, помогите мне, дайте совет, как мне поступить?

Людовик уже не мог сдержать слез. Он бросился в кресло, опустил голову и принялся нервно сжимать пальцами колени.

— Сир, — сказал кардинал, и голос его был полон жалости, — подумайте о своем положении. Ваш брат ненавидит вас. Ваш трон и ваша власть в опасности.

— Я знаю, я знаю. Но вы давно знакомы с моей матерью. Она же не будет на деле помогать заговорщикам против нас. Слова ничего не стоят, Ришелье.

— Увы, — сказал кардинал, — вы позволите ненадолго вернуться к прошлому?

— Если так нужно, — согласился Людовик. — Как король, я обязан вас выслушать.

— Когда Гастон женился на герцогине де Монпансье, он получил за невестой огромное приданое. И где оно теперь? Королева-мать продала всех, а деньги дала Гастону на покупку оружия.

Людовик схватился за голову. Все это было ужасно: мать раздобыла деньги на восстание против своего собственного сына! Неудивительно, что ей хотелось уничтожить кардинала де Ришелье. Тогда он полностью бы оказался в ее руках и в руках Гастона. Они бы его убили, отравили. Во Флоренции, на родине матери, так было принято. Там всегда так избавлялись от неугодных. Ее нужно было остановить… Срочно… Всеми доступными способами…

— Ришелье!

— Да, сир?

— Я понимаю. Мою мать нельзя оставлять на свободе. Как это сделать?

Людовик встал. В мигающем свете камина его лицо казалось темным и угрюмым, глаза покраснели от слез.

— Прикажите ее двору отправиться в Компьень, — сказал кардинал. — Там все будет организовано. Детали оставьте мне, для вас они слишком мучительны. Я поступлю с Ее Величеством так, как если бы сам был ее сыном.

— Да будет так, — пробормотал король. — Но пусть все произойдет побыстрее. Ожидание для меня хуже всего.

— Поверьте, сир, через неделю все закончится, и вы станете в значительно большей степени королем Франции, чем сейчас.

Так все обстояло или не так, точно сказать невозможно. Важно другое. Важно то, что ситуация вдруг повернулась в самом неожиданном ракурсе. Король (и это исторический факт. — С.Н.) призвал к себе кардинала и объявил ему о своем решении: он признателен ему за все, что Ришелье сделал для его матери и для Франции, он решительно настроен защитить Ришелье от клики врагов, которая воспользовалась благосклонностью Марии Медичи, и он намерен и впредь пользоваться его услугами.

Дальше — больше. Людовик отверг просьбу Ришелье об отставке и сказал, что его советы более ценны для Франции, чем советы его матери.

Потом он сказал, что все зло идет не от Марии Медичи, а от окружающей ее клики, с которой он намерен разделаться. Далее король пригласил к себе министров и государственных секретарей. В результате самые ярые сторонники Марии Медичи были сняты со своих постов и отправлены в изгнание.

Тот день вошел в историю как День одураченных. Он получил такое название из-за произведенных внезапных перестановок. Тогда, осенью 1630 года, вряд ли кто-то из участников событий, включая и самого кардинала, мог бы представить себе, какие изменения ожидают каждого из них в самом скором будущем.

Собственно, в День одураченных (10 ноября 1630 года) Мария Медичи оскорбила сначала племянницу кардинала де Ришелье, которую согласилась принять в состав своих фрейлин, а потом и самого кардинала, сумевшего по потайному ходу попасть в залу, где разговаривали Их Королевские Величества.

Франсуа де Ларошфуко в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Когда король затворился наедине с королевой, она опять стала жаловаться на кардинала и объявила, что не может больше терпеть его у кормила государства. Понемногу оба собеседника начали горячиться, и вдруг вошел кардинал. Королева, увидев его, не могла сдержать своего раздражения: она принялась упрекать его в неблагодарности, в предательствах, которые он совершил по отношению к ней, и запретила ему показываться ей на глаза. Он пал к ее ногам и пытался смягчить ее своей покорностью и слезами. Но все было тщетно, и она осталась непреклонной в своей решимости».

Казалось бы, для кардинала все было кончено, и Мария Медичи, уверенная в своем сыне и в том, что он никогда не предпочтет ей кардинала, совсем позабыла об осторожности и открыто стала праздновать свою победу.

Молва об опале кардинала де Ришелье распространилась немедленно. Почти никто не сомневался, что он окончательно низложен, и придворные устремились толпой к королеве-матери, чтобы разделить с ней ее торжество.

Но король, который больше всего хотел быть королем справедливым, рассудил, что он обязан государству больше, чем матери. А государству был нужен такой человек, как кардинал де Ришелье.

Конечно, решение это возникло в голове у короля не само по себе. Марии Медичи настоятельно советовали не оставлять сына наедине с его всем известной неуверенностью. Однако боязнь томиться в Версале от скуки и жить там без привычных удобств оказалась для нее непреодолимым препятствием, и столь разумный совет был ею отвергнут. Кардинал же ловко воспользовался таким положением дел и, овладев волей короля, заставил принять решение, выгодное лишь ему самому.

В результате кардинал, который, как утверждают некоторые, уже готовился укрыться в одной из своих крепостей, остался на своем месте, а вот на его противников посыпались кары — одна другой страшнее: Маргарита Лотарингская, принцесса де Конти, дочь герцога Генриха де Гиза, организатора убийств гугенотов в Варфоломеевскую ночь, и Карл IV Лотарингский, герцог де Гиз, ее брат, были изгнаны из Франции; Франсуа де Бассомпьер, отличившийся при осаде Ла-Рошели и ставший маршалом, был отправлен в Бастилию; маршалу Луи де Марийаку отрубили голову на Гревской площади; канцлер Мишель де Марийак, его брат, был заключен в тюрьму, где оставался до самой смерти…

Этот скорбный список можно было бы продолжать еще очень и очень долго. За многими в нем не было никакой вины, кроме близости к Марии Медичи.

Франсуа де Ларошфуко, отец которого тоже пострадал, в своих «Мемуарах» констатирует:

«Столько пролитой крови и столько исковерканных судеб сделали правление кардинала де Ришелье ненавистным для всех. Мягкость регентства Марии Медичи была еще памятна каждому, и все вельможи королевства, видя себя поверженными, считали, что после былой свободы они впали в рабство».

23 февраля 1631 года Мария Медичи занималась своим утренним туалетом. Дело происходило в Компьеньском замке, что в 70 километрах к северо-востоку от Парижа, и королева-мать готовилась к поездке в столицу, желая еще раз попытаться поговорить с сыном. Неожиданно ей объявили, что прибыл кардинал де Ришелье. Сказать, что она была удивлена, — это ничего не сказать. Взаимные приветствия дались обоим с видимым трудом.

— Мадам, — начал кардинал, — в стране уже давно происходят странные вещи, но, я думаю, что очень скоро Франция будет аплодировать решению, которое, наконец, было принято.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — по возможности спокойно ответила Мария Медичи, но было видно, что странные слова кардинала сильно обеспокоили ее.

— Я прибыл в Компьень, чтобы сказать вам, что королевство устало от бесконечных войн и заговоров. Они ведут Францию к катастрофе, и я должен положить этому конец.

— Я отказываюсь понимать вас, месье, — гордо ответила Мария Медичи.

— И все-таки постарайтесь это сделать, мадам! Я прибыл, чтобы сказать вам, что один из нас должен принести себя в жертву в пользу другого. Надеюсь, вы догадываетесь, кто должен и в чью пользу?

— И это вы смеете говорить мне, представительнице великого рода Медичи, королеве Франции, вдове короля Генриха! Да кто вы такой?

Кардинал де Ришелье в ответ лишь презрительно усмехнулся.

— О вашем визите, месье, — продолжила Мария Медичи, — непременно будет доложено моему сыну. А теперь соблаговолите уйти.

— Не сейчас, мадам. Мне нужно еще передать вам кое-какие распоряжения.

— Распоряжения? Мне! — в бешенстве воскликнула королева-мать и, схватив в руки серебряный колокольчик, вызвала охрану.

В дверях появились два дюжих гвардейца. Мария Медичи крикнула им:

— Вышвырните отсюда вон этого человека!

— Неужели, вы так до сих пор и не поняли, что арестованы, мадам, — спокойно сказал кардинал. — И это больше не ваши гвардейцы.

— Изменники! — закричала королева-мать, топая ногами. — Какой позор! Какая низость! Узнаю ваш стиль, господин кардинал!

— Успокойтесь и выслушайте меня, — неменяющимся голосом продолжил де Ришелье. — Вам нужно уехать как можно дальше от Парижа. Это необходимо, прежде всего, для вашей же безопасности, а также для безопасности других лиц, судьба которых вам небезразлична.

— Каких других лиц? Все остальные и так уже либо уничтожены, либо находятся…

— Вам необходимо принять эти условия, мадам, — грубо оборвал ее кардинал.

— Отвратительное ничтожество, да будь ты проклят! — еще раз крикнула королева-мать, понимая, что сопротивление бесполезно.

Конечно же, кардинал имел в виду Гастона Орлеанского, младшего сына Марии Медичи и покойного короля Генриха IV, считавшегося престолонаследником до рождения будущего Людовика XIV, а теперь именовавшегося просто «Месье». Понятно, что у Гастона были сложные отношения с венценосными братом и племянником. Понятно также, что его судьба не могла быть безразлична его матери. Как видим, кардинал де Ришелье всегда бил точно в цель.

С Гастоном ситуация выглядела следующим образом. В 1630 году ему было 22 года. Он был красивым молодым человеком, ветреным, коварным, трусливым, но любезным. Всем было ясно, что его видимое примирение с братом Людовиком не могло продлиться долго. Он и сам прекрасно понимал, что его шансы унаследовать трон с каждым днем все возрастают и возрастают. И действительно, тогда многим казалось более чем вероятным, что он унаследует трон старшего брата. В его власти было жениться, если он того пожелает, и начать гражданскую войну, если он того захочет. Он мог рассчитывать на поддержку со стороны старой аристократии, и все, что бы он ни сделал, благодаря статусу наследника Людовика все равно оставило бы его безнаказанным.

30 января 1631 года Гастон посетил кардинала де Ришелье, взял назад свое предложение дружбы и, покинув двор, отправился в Орлеан, а затем, через несколько месяцев, — в Безансон, находившийся тогда под управлением испанцев. Кардинал де Ришелье поднял тревогу и доложил обо всем королю.

В принципе, разговаривая с Марией Медичи, кардинал не блефовал: теперь судьба Гастона Орлеанского была в его руках. Марии Медичи, обожавшей Гастона и готовой ради него на все, ничего не оставалось, как подчиниться.

Местом ссылки ей был предложен небольшой городок Мулен. Она согласилась отправиться туда, но попросила, чтобы ей позволили некоторое время пожить в Невере, пока Мулен не будет очищен от свирепствовавшей там инфекции, а местный замок не отремонтируют должным образом. Такое разрешение ей было дано, она все равно предпочла пока остаться в Компьене.

Когда 20 марта 1631 года Людовик написал ей, что Мулен полностью готов к ее приему, она опять нашла массу отговорок для того, чтобы еще отсрочить свой отъезд. Кардинал де Ришелье подсказал королю, что его мать, возможно, готовит побег.

Это, собственно, было в ее стиле.

Мария Медичи находилась в отчаянном состоянии. Попытки хоть как-то воздействовать на Людовика ни к чему не приводили. Почему? Да потому, что каждый раз на пути королевы-матери оказывался кардинал де Ришелье, и это стало непреодолимым барьером между ней и сыном.

Иногда, уступая приступам ярости, она начинала проклинать саму себя за слабость. Иногда, забывая, что она лишь слабая женщина, она буквально выла от осознания того, что упустила момент, когда можно было банально проткнуть этого отвратительного Ришелье кинжалом, как это испокон веков было принято в ее родной Флоренции.

Но Мария Медичи слишком ненавидела кардинала, а, как известно, чем ненависть бессильнее, тем она упорнее и опаснее. Ее может победить только прощение, но тут ни о каком прощении не могло быть и речи.

Вечером 18 июля 1631 года она все же покинула Компьень. Местная охрана проморгала это событие, но, как потом оказалось, королева-мать, действительно, сбежала. Пока она намеревалась остаться во Франции, в приграничном городке Ла-Капелль, у друга ее любимого сына Гастона маркиза де Варда, который пообещал открыть перед ней ворота.

Кардинал де Ришелье узнал про этот план и успел сорвать попытку Марии Медичи войти в Ла-Капелль.

Опасаясь возможного преследования, она была вынуждена двигаться дальше и пересечь границу. Она прибыла в Авен, ближайший город на принадлежавшей испанцам территории, вечером 20 июля, а потом отправилась в испанские Нидерланды — сначала в Монс, а затем в Брюссель.

Новость о бегстве матери повергла Людовика в ужас. Он, как водится, сразу же пал духом и решил, что раз мать вновь на свободе, то она обязательно отомстит ему. Уж он-то знал, что она способна отомстить…

Одновременно с этим сразу же проснулись надежды врагов кардинала де Ришелье. Сам же кардинал, казалось, остался совершенно равнодушным к сообщению о побеге королевы-матери. Если он и проявил какие-то чувства, которые хоть как-то можно было трактовать, как опасение, то лишь потому, что Гастон Орлеанский вновь выступил против своего брата-короля, получив поддержку нескольких герцогов, собравших свои отряды в Лангедоке и готовых к походу на Париж.

Тем временем Мария Медичи, находясь в Брюсселе, писала своему сыну Людовику гневные письма, обвиняя кардинала де Ришелье во всех мыслимых и немыслимых грехах. Она даже обратилась в парижский парламент с призывом осудить кардинала за узурпацию власти в стране. В результате Людовик был вынужден выступить перед судьями и опровергнуть утверждения своей матери.

По определению историка Энтони Леви:

«С этого момента жизнь Марии Медичи превратилась в печальную повесть об утраченных иллюзиях, бесславном угасании и нищете. Нигде ей не были готовы предоставить приют надолго — ни в Нидерландах, ни в Англии, ни в Германии. Людовик XIII урезал расходы на ее содержание и так и не позволил ей вернуться во Францию, даже когда она оказалась в стесненных финансовых обстоятельствах в Кельне; такое решение было одобрено Королевским советом в 1639 году».

Гастон Орлеанский тем временем набрал армию и, обретя союзников, в том числе в лице герцога де Монморанси, знаменитого своей доблестью и многочисленными победами, вступил в схватку с войсками короля и кардинала де Ришелье. Отряды Гастона, столь превозносимые за их подготовку и немалую численность, на деле оказались всего лишь разношерстным сборищем валлонов, испанцев и французских дезертиров. С характерным для него отсутствием здравого смысла и дисциплины Гастон двинул войска на три дня раньше, чем было условлено с опытным де Монморанси.

Силы испанцев сосредоточились на границе с Францией. Но пока не обозначится хоть какой-то успех восстания в Лангедоке, двигаться вперед они не намеревались. В конечном итоге уверенность кардинала де Ришелье в успехе оправдалась: как бы французы ни сожалели о суровом правлении своего первого министра и об обращении короля с Марией Медичи, им еще меньше нравился союз королевы-матери с сыном, младшим братом короля, обернувшийся вторжением в страну армии наемников.

Две армии встретились 1 сентября 1632 года в сражении при Кастельнодари. Королевской армией командовали маршалы Анри де Шомберг и Жак де Ла Форс, бунтовщиками — герцог де Монморанси и Гастон Орлеанский. Войска короля стали теснить Гастона, и тот удрал с поля боя, даже не попытавшись привести в порядок свои силы. Герцог де Монморанси был несколько раз ранен и взят в плен. Военная кампания закончилась полной победой Людовика XIII и кардинала де Ришелье.

Тем, кому удалось удрать и кто мог поддаться искушению и снова собраться под знаменами бездарного Гастона, был преподнесен урок в виде публичной казни герцога де Монморанси.

Это был один из самых родовитых и знатных дворян Франции. Он не принадлежал к ярым противникам де Ришелье, но, на свою беду, он находился под сильным влиянием своей жены, активной сторонницы Марии Медичи и Гастона Орлеанского. Герцогиня де Монморанси была одной из самых непримиримых противниц кардинала, и именно она толкнула мужа фактически на путь государственной измены.

Когда истекающий кровью герцог де Монморанси был взят в плен, во французском обществе надеялись, что, учитывая его высокое происхождение, он будет прощен. К Людовику XIII и к кардиналу де Ришелье стали пачками поступать ходатайства о помиловании. Но на это кардинал заявил: «Нынешнее положение дел таково, что диктует потребность в большом уроке».

«Большой урок» был преподнесен 30 октября 1632 года. В этот день герцог де Монморанси, едва оправившийся от ран, был публично казнен. Эта казнь вызвала глубокое потрясение в обществе, ведь речь шла о человеке, чья родословная насчитывала более 700 лет, о первом дворянине королевства, следовавшем сразу после принцев крови. Он был молод (всего 36 лет!), знатен, популярен и даже любим, но всегда такой нерешительный король здесь вдруг проявил полную солидарность со своим первым министром. А ходатаям за жизнь мятежного герцога он ответил: «Я не был бы королем, если бы позволил себе иметь личные чувства!»

Вслед за этим полетело немало и других голов. Двери тюрем захлопывались за самыми знатными лицами Франции. Те же, кому Людовик и кардинал де Ришелье не смогли предъявить обвинений в измене, были устранены с помощью наводивших настоящий ужас королевских указов, по которым без суда и без права апелляции заключали в тюрьму на любое количество лет по усмотрению победителей.

Охваченный паникой Гастон Орлеанский сбежал: сначала — в испанский Франш-Конте, а затем — в Лотарингию.

Когда Мария Медичи, находившаяся в это время в Брюсселе, серьезно заболела, она потребовала Франсуа Вотье, своего бывшего врача, которого кардинал де Ришелье бросил в Бастилию. Ей, естественно, было отказано в самой жесткой форме.

Несчастная женщина уже готова была наложить на себя руки от бессилия.

Заливаясь слезами, она позвала к себе своего старого астролога Масали, сопровождавшего ее в изгнании.

— Эй, Масали, — сказала она, — что ты думаешь о судьбе моего сына Гастона?

— На его звезде я вижу капли крови, благородная королева, но это не означает, что он умрет.

— O! Ты хочешь сказать, что он не погибнет в борьбе за свои и мои законные права?

— Нет, с ним все будет хорошо, мадам. Но вот кардинал де Ришелье…

— Что кардинал де Ришелье? — встрепенулась Мария Медичи.

Астролог глубоко вздохнул:

— Луна в доме Близнецов, Венера противостоит…

— Нет, так подробно не надо. Скажи лишь, что ждет этот позор Францию.

— Он скоро умрет.

— Он умрет! — радостно воскликнула Мария Медичи. — Это ничтожество умрет! O, Масали, если это произойдет, можешь просить у меня любые награды! Он умрет! Умрет…

Королева-мать, совершенно опустошенная, упала в кресло.

— А теперь оставь меня, Масали. Я так устала, и мне нужен отдых…

Конечно же, желавший угодить своей королеве астролог не мог знать, что ревнивая и словно по инерции стремившаяся к власти Марии Медичи, как только пересекла границу и оказалась на испанской территории, перестала представлять реальную угрозу для короля, который теперь мог спокойно сосредоточиться на нейтрализации Гастона Орлеанского, находившегося в Лотарингии. Не мог знать астролог и о том, что с политической карьерой Гастона также уже все было покончено. В безопасной Лотарингии он женится на Маргарите Лотарингской, сестре местного герцога Карла IV, и умрет в феврале 1660 года, в возрасте 51 года, когда во Франции уже вовсю будет править сын Людовика XIII и Анны Австрийской.

А пока же Гастон приехал к Марии Медичи в Брюссель. Местных правителей, давших им приют, очень сильно раздражали бесконечные ссоры и жалобы среди тех, кто, оказавшись в изгнании, присоединился к Марии Медичи и ее сыну. Старая королева занялась сочинением писем, изобилующих перечислением нанесенных ей обид и оскорблений, которые она адресовала Людовику, разным своим родственникам и всем посольствам в Европе. Немало грязи в этих письмах было вылито на голову кардинала де Ришелье, да и ее старшему сыну тоже досталось. Таким способом ей удалось в какой-то мере утолить жажду мести, но она уже не могла влиять на политику стран континента. Из Франции ее изгнали, а посему с ней уже никто особо не считался. Кардинал, обычно такой ловкий по части охраны заключенных в тюрьмах, сознательно пренебрег охраной королевы-матери. Она уже не представляла для него никакой серьезной угрозы. И та лишь сыграла ему на руку, сбежав из Компьеня, чтобы влачить дни в провинциальном Брюсселе в качестве содержанки испанского правительства.

Оказавшись в столь унылых обстоятельствах рядом с матерью, не перестававшей рыдать и кипятиться, жалуясь на судьбу, Гастон быстро зачах. Он с вздохами стал вспоминать блеск своей жизни при французском дворе, свои схватки с кардиналом (ему они, в общем-то, легко сходили с рук), а также помпезность и роскошь положения наследника престола. Ему недоставало денег, и не было никакой надежды на то, что его любящая мать сможет удовлетворить его нужды из своей скудной казны. К тому же она уже серьезно действовала ему на нервы. Полный раздражения, Гастон пришел к выводу, что его бедственное положение — целиком и полностью вина матери.

Он не изменил старшему брату-королю, а всего лишь был введен в заблуждение. Именно в таком духе он послал письмо Людовику, прося у него прощения и разрешения вернуться домой.

Если Мария Медичи стала в изгнании фигурой из прошлого, то наследник престола был для кардинала де Ришелье предметом постоянной тревоги. Если бы Людовик вдруг умер, Гастона тотчас же призвали бы во Францию принять корону. Герцог Орлеанский всегда оказывался в центре любых беспорядков. Такие люди нуждаются в постоянном контроле, а посему здравый смысл подсказал кардиналу, что безопаснее держать Гастона в Париже вне влияния матери и ее друзей, там, где Ришелье и король своей властью могли полностью изолировать его от политических интриг.

В результате Гастон получил огромную сумму — в полмиллиона ливров — для уплаты долгов и заверения, что он прощен и его ждут при дворе брата. В сентябре Гастон сбежал из Брюсселя, даже не попрощавшись с матерью, и поспешил в Сен-Жермен, где буквально бросился к ногам Людовика. С огромным чувством облегчения он без малейших угрызений совести признал свои ошибки и согласился с тем, что отныне будет преданным другом кардинала, предав дело матери так же бессердечно, как и друзей по недавнему восстанию.

Анна Австрийская при встрече назвала Гастона предателем и, повернувшись к нему спиной, гордо удалилась.

Между тем католическая Франция вдруг стала активным союзником протестантской Швеции и немецких государств, которые восстали против габсбургского императора Фердинанда. Таким образом, политика Франции окончательно вошла в конфликт с интересами Испании. В течение двух лет король Швеции Густав-Адольф показал себя величайшим полководцем в Европе, а император Фердинанд потерпел серию таких жестоких поражений, что война гремела уже на границах Эльзаса.

И, несмотря на то что Густав-Адольф погиб в битве при Лютцене в ноябре 1632 года, требовалось немедленное вмешательство испанских Габсбургов, чтобы спасти Священную Римскую империю от распада.

По условиям Шведского договора французские войска сражались бок о бок с союзниками, следуя политике кардинала де Ришелье, имевшей целью подорвать могущество Испании и Священной Римской империи, возвысив тем самым влияние Франции, чтобы она стала главной силой в Европе. Поддержка Испанией Марии Медичи и жалкого восстания Гастона Орлеанского настолько взбесила Людовика XIII, что он согласился на союз с Голландией против Испании. В ответ Испания объявила Франции войну, и ее войска вторглись в Пикардию.

Так начался так называемый франко-шведский период знаменитой Тридцатилетней войны в Европе, длившейся, то разгораясь, то утихая, уже с 1618 года.

В 1635 году Франция объявила войну Испании. Потом в конфликт были вовлечены герцогство Савойское, герцогство Мантуанское и Венецианская республика… Потом Швеция перебросила свои войска в Германию… И пошло-поехало…

С 1638 года в войне обозначился явный перелом в пользу антигабсбургской коалиции. На следующий год шведы вторглись в Богемию, а голландский адмирал Мартин Ван Тромп уничтожил испанский флот у Гравелина и в проливе Ла-Манш. Осенью 1640 года соединенная франко-шведская армия совершила успешный поход в Баварию…

Эта отвратительная война, известная даже фактами каннибализма, вызванного страшным голодом, это страшное кровопролитие, граничащее со зверством, будет продолжаться до октября 1648 года, т. е. до того момента, когда будет подписан Вестфальский мир, положивший конец Тридцатилетней войне. Согласно его условиям, Франция получит Южный Эльзас и лотарингские епископства Мец, Туль и Верден, Швеция — Западную Померанию и герцогство Бремен, Саксония — Лузацию, Бавария — Верхний Пфальц, а Бранденбург — Восточную Померанию, архиепископство Магдебург и епископство Минден. Будет признана независимость Голландии.

Война же между Францией и Испанией, не пожелавшей заключать мир без удовлетворения требований Марии Медичи и без отстранения от власти кардинала де Ришелье, продолжится еще 11 лет и закончится Пиренейским миром 1659 года.

Итогом всего этого станет завершение эпохи преобладания Габсбургов в Европе. Ведущая роль в европейской политике, как и мечтал кардинал де Ришелье, перейдет к Франции.

Но это будет еще очень и очень нескоро.

В четырехстах с лишним километрах к северо-востоку от Парижа находится старый немецкий город, богатый воспоминаниями и историческими памятниками. Город этот стоит на Рейне, который по утрам словно обволакивает его густым туманом. Две сотни церквей устремляют в небо свои кружевные башни и шпили. В этом городе родились или долгое время проживали такие личности, как римская императрица Агриппина, король франков Хлодвиг, король франков Карл Мартелл, ученый-теолог Фома Аквинский и многие другие. Это — Кельн.

На одной из самых старинных улиц Кельна, неподалеку от собора Святой Маргариты, в XVII веке стоял дом, принадлежавший семье знаменитого фламандского художника Петера Пауля Рубенса, родившегося в 1577 году. Его родители, Ян Рубенс и Мария Пейпелинкс, в то время жили в Зигене, в германской провинции Вестфалия. За девять лет до рождения Петера Пауля они бежали из своего родного Антверпена, спасаясь от религиозных гонений. Дело в том, что отец будущего живописца симпатизировал протестантскому учению Кальвина, а это считалось опасной ересью в стране, контролировавшейся испанским королем-католиком.

Итак, родители Рубенса бежали из Фландрии в город Кельн, ко двору Вильгельма Оранского, которого все звали Вильгельм Молчаливый.

Став известным художником, Петер Пауль Рубенс был представлен Марии Медичи и в 1625 году благополучно завершил цикл картин «Жизнь Марии Медичи» для ее Люксембургского дворца.

Мария Медичи была очень довольна картинами. Однако кардинал де Ришелье не желал пребывания талантливого художника при французском дворе. Еще работая над картинами, Рубенс писал своему другу:

«Я задыхаюсь при Парижском дворе, и, может статься, если мне не заплатят с быстротой, равной исполнительности, с какой я служил королеве-матери, что я не так легко вернусь сюда, хотя до сих пор я не могу жаловаться на Ее Величество, так как задержки были законны и извинительны».

Чуть позже, в декабре 1625 года, его мнение сильно изменилось. Теперь он писал:

«Когда я думаю о путешествиях в Париж и потраченном там времени, за которое я не получил никакого особого вознаграждения, я нахожу, что мои труды для королевы-матери весьма невыгодное предприятие».

Да, Мария Медичи слишком увлеклась тогда борьбой за власть и не очень озаботилась выражением благодарности обессмертившему ее образ художнику. Потом она была отправлена в ссылку, потом бежала за границу.

Петер Пауль Рубенс не был человеком мстительным. Когда Мария Медичи попала в беду, он позволил ей остановиться в его доме в Кельне. Сам он умер 30 мая 1640 года в Антверпене.

Мария Медичи, всю жизнь мнившая себя Макиавелли в юбке, пережила его на два года. Она умерла в Кельне 3 июля 1642 года, всеми забытая и в полной бедности. Через неполных два месяца ей должно было исполниться 69 лет. Она была еще достаточно крепкой, но совсем ожиревшей. Ее массивное лицо казалось еще крупнее из-за двойного подбородка, который был у нее уже и в 27 лет, когда она выходила замуж за Генриха IV. Довершали ее портрет: голубые глаза навыкате, вьющиеся седые волосы, уложенные наверх по флорентийской моде, узкий лоб и упрямый подбородок. В изгнании количество жемчугов и бриллиантов, к которым она всегда питала страсть, свелось к нулю, зато особая набожность, всегда ее отличавшая, достигла ни с чем не сравнимых масштабов.

Кардинал де Ришелье, узнав о ее смерти, лишь презрительно усмехнулся. Впрочем, надо отдать ему должное, он позаботился о том, чтобы честь Франции была соблюдена, лично отправив 100 тысяч ливров на оплату ее долгов и подготовив все для возвращения ее тела в Париж. Он и предположить тогда не мог, что ему самому оставалось жить всего пять месяцев.

Июнь 2022 года

де Ларошфуко Фр. Мемуары. Максимы / пер. с фр. М., 1993.

дю Плесси А.Ж. Мемуары кардинала де Ришелье / пер. с фр. М., 2008.

Кнехт Р. Ришелье / пер. с англ. М., 1997.

Леви Э. Кардинал Ришелье и становление Франции / пер. с англ. М., 2007.

Манн Г. Зрелые годы короля Генриха IV / пер. с нем. Киев, 1985.

Таллеман де Рео Ж. Занимательные истории / пер. с фр. Л., 1974.

Шоссинан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей / пер. с фр. М., 2003.

Энтони Э. Анна Австрийская / пер. с англ. М., 2007.

Amelot de la Houssaye N. Mémoires historiques, politiques, critiques et littéraires. Paris, 1737. 3 vols.

Bayrou Fr. Henri IV. Le roi libre. Paris, 1998.

Bourgeois L. Récit Véritable de la Naissance de Messeigneurs et Dames les Enfans de France. Genève, 2000.

Carmona M. Marie de Médicis. Paris, 1981.

Castelot A. Henri IV, le passionné. Paris, 1986.

de duc Castries. Histoire des régences. Paris, 1982.

Delaunay M. Les Ancêtres de Marie de Médicis. Paris, 2005.

Erlanger Ph. L’Étrange Mort de Henri IV. Paris, 1957.

Lottin de Laval P.-V. Marie de Médicis. Histoire de règne de Louis XIII. Paris, 1834. 2 vols.

Mongredien G. Léonora Galigaï. Un procès de sorcellerie sous Louis XIII. Paris, 1968.

Sauval H. Histoire et recherches des antiquités de la ville de Paris (reprint du livre de 1724). Paris, 1974. 3 vols.