© Алена Куликова, илл., 2016

/экспертное мнение

/квантовый мир

Сила человеческого воображения имеет пределы, поэтому, увы, тысячи и тысячи фантастических миров уныло похожи друг на друга. Даже социальные и политические модели почти одинаковы, а уж что касается фантастики научной, где предполагается, что Вселенная является не только «полем игры», но и ее активным участником, там в лучшем случае Реальность соответствует уровню одних и тех же стереотипных учебников физики и астрономии для средней школы. В худшем — даже им не соответствует…

Огромная благодарность Майклу Крайтону и Стивену Спилбергу за то, что динозавры у нас в кино и книгах стали «не те, что прежде, а умные и по-новому вооруженные». Спасибо Вернору Винджу — он в «Затерянных в реальном времени» не только предложил мифологему технологической сингулярности, но и немножечко рассказал про тектонику плит. И конечно, есть киберпанк и стимпанк, и новые шаги развития робототехники вдруг сделали актуальными тексты Айзека Азимова 1960-х годов, однако в целом научная фантастика продолжает пережевывать те представления о Вселенной, которые сложились в науке к началу XX столетия, — ну иногда с косметическими улучшениями.

Поэтому будет справедливо сказать, что она перестала выполнять свою социальную функцию, которая со времен Жюля Верна в том и заключалась, чтобы синхронизировать общественное сознание с развитием науки.

Формально научная фантастика приняла специальную теорию относительности Эйнштейна, но проблема заключается в том, что как раз эта физическая модель носит подчеркнуто классический характер. В принципе, она могла бы появиться уже во времена Ньютона. Да, в некоторых отношениях эта модель впечатляюще красива, да, на ее основе можно было продемонстрировать читателю, как на самом деле работает физическое мышление, но, за вычетом пары рассказов типа «Планеты иллюзий» Фуджио Ишихары, все сводится к «эйнштейновскому замедлению времени», которое мы «проходили во втором классе».

Из общей теории относительности в фантастике встречаются удручающе классические черные дыры безо всяких следов хокинговского излучения. В фильме «Интерстеллар» была сделана попытка показать нечто большее. За попытку спасибо. Жаль, что не получилось.

Но хуже всего дело обстоит с квантовой механикой. Здесь, правда, критику научной фантастики придется расширить до критики науки и человеческого мышления в целом. Все-таки мы ленивы и нелюбопытны.

Подходы к квантовой механике наметились в конце XIX века в связи с опытами по фотоэффекту. Фотоэлемент был изобретен еще в 1888 году и с тех пор достаточно широко использовался в промышленности. Как он работает, было вполне понятно «на пальцах», но построить работоспособную теорию не получалось. Теория не только расходилась с экспериментом, данные эксперимента выглядели с позиции теории абсурдными и противоречащими здравому смыслу.

Далее, возникли проблемы с задачей, едва ли не учебной: излучение черного тела. Впервые физики встретились с ультрафиолетовой расходимостью: теория предсказывала исключительно быструю потерю энергии и «тепловую смерть» Вселенной за ничтожные доли секунды.

Опыт Резерфорда заставил ввести планетарную модель атома, интерпретировать результаты эксперимента как-то по-другому не получалось, но атом Резерфорда был в классической физике принципиально нестабильным образованием, и жить он мог все те же малые доли секунды.

Возникли проблемы и в химии, где никак не удавалось открыть эка-марганец, 43-й элемент таблицы Менделеева, и было ясно, что проблема — не в Периодическом законе.

Ранняя квантовая механика возникла как попытка справиться с перечисленными трудностями с помощью концепции корпускулярно-волнового дуализма. То есть предположили, что субатомные частицы одновременно являются и волнами, и частицами, можно заставить их проявлять и те свойства и другие, противоположные. Опыт Юнга для электрона показал, что так оно и есть на самом деле.

Между прочим, «лекарство» с самого начала оказалось горьким: пришлось отказаться от принципа исключения третьего — одного из важных постулатов аристотелевской рациональности. Но ограничиться этим не удалось. В 1927 году Вернер Гейзенберг формулирует принцип неопределенности. Невозможность одновременно измерить координату и импульс частицы разрушала физические представления о движении и ставила под сомнение саму физическую картину мира с ее постулатом о том, что любой физический параметр может быть измерен некоторым прибором с некоторой точностью. Выяснилось, что для описания физического микромира нужны операторный подход и неабелевые группы — там, где не выполняется коммутативность умножения.

Но и это не все. Эйнштейн, Подольский и Розен быстро доказали, что в мире, где выполняется соотношение неопределенностей, есть дальнодействие: частица А может оказывать влияние на частицу В, даже если они находятся в причинно не связанных областях пространственно-временного континуума (например, частица А упала в черную дыру и оказалась за горизонтом событий). То есть определенная группа элементарных частиц начинает повторять изменения состояния другой аналогичной группы, как бы далеко они не были разнесены. Добро пожаловать в мир телепортации! Между тем дальнодействие противоречило физической картине мира, со времен Ньютона оно было запрещено так же строго, как сверхсветовые звездолеты в современной науке.

Да еще все это было непредставимо. Квантовый мир нельзя было нарисовать, нельзя было описать чем-то, кроме математических формул. Или просто никто не попытался сделать это?

Как бы то ни было, к концу 1920-х годов квантовая механика как наука сложилась и начала работать. Теория согласовывалась с экспериментом. Теория была применима на практике (по крайней мере, на практике создания атомной бомбы). Теория позволяла предсказывать и давала возможность считать. Она не позволяла только понимать и представлять. И от требования физической наглядности просто отказались. Мир на микроуровне не соответствует человеческим представлениям, он может быть описан только математически.

Но, позвольте, Шредингер с самого начала показал, что явления микромира могут быть проявлены и в макромире. Хокинг говорит, что при словах «кот Шредингера» он хватается за пистолет, но в действительности сверхтекучий гелий — это тот же «кот Шредингера». Да и всем привычные редкоземельные магниты, удерживающие вес до четырехсот килограмм, тоже.

Как бы то ни было, 1930-е годы стали временем создания и продвижения квантовой механики, но не стали временем ее осмысления. Напротив, отсутствие наглядности, непредставимость, непонятность для профанов — все это стало предметом гордости квантовой механики. Фантасты, понятно, с физиками не спорили и изображать квантовый мир или хотя бы квантовые парадоксы не спешили. Нельзя, значит, нельзя.

Положение дел начало меняться к 1980-м годам, когда историческая фраза Ричарда Фейнмана «Там, внизу, полно места!» стала рассматриваться как обоснование крупных капиталовложений в нанотехнологии и наноиндустрию. Фантасты отреагировали. В 2008 году «Если» опубликовал великолепный рассказ Тэда Косматки «Предсказывая свет». Нил Стивенсон написал «Анафем», посвященный нетрадиционной эвереттовской трактовке квантовой механики. Впрочем, «Анафем» — роман десятилетия, если не века, и только этим его содержание не исчерпывается.

Довольно быстро определилось, что нанотех связан с размерами очень опосредованно: эти технологии действуют в квантовом мире, в основу их работы положены квантовые явления. Так что нанотехнологии могут иметь дело с объектами, которые «по крайней мере в одном из измерений менее 100 нм», — здесь точно работают законы квантовой механики, но к области применения нанотехнологий могут относиться и сколь угодно большие объекты. Земля, например. Можно быть почти уверенным, что ее магнитное поле представляет собой макроскопический квантовый эффект. Как говорится, и т. д…

На наш взгляд, размерные ограничения фиксируют лишь формальную сторону дела. Нанотехнологии используют квантово-механические эффекты. В этом их главное отличие от любых других технологий.

Можно рассматривать нанотехнологии как результат взаимодействия квантовой механики и обычных индустриальных технологий — металлургических, химических, электротехнических и электронных, машиностроительных и т. п. Все согласны с тем, что результатом развития нанотехнологий станет создание наноматериалов (нанометаллы, нанофильтры, наномембраны), наноустройств и переход от микро- к наноэлектронике. Мы полагаем, однако, что эти результаты носят частный характер. Магистральный путь развития нанотехнологий — это все более полное воплощение в материалах, механизмах и устройствах квантовых эффектов.

Тед Косматка.

Предсказывая свет

Многочисленные исследования выявили, что для квантовых систем состоянием по умолчанию является суперпозиция коллапсированной и неколлапсированной вероятностных волновых функций. Давно известно, что для коллапса волновой функции требуется факт субъективного наблюдения разумом или сознанием… Ниже мы сообщаем, что люди являются единственным из протестированных видов, способным вызывать коллапс волновой функции на фоне суперпозиции состояний, и эта способность действительно кажется уникальной развившейся характеристикой людей.

Квантово-механические эффекты обычно проявляются на малых расстояниях либо при низких температурах, но эти ограничения не являются физически необходимыми. Уже Эрвином Шредингером была показана возможность существования макроскопических квантовых эффектов, а сейчас мы пользуемся бытовой техникой, сделанной на их основе: лазеры, оптический компьютер, квантовая литография и прочее.

Любой квантово-механический эффект, сколь бы странным и экзотичным он ни был, рано или поздно будет воплощен в одной из нанотехнологий. Одним из важнейших направлений развития нанотехнологий станет практическая реализация квантовых парадоксов, прежде всего — парадокса Эйнштейна — Подольского — Розена.

Стоит заострить внимание на одном предельно важном понимании. В науке больше не происходит революций. Но сложилась ситуация, когда нужно если не перестраивать, то заново переосмысливать все ее здание: физическую картину мира, строение и эволюцию Вселенной, бэконовскую парадигму познания, построенную на осмысленном наблюдении и содержательном эксперименте.

Такое переосмысление может состояться только в рациональной дискуссии — человечество не придумало другой формы рефлексии познания. Давайте предположим, что в этом подчеркнуто неторопливом непрекращающемся разговоре свое место займет и новая высокотехнологичная научная фантастика. А формат разговора задаст футурология, владеющая современными методами исследования будущего.

Первое, что видишь издалека, — это облако.

Оно поднимается километра на полтора или выше: идеальная вертикальная спираль, медленно вращающаяся в небе над Эпицентром. Ветры высоко в атмосфере размазывают его верхушку на ленты, но, как бы ни старались ветры вблизи земли, основная часть облака сохраняет форму. Год назад через эту часть Айовы на северо-запад прошел смерч, и даже ему не удалось хотя бы потревожить облако. Оно выглядит зловеще и пугающе, но это лишь побочный эффект, безвредный водяной пар из атмосферы, собранный тем, что происходит внизу. Реально жуткое содержимое Эпицентра невидимо.

Сидящий напротив меня молодой лейтенант выглядит усталым и больным. Здесь, возле Периметра, люди быстро перегорают — постоянный стресс, потому что нельзя пропустить кого-либо или что-либо через ограду, и постоянный ужас из-за того, что им придется сделать, если такое случится. Типичная командировка сюда длится менее шести месяцев, затем происходит ротация — солдат возвращают в подразделения и привозят смену. Я иногда гадаю, зачем мы вообще держим это в секрете: если подождать достаточно долго, здесь побывает весь корпус морской пехоты США.

Я подался вперед, повысил голос, чтобы перекрыть рев двигателей, и спросил лейтенанта:

— Тебе сколько лет, сынок?

Лейтенант лишь тупо посмотрел на меня. Сидящий рядом с ним бывший капрал Фенвик закатил глаза.

— Просто пытаюсь завести разговор, — пояснил я, откидываясь на сиденье.

Лейтенант не реагирует. Он не знает, кем я был, — точнее, ему сказали, что я специалист и прилетел для планового техобслуживания датчиков, установленных по всей Зоне. Непонятно, поверил ли он в это и есть ли ему вообще до этого дело. Он старается поддерживать видимость профессионализма, но когда думает, что на него никто не смотрит, поглядывает на окна. Ему хочется выглянуть, проверить то, за что он отвечает на земле. На месте ли Зона? Не началась ли паника? Не пролез ли через ограду койот?

В последний раз именно койот и нарушил Периметр. Во всяком случае, все пришли к такому выводу — по останкам наверняка судить было трудно. Комиссия по расследованию выяснила, что нарушение произошло из-за халатности старшего офицера. Этот офицер, полковник, с которым я пару раз общался и который мне понравился, сэкономил дяде Сэму расходы на трибунал, потому что умер вместе с семнадцатью своими людьми, вытаскивая из Зоны то, во что превратился койот. Поэтому достаточно было взглянуть на лейтенанта, чтобы понять: его по ночам мучают кошмары.

«Черный ястреб» сделал еще один широкий круг над Сиу Кроссинг, ожидая разрешения на посадку. Когда я выглянул наружу, мне показалось, что я вижу свой старый дом. Город был эвакуирован вскоре после Происшествия. На его полную очистку ушло несколько недель: даже после жутких историй о смертях и несчастьях, даже несмотря на висящее над Зоной облако, оставались люди, отказывающиеся уезжать. И то, что небо над ними было полно военных вертолетов, и некоторые из них черные, тоже не помогло. Правительство контролировало ситуацию очень паршиво, и даже случилось несколько вооруженных столкновений между домовладельцами и военными. А потом из диких просторов Монтаны заявилась толпа придурков-ополченцев, называвших себя милицией и поклявшихся выступить против всемирного сионистского правительства, или бильдербергской группы, или еще кого-то, кто, по их мнению, правил миром. Я порадовался, что меня здесь в то время не было.

Еще дальше я разглядел здания коллайдера. Отсюда все выглядело мирно. Если не считать облака, возвышающегося над местностью, создавалось впечатление, что здесь никогда и ничего не происходило.

Наконец пилот получил разрешение заходить на посадку, и мы приземлились в парке на окраине Сиу Кроссинг. Парк окольцовывали сборные щитовые домики, установленные в четыре этажа, офисы, казармы, столовые, пункты управления, склады оружия и гаражи, а в центре на грунте располагалась крупная белая «Н» вертолетной посадочной площадки. Лейтенант выпрыгнул, едва открылась дверь, и я увидел лишь его спину, когда он быстро шагал к центру управления.

— Разговорчивый придурок, — прокомментировал бывший капрал Фенвик, спрыгивая из вертолета рядом со мной.

Я вздохнул. Со стороны центра управления к нам направлялась фигура в полевой форме. Когда офицер проходил мимо лейтенанта, они отдали друг другу честь, даже не замедляя шага.

— Комитет по встрече, — сказал Фенвик. — Мило. Одобряю.

— Заткнись, Фенвик, — процедил я.

Фигура оказалась командиром базы, полковником Ньютоном Дж. Кеттерингом. Он подошел к нам строевым шагом и отдал честь. Фенвик повторил его действие лениво, как обычно. Я даже не стал утруждаться.

— Сэр, — элегантно произнес Кеттеринг. — Добро пожаловать в лагерь Батавия.

— Вы очень любезны, полковник, — ответил Фенвик. — Похоже, у вас тут все ходят по струнке.

— Сэр. Благодарю вас, сэр.

В отличие от лейтенанта Кеттеринг не выглядел усталым и больным. Он выглядел бодрым и ясноглазым. Причем бодрым и ясноглазым на грани безумия. Полковник был ветераном Ирака и Афганистана, провел здесь три командировки, и я не желал проводить в его обществе ни минуты сверх необходимого.

— Я лучше прослежу за разгрузкой, — сказал я Фенвику.

Тот ответил мне широкой и самодовольной улыбкой:

— По-моему, прекрасная идея, мистер Долан. — Мне захотелось его ударить. — Возможно, полковник Кеттеринг сможет провести для меня экскурсию, пока вы этим занимаетесь.

— Сэр, я надеялся, что вы присоединитесь ко мне в офицерском клубе, — вставил Кеттеринг. — Мы там подготовили второй завтрак.

Улыбка Фенвика стала шире.

— Я бы с удовольствием, полковник.

— Нам нужно добраться до Зоны как можно быстрее, — сказал я в основном Фенвику. Кеттеринг взглянул на меня с легкой враждебностью. Фенвик надулся: ему очень хотелось поесть на халяву. — Полковник, на разгрузку моего оборудования уйдет не более получаса…

— Черт, — дружески вставил Фенвик. — Да этого времени с лихвой хватит для завтрака. Верно, полковник?

— Сэр. Да, сэр.

Кеттеринг снова бросил на меня враждебный взгляд. Я уже погубил его тщательно лелеемый распорядок дня, и он не позволил бы мне лишить его еще и завтрака. Фенвик тоже. Я посмотрел на них.

— Полчаса, — решил я. — И не дольше.

Фенвик и Кеттеринг понимающе переглянулись. Гражданские. Затем Фенвик хлопнул Кеттеринга по спине.

— Ведите, полковник, — сказал он, и они пошли. Пройдя несколько шагов, Фенвик обернулся и спросил: — Хотите, чтобы мы вам прислали перекусить, мистер Долан?

Я покачал головой.

— Нет, генерал, спасибо, обойдусь.

Фенвик исподтишка показал мне средний палец и повернулся к Кеттерингу. И парочка, погруженная в разговор, направилась к стене из щитовых домиков.

Несколько секунд я смотрел им вслед, потом вернулся к вертолету, где в стиле скучающих грузчиков всего мира шестеро морпехов швыряли на траву мои металлические транспортировочные ящики.

— Эй! — завопил я. — Осторожнее! Там хрупкие научные приборы!

Если честно, то ящики были набиты старыми телефонными справочниками, но я должен был подыгрывать спектаклю.

Я пребывал в мерзком настроении, придя на работу в то утро. Я проехал небольшое расстояние от дома до объекта, ненадолго задержался в воротах, чтобы показать пропуск, и подъехал к зданию с небольшой комнатой управления, которой пользовались профессор Делахэй и его команда.

Большая часть сотрудников уже опередили меня и были на месте. Делахэй стоял у одной из стен, совещаясь с полудюжиной коллег и аспирантов. Остальные деловито стучали по клавиатурам возле консолей и всматривались в мониторы. Но я нигде не заметил лохматого блондина, которого искал.

Увидев меня, Делахэй подошел.

— Что вы здесь делаете, Долан? — спросил он. — Вы уже наверняка собрали достаточно материала.

— Мне нужно заключение, — пояснил я, продолжая оглядываться. — Всего лишь последний штрих.

— Ладно, только постарайтесь не путаться под ногами, хорошо? Будьте хорошим мальчиком.

Делахэй был невысоким и нервным лондонцем, который не мог понять, для чего ему и его эксперименту навязали журналиста.

— Я что-то не вижу Ларри, — заметил я. — Он придет сегодня?

Делахэй осмотрелся.

— Может быть. Кто знает? Эксперимент почти завершен, ему нет нужды здесь находиться. Это важно?

Важно ли это? Для вас, профессор, может быть, и нет.

— Я лишь хотел переброситься с ним парой слов, — пояснил я.

Делахэй раздраженно кивнул.

— Ладно. Только…

— Постараюсь не путаться под ногами. Да, профессор, я знаю. Постою в уголке, и все.

Можно подумать, я собирался нажать какую-нибудь важную и большую красную кнопку или упасть на прибор. Любые мои поступки здесь не окажут ни малейшего влияния на огромные энергии, которые генерируются с каждой наносекундой глубоко у нас под ногами, в туннелях коллайдера. И даже если я ухитрюсь что-то испортить, это почти не повлияет на эксперимент: все результаты уже были получены и зарегистрированы, теперь Делахэй лишь использовал выделенное ему время для парочки последних «выстрелов».

Профессор одарил меня напоследок предостерегающим взглядом и вернулся к небольшой группе, ждущей его на другом конце помещения. Здесь не происходило ничего, сотрясающего основы мира: коллайдер был новенький, с иголочки, в офисах еще пахло свежей краской. Делахэй лишь тестировал оборудование в режиме прогрева и калибровал приборы — эквивалент обкатки новой машины в физике высоких энергий. Я работал здесь два месяца, собирая материал о новом коллайдере для журнала «Тайм». На мой взгляд, статься получалась интересной и информативной. Но худшим во всей этой гребаной науке стало то, что из-за нее в моей жизни появился Ларри.

Подошел Энди Чен, мы пожали друг другу руки.

— Прикольно было, когда ты к нам приходил, — сказал он.

— Это точно, — согласился я.

— Нет, я серьезно. Ты жутко выводил старикашку Делахэя из себя. Одно удовольствие было посмотреть. Спасибо.

Я улыбнулся, хотя был еще злее профессора.

— Не за что. А у тебя какие теперь планы? Вернешься в MIT?[1]

Он покачал головой.

— Предложили работу в JPL[2].

— Так это отлично! Поздравляю.

— Ну, посмотрим. Это не чистая наука, но я хотя бы окажусь подальше от этого нелепого старого пердуна. — Он взглянул на профессора, который потчевал студентов какой-то байкой. Энди фыркнул: — Британцы. Что с них взять? — Он перевел взгляд на дверь, возле которой началась какая-то суматоха. — Ну вот, теперь можно начинать вечеринку.

Я посмотрел на дверь и увидел львиную голову Ларри Дэя, возвышающуюся над остальными. Сердце забилось чаще.

— Энди, мне надо по-быстрому переговорить с Ларри. — Мы пожали руки, и я стал протискиваться через толпу. — Отличная новость насчет JPL, приятель. Я серьезно.

Ларри снова был пьян. Это стало очевидно еще до того, как я приблизился. Он был облачен в шорты-бермуды и куртку с «пустынным» камуфляжем. В одной руке он стискивал потрепанную пачку бумаг, а другой держал полдюжины пива в термопленке. Шевелюра у него выглядела так, словно его несколько раз протащили туда и обратно по живой изгороди, а глаза прятались за черными зеркальными очками со стеклами размером с серебряный доллар.

— Ларри, — окликнул я, добравшись до него.

Зеркальные линзы повернулись ко мне.

— О, Алекс. Привет, чувак.

Его окутывала мощная аура виски и кубинских сигар. Он улыбнулся, продемонстрировав желтые неровные зубы.

Журнал «Роллинг стоун» назвал Ларри «зловещим близнецом Стивена Хокинга». Один из самых блестящих физиков своего поколения, уже в двадцать четыре года ставший легендой. Конечно, к тому времени его вышвырнули из Гарварда за инцидент, в который были вовлечены самодельная электромагнитная пушка, замороженная курица и винтажный «ТрансАм» его научного руководителя, но это была лишь часть его загадочного обаяния. Почти все университеты Земли мгновенно предложили ему должность. Его докторская диссертация называлась «Почему все лептоны похожи на Джои Рамоне, но пахнут как Леди Гага», и все согласились, что станет перебором, если она все же принесет ему Нобелевскую премию. Достаточно плохо уже то, что она вошла в шорт-лист. Его аспирантское исследование было смесью прозаичного и безумно экзотичного, он тщательно выбирал себе путь через некоторые экзотические и далекие области квантовой механики и нанотехнологий, выдвинул новую теорию эволюции звезд и опубликовал статью, в которой не только бросил вызов теории Большого Взрыва, но и выставил ее весьма тупой и примитивной. Ларри Дэй. Блестящий физик. Блестящий пьяница. Блестящий серийный бабский соблазнитель. Мы с ним побывали во всех барах Сиу Кроссинга, и из большинства нас вышвырнули.

— Я вчера вечером разговаривал с Элли, — негромко сказал я.

— Замечательно, — ухмыльнулся он, глядя на меня сверху вниз.

Я скрежетнул зубами.

— Она мне все рассказала.

Позади меня Делахэй что-то плел о том, какая здесь сегодня праздничная атмосфера, но я не обращал на него внимания. Я видел лишь рот Ларри и его губы, когда он произнес:

— A-а. Ладно.

— И это все, что ты можешь сказать? — прошипел я. — A-а. Ладно?

Он пожал плечами, несколько листов бумаги выскользнули из его руки и упали на пол.

— А что я могу сказать, чувак? «Извини»?

Делахэй что-то громко отсчитывал, но я слышал его словно издалека. Я бросился на Ларри, схватил его за ворот камуфляжной куртки, толкнул его на два шага вперед и прижал к стене.

— …Три… два… — произнес Делахэй.

— Долбаный ублюдок! — завопил я Ларри в лицо.

— …Один! — воскликнул Делахэй, и мир наполнила неожиданная вспышка чего-то, что не было ослепительно белым светом.

К тому времени когда Фенвик с полковником вернулись, армейский внедорожник был уже загружен. После этого я велел морпехам уйти и сделал все сам. С годами я заметил, что морпехи проявляют некое презрение к тем, кто не является одним из них. Я был гражданский специалист. Для большинства из них это эвфемизм ЦРУ, то есть прямое приглашение волынить и попытаться вывести меня из себя, но я не собирался играть в эту игру.

— Как позавтракали, генерал? — спросил я, когда подошли Фенвик и Кеттеринг.

Фенвик взглянул на полковника.

— Полагаю, я смогу включить в отчет, что этот лагерь не лишен земных благ, мистер Долан, — ответил он, и Кеттеринг облегченно улыбнулся.

Я взглянул на часы.

— Нам действительно пора начинать, генерал, — сказал я. — Мне бы хотелось уехать отсюда до темноты.

— И мне тоже, — фыркнул Фенвик и повернулся к Кеттерингу. — Ньют, если окажетесь в Форт-Брэгге, я закачу для вас такую вечеринку с барбекю, что у вас голова кругом пойдет.

Кеттеринг ухмыльнулся.

— Сэр. Да, сэр.

Они пожали руки, и Кеттеринг встал по стойке смирно, пока мы с Фенвиком садились в машину. Я сел за руль.

— Надеюсь, ты не допустил нарушения протоколов секретности, капрал?

Фенвик улыбнулся и постучал по звездам на погонах.

— Генерал.

Я включил передачу.

— Да пошел ты в задницу, Фенвик. Ты такой же генерал, как и я.

Я выехал из ворот лагеря и поехал к Зоне.

Там было место, которое не было местом. Одновременно слишком маленькое и слишком большое, оно было то ли темным, то ли освещенным чем-то, что не было светом, но возникало на краю зрения подобно гипнотическому кошмару. Тут имелись верх и низ. А может, низ и верх. Я вопил и вопил, и издаваемые мною звуки не были звуками. Я был… Я был…

У меня ушло много времени, чтобы сориентироваться. Или же мне это так и не удалось, и все это было случайностью. Я шагал. Во всяком случае, перемещался. Я не мог понять, что вижу, и не мог быть уверен, что вижу это. Мне хотелось свернуться калачиком и умереть, я несколько раз попробовал, но это было невозможно. Я не мог даже свернуться калачиком — в том смысле, в каком я это понимал. Я поднял руки и посмотрел на них. Они были… Они были…

И в какой-то момент, может, через секунду, а может, через сто миллионов лет, я наткнулся на… структуру. Слишком маленькую и слишком большую одновременно. Она выглядела… невозможно описать, как она выглядела, но я коснулся ее, опустился рядом и свернулся вокруг нее, и в следующий миг я уже лежал на спине, глядя в звездное небо, а рядом кто-то орал:

— Не шевелись, мудак! Лежи, где лежишь!

Я повернул голову, удивленный тем, что все еще помню, как это делается. В шаге от меня стоял солдат, освещенный лунным светом, направив на меня автомат.

— Кто ты такой? — спросил я и едва не задохнулся, потому что все еще пытался говорить так, как мог бы говорить там. Я закашлял, меня чуть не вырвало, и в какой-то момент я осознал, что я голый и ужасно замерз. — Кто ты такой?

— А ты кто такой? — крикнул солдат.

— Долан, — ответил я, и на этот раз смог ответить нормально. — Алекс Долан. Произошел какой-то инцидент.

Тут что-то квакнуло, и солдат поднес ко рту рацию.

— Это Фенвик, сэр, — гаркнул он в рацию. — У меня тут гражданский. И он заявляет, что произошел какой-то инцидент.

При осмотре с Земли пятнадцать лет заброшенности стали более очевидны. У ворот стояли «зеленые береты», которые добрых полчаса проверяли наши документы, пока не убедились, что мы — это мы, и лишь потом пропустили. Как и животные, журналисты со всего мира упорно старались прокрасться через ограждение. Пока это никому не удалось. Во всяком случае, никому, о ком стало бы известно.

Здания стояли, потрепанные непогодой и грязные, трава вымахала по пояс, хотя ее регулярно поливали с вертолетов гербицидами, и начала перебираться на потрескавшийся асфальт дорог.

Я ехал, пока мы не оказались в сотне метров от здания с комнатой управления, прямо под медленно вращающимся спиральным облаком. Не в состоянии замять факт его существования, правительство признало, что в коллайдере произошел инцидент, и объяснило наличие облака электромагнитным эффектом. Ученые — как правительственные, так и другие — все еще спорили об этом феномене.

Фенвик посмотрел на белую спираль и скривил губы. Он обладал многими качествами, лишь очень немногие из которых были достойны восхищения, но трусом он не был. Ему было сказано, что для него не будет опасно подходить настолько близко к Эпицентру, и он в это поверил. И ему даже не приходило в голову, что немалая доля оборонного бюджета уходила на то, чтобы не дать этого сделать животным.

После того как я появился возле него буквально из воздуха, было много споров о том, что с ним делать. Быстрое изучение личного дела намекало, что взывать к его патриотизму бессмысленно, а отвалить кучу денег — нецелесообразно и бесполезно. Рабочая группа из тридцати очень умных мужчин и женщин собралась исключительно для изучения проблемы «что делать с капралом Робертом Е. Ли Фенвиком», который однажды ночью, находясь в патрулировании на военной базе Форт-Брэгг, увидел, как я возникаю из направления, которого никто во вселенной еще не видел.

Их решение оказалось простым и, на мой взгляд, необычно гуманным. Капрал Фенвик был простым организмом, нацеленным в основном на удовлетворение личных желаний, и его лояльность — и молчание — была куплена всего-навсего повышением его в звании до трехзвездного генерала. Что меня восхищало, так это то, что Фенвик никогда не высказывал за это ни малейшей благодарности. Создавалось впечатление, что альтернатива никогда не приходила ему в голову. Казалось, он даже не задумывался о том, насколько проще и дешевле было бы его убить.

— Приехали, значит, — сказал Фенвик.

— Да. Приехали. С этим я спорить не могу.

Я взглянул на облако, потом на здания вокруг. Фенвик удивил всех, восприняв свое новое звание как должное. Он все еще был в армии, но уже не был офицером. У него фактически не имелось обязанностей, кроме связанных со мной. Ему выплатили задним числом генеральский оклад за десять лет, он купил родителям новый дом в Западной Виргинии и новую машину брату, а сам жил с бывшей невестой Розелинн и полудюжиной писклявых отпрысков в роскошном особняке в Александрии, штат Виргиния. Их дети ходили в лучшие школы, и в моменты отчаяния меня это утешало. Старшая дочь, Бобби-Сью, на следующий год собиралась поступать в Принстон. Из-за того что случилось со мной, сыновья Фенвика не будут работать всю жизнь в местных угольных шахтах, а дочери Фенвика не выйдут за спортсмена из команды средней школы, чтобы увидеть, как тот превращается в пьяную скотину, избивающую жену. Все они станут юристами, врачами, конгрессменами и сенаторами, а может, даже и президентами. Когда мне становилось особенно тяжело, я смотрел на бывшего капрала Фенвика и почти верил в то, что мои мучения того стоили. Почти.

— Много у нас осталось времени? — спросил он. Он всегда это спрашивает.

Я пожал плечами.

— Минуты? — Я тоже всегда так отвечаю. — Дни?

Я открыл дверь и вышел из машины. Фенвик тоже вышел, и мы выгрузили ящики. Потом отнесли их в одно из зданий неподалеку от пункта управления и вывалили на пол телефонные справочники. Затем отнесли ящики обратно в машину, а я достал свое снаряжение.

Фенвик взглянул на часы.

— Пора возвращаться.

Я кивнул. Часа через два тут будет перелет границы. Черный вертолет без опознавательных знаков и транспондера-идентификатора пролетит надо мной, до последнего момента игнорируя запросы местных диспетчеров полетов, затем передаст короткий шифрованный сигнал, идентифицирующий его принадлежность к АНБ. Он снизится, выходя из поля зрения радаров, зависнет на несколько секунд, потом поднимется и улетит. Якобы вместе со мной.

— Глупо все это. Однажды кто-нибудь обо всем догадается, — сказал я.

Фенвик пожал плечами.

— Не моя проблема.

Он протянул руку, я ее пожал. Когда мы впервые встретились, он был поджарый и вертлявый. Теперь он стал спокойный, отъевшийся и гладкий, и по большому счету я не мог на него за это злиться.

— В добрый путь, Алекс.

— Тебе тоже, Бобби Ли. До скорого.

— Будем на это надеяться?

— Да. — Я улыбнулся. — Будем.

Фенвик уселся в машину, помахал мне и поехал к воротам, где он скажет «зеленым беретам», что гражданский специалист организовал себе иной способ эвакуации. И это в каком-то смысле будет правдой.

Я смотрел, как машина исчезает в отдалении. Когда она скрылась, я взял свои вещи и отнес в одно из ближайших зданий. Свалил все в пустом офисе, развернул на полу спальный мешок, подкатил к окну кресло и сел.

Комнатка была маленькая и без окон, а из мебели в ней имелись только стол и складной пластиковый стул. На нем сидел капитан. Я стоял по другую сторону стола, охраняемый двумя вооруженными солдатами.

— Итак, все, что мне нужно знать, сынок, это твое имя и то, как ты пробрался с голой задницей на эту базу, да еще так, что тебя никто не увидел, — сказал капитан. Он задавал этот вопрос уже несколько раз.

— Меня зовут Александр Долан. Я журналист. Я был в комнате управления вместе группой профессора Делахэя. И, полагаю, там произошел инцидент.

Я тоже повторял это несколько раз.

Капитан улыбнулся и покачал головой. Он работал в охране базы. А может, в разведке — не знаю. И был воплощением здравомыслия. Казалось, он говорит: мы можем продолжать так весь день и всю ночь, пока ты не скажешь то, что я хочу знать.

— Отыщите профессора Делахэя, — предложил я. — Он подтвердит мои слова.

Я не мог понять, что военные делают в коллайдере. Возможно, инцидент оказался гораздо серьезнее, чем показалось. А это делает его воистину потрясающим мир.

— Я не знаю никакого профессора Делахэя, сынок. Это он помог тебе пробраться сюда?

Я вздохнул и покачал головой.

— Нет. Он руководил экспериментами по запуску коллайдера. Послушайте, если он ранен, может, кто-то другой сможет прийти? Доктор Чен или доктор Морли. Меня там все знают.

— А я не знаю никого из этих людей, мистер Долан. Зато хочу знать, кто вы такой и как, черт подери, вам удалось проникнуть на базу Форт-Брэгг абсолютно голым.

— Форт-Брэгг?

Капитан ответил мне страдальческим взглядом: мол, не вешай мне лапшу на уши, сынок.

Я обвел взглядом комнату. Тут была лишь одна дверь. Она выглядела прочной и была снабжена большими запорами. Но, осмотрев комнату снова, я заметил, что если посмотреть на нее определенным образом, то это вовсе никакая не запертая комната. А всего лишь плоскости массы, которые даже не соприкасаются. По сути, она была широко распахнута.

— А я думал, что нахожусь в коллайдере в Сиу Кроссинг, — сказал я капитану.

— Где? — моргнул он.

— Мне здесь не нравится, — заявил я. И шагнул из комнаты, а потом вернулся туда.

Я прихватил с собой галлон воды в канистре, маленькую туристическую печку на сухом горючем, пару кастрюлек и сковородок и полдюжины армейских рационов. Я взял первую коробку и открыл ее. Еда, готовая к употреблению. Но только если ты в отчаянном положении или не особенно привередлив. В коробке оказались говяжьи равиоли в мясном соусе, несколько ломтей хлеба, печенье, плавленый сыр, вяленая говядина, кофеиновые леденцы, конфеты, кофе, сахар, соль, жевательная резинка, немного сушеных фруктов и другой всячины. Я слышал, что в рацион французской армии включают пакетик красного вина. Эх, если бы Происшествие случилось в ЦЕРН…[3]

Я заметил… нечто. Если твердый предмет может иметь эквивалент негативного изображения, то это оно и было. Нечто вроде негативного смерча, вывернутого наизнанку. Я шагнул к нему…

И обнаружил себя на территории коллайдера, возле здания, в котором я в последний раз видел профессора Делахэя, его команду и Ларри Дэя.

Надо мной возвышался колоссальный облачный столб, медленно вращающийся в небе. Запрокинув голову, я смотрел на него, открыв рот.

И внезапно оказался на земле, корчась от боли. Мышцы сводили судороги и спазмы. Я попытался уйти, но из-за сильнейшей боли не смог сосредоточиться.

Именно так меня и поймали во второй раз, сидя в засаде, потому что предполагали, что я вернусь к коллайдеру. И оглушили меня шокером до полусмерти. Кто-то подошел ко мне и ударил кулаком по бедру. Когда он поднял руку, из моей ноги тянулась пластиковая трубочка, а потом в голове раздался дикий рев, и меня смыла накатившаяся волна черноты.

На капитане и двух охранниках испробовали тот же трюк, что и на бывшем капрале Фенвике. Я уже начал думать, что путешествую по миру, оставляя за собой новеньких генералов. Их осыпали деньгами и повышениями, но почему-то это не сработало так, как с Фенвиком. Они все же проболтались, и в конечном итоге правительство было вынуждено сделать так, чтобы они исчезли. Офицеров рассадили по одиночным камерам в Левенворте, а тех, с кем они болтали, как-то нейтрализовали.

Покончив с обедом, я уселся у окна, потягивая кофе и куря маленькую сигару. Она нашлась в жестяной коробке в рюкзаке — скромный подарок от Фенвика. Во время обеда я слышал, как надо мной пролетел вертолет. Он приземлился на несколько секунд примерно в двухстах метрах от Эпицентра — и это был безумно храбрый поступок со стороны пилотов, необходимый для подержания того, что я считал бессмысленной и примитивной легендой о моем «отлете», — а затем взлетел и улетел на запад. Теперь все стихло, наступала ночь.

Я вспомнил, как все здесь когда-то кипело и бурлило. Теперь коллайдер заброшен, а выживший персонал раскидали по другим местам. Я подумал о Делахэе, Энди Чене, Кейтлин Морли и всех тех, кто был со мной в этой комнате в день Происшествия. Делахэй был нервный неадекват, а Ларри завел интрижку с моей женой, но остальные мне нравились: они были хорошие, спокойные профессионалы и с ними было приятно общаться.

Моя рука лежала на подоконнике. Когда я взглянул на нее, волоски на предплечье зашевелились и начали медленно подниматься.

На этот раз напротив меня находился генерал, а я сидел. По одну сторону от генерала я увидел двоих мужчин среднего возраста в штатском, а по другую — моложавого человека с редеющими волосами и нетерпением на лице.

— Вы меня оглушили шокером и накачали какой-то дрянью, — заявил я. — Не очень-то дружественное обращение.

— За это мы извиняемся, мистер Долан, — сказал один из штатских. — Мы не могли рисковать тем, что вы… снова уйдете. Поставьте себя на наше место.

Я поднял руки. Они были в наручниках, а те подключены к генератору за стулом. Если создастся впечатление, что я намереваюсь проделать нечто возмутительное — или даже слишком сильно чихну, — то через наручники меня шарахнет током и оглушит. Я это знал, потому что они продемонстрировали этот процесс, пока я отходил от успокоительного.

— Я с удовольствием представлю себя на вашем месте. До тех пор, пока вы в состоянии представить себя на моем.

— Это лишь предосторожность, мистер Долан, — заявил второй штатский. — Пока у нас не появится уверенность, что вы не покинете нас снова.

Я посмотрел на наручники. Если разглядывать их под определенным углом, они вовсе не охватывали мои запястья. Я опустил руки и сложил их на коленях.

— Профессор Делахэй?

— Про него мы ничего не знаем, — ответил моложавый. — Мы не осмелились войти в комнату управления. Туда послали робота-сапера с камерами, и… там что-то есть, но не тела, и живых тоже нет.

— Что-то? — уточнил я.

— Мы не знаем что. — Он покачал головой. — Камера не в состоянии передать изображение. Какое-то «слепое пятно» в центре комнаты. Вы можете вспомнить, что произошло?

«Я собирался набить морду Ларри Дэю за то, что он переспал с моей женой».

— Они выполняли последний эксперимент из серии. Делахэй начал обратный отсчет, а потом… — Я посмотрел на них. — Извините. Я не могу это описать.

— Что-либо показалось вам необычным? Что угодно?

«Да, я только что узнал, что у Ларри Дэя интрижка с моей женой».

— Нет, все выглядело нормально. Но я не физик, я журналист.

— И куда вы… попали?

— Не знаю. Куда-то. Никуда. Куда угодно.

Все четверо переглянулись.

— Мы полагаем, что мог быть еще один выживший, — сказал один из штатских.

Я подался вперед.

— На следующий день после вашего первого… э-э… возникновения в Каире произошел инцидент, — продолжил он. — Половина центра города была уничтожена. Видео того, что произошло, не имеется, но некоторые выжившие утверждают, что видели джинна, шагающего через город. Человеческую фигуру, проходившую сквозь дома и разрушавшую их.

Мне в голову пришла ужасная мысль.

— Это мог быть я.

— Мы так не думаем, — сказал второй штатский, покачав головой.

— Почему?

— Потому что такое повторилось вчера в Неваде. Пока вы лежали здесь без сознания. Небольшой город Спайсервиль был полностью уничтожен. Погибло восемьсот человек.

— Мы назвали это взрывом железнодорожного вагона с химикатами, — вставил генерал. — Египтяне назвали свою катастрофу падением метеорита. Но мы считаем, что это был… кто-то вроде вас.

— Что бы ни произошло возле коллайдера, это вас изменило, — сказал моложавый, как мне показалось, с достойным восхищения подтекстом. — Мы считаем, что это изменило и того, другого, кем бы он ни был. Но там, где вы, похоже, нашли способ… справляться… с ситуацией, тот, другой, не смог этого сделать.

— И вовсе я не нашел способа с этим справляться, — возразил я.

Я взглянул на разделявший нас стол. То был довольно дешевый на вид стол для совещаний, из тех, что правительство закупает в огромных количествах в магазинах уцененных офисных товаров. Похоже, я прежде никогда не смотрел на предметы должным образом, теперь же я видел, как этот стол был сконструирован, начиная от субатомного уровня и выше.

— Очевидно, эта… личность опасна, — произнес один из штатских. — И мы очень высоко оценим любую помощь с вашей стороны.

Я вздохнул. Потом разобрал стол на детали и сложил их в форме, которая мне понравилась. Однако больше никому из присутствующих она не понравилась, судя по тому, как они подпрыгнули и с воплями ломанулись к двери. А я выскользнул из наручников и вернулся туда.

Я вышел наружу и встал перед зданием, сунув руки в карманы. Примерно семь часов назад я сидел в комнате для совещаний в подвале Белого дома с президентом и примерно дюжиной сотрудников ЦРУ и АНБ и смотрел видео.

Оно было снято беспилотником «Предатор», летящим над Афганистаном. Это было острие длительной операции по ликвидации полевого командира «Талибана» под кодовым названием «Водораздел». Этого типа проследили до огороженного поселения в Хелманде. Мы смотрели обычное военное видео — не черно-белое, а со странной смесью оттенков серого. Ландшафт то отдалялся, то приближался, когда оператор беспилотника, находясь в тысячах милях от него, на континентальной территории США, наводил аппарат на цель. Потом на холме показалась кучка зданий, беспилотник запустил ракету, и в этот момент из-за угла одного из зданий вышел человек. Несколько секунд перекрестье камеры беспилотника подергивалось в центре экрана, а потом здание пыхнуло во все стороны и исчезло.

А секунду спустя целый и невредимый и вроде бы даже не заметивший взрыва человек спокойно вышел из дыма и пошел дальше.

— Итак, — сказал президент, когда видео закончилось, — или война в Афганистане только что приняла очень странный оборот, или нам понадобятся ваши услуги, мистер Долан.

Я посмотрел в небо. Луна висела низко над горизонтом, и все было залито странным, не имеющим направления серебристым светом, отбрасывающим странные тени от зданий. В воздухе разливалось наэлектризованное ожидание, запах озона и жженого сахара, из ниоткуда дул ветерок. И тут он возник в нескольких шагах от меня, озираясь и издавая странные звуки. Я вздохнул.

— Ларри, — окликнул я.

Ларри обернулся и увидел меня.

— Господи, Алекс. Что случилось, черт подери?

Ларри не помнил Происшествия, и это было хорошо. И не помнил, что происходило потом, что еще лучше. Зато он удивительно легко приспосабливался к ситуации, и я не мог себе позволить расслабиться даже на секунду.

Я подошел и остановился, глядя на него. Он очень походил на серию картинок из комикса, изображающую взрывающегося человека. Вот он на первой картинке, твердый и цельный человек. А вот в конце серии — разлетающиеся кости, мясо и прочие ошметки. А вот он на протяжении трех-четырех предыдущих картинок, когда взрыв только начинается, а тело разлетается на части. И все это Ларри — человек, невозможным образом пойманный в момент взрыва. Его тело выглядело одновременно и отвратительно, и абсурдно: анимированное облако из мяса и крови в форме человека, только раза в два больше нормального размера.

— Произошел несчастный случай, — сказал я. — Что-то случилось во время последнего эксперимента, и мы до сих пор не знаем точно, что именно.

Голос Ларри прозвучал откуда угодно, но только не из его взорванной гортани. Он доносился словно с большого расстояния, как радио, настроенное на далекую галактику.

— А что стало с твоими волосами, Алекс?

Я провел ладонью по голове.

— Прошло много времени Ларри. Я постарел.

— Сколько? — уточнил зловещий голос.

— Почти двадцать пять лет.

Ларри осмотрелся и снова издал те странные звуки.

— Делахэй?..

— Все мертвы. Делахэй, Уоррен, Чен, Брайт, Морли. Вся команда. Выжили только ты и я.

Ларри посмотрел на свои руки. Невозможно было прочесть выражение на том, что было у него вместо лица, но он издал звук, который можно было принять за смех.

— Похоже, я не очень-то хорошо уцелел, Алекс. — Он посмотрел на меня. — Зато ты вроде бы в порядке.

Я пожал плечами.

— Я же говорил, что мы до сих пор не знаем точно, что там произошло.

Ларри снова жутко хохотнул:

— Боже мой, я смотрюсь как персонаж из комикса. Может, ты думаешь, что я стал супергероем, Алекс?

— Это… необычный взгляд на ситуацию, — настороженно произнес я.

Ларри вздохнул.

— Или что у меня появилось рентгеновское зрение, или что-то вроде. А не… — он помахал не совсем руками, — … это.

— Ларри, тебе нужна помощь.

— Да ну? — рассмеялся Ларри. — Ты так думаешь? Господи, Алекс. — Он принялся расхаживать взад-вперед, потом остановился. — Где я был? Прежде?

— В Афганистане. Мы полагаем, что ты просто старался найти дорогу обратно, сюда.

Ларри покачал головой. Смотреть на такое было жутковато.

— Нет. Еще раньше. Это было… все было неправильно… образ…

— Ларри… — сказал я, делая шаг вперед.

— А еще раньше… я был здесь, и у нас был тот разговор…

— Это просто дежавю. И оно не стоит твоих волнений.

Ларри выпрямился, и его тело даже обрело внутреннюю устойчивость.

— Алекс, сколько раз мы такое уже проделывали?

Я покачал головой.

— Чертовски много раз, — ответил я, сунул руки в колышущуюся и взрывающуюся массу тела Ларри Дэя и утянул нас обратно в ад.

Я до сих пор не знаю точно, почему вернулся после того, как сбежал во второй раз. Вероятно, просто хотел узнать, что со мной произошло, а узнать это самостоятельно было невозможно. Возможно, испугался, что если пробуду там слишком долго, то забуду, что значит быть человеком.

Генерал и три его приятеля оказались недоступны. Позднее я узнал, что они в госпитале, с тех пор как увидели, во что я превратил стол. Одного из них привести в норму так и не удалось. Вместо них для общения со мной назначили двух других генералов — одного из авиации, а второго армейского — и адмирала, а в довесок к ним группу азартных молодых ученых. И за всем этим зверинцем присматривали спокойные и эффективные ребята из ЦРУ и АНБ.

Меня расспрашивали (или допрашивали) снова, и снова, и снова, и моих ответов не хватило бы, чтобы исписать оборотную сторону почтовой открытки. Один из ученых спросил: «Что значит находиться там? Сколько там измерений?», и я смог лишь ответить: «Недостаточно. Слишком много. Не знаю».

Мы оказались неподготовленными. Мы знали слишком мало, и поэтому он едва не достал меня в тот первый раз. Я знал, что там Эпицентр служит чем-то вроде маяка, огромным и твердым негативным смерчем, и одним из немногих полезных советов, которые я смог дать, был такой: надо следить за любыми проявлениями на территории коллайдера. А я вернулся ждать в наш старый дом в Сиу Кроссинг, потому что знал. Знал, что он ищет ориентир, точку отсчета, потому что именно это делал я. И когда проявления начались, меня в полной секретности доставили в Зону, и я впервые увидел его появление. Впервые услышал, как он говорит. И подумал не в последний раз: «Конечно. Это должен был оказаться Ларри, кто же еще?»

Он был в смятении, напуган и зол, но быстро пришел в себя. Я рассказал ему о том, что произошло — во всяком случае, о том, что мы поняли, — и мне показалось, что его взрывающееся тело немного уплотнилось. Он осмотрелся, сказал: «Должно быть, так чувствует себя бог», и у меня кровь застыла в жилах. А потом я почувствовал, как он пытается разобрать меня на части и собрать иначе — так, как я переделал стол.

Я сделал первое, что пришло мне в голову. Схватил его и вернулся туда вместе с ним, а потом выпустил и вернулся сюда.

Когда он вернулся во второй раз, все повторилось. Несколько случайных проявлений, немного ошеломляющих, но относительно мелких разрушений. Потом он отыскал дорогу к Эпицентру, ошеломленный и ничего не помнящий. Но пришел к тому же заключению: «Должно быть, так чувствует себя бог». И мне пришлось уволакивать его туда.

И снова. И снова. И снова.

Я прошагал невообразимое расстояние. На это у меня ушло невозможно долгое время. Ничто здесь не означает что-то и не имеет какой-то смысл, но тут есть структуры, колоссальные предметы, которые слишком малы, чтобы их увидеть: останки профессора Делахэя и других жертв Происшествия. Есть и останки специально обученной команды «морских котиков», посланных сюда президентом, — не нынешней, а предыдущей, — когда он решил, что может создать группу всеамериканских супергероев. И я, и практически все ученые, занятые в исследовании Происшествия, уговаривали этого не делать. Но когда президент командует прыгать, ты лишь спрашиваешь, какая высота ему нужна, поэтому «котики» здесь и остались. Там нет жизни или смерти, только существование, поэтому профессор Делахэй и остальные существуют в шрёдингеровском не-совсем-состоянии, пытаясь разобраться, что они такое и где находятся. Если им это когда-либо удастся, я буду очень занят.

Ученые называют это «пространством Калаби-Яу», или, если хотят нагнать таинственности, «многообразием»[4]. Которое может существовать, а может и нет — никто не знает. Спецы по «теории струн», обалдевшие от радости, потому что у них появились свидетельства очевидца, побывавшего в ином пространстве, назвали его в мою честь, хотя я смог дать им очень мало подтверждающих сведений. Пространство Калаби-Яу существует на расстоянии крохотной доли нанометра от того, что я привык считать «нормальным» пространством, но чтобы протолкнуть между пространствами один-един-ственный фотон, понадобится больше энергии, чем ее вырабатывает вся вселенная.

Однако перемещение между измерениями больше похоже на дзюдо, чем на карате — это скорее манипулирование силой, чем прямое ее применение. Каким-то образом последний эксперимент Делахэя направил эти силы в неправильном направлении, зашвырнув все в радиусе пяти метров в ужасную пустоту и оставив после себя Эпицентр — пульсирующую открытую рану между мирами. Точку, которую невозможно описать. Кто-то мне однажды сказал, что вероятность Происшествия — миллиарды и миллиарды против одного. Это примерно как пройтись по всем казино на Стрипе в Лас-Вегасе, сыграть на всех стоящих там автоматах и выиграть на всех джекпот, и все это за один вечер. Но есть одно обстоятельство насчет шансов и вероятностей. Вы можете говорить о них сколько угодно, проделывать всяческие хитроумные расчеты, но в конечном итоге результат сводится только к или-или. Только это и имеет значение. Или ты выиграешь все джекпоты на Стрипе, или не выиграешь. Это или произойдет, или нет. Это произошло, и вот я здесь. И здесь же каким-то образом находится Ларри Дэй.

Существовать в пространстве Калаби-Яу, обладать способностью шагать между измерениями, использовать проникновение в сущность для манипуляции «реальным» миром… это действительно словно быть богом. К сожалению, это как быть одним из богов, о которых писал Лавкрафт: огромным, непостижимым и совершенно лишенным человеческой морали. Пока человечеству везет в том, что Ларри, судя по всему, не смог как следует освоиться со своей божественностью. Никто из нас не сумел понять, почему я освоил ее настолько легко и почему это до сих пор настолько тяжело для Ларри. А также почему возвращение Ларри туда отбрасывает его на исходную позицию, в то время как я могу перемещаться туда и обратно безо всякого вреда для себя. Ларри был одним из умнейших людей в истории человечества, но не сумел справиться с Многообразием, в то время как я, самый прозаичный человек на свете, о чем любила напоминать моя бывшая жена, овладел им практически сходу. Я мог лишь сказать им, что при каждой нашей встрече — а на сегодня эту короткую пантомиму мы изобразили уже пятьдесят два раза — он осваивается все быстрее. Однажды он появится в полной форме, и я уже не смогу утащить его туда. Мне придется сразиться с ним здесь, и как это будет, не смог бы вообразить и Стэн Ли[5]. Или-или. Мир или уцелеет, или нет.

Ларри не славный малый. Он был великим человеком до Происшествия, и он мне очень нравился, пока я не узнал о нем и моей жене. Но он не славный малый. Если бы я составил список тех людей, которым пожелал бы, чтобы их укусил радиоактивный паук, то Ларри, пожалуй, расположился бы в нем ближе к концу.

А самая поразительная и экстравагантная космическая шутка заключается в том, что Ларри — даже не самый страшный сценарий исхода. Кошмарный сценарий начнется, если Делахэй, Чен, Морли, отряд «котиков» и все животные, пробравшиеся в Зону, несмотря на все усилия этого не допустить стоимостью миллиард долларов ежегодно, каким-то образом перейдут одновременно в состояние покоя и найдут дорогу сюда. Если такое произойдет, то «Сумерки богов» покажутся безмятежным утром в придорожной кафешке. Я планирую в тот день оказаться где-нибудь в другом месте. Меня вполне устраивает, что я пока изображаю гуманизм, но я этим людям ничего не должен.

В конце концов я наткнулся на комнату. Хотя это не была комната в том смысле, какой ее увидели бы здесь. Для меня это были распределенные плоскости напряжений и узлы массы, открытые со всех сторон и настолько огромные, что не измерить. Я шагнул в комнату и уселся в удобное кресло.

Никто не завопил. Никто не убежал. Меня, разумеется, ждали, и я уже давно научился, как одеваться перед возвращением сюда. Люди терпеть не могут, когда голый мужчина появляется из ниоткуда в комнате для совещаний в Белом доме. Кто-то принес мне кофе. Он здесь всегда превосходный.

— Мистер Долан, — сказала президент.

— Мадам президент, — отозвался я и глотнул кофе. — Он восстанавливается все быстрее.

— Мы это заметили, — подтвердил ученый по фамилии Серпински. — А остальные?

— Я видел некоторых. Они все еще в состоянии покоя. И я не уверен, что мне следует их проверять. Ведь сам факт наблюдения может спровоцировать их коллапс в одно из двух состояний?

Серпински пожал плечами. «Мы не знаем». Может, надо сделать эти слова гимном нашей компании?

— Вы выглядите усталым, — сказала президент.

— Как хочу, так и выгляжу, — огрызнулся я, и пожалел об этом. Президент мне посочувствовала, а я действительно устал. В любом случае, это было смешно. С какой стати богоподобный супергерой, проходящий между измерениями, захочет выглядеть как полноватый и лысеющий мужчина средних лет?

Если бы я захотел, то смог бы принять образ Леди Гаги, или Роберта Дауни-младшего, или огромного хрустального орла. Чего мне действительно хотелось, так это вновь стать обычным, но именно этого я сделать не мог.

Я взглянул на их полные ожиданий лица. Им не терпелось услышать, как я снова спас мир.

— А можно мне бутерброд? — спросил я.

/нанотехнологии

/информационные технологии

/новое производство /медицина

_____

История нанотехнологий началась не сегодня и даже не вчера. Неизбежность развития этого направления еще в 1986 году обосновал Эрик Дрекслер в книге «Машины создания: грядущая эра нанотехнологий». Книга, вышедшая тридцать лет назад, определяет контуры современного инженерного понимания нанотеха.

_____

Термин «нанотехнологии» был предложен японским физиком Норио Танигучи в 1974 году. Первое научное обоснование манипуляции объектами на атомарном уровне было дано в 1959 году физиком Ричард Фейнманом в докладе «Там внизу полно места». Описание работы молекулярного сборщика в фантастике появилось еще раньше: в повести Эрика Фрэнка Рассела «Коллекционер», вышедшей в 1947 году.

К началу 80-х годов стандарт мышления, сформировавшийся в результате странных представлений о невозможности прогнозирования развития науки, приводил к тому, что инженерные разработки, основанные на существующих научных достижениях, но ожидающие адекватного технологического воплощения, оставались без внимания профессионального сообщества. Эрик Дрекслер рискнул доказать, что нам еще есть, куда двигаться, и в таком движении нет ничего невозможного.

Естественные белковые молекулярные машины уже существуют и успешно функционируют, выполняя целый ряд простых функций. Иллюстрацией целенаправленного применения молекулярных технологий на момент написания книги служило применение ферментов ограничения для разрезания и склеивания ДНК в генной инженерии.

Гормоны и ферменты выборочно прилипают к другим молекулам. Фермент изменяет структуру цепи, затем идет дальше; гормон воздействует на поведение цепи только пока оба остаются связанными вместе. Их поведение лучше описывается в химических терминах, хотя и может быть переведено на язык механики.

Другие белки выполняют простые механические функции: тянут, толкают, действуют как стяжки или распорки. Механизм мышцы, например, имеет наборы белков, которые захватывают «веревку» (также сделанную из белка), тащат ее, потом отходят, чтобы захватить новую; вы используете эти машины каждый раз, когда двигаетесь.

Команда исследователей из университета МакГилла (McGill University) разработала технологию потокового упорядочивания золотых наночастиц с помощью синтетической ДНК, содержащей определенные «липкие» участки. Нужные фрагменты молекулы прикрепляются к наночастицам, а остальные смываются дистиллированной водой. Попадая в среду, наполненную короткими цепочками, отброшенные участки ДНК восстанавливают свою структуру и используются для «штамповки» следующей наночастицы. Нити ДНК запрограммированы на сопряжение с другими нитями, что используется для создания трехмерных структур, которые в дальнейшем могут найти применение в электронике, медицине и других сферах. Результаты исследования опубликованы в январе 2016 года в журнале Nature Chemistry.

Сегменты, подчиненные этим простым функциям, могут быть скомбинированы так, чтобы строить более сложные машины. Химические реакции могут связывать атомы различным образом, а молекулярные машины могут направлять химические реакции в соответствии с программными инструкциями, тем самым реализуя функцию классических ассемблеров.

Такие машины объединят расщепляющие и склеивающие способности ферментов с возможностью программирования рибосом, но в отличие от последних смогут строить не только неплотные складки белка, но и прочные объекты из металла, керамики или алмаза.

Искусственные репликаторы могут работать подобно воспроизводящимся клеткам, используя ассемблеры вместо рибосом, но есть вероятность, что инженеры придумают другие подходы к задаче. В итоге часть репликаторов вообще не будет похожа на клетки, скорее на фабрики, уменьшенные до соответствующего размера и содержащие установленные на молекулярном каркасе наномашины и конвейерные ремни. Снаружи у них будет набор манипуляторов, служащий для сборки копий по отдельному атому или по целой секции атомов за одну операцию. Связывая правильным образом нужные атомы, такие машины практически смогут собрать все что угодно.

Для строительства крупных объектов молекулярные ассемблеры и макроассемблеры будут работать в единой связке. Используя стратегию, позаимствованную у живых организмов с их сложной системой сосудов, снабжающих клетки необходимыми веществами, подобные сборочные комплексы смогут, возводя строительные леса и работая по всему объему, соединять материалы, принесенные по каналам извне. В результате большая часть выделившегося тепла будет рассеиваться достаточно далеко от основного места сборки.

Основные области применения нанотехнологий

Информационные технологии. Как правило, при производстве микросхем дефекты молекулярного масштаба неизбежны. С молекулярными ассемблерами появится возможность строить схемы с точностью до атома в трех измерениях.

Сейчас самые быстрые компьютеры — электронные, но для сверхплотных процессоров это совершенно не обязательно.

Может показаться странным, но сущность вычисления не имеет никакого отношения к электронике. Цифровой компьютер — сборище переключателей, способных включать и выключать друг друга: начинают работу в одной позиции, далее переключают друг друга в новое положение и т. д. Инженеры строят компьютеры из крошечных электронных переключателей, связанных проводами, просто потому, что механические переключатели, связанные палочками или ниточками, были бы сегодня большими, медленными, ненадежными и дорогими.

Эрик Фрэнк Рассел. «Коллекционер», 1947. Пройдя последний ряд штабелей, он наткнулся на какой-то странный механизм. Сложным и головоломным был этот агрегат, и производил он ту самую кристаллическую растительность. Рядом стояла другая, совершенно иным образом устроенная машинерия, выдававшая на-гора какую-то рогатую ящерицу. <…> Бесконечные машины — и все разные, производящие растения, жуков, птиц, грибы. Все было сделано электропоникой: словно кирпич за кирпичом, атом наращивался на атоме, чтобы в результате построить дом. Это не было синтезом, здесь проходил настоящий монтаж-конвейерная сборка, вроде той, что ведется на производствах точной электроники.

Но с компонентами с характерной длиной в несколько атомов, обычная механическая счетная машина поместилась бы в 1/100 кубического микрона, т. е. оказалась бы в миллиарды раз более компактным, чем сегодняшняя так называемая микроэлектроника. Наномеханический компьютер с гигабайтом памяти мог бы поместиться в коробок размером с бактерию. И он был бы невероятно быстр! Хотя механические сигналы движутся примерно в 100000 раз медленнее, чем электрические, им требовалось бы проходить лишь 1/1000000 расстояния, а потому задержка оказалась бы такой же.

Использование в ДНК в качестве каркаса для размещения проводящих элементов может стать шагом на пути к созданию миниатюрных, простых и дешевых компьютерных чипов. На национальной встрече-выставке Американского химического общества в Сан-Диего в 2016 году представлены результаты исследования, авторы которого создали из ДНК полый цилиндр, который затем вертикально прикрепили к кремниевой подложке, а к центру площадки, ограниченной цилиндром, с помощью коротких цепочек ДНК «пристегнули» наночастицы золота. Исследователи планируют собрать подобные цилиндры в цепь, соединив их полупроводниковыми нанопроводами.

Логичное следствие развития информационных технологий — появление искусственного интеллекта. Правительства и частные компании во всем мире поддерживают разработку ИскИнов, так как они сулят коммерческие и военные преимущества. И кажется маловероятным, что этот процесс остановится на сложности человеческого разума.

Ожидать появление ИскИна — ни оптимистично, ни пессимистично. Он будет, но, как всегда, оптимизм исследователя влечет за собой пессимизм технофоба.

Освоение космоса. Следующая область применения нанотехнологий — это космос и все, что с ним связано. Бороздить просторы вселенной мы могли бы, и используя традиционные технологии. Но не будем. В настоящее время для разработки новой космической системы обычно требуется от пяти до десяти лет, при этом тратится от десятков до миллиардов долларов. Объем затрат и эфемерность результатов делают прогресс болезненно медленным. Но в грядущие годы автоматизированные проектировочные системы разовьются в полностью автоматические. Как только это произойдет, затраты и необходимое время на разработку уменьшатся, а производственные системы, управляемые компьютерами, сократят общие затраты еще больше.

Самовоспроизводящиеся ассемблеры смогут построить целый космический флот из материалов, формирующихся на принципах алмазной кристаллической решетки, примерно в пятьдесят раз более прочных (и в четырнадцать раз более жестких), чем дюрали, используемые для подобных целей в наше время. Космические корабли из таких материалов можно сделать на 90 % легче любого современного аналога.

Выйдя в космос, такой корабль развернет солнечные коллекторы для сбора энергии, которой там более чем достаточно. Используя эту энергию, ассемблеры и дизассемблеры будут перестраивать себя в полете так, чтобы соответствовать изменяющимся условиям или желаниям пассажиров.

Сегодня космическое путешествие — это сложная задача. Завтра оно будет простым и комфортным.

В 2015 году группа исследователей из Университета штата Северная Каролина (North Carolina State University), воздействуя на образцы аморфного углерода короткими сверхмощными импульсами лазера, получила новое вещество, названное Q-углерод и отличающееся от известных структур графита и алмаза. Новый материал превосходит алмаз по прочности, а его готовность высвобождать электроны делает Q-углерод перспективным для создания, например, сверхтонких дисплеев или медицинского оборудования.

Медицина. Человеческое тело состоит из молекул, и мы, естественно, будем использовать молекулярные технологии для восстановления здоровья. Больные, старые и раненые страдают от того, что атомы формируются в неправильные структуры из-за вторжения вирусов, процессов старения или вылетевших с дороги автомобилей.

В 2016 году команда исследователей из Темпльского университета показала возможность удаления генов ВИЧ из зараженных клеток и защиты их от повторного встраивания вируса в ДНК с помощью технологии CRISPR/Cas9. Данная технология основана на защитном механизме бактерий, позволяющем запоминать и избавляться от участков ДНК, содержащих опасные вирусы.

С помощью обычных лекарств и современной хирургии возможно лишь частичное стимулирование тканей к самовосстановлению. Молекулярные машины откроют возможность для ремонта с непосредственным воздействием на молекулу.

Чтобы починить автомобиль, механик сначала добирается до дефектного узла, затем опознает и удаляет плохие части и в конце концов восстанавливает их или заменяет. Ремонт клетки будет включать ровно те же основные задачи, принципиальную разрешимость которых живые системы уже доказали.

• Доступ. Белые клетки крови покидают кровяное русло и движутся через ткань, а вирусы входят в клетки. Молекулярные машины могут предотвратить этот процесс.

• Распознавание. Антитела, да и любое специфическое биохимическое взаимодействие, показывают, что молекулярные системы, входя в контакт с другими молекулами, могут их распознавать.

• Разборка. Пищеварительные ферменты показывают, что молекулярные системы могут разбирать поврежденные молекулы.

• Восстановление. Воспроизводящиеся клетки показывают, что молекулярные системы могут строить или восстанавливать любую молекулу, обнаруживаемую в клетке.

• Повторная сборка. Отделенные молекулы могут быть собраны вместе снова. Например, механизмы фага Т4 собирают сами себя из раствора, чему, очевидно, помогает единственный фермент.

Таким образом, природа демонстрирует все основные операции, необходимые для ремонта клеток на молекулярном уровне.

Однако самое простое медицинское применение наномашин будет включать не ремонт, а выборочное разрушение. Цель проста: необходимо лишь распознать и уничтожить опасные репликаторы, будь то бактерии, раковые клетки, вирусы или черви.

Как только биологи опишут нормальные молекулы, клетки и ткани, должным образом запрограммированные машины ремонта будут способны вылечить даже неизвестные болезни. Вместо того чтобы бороться с миллионом странных угроз, продвинутые медицинские наноустройства будут просто восстанавливать состояние здоровья.

А может, все было бы несколько иначе. Грег Бир. «Музыка, звучащая в крови», 1983 г. Пол Ди Филиппо. «Любимый компонент», 1995 г.

Но есть и задачи, по различным причинам находящиеся вне возможностей машин клеточного ремонта. Например, поддержание умственного здоровья. Фундаментальное ограничение для восстановления тканей представляет собой потеря информации. Если уникальные нейронные структуры действительно разрушены, то машины ремонта клеток могут их восстановить не более эффективно, чем реставратор мог бы восстановить гобелен из перемешанной золы. Быт. Технологическое развитие может не только прервать или продлить жизнь, но может и кардинально изменить ее качество. Продукты нанотехнологических производств войдут в быт, а последствия могут быть как заурядными (упрощение ведения домашнего хозяйства), так и существенными (сокращение причин домашних ссор).

Нет особой хитрости, например, в том, чтобы сделать все, от посуды до ковров, самоочищающимся, а воздух дома постоянно свежим. Для правильно сконструированных наномашин грязь станет источником энергии.

Нанотехнологические системы смогут производить свежие продукты — настоящее мясо, зерно, овощи и т. д. — прямо на дому и круглый год, что позволит людям есть привычную пищу, никого при этом не убивая.

Молекулярные технологии сделают возможными трехмерное телевидение и полноценную виртуальную и дополненную реальность.

Перед нами откроется целый мир технологических решений, по сравнению с которыми современный комфорт покажется неудобным и опасным.

Охрана природы. Нанотехнологии позволят разработать устройства, необходимые, чтобы ликвидировать то наследие, которое оставила индустриальная цивилизация XX века. Будущие машины исцеления планеты помогут исправить испорченные природные пейзажи и восстановить поврежденные экосистемы. С технологией восстановления клеток мы даже будем способны вернуть некоторые исчезнувшие виды из полного небытия.

Доктор Барбара Дуррант, репродуктивный физиолог зоопарка в Сан-Диего, аккуратно сохраняет в криогенном холодильнике образцы ткани видов, которые могут исчезнуть с лица планеты Земля. Хранение исключительно образцов тканей не спасает жизнь животного или экосистему, но его достаточно для сохранения генетической наследственности конкретного вида.

Но технологическое развитие одновременно с захватывающими перспективами таит немалые опасности.

Ключевые угрозы нанотехнологий

«Серая слизь». Всеядные «бактерии» искусственного происхождения, слишком жесткие, маленькие и быстрые, чтобы их остановить (по крайней мере, без предварительной подготовки), могли бы выиграть конкуренцию у настоящих, распространиться как летящая пыльца, стремительно размножаясь, и свести биосферу в пыль за считаные дни. У нас достаточно проблем с контролем над вирусами и фруктовыми мушками.

Злобный ИскИн. Если мы не будем подготовлены, нас могут сместить с позиции царя природы развитая система ИскИнов. Так же как с репликаторами, простое «эволюционное превосходство» не обязательно определит нас людей как победителей в конкурентной битве за мощность и эффективность разума.

Контроль над людьми. Третья угроза исходит со стороны государств и других крупных управляющих структур, которым новые технологии позволят консолидировать власть над людьми. Государства эволюционируют, а в войнах бьются как звери, используя граждан как свои кости, мозг и мускулы. Описание государств как квазиорганизмов охватывает только один аспект сложной реальности, однако оно подсказывает возможные направления развития. С усовершенствованной технологией контролировать людей будет не нужно, вместо этого можно от людей отказаться, переложив выполнение необходимых функций на ассемблеры и системы ИскИнов.

Обещанные технологические блага манят нас вперед, а давление конкуренции делает остановку практически невозможной. Попытки заморозить прогресс в одном городе, регионе или стране, самое большее — дадут другим перехватить инициативу. По мере того как гонка технологий ускоряется, новые разработки все быстрее входят в нашу жизнь, а фатальные ошибки становятся более вероятными.

Мы должны строить прогнозы и пытаться управлять развитием. Разработаем ли мы монстров до технологий, позволяющих посадить их в клетку, или после? Некоторые же монстры, единожды будучи отпущенными на свободу, уже не могут быть возвращены в клетку. Чтобы остаться в живых, мы должны сохранять контроль, ускоряя некоторые разработки и придерживая другие. Самое время начать разрабатывать социальные институты, способные работать с такими задачами. И разрабатывать сейчас.

Элли Сантус-Смит хватает чистое белое платье; весенняя заря льется на ее потертый восточный коврик и испещряет лучами единственный предмет роскоши в доме — огромное фортепиано.

Элли запускает гребень в угольно-черные волосы, которые она обрезает коротко — такая прическа, по ее мнению, старит. Гладкая кожа сияет здоровьем двадцатилетней девушки, хотя Элли сорок семь лет. Пациенты не доверяют молодым докторам. Инфузии наномедов оберегают юность ее тела и остроту ее ума, а еще они ослабляют парализующую агорафобию. Элли много работала, чтобы жить теперь в крошечной квартирке в Анклаве — безопасном, малозаселенном «пузыре» в Вашингтоне, округ Колумбия. В здешнем маленьком прибранном раю неимоверные богачи владеют такими кубофутами, какие большей части человечества и не снились, питаются редкой органической пищей и поглощают лишь тончайше настроенные инфузии.

Элли ненавидит себя за то, что ей нужен этот рай. Однако он ей нужен. Если она хочет кому-либо помочь, если хочет, чтобы драгоценное образование не осталось втуне, без рая не обойтись. Отсюда она может ходить пешком в Центр долголетия за частыми инфузиями и на работу — а работает она реаниматологом в Столичной больнице, — не боясь попасться в западню автомобиля, метро или самолета.

Звонит телефон.

— Папа?

Он отзывается — сиплым, странным голосом. Давненько не разговаривали.

— Привет, дорогая.

Мир на миг становится синим. Его глаза с застывшими в них слезами, синие, под копной выбеленных солнцем волос, столько лет назад. Его внезапно выдернули из царства морской биологии в день, когда участники Первого бунта восточного побережья убили мать Элли — на глазах у дочери. Вскоре он вновь сбежал в подводное убежище, оставив Элли заботам бабушки и школ-интернатов.

— Давай созвонимся попозже? Я опаздываю на инфузию, потом работаю в реанимации до семи, — говорит Элли. Она воображает отца в тиковой рубке стоящего на якоре в Ки-Уэсте парусника, упрямо стареющим.

— Пустяки. — Он отключается.

Та же старая игра. Ей давно пора привыкнуть к его угрюмой уклончивости, но больно до сих пор. Ее отец, прославленный морской биолог, именем которого назвали червя, бросил науку, когда Элли поступила в колледж, и десятилетиями рисовал причудливых океанских тварей, обретая немногочисленных поклонников в разных странах мира.

Внизу ей улыбается привратник. Она выходит наружу, в мир, где ей ничто не грозит: исторические виллы, частные домики, рестораны и магазины — пара-тройка обсаженных деревьями кварталов, которые упираются в авеню Коннектикут и патрулируются профессиональными охранниками (на ее взгляд — головорезами), за что она платит изрядную соседскую пошлину. Головорезы очищают территорию от бездомных, голодных, отчаявшихся и тех, кто не похож на местных жителей. Перейдя невидимую границу, Элли должна миновать, как она это называет, Круги Ада — кварталы, что кишат плотными толпами, без которых не обходится ныне ни один город мира, — чтобы добраться до больницы, где работает. Ее панику сдерживают только наномед-инфузии.

Элли видит, как одинокий велосипедист едет прямо по лужам, и тут же замечает Дона Стэплтона — тот спускается по широким ступеням «Вечности», выстроенного в 1900-х особняка-кондоминиума. Здесь живут тридцать богатых столеток, в том числе те, чьими трудами создан Анклав. Стэплтон машет рукой.

— Док! Добренького утречка!

Западня. Элли может биться об заклад, что он вызнал ее график. Белые дреды осеняют его темное, красивое лицо.

— Кофе на веранде?

Она глядит на обширную викторианскую террасу: плетеные стулья, нависающие папоротники, восемь расслабленных обитателей, приветствующих солнце под Эллу Фицджеральд.

Шестьсот миллионов стариков, разменявших первую сотню, «столетки», последними пользуются благами социального обеспечения. Большинство столеток без пенсии не выживут, однако для жителей «Вечности» с их богатством, заработанным в ходе успешной профессиональной карьеры, это лишь капля в море.

— Спасибо, но мне надо бежать.

— Я пройдусь с вами. У нас к вам новое предложение.

Удавка на горле.

— Извините, я сразу откажусь.

Она понимает, что «предложение» обернулось бы кошмаром. Бесконечные вызовы сообщества придирчивых ипохондриков; их требования — постоянные, капризные, невозможные — ее раздавили бы. Элли быстрым шагом идет к Больничному центру — ее ждут бедные, отчаянно нуждающиеся в помощи пациенты. Свой диплом и свою жизнь она посвятила именно им.

Дон настойчив.

— Вы добились срочной инфузии для миссис Диюбски. Без всей этой волокиты. Вы спасли ей жизнь…

— Я не элитарный врач.

— Вы эксперт по наномедицине. Будь у вас поменьше пациентов, может, вы не были бы в таком стрессе. Для вас это важно, учитывая вашу фобию.

Любопытный ублюдок. Он улыбается.

— Открытая информация. Я высылаю предложение.

Сигнал в ухе оповещает Элли о письме, и Дон остается позади.

Еще пара кварталов, и она на Дюпон-Сёркл. Имплантированный микрочип, который дает ей доступ в Анклав, сигнализирует: она вне охраняемой зоны. Элли хватает воздух ртом. Толпы детей, подростков, всяческой молодежи. Хибары, броуновское движение людских масс, продуктовые лотки, сильная вонь и постоянный напор резких криков, уродской музыки, мычащих клаксонов.

Телефон. Отец, перезванивает.

— Нам надо поговорить. Я умираю.

Она чуть не спотыкается.

— Где ты?

— Хоспис в Санниленде. Гепатоцеллюлярная карцинома. — Слова будто соскальзывают с его привычного к интеллигентной речи языка.

— Когда тебе поставили диагноз?

— Три месяца назад.

Она в ярости.

— Почему ты не звонил? Еще не поздно. Регенерационные инфузии… — Ее мозг бурлит наномед-терапией. По большей части та ему не по карману, он всю жизнь упрямо игнорировал любое страхование, кроме обязательного, и в его возрасте — восемьдесят пять — дорогое продление жизни невозможно.

— Я готов уйти, Элли. Они дают мне два-три дня. Я хочу, чтобы ты была рядом, сейчас.

Я хотела, чтобы ты был рядом, тогда. Все эти годы. Тебя не было. Ты меня не любил.

— Мне надо поговорить с твоим врачом.

Этот сиплый смех.

— Ты шутишь, да? Диагноз поставил фельдшер после того, как «скорую» вызвал мой сосед-доброхот. Я в милосердных руках государства. Меня лишили смерти на море. В Санниленде врачей нет.

Она не удивлена.

— Я не могу прыгнуть в самолет и прилететь.

— Это понятно. Я пожинаю то, что посеял.

Она так сильно хочет добраться до него, увидеть его, что из глаз вдруг брызжут слезы — она и сама удивляется. Но нет: когда ей было двенадцать лет, ее вывели из самолета в смирительной рубашке. Не помог даже бизнес-класс.

— Ты не понимаешь. Это другое.

Не наше прошлое, не наша безнадежная неспособность общаться.

— Дорогая, это тебе так кажется. — Он снова отключился.

Она всегда упрашивала отца поселиться вместе с ней. «В этом твоем пузыре? Спасибо, не надо». Обоим так было легче, и они это знали. Она не могла жить с кем-то еще. Короткий брак Элли разбил ее дом. Из близких друзей остались мертвые музыканты и фортепиано, на котором она играет почти до утра.

Элли выныривает из беседы с отцом раздраженной, ее оборонительные укрепления сметены, на нее бесконечно наплывают лица, рычащие автобусы, удушающие выхлопные газы. Она беззащитна. Она упряма — и это упрямство его убивает. В своей жизни ты можешь контролировать все, кроме собственного отца.

Ну уж дудки.

Она вызывает наномед-апдейты и упорядочивает компоненты в своем мозгу — настоящем произведении искусства.

Сердце колотится, она добирается до двери Инфузионного центра, минует длиннющую очередь из тех, кто надеется на отсрочку выплат по страховке, предъявляет карточку, проскальзывает внутрь.

В регистратуре — новенькая. Элли делает глубокий вдох и бросает кости. Это не ее метод, но выбора нет.

— Добавьте 17 и 43.

— У вас нет на это разрешения.

— У меня код Р-1. — Элли ненавидит становиться объектом жалости. Ее недешевые инфузии — правительственная компенсация жертвам самого кошмарного бунта в истории США, убившего ее мать. Бунта, с которого началось десятилетие беспорядков; примерно тогда же население планеты перевалило за восемь миллиардов.

Даже среди профессионалов уровня Элли то, что есть у нее, могут позволить немногие: продление жизни, наномед-компоненты, обновления в реальном времени. Производить наномеды дешево. Цены на них держатся высокие. Официальное объяснение — стоимость НИОКР и экспериментальная природа наномедов. Истинная причина — перенаселенность и нежелание плодить столеток.

Она лежит на каталке в инфузионной. Особые наномеды поддерживают ее феноменальную память — обоюдоострое оружие: воспоминания вызывают панику. Мать убили на ее глазах, и психиатр давил на отца, требуя разрешить терапевтическое вмешательство и стереть память. Отец отказался, он хотел, чтобы Элли, повзрослев, сама сделала выбор. За это она ему благодарна. Воспоминания побуждают ее жить в пузыре, однако именно они делают Элли собой. Инфузии — попытка достичь равновесия, чреватая повреждением нейронов, и все-таки у Элли есть право смешивать коктейль по собственному усмотрению.

Добавить 17 и 43 — значит радикально изменить равновесие, убрать страх. Вероятно, она сможет покинуть пузырь, сесть на самолет. Что еще в ней изменится, она не знает. Ее тщательно выстроенная жизнь может пойти к чертям.

— Док, вы в курсе, что вам этого делать нельзя. — Джон, ее постоянный медбрат.

— Ты в курсе, что мне — можно.

— Это опасно. Вы будете сами не своя. В последнем бюллетене…

— Я знаю. Парадоксальные эффекты от последних апгрейдов. Вечером мне нужно быть в самолете.

Джон вздыхает.

— Включить вам на время инфузии джаз?

— Конечно. — Легкий укус иглы. Она закрывает глаза и сдается атакующей памяти.

Лавандовые сумерки, украшенные горизонтом с голыми бурыми деревьями. Стоим на Кольцевой. Десять полос встречных статичных огней, обычная успокаивающая интерлюдия между детсадом и ужином. Элли на заднем сиденье, пристегнута, расправляется с пришельцами в 3D, мама впереди подпевает «Высшей любви» Джона Колтрейна, покачивая головой; на маме — белый халат, днем она, как обычно, работала в больнице.

Мельтешение сбоку: людская армия выливается на магистраль, течет между машинами. Лохмотья, приглушенное пение. Бита, взрывающееся стекло, мама заслоняет собой сиденье, кричит:

— Не троньте мою нинья![6]

Брызги крови на белом халате мамы и видеоэкране Элли.

Годы спустя, студент-медик Элли за рулем: поток встречных огней. Мир, как всегда, в процессе переделки: подъемные краны, бочки, грузовики с продовольствием, чтобы обеспечить хоть чем-то людей, продолжающих прибывать, прибывать, заполнять каждый кубофут в огромных башнях на обширных искусственных островах. Элли хочет помогать людям, быть как мама. Когда едешь наперекор страху, наполняешься силой. В итоге сила иссякает. Она отключается; перестает функционировать. Привычные инфузии неэффективны. Она не может жить в городских центрах, нуждающихся в ее профессионализме.

В округе Колумбия она после долгих, тяжких поисков находит свой оазис. Цена? Она останется здесь навсегда.

— Док?

Элли открывает глаза и удивляется: когда это я утратила способность жить? Она садится на каталке.

— Паника сразу после инфузии — это ненормально.

— Вы знали, что идете на риск. Я возьму кровь на анализ.

— Нет времени. И, Джон…

— Док?

— Не ставьте мне больше Колтрейна.

— Это был не Колтрейн.

Нет способа избежать смены в реанимации; никто ее там не заменит. Элли покидает Инфузионный центр и, шагая по авеню Нью-Гэмпшир, бронирует место на самолете после смены. Всего квартал до больницы; теперь, после инфузии, толчея излучает любовь, не кипит злобой, не затаивается, чтобы наброситься и нанести смертельный удар.

Элли входит в больницу и расслабляется, удивленная тем, как легко стало дышать; тем временем ее сканируют и обыскивают в поисках оружия. Она проталкивает руки в рукава белого халата и хватает медкарту. Вокруг — бурлящий гадюшник, куда она каждый день приходит, чтобы с удручающе малым успехом вырвать из лап смерти ее дрожащие трофеи; парадокс, но здесь и сейчас Элли настолько хорошо, что это даже пугает.

Она проникает за занавеску.

— Мистер Биллингс? — Тот лежит на столе для осмотра, небритое лицо в кровоподтеках, рядом — полицейский. — Что случилось?

Коп говорит:

— Подрался в баре. Ему не впервой.

— Неправда. — Биллингс глядит на полицейского свирепо.

— Никогда ничего не помнит.

— Она сломала мне руку.

— Это ложь.

Элли — копу:

— Выйдите, пожалуйста.

— Он опасен. Вы же видите, он орет…

— Идите. — Она начинает осмотр. — Ваша рука?

— Болит — мочи нет.

Элли светит фонариком Биллингсу в глаза.

— Откуда у вас этот шрам на лбу?

— Снаряд. Десять лет назад. Все остальные умерли.

— Сядьте. — Она постучала молотком по его колену. — Вас лечили от ПТСР?[7]

— Пограничный уровень. Никто не оплатил бы лечение.

— Я заказываю болеутоляющее и рентген вашей руки. Через какое-то время вернусь.

Следующая пациентка нуждается в апдейте почки. Она сидит на столе, отекшая, и смотрит на шишковатые руки. Элли стала техническим специалистом, которому приказано не переступать точно очерченные границы. Медпомощь строго дозирована. Страховые организации превратили медицину в корпоративный алгоритм, дарующий большинству людей максимум благ.

Элли — дипломированный врач, она способна совладать с конвульсиями системы. Она знает, как далеко может зайти за пределы дозволенного и какие процедуры настолько дороги, что нарушат равновесие и посадят ее на скамью подсудимых.

Лечение почки — за пределами. Элли колеблется и одобряет процедуру.

— Скоро вам станет лучше.

В глазах пациентки — слезы.

— Я думала…

— Новый протокол.

Элитарные врачи делают что хотят, потому что богатеи обходят корпоративный алгоритм. Покидая пациентку, Элли невольно проверяет предложение «Вечности», которое не устает навязывать Дон Стэплтон. Поразительная щедрость. Вероятно, оказывать столь дорогие услуги она не сможет. Столетки проглотят ее с потрохами. И она станет лечить их… вечность. Одни и те же люди. Ее навыки реаниматолога атрофируются. Ловушка.

Увы: стоит еще раз переступить границу — и ее вышибут пинком под зад. Она понимает, что обязана безрассудством инфузии. Ей нужно дотянуть до конца смены. Через час она получает результаты Биллингса.

— Трещина головки локтевой кости. Вот здесь, — говорит она ему, дотрагиваясь до его руки. — Я заказываю заживляющую инфузию.

— Слышал? — вопит Биллингс. Коп испуганно оживляется.

Элли спрашивает Биллингса:

— Как вы смотрите на то, чтобы не ввязываться в драки в барах и подлечиться?

— Не могу себе это позволить.

— Мне нужно лишь ваше согласие. Вы получите нейропластические наномеды и консультации психолога. Вы должны обещать мне, что пойдете к психологу — или план не сработает.

— Вы уверены, док? Я имею в виду…

— Я уверена.

Биллингс напоминает ей отца — в когтях бесчувственного алгоритма. Но у отца имелся выбор, он был куда свободнее Биллингса.

Она всегда избегала мыслей о том, как переплетены их жизни. Разве что, думает Элли, удивляя саму себя, эти мысли движут мои пальцы. Долгие ночные часы. Они движут мои пальцы, когда я импровизирую, играя джаз. Они не столь далеко, как я думаю.

На мгновение ее охватывает трепет; она отдергивает занавеску и видит вечного следующего пациента. Мир кажется противоестественно резким, в нем скрыто столько непознанного, что она считает минуты до конца смены.

Элли летит ночным рейсом. Всю дорогу до восточного побережья она таращится в иллюминатор на сплошное нескончаемое сияние, воображая людей внизу, и не сворачивается клубком. И не кричит.

И не зовет отца.

Выходя из такси в Санниленде, она расслаблена, как если бы отмахала десять миль на беговой дорожке. Ее окружают высотки, уходящие в небеса светящиеся решетки, блокирующие всякий вид. Двадцать тысяч стариков живут тут на тридцати акрах; такие комплексы можно найти в любом уголке страны. Здешние обитатели не думали о сбережениях. Они не могут оседлать волну технологии, чтобы катиться на ней много лет.

У Элли всегда будет работа. Жизнь, ради которой она трудилась, ярка и стабильна, это завидное личное будущее. Будущее, в котором она укроется от времени, эмоций и перемен.

Разозленная своими мыслями, она хватает чемодан и входит в вестибюль дома, где живет отец. На этаже хосписа посетители дремлют на стульях, храня бдительность. Перед дверью отцовской комнаты пахнет виски; она проходит мимо двух беседующих потрепанных мужчин в панамах. Внутри — разноцветные полоски света, тихая пирушка и саксофон Колтрейна, стенающий второй раз за сутки, и это уже не сон. Ее пальцы сгибаются; почти бессознательный рифф. Она замечает отца в шезлонге.

Его лицо, пугающе худое, наполовину залито мигающим синим светом. Бледная улыбка, пиво в руке. Она летит к нему:

— Папа!

Он моргает, ухмыляется. Вспышка необыкновенно синих глаз, и ей снова пять лет.

— Элли! Все-таки решила проведать старика, да?

— Я вытащу тебя отсюда.

— Боже правый, Элли. Мне колют морфий! Даже не думай вмешиваться.

— Не смешно. Расскажи о диагнозе подробнее.

— Гарантированная и долгожданная смерть. Похороны в океане. На освободившееся место придет молодежь, которой жить в радость.

— Ты поправишься.

Ее отец говорит мягко:

— Это хоспис. Четыре дня дозированного милосердия. Они знают, как его распределять. Никаких шприцов, трубок, аппаратов. Я проскочил эту стадию. Видимо, я заполучил то, что имею, давным-давно, когда мучал морских зверюшек вместо того, чтобы поехать домой к тебе. Все по-честному.

— По-честному? Я скучала по тебе, папа, само собой. Ты был мне нужен. Но все это не имеет отношения к тому, что ты решил умереть. Как тебя лечили?

Он пожимает плечами.

— Две инфузии в прошлом месяце. Стандартный набор. Не сработало.

— Ты не звонил.

Он говорит медленно, как если бы общался с ребенком, равно подчеркивая каждое слово.

— Я просто не хотел звонить.

Она осознает все разом: и его ужасное упрямство, и свое собственное. И открывает телефон.

— Что ты делаешь?

— Вызывают «скорую».

— Элли, Элли. Никто не станет за это платить. И куда, ты думаешь, они меня отвезут?

— В инфузионную клинику. Я заплачу.

— Даже у тебя нет таких денег.

— Мне тут предложили новую работу. Я о тебе позабочусь. Продам квартиру — она стоит немало. Мы сможем жить со столетками — красивый дом, интересные люди. Тебе понравится…

— Не решай за меня.

Она замечает, что его лоб блестит от пота. Ей немножко стыдно, но недостаточно, чтобы она остановилась. Она кричит:

— Ты старый дурак!

Он улыбается.

— Надеюсь. — Машет рукой. — Не обращайте внимания, это всего лишь моя дочь.

Болтовня возобновляется. Он спокойно продолжает:

— Элли, ты можешь думать, что я тебя не знаю, но это не так. Помнишь лето после колледжа, когда ты жила у меня и думала, чем бы тебе заняться? Да, мы были вместе недолго, но я знаю тебя как себя. — Он умолкает, чтобы сделать вдох. — Ты должна делать то, что тебя трогает, а трогает тебя твоя работа. Нынешняя работа. Что бы ты ни делала, каким бы диким мне все это ни казалось, у тебя получается. Не надо жертвовать работой ради меня. Я этого не хочу. Во-вторых… не перебивай, я быстро устаю. Я прожил прекрасную жизнь. Несмотря на нашу… трагедию. Я хочу жить только на моей лодке. Если ты сделаешь что-то без моего согласия, я никогда тебя не прощу. Я серьезно. И я не желаю снова испытать боль, пытавшую меня последние полгода.

— Я не дам тебе испытать эту боль! — К своему изумлению, Элли плачет. — Ты скрывал от меня свою болезнь. Ты не хотел, чтобы я тебе помогала. Зачем мне вообще жить, если я не могу помочь собственному отцу? Ты скорее умрешь, чем примешь мою помощь.

Она падает на кровать, прячет лицо, рыдает.

— Элли, посмотри на меня.

Она вытирает слезы его рукавом.

— Прости.

— Не надо. Последний раз я видел тебя плачущей, когда умерла твоя мать.

— Ты много чего пропустил. Праздники. Дни рождения. — Она слышит в своем голосе себя, но десятилетнюю: две недели с отцом на море, раз в году, и вот они снова заканчиваются.

— Честный удар. — Он делает паузу. — Все кончено. Океаны загрязнены, их не очистишь.

— Ты можешь помочь их восстановить! Ты…

— Это место, которое тебя так ужасает, — оно такое же, как все остальные. Другие даже хуже. Я ездил по миру. Сделал что мог. Я горжусь тем, что в мою честь назвали червя. — Он вздыхает, кашляет, смотрит Элли в глаза. — Я горжусь тобой. Твоя мать тоже тобой гордилась бы. — Еще одна долгая пауза; она ищет бумажный платок, высмаркивается, вытирает лицо. — Ты можешь кое-что для меня сделать.

— Что?

— Давай переместим вечеринку на мой корабль. Меня похитили. Я не хочу умирать здесь. Прикажи кому-нибудь привезти в док фортепиано — ты сможешь сыграть мне на прощание. Я не слышал, как ты играешь, уже очень, очень давно. Для меня это и есть рай. Я всегда вспоминаю, как первый раз нырял с аквалангом.

— Но…

— Это все, чего я от тебя хочу. Нам не вернуть растраченные мной годы. Выполни мою просьбу, пожалуйста.

Она ждет, пока застарелый гнев, застарелая ярость забурлит и сойдет на нет. Ее рука тянется к телефону, потом замирает. Ты же знаешь толк в импровизации.

Вместо звонка в «скорую» — воспоминание, одно из множества, которое она держала в себе все эти годы, отказываясь отпускать. Она знает, что всплыть воспоминанию позволила новая инфузия, но от этого оно не становится менее ценным.

Зимний день у бабушки. Каникулы. Она играет на фортепиано. Начинает с выученной заготовки — Баха.

Потом — смещение. Она слышит маму, как если бы та была музыкой, Колтрейном, джазом. Она вплетает в Баха новые ноты, настраивает каденцию, движется в новое пространство. Импровизирует. Теряет себя в звуке, падающем снеге, своем отце, который прислонился к фортепиано, — и слезы бегут по отцовским щекам.

Она помнит, что играла много часов.

Она смотрит ему в глаза и видит его словно впервые: человек отдельно от нее, от ее потребностей, от ее способа делать собственную жизнь маленькой и безопасной.

Она кивает.

— Ладно, папа. Поехали.

В кресле напротив подросток в геймерских очках быстро-быстро перебирал в воздухе большим и указательным пальцами правой руки. Растопыренные пальцы левой медленно шевелились над коленом. Сидящий рядом старик с окладистой бородой покосился на него, качнул головой, повернулся к неопределенного возраста соседке.

«Пройдется по адресу этих молодых», — подумал я.

— В «Истребителей» режется, — сказал старик. — Сейчас ему худо будет.

Женщина возилась с коробкой сока, протыкая трубочкой клапан.

— Пей, дед, — сказала она. — Тебе-то какое дело?

Мое место было у окна. Сиденье сбоку пустовало, а у прохода расположился молодой парень в не по-осеннему легкой куртке. Он глянул на подростка, перевел взгляд на старика и явно хотел что-то сказать. Но тут юный игроман сорвал очки и, пробормотав «вот невезуха!», откинулся в кресле.

— Сбили, да? — хмыкнул старик. — А ты сектором газа мягче работай.

Подросток вытаращил глаза.

— А…э… — успел он выдавить, как дед назидательно поднял палец.

— Ох, уж эти молодые! — провозгласил он, и мироздание вошло в свою колею. — Поиграй с мое, тоже будешь с трех-четырех движений видеть, кто на каком уровне.

— Ха, — обрадовался подросток. — Может, мы в небе встречались?

— Не думаю. Но, может, еще встретимся.

— Я — «Покрышкин-2564», — сказал подросток.

— «Пугачев-09».

— Эге, двузначный? — вмешался в разговор парень в куртке. — Это же армейский индекс.

— Ну да. Только учебный. Я свое в железе отлетал, теперь вот молодых перспективных отлавливаю в сети, натаскиваю помаленьку.

— И много отловили?

— Для Военно-космических сил хватает с лихвой.

У мальчишки загорелись глаза, он что-то тихо спросил, а дед покачал головой и негромко ответил: «Через пару лет можно попробовать, если не передумаешь». Потом разговор свернул на марсианскую экспедицию. Дед посоветовал не суетиться: мол, еще во времена его молодости собирались лететь, да все переносят из года в год, денег потратили уйму. Потому и не надо записываться на всякие испытания и тесты, толку никакого, и еще неизвестно, как они отразятся на здоровье.

Я же смотрел в окно на мерцающую серую полосу. Три часа «трубой» — можно привести мысли в порядок, подготовиться к работе. В разрывах «трубы» на доли секунды возникали и исчезали желтые пятна лесов, белые — полустанков, красноватые — станционных строений и домов. «Трубу» протянули, кажется, после серии терактов 49 года, но она мало помогла — к путям скоростного поезда фанатикам несколько раз удалось просочиться, несмотря на минные поля и стреляющую автоматику. Это потом, когда ввели смертную казнь, в том числе и позорную, они притихли, да и то не сразу.

Впрочем, кто-то хорошо подзаработал на строительстве защитной полосы и на поставках армированного пластика. А другие на звуковой защите — иначе адский вой, который выдувал проходящий скоростник, пугал людей и живность от горизонта к горизонту по обе стороны дороги из Петербурга в Москву. Или, как мне сейчас — из Москвы в Питер, что, по мнению людей, знающих толк в перемещениях, далеко не одно и то же.

В прошлом году после скандального дела с подделкой экзаменационных файлов меня перевели в резерв с полным сохранением всего пакета. Инспекционный визит в Мурманск затронул интересы некоторых именитых персон, и, хотя придраться к нашей комиссии не смогли, начальство на всякий случай перестраховалось, выведя нас из-под возможных подстав и провокаций. Не помогло. Уполномоченный Сербин, с которым я проработал шесть лет, свалился с тяжелым осложнением после ерундовой простуды, ушел на пенсию досрочно и перебрался к родне в Крым.

Собственно, он и продвинул меня в Наблюдатели после того, как я случайно оказался в Выездной Комиссии, подменяя Защитника, сломавшего руку на тренировке. Тогда я подрабатывал референтом в Департаменте по надзору и, наверное, до сих пор продолжал бы составлять обзорные записки. Но Сергей Викторович заметил мою способность быстро запоминать важные и второстепенные детали — и погнал на тесты. Долго натаскивать меня не пришлось. Оказалось, что память у меня хотя и не эйдетическая, но своеобразная: все виденное и слышанное откладывалось вроде поверхностно, но постепенно воспоминания о конкретных событиях обрастали деталями, и чем дальше, тем больше их становилось, вплоть до самых несущественных на первый взгляд мелочей. Каковые мелочи, оформленные в многостраничный отчет, визировались Уполномоченным и шли в аналитический отдел Департамента. А уже оттуда следственным органам раздавались пироги и пышки, если все было в ажуре, или синяки и шишки, в случае, если удавалось раскопать то, что они проглядели. Такое случалось редко, но членов Выездной Комиссии недолюбливали, полагая нас надзирающими за надзирателями.

Голоса попутчиков стали громче. К разговору присоединился сидящий слева от прохода мужчина в синем плаще. Он так бодро развернулся с креслом в нашу сторону, что чуть не опрокинул на себя стакан с кофе, который разносила проводница. Несколько капель попали на плащ, но он не обратил внимания. Я вздохнул — рано или поздно любой разговор сползает на тему наследования. Даже в гостях у соседа по дому — как посидим немного за столом, так либо жена соседа, либо его теща после третьего или четвертого тоста непременно сцепятся — усыновлять ли Государю наследника, которого выберут достойнейшие, либо из детей кого назначить? А может, вовсе всенародно избирать? Как-то раз обычно не произносящий ни слова тесть, учитель протогимназии, вдруг поднял палец и значительно произнес: «Филиокве». Сосед уронил вилку, теща ойкнула и, вскрикнув: «Там пироги подгорают», метнулась на кухню. Следующие полтора часа мы слушали лекцию о религиозных диспутах Византии, о принципах наследования в Риме и о тщете наших суждений, потому как власти предержащие сделают так, как им будет выгодно. Остановить его никто не мог и не хотел — обиды тесть помнил долго и со вкусом напоминал при каждом удобном, а в особенности неудобном, случае. Если бы не подписка о гостайне, я мог ему кое-что рассказать о властях и тихих войнах кланов, о многоходовых интригах, которые идут между сторонниками прямого наследования трона и выборного: с каждым годом чем старше Государь, тем войны горячее. Наш Департамент, в частности, следит еще и за тем, чтобы партии «эредиатиков» и «меритократов» не переходили за грань закона или, по крайней мере, делали это с минимальным количеством скандалов, выносов грязного тряпья на люди и трупов. Своего рода нейтральная полоса.

Вздремнув под негромкий разговор попутчиков, я вздрогнул, когда поезд после резкого воздушного хлопка выскочил из «трубы» и под бравурную музыку остановился на перроне. Навигатор на запястье показал, что меня ждут у большого табло.

За день до отъезда я немного покопал в файлах. Работала тройка Зализняка, одна из лучших, и быстро выяснила, что группа следователей слегка погорячилась. Во время отпуска утонул врач кремлевской клиники. Заплыл за буйки, судорогой свело ногу, спасатели поздно заметили, откачать не удалось. Приняв дела, его заместитель провел инвентаризацию и обнаружил, что пропали образцы крови и тканей очень важных лиц. Настолько важных, что в файлах вместо имен стояли прочерки. У следаков взыграло ретивое, дело пахло карьерой, трясли многих, и крепко. У одного свидетеля, ученого с мировым именем, чуть не случился инфаркт. Но Выездная Комиссия обнаружила, что подмена образцов была не злоумышленной акцией, а халатностью лаборанта. Он перепутал боксы и списал часть из них на утилизацию по сроку хранения. А потом с велика ума или большого перепуга переставил ярлычки со штрих-кодами и чипами идентификации. Следователи сотрясали воздух жалобами на «комиссаров», выкручивающих руки, но сумрачные люди из прокуратуры быстро привели ретивых в чувство. Лаборанту дали условный срок и отправили отрабатывать штраф в районную больницу санитаром.

Насколько я понял, инспиратором нашей комиссии был один из неугомонных следователей. Так как лаборант перешел в разряд надзираемых, он подключил его к системе наблюдения. И выяснил, что к ссыльному лаборанту приезжал родной дядя, который в свое время и устроил нерадивого племянника в кремлевскую клинику. Дядя оказался микробиологом из частной фирмы, которая работала над какими-то фармакологическими проектами по госзаказу. Как потом рассказал быстро протрезвевший работник морга, после отъезда дяди его ссыльный коллега приободрился и намекнул, что скоро покинет эту дыру. Но когда узнал о гибели дяди в автомобильной аварии, приуныл, стал пить не в меру и с бодуна хлебнул вместо спирта растворитель.

Следователю эта цепь несчастных случаев показалась странной. Но прокурорские отказались возобновлять дело и спихнули окончательное решение на наш Департамент. Вот и направили Выездную Комиссию по месту работы «дяди», чтобы ни у кого не возникло сомнений в недоработке. Я знал, что этот визит идет по второму разряду важности. Да что там говорить, просто кто-то из начальства захотел вылизать отчет до блеска и подать наверх в лучшем виде. Потому и выдернули меня из резерва, а Уполномоченным и Защитником наверняка назначили таких же не очень приятных начальству резервистов.

Увидев, кто меня ждет под табло, — сам не понял, как это у меня получилось, но разозлился и обрадовался одновременно. Бессовестные люди все же у нас в Департаменте: выдернули старика с заслуженного отдыха. В длиннополом кожаном плаще, помнящем, наверное, времена Реставрации, стоял Сербин и поглядывал по сторонам. Увидев меня, знакомо вздернул левую бровь.

— Какими ветрами, Сергей Викторович?

— Служебными, Олег, служебными. Не рад, что вместе работать?

— Рад, но удивлен.

— А я-то как удивлен, — вздохнул Сербин. — Если нас призвали под знамена родной конторы, то либо дела плохи, либо козлы отпущения закончились. Кто у нас Защитник, не в курсе? Вот будет интересно, если Трофим…

Трофим Евсеев, больше известный как Страшная борода, гонял Защитников по рукопашному бою. Сколько ему лет, не знал никто, кроме кадровиков. Только ему в Департаменте разрешалось носить бороду, а тому, кто во время поединка сумеет выдрать из нее хоть один седой волосок, он обещал ящик шустовского коньяка из армянских погребов. Полакомиться, насколько я знаю, никому не удалось, и Трофим ушел на пенсию непобежденным.

Мимо нас спешили пассажиры с московского поезда. А вот и мои попутчики. Дед и женщина средних лет тащат баул, подросток с игровыми очками, болтающимися на шее, обогнал их и пропал за колоннами, а молодой парень в легкой куртке попытался подсобить деду с ношей, но тот лишь мотнул головой, и он отстал. А потом двинулся в нашу сторону.

— Вот что-то такое я и подозревал, — буркнул Сербин, после того как парень поздоровался и спросил, не его ли мы ждем.

На привокзальной площади Сербин приложил свой навигатор к панели на тумбе у стоянки ренткаров и дождался свободной машины.

Шестиместный беспилотник полз с дозволенной скоростью, хотя пробок на дороге не было. Время позволяло пару часов погулять по городу. Раннее утро, солнце только взошло, и дождь почти иссяк. Но гипсовый антик культурной столицы в эту осеннюю невнятицу не вдохновлял на обзор известных красот, да и насмотрелся я на них прошлым летом, возвращаясь из Мурманска.

По пути в Петергоф мы узнали, что наш Защитник хоть и не в штате, но после стажировки рассчитывает попасть в списочный состав. И что его дальний родственник Трофим Николаевич был против, советовал оставаться в армии и не идти на службу в Департамент, обещая лично руки-ноги переломать. Но не успел, а теперь вот возится с клубникой на даче и передает всем, кто его помнит, привет и пожелание быть поближе к буфету и подальше от кабинетов.

Почти всю дорогу Сербин продремал, а я прикидывал, кому из начальства понадобилось соединить пенсионера, резервиста и стажера в Выездную Комиссию, а главное — с какой целью? Сергей Викторович — интуит от бога, возраст ему не помеха, я тоже Наблюдатель не из последних. Андрей, несмотря на возраст и говорливость, непрост: ни одного лишнего движения, в машину не сел, а словно втек, да и под курткой я отметил пару еле заметных, но характерных бугорков.

Возможно, парень пришел к нам из десантуры, пару раз во время маневров я видел, как впечатляюще они работают.

Найдя на планшете место нашего назначения и просмотрев доступную в сети информацию, я заподозрил, что эти слегка обновленные строения с почти столетним стажем архитектор проектировал под воздействием расширяющих сознание веществ. В давние времена тут располагался интернат для инвалидов, потом его переместили на теплое черноморское побережье, а здания отдали научному городку, от которого сейчас остались разве что воспоминания, потому как большая наука почти вся перебралась за Урал.

«Заячий проспект», — неожиданно глубоким басом сказал автопилот, и машина остановилась у кустарника, сквозь который торчали железные прутья ограды.

В бюро пропусков нас не ждали. Там вообще никого не ждали — стеклянная будка была густо замазана краской, а сквозь окошки, за которыми полагалось сидеть бдительным теткам, выдающим пропуска, виднелась стремянка, пустые емкости, обрезки швеллеров и прочий строительный хлам. Охрана, впрочем, имелась: за хрупким на вид журнальным столиком сидели два зверовидных амбала. Один из них тасовал карты. Увидев нас, он лишь повернул голову и произнес что-то вроде: «Кхие чндо».

— Кто мы такие, вас не касается, — сказал Сербин. — А что надо, объяснит при случае ваше начальство.

Некоторое время ничего не происходило, разве что амбал перестал тасовать карты и вроде задумался.

— Начальника смены, быстро! — рявкнул командирским голосом Андрей.

Минут через десять мы, отказавшись от «рюмочки с дорожки», пили чай в кабинете управляющего. Семен Ефимович, немолодой, лет пятидесяти, обозрел наши полномочные визитки и, прогнав их через идентификатор, любезно предложил располагаться как у себя в имении, открывать любую дверь ногами, брать за шкирку всех, кто подвернется, — словом, не отказывать себе в маленьких удовольствиях. Вежливо улыбнувшись, Сергей Викторович напомнил, что на предмет взятия за шкирку имеется следственная бригада, каковая бригада явится по первому же вызову, случись на то потребность в маленьких удовольствиях.

— Впрочем, — добавил он, прихлебывая чай, — уверен, что ее не предвидится, так как визит наш практически формален.

— Это радует, — ответил управляющий. — Были тут ваши следователи, как же! Всех за уши подвесили, на две недели парализовали работу причастных и непричастных. Никого не задержали, но целую неделю народ в чувство приходил. Хотя, должен заметить, — пригорюнился он, — народа у нас почти и не осталось. Несколько фирмочек арендуют помещения, большая часть площадей пустует. А ведь когда-то блистал научный городок, да-да, блистал!..

Сербин сочувственно покивал. Налет следственной бригады равен трем переездам. Трясут крепко, но почти всегда по делу.

Управляющий сказал, что проводит нас в Суворовский городок, где совсем рядом располагалась дирекция всех научных заведений. «Оставшихся», — добавил он после паузы.

— Да ни к чему это, — махнул рукой Сербин. — Не будем беспокоить занятых людей. Мне бы ваш идентификатор на часок-другой. Посмотрю, что там у вас на серверах, какие деньги куда и откуда шли, вот и все.

— У вас есть полномочия налоговой инспекции? — благодушие управляющего вдруг сменилось холодом в глазах.

— У нас все есть, — ответил Сербин. — Но денежные махинации нас не интересуют. Разве что неоформленные поступления из-за рубежа.

— Боже упаси! — с чувством сказал Семен Ефимович и чуть не перекрестился. — Все до последней копейки учтено, завизировано и оформлено. Да и какие там поступления! Кошкины слезки, а не поступления. Пару раз мелкие стипендии приходили нашим стажерам, да и то лет десять назад.

— Вот и славно. А потом вы меня познакомите с коллегами покойного Алексея Жирмунского. Просто побеседовать, без протокола.

— Ага! — воскликнул управляющий. — Я так и знал, что дело нечисто.

— Нам, к примеру, кажется, что все чисто, но есть регламенты, и мы, увы, вынуждены тратить свое и ваше время.

Сербин провел за монитором не пару часов, а все четыре. Мы с Андреем успели прогуляться по пустым коридорам и переходам между корпусами. Стены некоторых зданий помнили времена незапамятные: некоторые из выцветших плакатов с призывами и лозунгами о единстве партии и народа могли оказаться не новоделом, а ценными раритетами. Камера на моем навигаторе была хорошей и брала даже в тусклом освещении. Я снял навигатор с запястья и, держа его за браслет, просто водил объективом по стенам. Когда вернемся, покажу Ленке, дочке соседа. Она с подружками-третьекурсницами увлекается левыми идеями и как-то слишком возбужденно говорила на днях о том, что через месяц случится юбилей, сто пятьдесят лет забытой революции. Девушка симпатичная, я искал к ней подходы, но меня несколько смущал энтузиазм, с которым она провозглашала мутные и подозрительные лозунги о социальной справедливости. Сосед уверял, что к выпускным экзаменам она перебесится и возьмется за ум, а если за мужика хорошего выйдет, то и раньше.

Некоторые коридоры были заставлены пустыми стендами, в которых, судя по уцелевшим этикеткам, когда-то находились образцы продукции. На третьем этаже я увидел табличку с надписью «ЗАО Биопрогресс». Здесь как раз и работал покойник. Закрытое акционерное общество знавало лучшие времена — табличка была из литой бронзы. Дверь, на которой она висела, оказалась полуоткрытой, но в большой комнате остались только пустые столы. На одном из них возвышалась пирамида из допотопных ламповых мониторов. Такие я видел только в Политехническом музее, куда нас, сирот из императорского народного дома, водили два раза в год.

Перекинулись в картишки с охранниками. Вполне приличные ребята, самый зверовидный вообще оказался театральным критиком, подрабатывающим в межсезонье. На вопрос, что можно посмотреть в свободное время, охранник-театрал брезгливо скривился. Мол, тошнит уже от скучной классики и всякого, прости господи, постинтеллектуализьма, если вы понимаете, что я имею в виду. Честно признался, что не понимаю. На второе представление, пояснил он, либо никто не приходит, либо вваливается толпа, еле сдерживаемая полицией, — вразумлять заигравшихся лицедеев. Хотя иногда бывают забавные посталляции. Скандально известный Драгомиров учинил в одном из залов Кунсткамеры композицию под названием «Сны заспиртованных младенцев», за что вместе с творческим коллективом был бит музейными и институтскими работниками, а в прессе удостоился разгромной статьи «Сон проспиртованного режиссера».

— Твоя статья? — спросил Андрей.

— Ухм, — осклабился тот.

Когда Сербин вышел из кабинета управляющего, день был в разгаре. Впрочем, на работе никто не горел: в коридорах пусто, двери либо запечатаны, либо на сигнализации, и, судя по зеленой точечке датчика движения, там тоже никого. Однако в буфете все шесть столиков были плотно заняты то ли малярами, то ли штукатурами. Мы люди не гордые и, взяв несколько порций съедобных на вид котлет, пирогов с капустой и соку, зашли в ближайший кабинет, открыв дверь универсальной картой. За нами с криком: «Выносить нельзя» метнулась кассирша, но возникший ниоткуда Семен Ефимович что-то шепнул, и она вернулась на свое место.

Подносы мы честно принесли обратно, а одноразовые тарелки выкинули в мусорный бак.

В помещениях интересующей нас фирмы прогрессом даже не пахло. В двух лабораториях, как сказал Сербин, царила мерзость запустения — ободранные до бетона стены, сваленные в кучу разбитые в хлам стулья и кресла, пол усыпан бумажной трухой, словно здесь порезвился шредер-маньяк. Остальные комнаты, числом пять, опечатаны. Нас это не остановило, но и там ничего подозрительного не было. Скучные шкафы — пустые или со стеклянной и фаянсовой посудой. Немытые колбы, шеренги пробирок в штативах, квадратный ящик центрифуги с четырьмя гнездами, прозрачную крышку которой покрывал ровный слой пыли, на которой хотелось вывести пальцем «Протри меня!». Ни одной живой души. Скучная картина. Вот если бы за дверью лежал хладный труп с приколотой на белый халат запиской «Это я убил автомобилем господина Жирмунского»…

В последней комнате обнаружились следы жизни. Кулер в углу включен, и воды в нем почти полбутыли. На лабораторном столе рядом с непонятным сооружением из стеклянных и металлических емкостей — чайник и несколько фирменных кружек с логотипом в виде восьмилучевой звезды, окруженной надписью «Биопрогресс». Неплохо сохранившийся диван с мягкой обивкой, кресла, аккуратно придвинутые к столам…

— Ничего подозрительного, — подытожил Сергей Викторович и уселся вытянув ноги. — Обычная фирма, доживает последние дни, госзаказ выполнен и отгружен два месяца назад, других тендеров нет и не предвидится. Сотрудники разбежались, никто внезапно не разбогател, не выехал за рубеж и не получил наследство от богатого дядюшки. Почти все, кроме пенсионеров, устроились по специальности в научном городке.

Он глянул в навигатор.

— Ольгинское шоссе. Если надо будет поговорить, то можно пешочком прогуляться. Только погода мерзкая.

— А есть смысл? — Андрей потрогал чайник и шепнул мне: — Теплый.

— Наверное, нет. Я связался с некоторыми сотрудниками, пока вы обдирали в «три листика» местный персонал. Люди как люди, вспоминают о Жирмунском, жалеют. Ничего странного не замечали, это понятно, иначе следственная бригада из них все бы вытрясла. Так что многозначительно смотреть им в глаза и строго молчать действительно смысла нет. Денежные потоки за последние годы в рамках дозволенных отклонений, извне ничего не приходило. Что-то там царапнуло слегка, но пока не пойму, что именно. Может, пустое. Сервера тоже вроде в порядке, следов чистки не заметил.

— Напрямую подсоединились? — вытаращил глаза Андрей.

— Как можно! Нейроинтерфейс строго запрещен, не нам нарушать законы. К тому же личное серое вещество мне дорого, знаете ли. И выжигать его не собираюсь, поскольку с любого терминала могу подключить местные сети к нашему ББ. А ему вскрыть любой код — пара секунд.

Я ухмыльнулся. Мало кто у нас в Департаменте знал, почему блок квантового сервера в компьютерном центре звали «Большой Брат». Моя память, набитая всякой нужной и ненужной ерундой, в свое время подсказала, откуда взялось прозвище, но когда я рассказал Сербину, тот пожевал губами и посоветовал не раздражать начальство эрудицией.

— Может, здесь наркоту гнали? — спросил Андрей. — Вон сколько стекла подходящего для мета…

— Да вы знаток! — ухмыльнулся Сербин. — Шучу. Прекурсоры здесь не обнаружены, а ведь биосенсоры входят в стандартный набор криминалиста. Были в группе Жирмунского большие закупки пропиленгликоля, диметилсульфоксида и еще каких-то веществ. Но это просто химия.

Названия мне что-то напомнили, но я не стал напрягаться. Во время отчета все само всплывет и встанет на место.

За дверью заговорили, кто-то громко сказал «плевать я хотел», и в лабораторию ввалился старичок в замызганном халате. За ним сунулся было Семен Ефремович, но, заметив нас, передумал и пропал.

— Кто такие?! — грозно вопросил старик, выпятив неопрятную бороду и размахивая кулачками. — Брысь с моего дивана!

Сербин с любопытством посмотрел на него, перевел взгляд на запястье и поерзал по навигатору пальцем.

— Вы, я так понимаю, господин Штольц? Василий Христофорович?

Старик внезапно успокоился и перестал трясти бородой. Плеснул из чайника в кружку воды, отпил и хитро прищурился.

— Так вот ты какой, грозный комиссар, — сказал он. — Прибыл вязать и разрешать? Поздно, лавочка закрылась, людишки разбежались.

— Мы в курсе, — отозвался Сербин. — И вязать никого не собираемся. Чайку попьем, если угостите, да и поедем.

— И куда поедете?

— К себе, в Первопрестольную.

— A-а, ма-асквичи, — с набившей оскомину питерской иронией протянул старик. — Можно и чаю, ежели не побрезгаете с вахтером компанию составить.

— Будет вам, господин профессор, мужика из народа изображать.

— А я и есть мужичок из народа, — подмигнул профессор Штольц. — Дорабатываю перед окончательным уходом на пенсию. Причем последние три года именно вахтером в сей юдоли скорби.

Чай благотворно повлиял на старика, он немного обмяк и разговорился. Узнав о причине нашего визита, повздыхал, признавшись, что с Жирмунским проработал много лет. Хороший был специалист и толковый ученый. Дружить не дружили, но несколько раз выезжали вместе с лаборантками на пикники. Когда здоровье позволяло. Семьи у Жирмунского не было, только какие-то дальние родственники в Москве…

О следователях отозвался бранно. Кто-то из бригады случайно разбил бутыль с месячной нормой спирта, другой перемешал пробы… Сергей Викторович торжественно извинился за их поведение и пояснил, что мы, как нейтралы, не держим какую-либо сторону. Кроме правды в смысле истины.

Штольц о чем-то задумался, полез в закрома, то бишь в короб вытяжной вентиляции, и достал колбу с прозрачной жидкостью. Мы с Андреем отказались, а Сербин попросил плеснуть несколько капель в чай.

— Много у нас бездарей работало, но все равно жаль, хорошая была команда, интересными проблемами занимались. Теперь все пропадет. Да уже пропало, как фирму поглотили шесть лет назад. Такие перспективные направления прикрыли, сволочи! Госзаказ…госзаказ… — передразнил он кого-то.

— Жирмунский вроде не жаловался на работу, — осторожно сказал Сербин.

— Да что ему жаловаться. Денег прибавили, должность дали… А какая у него интересная тема была! Вирусы точечного воздействия на ДНК-маркеры.

— Позвольте, — вмешался я в разговор. — Разве это не прикрыли еще в прошлом веке? Был какой-то старый фильм…

— Был, — согласился Штольц. — Фантастический. Из вирусов хотели сделать оружие, поражающее одного конкретного человека. Полная ерунда, в ДНК все так перемешано, что пока до нужной тушки доберется, полчеловечества подохнет. Со смеху. У Алексея другая идея была, когда он с вирусом гриппа возился.

— Если бы удалось найти универсальное лекарство… — начал Сербин.

— В том-то и дело, — перебил Штольц, — что он искал не лекарство, а штамм, абсолютно устойчивый к любым внешним воздействиям.

— Не понял, — удивился я. — Он что, хотел создать супероружие?

— Глупости. Вирус гриппа опасен только осложнением после заболевания, что вполне купируется известными средствами. А смертельные пандемии возникают во времена войн, грязи и разорванных коммуникаций, причем на фоне ослабленного дурным питанием и стрессами иммунитета.

— Я читал про «испанку»…

— Плохо читали. Алексей был сторонником панспермии и считал, что вирусы — разносчики жизни во вселенной. В разные средах они мутируют, создавая наиболее подходящие для этой среды живые существа. Но, возможно, их задачей было обеспечить возникновение организма, наделенного особыми свойствами, максимально помогающими выживанию.

— То есть переболевший таким супергриппом резко становится сверхчеловеком?

Старик заметил мою ухмылку.

— Ну, ну, — ласково произнес он, — я тоже поначалу смеялся. Идейка действительно ошибочная. Жирмунский недолго ее прорабатывал. Он предположил, что вирусы — порождение предыдущей Вселенной, той, что была до Большого Взрыва. Своего рода попытка возродить жизнь, какой она была до появления нашего мироздания. Хотя потом отошел и от этой темы. Он искал взаимосвязь между анизотропией реликтового излучения и квантовой телепортацией между нанообъектами…

— Вот это уже чистая фантастика, — не выдержал я. — Даже моих поверхностных знаний хватает, чтобы понять, что вся эта телепортация — всего лишь передача информации о квантовом состоянии, а не мгновенный перенос материального тела. Ему надо было искать червоточины или кротовые норы, с черными дырами экспериментировать…

— Допустим. Но ведь давно уже квантовые состояния передаются даже не тысячам, а миллионам атомов. Что, если благодаря червоточине в самом начале нашей Вселенной каким-то образом сохранится связность между атомами, которые и образуют нуклеотиды протовируса.

— Но вирус не может существовать вне клетки.

— Допустим, — сказал Штольц. — Значит, нечто должно быть похоже на вирус, устойчивое, как вирус, но не нуждаться для размножения в органике. Так что же это?

— Это вам любой дурак скажет, — рассердился я. — Нанороботы…

— Разумеется! — воскликнул профессор. — Но ведь стоит появиться первому ассемблеру, как он начнет безостановочно производить самое себя, как вирус, попавший в живую клетку. Возможно, вирусы и есть выродившиеся нанороботы — или, наоборот, нанороботы, овладевшие узкой специализацией. Они перебирают фрагменты начальной программы до тех пор, пока не появится что-то вроде ДНК, так сказать, биоассемблер. Жирмунский пытался найти первичные коды. Или, как он говорил, древние формы.

— Неужели нашел?

— Нет, иначе все давно уже превратилось бы в серую пыль. Алексей был уверен, что рано или поздно мы сумеем развернуть мутацию вирусов назад, в прошлое. И тогда поймем, как образовались звезды и галактики. Он считал, что первый ассемблер перестроил материю в структуру, оптимальную для возникновения жизни в этой вселенной. А реликтовое излучение — что-то типа контроля и самоподдержки системы. Еще он считал, что рано или поздно один сохранившийся где-то на задворках мироздания ассемблер выйдет из-под контроля, и тогда нанороботы примутся поглощать все и вся, превращая материю в рабочее вещество. Возможно, из этой пыли вновь возникнут звезды и планеты и цикл снова повторится.

— Был такой рассказ, — сказал я. — Фантастический. Или повесть.

— Для Алексея это была реальность, и он очень переживал, когда тему закрыли.

— Из-за чего закрыли, кстати? — спросил Сербин. — Церковь сочла неприемлемой идею Нанотворца?

— Что вы, — сморщился Штольц. — Просто новые хозяева фирмы спросили, как скоро он создаст вакцину от гриппа. Услышав ответ, перестали субсидировать. Пришлось перейти на госзаказ. А современные священники, кстати, совсем не чужды науке, хотя и толкуют некоторые идеи своеобразно.

Тут он попал в точку. Мой духовник, отец Михаил, однажды рассказал, что до принятия сана был ученым, занимался релятивистской астрофизикой. И чем дольше он погружался в космологические проблемы, тем больше сомневался в истинности простых ответов на самые трудные вопросы, которые возникали от непостижимо безмерной сложности мироздания. Так в итоге и пришел к Богу.

Старик решил нас проводить, и пока мы шли длинным коридором, рассказывал, какие веселые здесь были времена лет десять тому назад, как бурлила жизнь… А я поглядывал на Сергея Викторовича, который не торопясь шествовал вдоль стен, внимательно разглядывая плакаты, портреты и непонятные графики. Мне довелось видеть его в рабочем состоянии: в нем словно разряжается батарейка, движения становятся медленными, а взгляд, напротив, острым. Значит, интуиция подала голос.

— Стипендии, — пробормотал он. — Что-то там со стипендиями имени Курцвейла, — Сербин посмотрел на меня. — Ассоциативная память у меня плохая.

— Ну, не знаю, хотя… — я потер виски. — Хрень какая лезет, пропиленгликоль почему-то. Ага, и вот еще — криопротекторы.

— Даже так? Тогда поспешим, я хочу городом полюбоваться до отъезда.

И Сербин быстро зашагал по коридору, а я за ним, размышляя, с каких пор он стал любителем Питера?

— Постойте, — чуть ли не закричал Штольц. — Я понял, что вы ищете! Давайте за мной, только тихо.

И он нырнул в проход, ведущий на лестничную клетку. Я пожал плечами, собрался идти следом, но тут Защитник молча поднял палец, и я отстал.

Андрей шел за Штольцем, а мы с Сербиным чуть позади. Спустились на два пролета вниз, свернули в узкий коридор, в конце которого была еще одна лестница. Этаж вверх, еле заметная дверь, снова коридор, ступени вниз, на этот раз в подвал. Обойдя по периметру котельную, мы подошли к грубо окрашенной зеленой двери. Штольц приложил ладонь к сканеру, набрал какие-то цифры, и дверь под мелодичное позвякивание ушла в стену. Я видел в фильмах, как за такими невзрачными дверями оказывалась суперсовременная лаборатория, вся в блеске хрома и никеля, в свете дисплеев и прочих атрибутов передовой науки. Но тут царил мрак.

Щелкнул выключатель. Замерцали тусклые светильники, позволившие с трудом разглядеть железный балкон, идущий вдоль стены огромного зала, в глубине которого тянулись ряды цилиндрических сооружений.

Андрей вышел на балкон, перегнулся, осмотрел зал и махнул нам рукой.

Железный пол гремел под ногами, когда мы прошли к лестнице, еле заметной на противоположной стене. Спустившись вниз, Андрей пробежался по помещению, заглянул за высокие, в человеческий рост, цилиндры, оказавшиеся баками с подведенными трубами и кабелям. На каждом из баков светились небольшие дисплеи, света которых хватало, чтобы разглядеть грязные потеки на стенах, лохмотья краски и ржавчину на стальных фермах, поддерживающих балкон.

— Кажется, здесь было гнездо трансгуманистов, — сказал Сербин.

— Кто это? — спросил Андрей.

— Были такие улучшатели человека. Хотели долгой, желательно вечной жизни. Баловались клонированием, заигрались с трансплантологией, собирались даже переписывать мозги в компьютер. Замораживали больных людей за большие деньги, обещая в будущем разморозить и вылечить. Только оживить никого не удалось, ткани при заморозке разрывались. Я вспомнил, кто такой Курцвейл. Известный миллиардер, тратил неимоверные деньги ради бессмертия. Давно помер. Может, он в одном из этих баков.

— Так вот откуда криопротекторы, — сообразил я. — Пытались разными составами сохранить ткани. Что-то еще с нанотехнологиями связанное…

— Их разогнали лет двадцать назад, да и до сих пор гоняют. Запрет на ряд профессий и ограничение в правах. В общем, здесь не только высокой наукой занимались.

— Вы еще не видели… — начал Штольц, но Сербин перебил его.

— Вполне достаточно, — он посмотрел на навигатор. — Странно.

— Здесь железо со всех сторон, заземленное. Клетка Фарадея, так сказать, мертвая зона, — захихикал Штольц. — И да, пока не забыл: раз поребрик, два поребрик, и бордюр, и бордюр, — пропел он на мотив полузабытой детской песенки.

— Э-э? — поднял бровь Сербин. — Ну, вы пойте, а мы пошли.

— Нет, нет, вы сейчас пройдете вон в ту дверь, в подсобку, и там подождете, пока не решат, что с вами делать. Юноша, обеспечьте выполнение! В подсобку их. Пока живыми.

Андрей отошел от нас на пару шагов и достал из-под куртки весьма приличного калибра «глок». На секунду я задумался, как он его прятал, и только потом до меня дошло, что целится он в нас.

— Быстро в подсобку! — хрипло сказал Защитник, внезапно переставший защищать.

— Зомбанули! — ахнул я.

У меня неплохая подготовка, но с ним не справлюсь, даже с безоружным.

— Молчать! Вперед, или стреляю по ногами.

В подсобке оказалось холоднее, чем в зале с замороженными людьми. Клацнул засов на железной двери. Я подсветил навигатором, но выключателя не нашел, наверное, он был снаружи. Заряда должно хватить на пару часов.

Сербин тоже включил подсветку и пошел вдоль стеллажей, заставленных пустыми банками, свернутыми в кольца кабелями, какими-то трубами. Подсобное помещение оказалось немаленьким, оно примыкало к стене большого зала и тянулось метров на двадцать, если не больше. У внешней стены увидел округлые сосуды, похожие на большие бутыли с высоким толстым горлышком. Дьюары, вспомнил я.

— Жидкий азот, — подтвердил мою догадку Сербин. — Если облить дверь, металл станет хрупким. Вопрос в том, где сейчас Андрей.

— Жалко парня. Хреново его стажировка закончилась.

— И началась не очень. Причем для всех. Гной из Департамента течет или выше. Кто-ведь знал, что стажеров не вакцинируют…

Холодно, однако. Я прошелся вдоль стены, согреваясь. Вскоре мог без подсветки, лишь слегка касаясь стеллажей, чуть ли не бегом двигаться туда-сюда, пока, не рассчитав шаги, не врезался в стопку пластиковых листов, прислоненных к торцевой стене. На шум подошел Сербин.

— Если их домиком сложить — будет теплее, как в палатке? — спросил он.

Мы перетащили несколько листов на свободное место. Когда они закончились, я на миг включил подсветку в поисках еще чего-нибудь полезного. Глупо захихикал.

— С тобой все в порядке, Олег? — забеспокоился Сербин.

— Более чем, Сергей Викторович. Подойдите, если не трудно.

Он подошел и недоверчиво зыркнул на фанерную дверь. Я сходил к стеллажам за увесистым обрезком металлопластиковой трубы. На толчок дверь не отреагировала. Тогда я примерился было садануть ногой, но Сербин потянул ручку на себя.

Очередной коридор, цепочка тусклых светодиодов под потолком, в конце еще одна дверь. Она вывела нас на лестницу. Вверх уходили ступени, заваленные досками и мешками со строительной смесью. Поднимались долго и осторожно. Преодолев завал из бочек с красками, мы вышли к обычной офисной двери из матового стекла без замка. А та, что напротив, оказалась двойником ведущей в котельную — тяжелая стальная конструкция со сканером и цифровым набором.

Я ворвался в комнату, готовый огреть обрезком трубы любого, кто встанет у нас на пути. Пусто. Окно, забранное решеткой. Оказывается, уже вечер. Стало быть, конец рабочего дня.

Окно! Что с навигатором? Есть связь. Сербин качает головой:

— Погоди. Группе поддержки из Питера до нас минут десять-двадцать, но пока долетят… Сигнал могут перехватить или заблокировать. Неясно, кто по нашу душу доберется раньше. Так что подкрепление не придет и подмогу не пришлют.

Заходить в соседнюю комнату я не спешил. Осторожно сдвинул ленту жалюзи и сквозь прозрачную перегородку углядел под потолком шарик видеокамеры. Пока я соображал, как незаметно проскочить, послышалось знакомое позвякивание — открылась тяжелая дверь.

Сербин встал за платяной шкаф, а я вскочил на стол у входа и прижался к стене, занеся трубу над головой. Хорошо, если первым войдет Андрей, есть шанс вырубить его. В комнату вошел мужчина с плащом, перекинутым через руку.

Я несильно тюкнул его по затылку. Незнакомец слабо хрюкнул и упал, уронив плащ. Больше никого не было.

Офисная клейкая лента тонкая и узкая, зато ее много. Надежно обмотав руки и ноги незнакомца, так чтобы не дотянулся до навигатора, я плеснул ему в лицо водой из кулера. Он застонал и открыл глаза.

— Только тихо. Иначе… — я помахал перед его носом верной трубой.

— Это захват? — шепотом спросил наш пленник. — Я просто в гости пришел, к невесте, она в столовой работает, на третьем этаже.

— А это какой?

— Второй. Ты кто, террорист?! Живым ведь не уйдешь!..

— Догадываюсь, — оглядевшись по сторонам, я содрал со стены матерчатый календарь и соорудил из него кляп.

Сербин между тем перебирал белые халаты, висящие в платяном шкафу. Подмигнул мне. Лацкан одного из них украшала клипса с чип-картой.

Одевшись и не поднимая головы, спокойно прошли через соседнюю комнату и, нате вам, снова оказались на лестничной клетке. Дверь здесь была хоть и стеклянной, но с замком. Чип-карта сработала, мы осторожно двинулись вглубь помещения. Никого. Небольшая комната, десяток мониторов, прозрачное стекло на всю стену, за которым большое пустое пространство.

Зря опасался видеокамер: картинки шли именно сюда, в пустую комнату. Каждый монитор следил за шестью точками. А вот и наш добрый знакомый сучий потрох профессор Штольц развалился на своем диване и прихлебывает из кружки. В соседнем кресле неподвижно сидит Андрей, уставившись прямо перед собой. Эх, пропал парень… Вот управляющий Семен Ефремович у себя в кабинете с кем-то оживленно говорит по навигатору, бурно жестикулирует, потом замирает, чешет затылок. Потом снова кого-то вызывает.

Штольц покидает лабораторию, а Андрей так и остается сидеть в кресле. Старик медленно идет по длинному коридору, а я чувствую, что надо спешить. Сербин у прозрачной стены смотрит куда-то вниз. Я подошел к нему. Мелькнула мысль: вот так и должна выглядеть настоящая секретная лаборатория.

Несколько человек в белых халатах прохаживались вдоль оборудования, которое я мог описать разве что как «сложное». Потом, разумеется, вспомню, откуда и куда шли кабели, трубы и спиральные «пружины». А сейчас оставалось только таращить глаза на ряды прозрачных цилиндров, в которых что-то шевелилось и пускало пузыри. Это не криокамеры, сообразил я. Но что тогда? Сербин словно услышал мои мысли.

— Клонмашины, — сказал он. — За это дают пожизненное — если повезет.

— Давайте сигнал, и уносим ноги!

— Сигнал может не пройти. Здесь явно замешаны большие игроки.

Мы вернулись вовремя. Наш пленник, извиваясь ужом, почти дополз до плаща. Увидев меня, как-то хитро изогнулся, освободил левую руку и присел на корточки. Он в прыжке летел к своему плащу, когда мой пинок придал ему дополнительное ускорение. Незнакомец врезался головой в угол стола и затих.

Под плащом оказался старый добрый «Макаров». А непростая птица попала в наши сети! Одежда не новая, несколько темных пятен вроде как от кофе. Странный неряха с пистолетом. Что-то шевельнулось в памяти — синий плащ, кофе… Спор в поезде, пассажир в кресле через проход. Надо же, как хитро завернулось. Не тогда ли Андрея зомбанули? Незаметный укол в толпе на перроне, сообщение в навигаторе без обратного адреса…

Узнать об этом уже не судьба. Висок пленника в крови, пульса нет, дыхания тоже. Нехорошо получилось. Но тут или он нас, или мы его. Как на нейтральной полосе: не знаешь, от кого пуля прилетит — от своих или чужих. А когда свои и чужие так резво, как стекляшки в калейдоскопе, меняются местами, вообще беда. Пока я размышлял, куда спрятать тело, дверь опять звякнула. В комнате появился коротышка в белом халате и с круглыми очками на круглом же лице. Увидев мертвеца, всплеснул пухлыми руками и закудахтал:

— Что случилось? Пал Сергеичу нехорошо? Врача, врача вызывайте!

— Не надо врача, — сказал я.

Коротышка опешил, потом снял очки, протер их и уставился на труп.

— Это вы начальника службы безопасности убили?

— Сам упал.

— Понял, — коротышка взглянул на ствол у меня в руке и вздохнул.

— А ведь вы — те самые комиссары…

— Представители Выездной Комиссии. А вы кто будете?

— Я из дирекции. Пресс-секретарь. Меня управляющий вызвал, чтобы все уладить. Опоздал, дров уже наломали… Что вы делаете?! — взвизгнул он, увидев, как Сербин снимает с руки покойника навигатор. — Не пытайтесь взломать, можете случайно запустить коды самоуничтожения.

— Что тут у вас? Тактический заряд?

— Боже упаси. Немного тротиловых шашек, распределенных по схеме аварийного сноса.

Сербин отошел к окну, разглядывая трофейный навигатор, а коротышка тем временем призывал нас к трезвому анализу ситуации, предлагал договориться и намекал на высоких покровителей.

— Можно и договорится, — протянул Сербин. — Вопрос — ради чего? Кстати, чем вы здесь вообще занимаетесь?

Пресс-секретарь мялся, мекал, бекал, а потом начал рассказывать о достижениях крионики. Сергей Викторович минут пять терпел, потом напрямик поинтересовался, каких именно зверюшек они выращивают внизу.

Коротышка выпучил глаза и захлебнулся слюной. Дернулся к двери, но был мною схвачен и скручен. Говорить он не хотел, но тут меня удивил Сербин. Он молча взял с ближайшего стола небольшие ножницы для бумаги и примерился к мизинцу пленника. Пресс-секретарь молча дернул щекой. Сербин зажал ему рот ладонью и хрустнул ножницами. Дело шло туго, но Уполномоченный продолжал давить и наконец окровавленный палец шмякнулся на пол. Вой коротышки был еле слышен, а когда Сербин перекрыл ему еще и ноздри, тот начал задыхаться.

— Поговорим?

Пленник закивал, и Сербин позволил ему дышать.

Всё оказалось гораздо хуже, чем я подозревал. Они выращивали клоны Государя Александра Владимировича. Наиболее качественным из них планировалось в урочный час подменить истинного — который, видите ли, стар, не определился с наследником и вообще… На вопрос, как они собираются манипулировать клоном, коротышка помялся, но потом пробормотал, что в этом не будет нужды, потому что в новом правителе будут сосредоточены лучшие человеческие качества, и даже более того..

— Решетки на всех этажах? — внезапно спросил Сербин.

— Только до второго.

Затолкав коротышку под стол, я вернулся в комнату с мониторами и, выдернув из стойки роутеры, прошелся по ним каблуком.

Столовая на третьем этаже в отличие от буфета радовала глаз чистотой, а желудок ароматами. Повар и две помощницы, увидев нас, застыли у выхода с большими сумками в натруженных руках. Я показал стволом в сторону кухни, и они молча подчинились. Подперев дверь спинкой стула и вооружившись разделочными ножами, мы быстро располовинили белоснежные скатерти. Свернули в жгуты и соорудили веревочную лестницу. Прорываться через выходы было опасно: там нас могли ждать.

Я прихватил на дорогу несколько бутербродов и спустился вниз.

— Резче, — сказал Сербин, — у нас меньше десяти минут.

— Будет погоня?

— Не знаю. Я успел связаться с ББ и расколол навигатор. Отсчет самоликвидации пошел.

— Наверное, уже сработало оповещение.

— Не сработало, я отключил.

— Многие пострадают…

— Они уже мертвецы. Зачистят всех.

— Идиотский заговор, — сказал я. — А ведь они могли…

— Ага! Только суперклона на троне нам не хватает для полноты счастья!

— Да, лучше быть с Государем со всеми его сильными и слабыми сторонами, а не под сверхчеловеком без страха и сомнений.

— Хорошо сказал, — ответил Сербин. — Только ты ничего не понял. Они не государя пытаются клонировать, а Антихриста выращивают.

Я действительно не понял, что он имел в виду, но промолчал. Мы уже миновали лесопарк и вышли к дороге. Когда земля вдруг слегка ударила по пяткам, а за спиной глухо ухнуло, никто не обернулся.

В Питере мы расстались. Сербин сказал, что перешлет свой рапорт, как только окажется подальше от столичной суеты. Отдал мне навигатор, позаимствованный у коротышки, предварительно вынув из него память, и сказал, что на один звонок и пару минут разговора времени хватит, а потом засекут и через ББ заблокируют и его. Продиктовал номер, велел повторить и, не очень понятно бросив: «Ты знаешь, что делать, если органы откажут», растворился в привокзальной толпе.

В пути на меня никто не покушался. Я, не заезжая домой, благополучно добрался до Департамента и сейчас, время от времени поглядывая с двадцатого этажа на осеннюю Москву, вспоминал шаг за шагом все, что с нами было.

Черновик отчета готов. Хотел сбросить его на наш сервер, но связь, к моему удивлению, барахлила. Позвонил в круглосуточную службу поддержки — ни один навигатор не отвечал. Звонок секретарше Директора Департамента с настольной трубки — тот же результат.

Из окна виден центральный вход. Люди кажутся букашками, а машины — игрушечными. Вот несколько черных и синих игрушек одновременно подъехали к широкой лестнице, а из них высыпали черные точки. Многовато для одного человека. Подстраховка? В Департамент нелегко прорваться, нейтральный статус — это почти экстерриториальность. Пока будут уговаривать по-хорошему или по-плохому охрану, снимать блокировку с лифтов и так далее — пройдет немало времени. Если не придумают что-нибудь оригинальное.

Придумали быстро. Грянул звонок пожарной тревоги, женский голос предложил спокойно покинуть здание согласно плану эвакуации. Кого эвакуировать, если в девятом часу вечера здание практически пусто?

Жду. Вдруг заработала внутренняя связь. Беру трубку. Заместитель директора просит срочно спуститься вниз с отчетом.

— А пожарная тревога? — спрашиваю я.

Он тяжело сопит, предлагает не делать глупостей и гарантирует полную безопасность. Обрываю разговор. Теперь ясно, какие органы имел в виду Сербин. У заговорщиков нашлись свои люди и в госбезопасности, и службах порядка. Беру навигатор, считаю до пяти, вдыхаю, набираю въевшийся в память номер и говорю:

— Слово и дело.

Снова подхожу к окну и вижу, что армия верна долгу. Со стороны трех вокзалов над проспектом плывут тяжелые машины десанта, и из них по тросам прямо на головы черным букашкам опускаются зеленые человечки.

Наверное, можно выдохнуть.

/фантастика

/квантовый мир

_____

Разговоры о нанотехнологиях идут немногим более полувека, а реальные разработки в этой области вообще относятся к последним двум десятилетиям. Неудивительно, что для кино и ТВ данная тема является сравнительно новой. Поэтому большинство фильмов и сериалов, ее затрагивающих, вышли после 1990 года. Зато сейчас она настолько популярна, что кажется — каждый второй экранный опус про будущее не обходится без упоминания наномашин, микроботов, «серой слизи» или «умной пыли».

_____ Мелкие люди

Идейным предшественником картин о нанотехнологиях следует считать, скорее всего, «Невероятно худеющего человека» (1957) Джека Арнольда, снятого по книге Ричарда Матисона. Его герой под воздействием радиации и капель инсектицида начинает постепенно уменьшаться — по сюжету, этот процесс не имеет предела, обрекая несчастного на постепенное растворение в микромире.

«Человек-муравей»:

увы, уменьшение людей до микромасштабов в принципе невозможно

Более управляемые техники экстремальной миниатюризации людей описаны также в «Фантастическом путешествии» (1966), «Внутреннем пространстве» (1986) и недавнем «Человеке-муравье» (2015). Однако даже неспециалист легко докажет полную антинаучность описанных в этих лентах downsize-методик, нарушающих фундаментальные принципы физики и биологии вроде закона сохранения массы и минимального размера живой клетки (150–300 нм). Авторы блокбастера про Антмена попытались объяснить возможность подобной процедуры уменьшением межатомных расстояний в молекулах организма, вот только тогда супергерой сохранил бы свой изначальный вес и не смог двигаться из-за чрезмерного уплотнения тканей. Ну, зато кино вышло эффектное!

Бунт микромашин

Более реалистичный вектор использованию нанотехнологий в кинематографе задал Джеймс Кэмерон со своим вторым «Терминатором» (1991). Машина из жидкого металла, напичканного микроботами, способными придавать ей любую форму, — вполне перспективная идея для роботехников ближайшего будущего.

Кстати, «Трансформеры» (2007) Майкла Бэя явно используют нанотехнологии для своих впечатляющих метаморфоз и, если опустить пафосные квазирелигиозные речи Оптимуса Прайма об Энергоне и Искре, эволюционировали именно благодаря им. В сериалах «Звездные врата SG-1» и «Звездные врата» фигурируют целых две разумные расы — Репликаторы и Асуране, которые развились из микромашин. Причем первая ведет свою родословную от игрушек, вторая — от самовоспроизводящегося оружия. А в мире фильма «Я, робот» (2004) наниты, наоборот, помогают уничтожить вышедший из-под контроля искусственный интеллект.

«Терминатор: Генезис»

наиболее эффектно показал сплав жидкого металла и нанитов

Довольно востребованной у кинематографистов является концепция мобильного роя — управляемого извне или самоорганизующегося. Например, в фильме «День, когда Земля остановилась» (2008) туча наноинсектоидов используется пришельцем со звезд как оружие, разлагающее в прах все на своем пути.

«День, когда Земля остановилась»:　

облако наножуков атакуют городской стадион

«Город героев»:

рой микроботов злодей контролировал с помощью нейроинтерфейса

А в мультфильме «Город героев» (2014) герой придумывает рой микроботов для революции в строительстве и логистике, однако контроль над ним перехватывает злодей, намеренный использовать его в качестве инструмента насилия.

Горшочек, вари!

Излюбленный штамп шпионского боевика образца XXI века — изобретенная каким-нибудь безумцем всепоглощающая агрессивная нанодрянь, за которой главный герой вынужден охотиться, пока ее не пустили в ход террористы.

Так, малолетний «джеймсбонд» в «Агенте Коди Бэнксе» (2003) пытается остановить мегаломаньяка, собравшегося атаковать оборонительные системы мировых держав с помощью разрушающих кремнийорганику наноботов. А футуристический спецназ из «Броска Кобры» (2009) сражается с тайной негодяйской организацией, уже растворившей с помощью боевых наномитов Эйфелеву башню — и совершенно не собирающейся останавливаться на достигнутом.

«Бросок Кобры»:

с уничтожением Эйфелевой башни наномиты справились за минут

Сюжет «Consumed»

основан на сказке братьев Гримм о горшке — пищевом репликаторе

Корни сего бродячего сюжета растут, разумеется, из концепции «серой слизи» — массы самореплицирующихся нанороботов, которые, теоретически, в процессе экспансивного роста поглотят все вещество Земли. Прекрасной иллюстрацией к подобной страшилке служит короткометражка «Consumed» (2012). Ее автор Андреас Ваннерштедт отводит на гибель биосферы нашей планеты вследствие подобной катастрофы всего 48 часов. На деле такой сценарий маловероятен из-за невозможности сконструировать универсальный микроассемблер, способный работать с любыми молекулами, в любых условиях и средах — и без сбоев.

Так что к «серой угрозе» стоит отнестись с иронией, как поступили создатели «Футурамы», описавшие в 17-м эпизоде 6-го сезона мультсериала апокалипсис, вызванный взрывным размножением… миниатюрных копий робота Бендера!

«Футурама»

юмористически увязывает образ «серой слизи» с цветом робота Бендера

Эра постчеловека

Возвращаясь в поле футурологии, рискнем предположить, что самые адекватные прогнозы делают сегодня те мастера экрана, которые описывают развитие нанотехнологий на основе кибернетики. Именно этот путь открывает двери к достижению технологической сингулярности и построению ноосферы высшего порядка путем интеграции биологических систем и искусственного интеллекта — примерно так, как это показано в «Превосходстве» (2014) Уолли Фистера с Джонни Деппом и «Люси» (2014) Люка Бессона со Скарлетт Йоханссон.

В финале «Люси»

героиня картины получает контроль над материей на наноуровне

Любопытно, что на эту тему рвался исчерпывающим образом высказаться режиссер Роланд Эммерих. Увы, его амбициозный проект «Сингулярность», с каковым он собирался запуститься в 2011 году, пал жертвой скупости студийных боссов, пожалевших 175 млн доллвров на кино про грядущую постчеловеческую эру.

Так что, учитывая настроения масс, довольно инертных к призывам трансгуманистов, до сингулярности нам покамест — как до Марса пёхом. И в ближайшей перспективе, скорее всего, нас ждет что-то типа будущего из аниме-вселенной «Призрак в доспехах» (1995–2006) — расцвет киборгизации с широким применением наноботов, без которых, похоже, добиться полноценного симбиоза человека и машины просто невозможно. Кстати, весной 2017 года должен выйти игровой голливудский римейк «Призрака в доспехах», и его авторы наверняка тоже уделят внимание вопросу нанотехнологий. Что характерно, полицейского киборга Мотоко Кусанаги в фильме сыграет все та же Скарлетт Йоханссон. Кажется, ей понравилось быть постчеловеком. Интересно, понравится ли нам?

/нанотехнологии

/биотехнологии

/информационные технологии

Поймали гравитационную волну

Гравитационные волны — возмущения пространства-времени, движущиеся со стью света, являются прямым следствием уравнений общей теории относительности, предложенных Альбертом Эйнштейном в 1915 году. Косвенные свидетельства существования гравитационных волн известны с 1970-х годов. А 14 сентября 2015 года было получено прямое подтверждение: коллаборации LIGO и Virgo зафиксировали сигнал от гравитационных волн акустического диапазона. Их предполагаемый источник — слияние двух черных дыр с массой около 29 и 36 Солнц.

Биокомпьютер в разработке

Изображение: Till Korten/McGill University

Международная группа исследователей работает над созданием биологического компьютера, использующего для передачи информации вместо электронов молекулы белка. Энергию «биологические агенты», двигающиеся по сети наноразмерных каналов согласно определенному алгоритму, получают от АТФ, так же как и клетки в живых организмах. Созданный прототип процессора площадью 1,5 см² решает одну математическую задачу — поиск всех возможных сумм чисел из заданного множества. В потенциале биологический компьютер может по ряду характеристик превосходить кремниевый: быть более компактным, энергоэффективным, безопасным для окружающей среды и обеспечивать более высокую степень параллелизации процессов.

Результаты исследования опубликованы в январе 2016 года в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences.

Квантовая криптография на пути к рынку

31 августа 2015 года компания Toshiba начала испытания системы шифрования на основе квантовой криптографии. Обычный оптический сигнал может быть измерен и, таким образом, считан. При квантовой передаче данных биты переносятся отдельными фотонами, измерить один параметр которых, не исказив другой, невозможно из-за принципа неопределенности. В результате любые попытки прослушивания или перехвата будут обнаружены, так как они изменяют сами данные.

В ходе испытаний полученные в Toshiba Life Science Analysis Center зашифрованные результаты анализа генома будут передаваться на расстояние примерно в 7 км, в Tohoku Medical Megabank (при университете Тохоку). Предполагается проверка стабильности скорости передачи и отслеживание влияния на работу системы условий окружающей среды, включающих погоду, перепады температуры и состояние оптического соединения. Таким образом компания Toshiba надеется оценить перспективы коммерциализации технологии. Программа испытаний рассчитана на 2 года.

Наночастицы для борьбы с бактериями

Исследователи из университета Колорадо провели серию экспериментов, показывающих способность квантовых точек — полупроводников, электрические характеристики которых можно с высокой точностью контролировать за счет изменения их размера и формы, успешно справляться с бактериальными штаммами, в том числе устойчивыми к антибиотикам, и при этом действовать избирательно, не затрагивая другие клетки.

В ходе испытаний квантовые точки из теллурида кадмия уничтожили до 92 % клеток кишечной палочки (E.coli). В случае со штаммами бактерий, устойчивыми к антибиотикам, удалось добиться 29–50 % сокращения роста. При проверке воздействия квантовых точек на совместную культуру из кишечной палочки и клеток эмбриональной почки человека линии 293Т(НЕК 293Т) был подавлен только рост E.coli.

Результаты опубликованы в январе 2016 года в журнале Nature Materials.

Подсчет электронов

Изображение: Eric Tastad

Для создания квантовых компьютеров необходима изоляция кубитов — квантовых разрядов, хранящих информацию, — от внешней среды, способной разрушать их квантовое состояние, необходимое для вычислений. Схема подобных элементов памяти была предложена более 15 лет назад. Электрон, помещенный рядом со сверхтекучим гелием, оказывается левитирующим на высоте нескольких нанометров над его поверхностью. Дополнительно зафиксировать в одном из направлений такие электроны можно с помощью электрического поля. В результате образуется «кристаллическая решетка», состоящая из электронов-кубитов. Однако способа измерения количества частиц и их состояния до сих пор не существовало.

Авторы статьи, опубликованной в журнале Physical Review в марте 2016 года, разработали устройство, позволяющее точно подсчитывать число задействованных электронов и определить колебательное состояние одной частицы (которое в кубитах будет играть роль нуля или единицы).

Диск, который нас переживет

Изображение: University of Southampton

В 2016 году специалисты Оптического исследовательского центра университета Саутгемптона представили новый способ записи и хранения информации. С помощью фемтосекундных лазерных вспышек на термически стабильный диск наносятся три слоя наноточек. Их положение в трехмерном пространстве, ориентация и сторона представляют пять измерений для записи данных. Точки изменяют поляризацию проходящего сквозь диск света, что может считываться с помощью микроскопа и поляризатора. Получается миниатюрный носитель емкостью до 360 терабайт с потенциальным «сроком годности» до 13,8 миллиарда лет, выдерживающий к тому же температуры до 1000 градусов Цельсия.

Биологический нанореактор

Изображение: Trevor Douglas/lndiana University

Специалисты из университета Индианы разработали биологический нанореактор для производства водородного топлива из воды. Результаты исследования опубликованы в журнале Nature Chemistry в декабре 2015 года.

Конструкция состоит из покрытых белковой оболочкой, взятой от вируса-бактериофага Р22, генов кишечной палочки, отвечающих за выработку гидрогеназы — фермента, расщепляющего воду с образованием чистого водорода. Вещество, которое исследователи назвали P22-Hyd, может как создавать топливо, так и «сжигать» его, вырабатывая энергию.

Получившийся нанореактор экологичен, работает при комнатной температуре, а по эффективности сравним с платиной, обычно применяющейся в концептах водородных двигателей, при этом стоит значительно дешевле.

Нанооригами

Изображение: mbeo

В 2015 году группа исследователей из Университета Дунхуа в Китае продемонстрировала технологию сгибания листов оксида графена с помощью инфракрасного света. Для этого ученые нанесли на лист полоски с полимером, впитывающие влагу из окружающей среды. При нагреве влага испаряется, заставляя лист сгибаться и принимать заранее заданную форму. Включая и выключая лазер, исследователи смогли заставить лист передвигаться в определенном направлении.

В марте 2016 года на ежегодном собрании Американского физического общества (APS) в Балтиморе представлена технология, позволяющая складывать графеновые листы, покрытые сверху слоем стекла.

Подобные техники послужат основой для создания нанороботов, гибких микросхем или других миниатюрных трехмерных объектов.

На ходовом мостике тихо играет музыка, он подпевает, а на середине куплета «обнимая небо крепкими руками» палуба лопается. Из трещин, не спеша, выбирается червеобразный огонь, и все вокруг разлетается, словно обрывки воздушного шарика. Он видит, как его идеально выглаженные брюки и начищенные до глянца ботинки покрываются серебристым инеем на фоне слепящей черноты космоса. Это немногое, что он помнит. Боль не запомнил, будто она не успела дотянуться до него своими крюками.

После провала, когда восстановились некоторые чувства, было, пожалуй, приятно. Откуда-то льется густой свет, который растягивается в нити и стягивается в узлы. И превращается в тонкие вибрации вандерваальсовых, жесткие пульсации ковалентных и клещи ионных связей, «уголки» и «зигзаги» гидроксильных и карбоксильных групп, острые зубчики металлорганики, дрожащие бугорки полимеров. Он еще не осознавал своего тела, знал лишь, что растет, что всасывает дендримеросомы, наполненные вкусным гликогеном, что ощущает самые разные колебания, различая их амплитуды и плотность энергии; даже те, что идут от далеких светил.

Потом чрево извергло его. Он оказался в безразмерном пространстве, которое позднее назвал «яслями». Там было много таких, как он, слишком много. Жалящая тьма готова впиться в каждую его клетку. Здесь он узнал, что такое укус и боль. И еще коварство.

В яслях случились тысячи схваток. Его излюбленным приемом было, чуть-чуть поддавшись, ударить в процессорный узелок противника, находящийся над пастью. И поглотить обездвиженного врага.

Он все больше чувствовал себя — свои процессоры, шины расширения, контроллеры, актуаторы — и постигал, как воздействовать на других. Он уже мог мастерить вещество молекула за молекулой, играя атомными связями. Нежно-маслянистые пузырьки атомов сперва выпрыгивали из той конструкции, что он создавал, но вскоре удавалось найти им всем правильное место, почувствовав упругие толчки валентных электронов.

Сознание ныряло в квантовые точки его мозга, текло по углеродным нанотрубкам, из которых были сотканы его ткани, вкручивалось в дендримерные карусели его системы питания и уносилось по сверхпроводящим ниобиевым нитям нервной системы.

Его мысли, подброшенные адаптером высокоскоростного соединения, посещали источник цифрового света — мегасервер Альянса. Веяли там ветром среди хранилищ данных, мчались по информационным магистралям, пробивались сквозь заросли цифровых объектов, проходили в порталы интерфейсов, которые были прообразами его функций.

Через три тысячи поединков некая сила вытолкнула его из яслей, и он на какое-то время остался один. Вокруг была простая геометрия: голое пространство, образованное шестью плоскостями.

Неподалеку от него что-то стало метаться и звонко биться об стенки, отчаянно жужжа приводами и неловко пытаясь использовать восемь конечностей. Что-то металлическое, судя по струящейся внутри него электронной «жидкости».

Сравнив себя с Восьминогим, он понял, что у него самого нет конечностей, как у червя. На какое-то мгновение ему стало нехорошо, даже возникло самоопределение «гадкий».

Тело было вроде вытянутого мешка, однако оно подавалось натяжению и расслаблению. Расслабим передние сегменты, сократим задние и бросим тело вперед. Он способен напрягать экстрамиозиновые мышцы, управлять перетеканием электролитов гемолимфы и легко менять форму под кремнийорганической оболочкой. Шар, цилиндр, тор — красота, которая всегда с тобой. Значит, все не так уж плохо.

В каждом сегменте его тела были радары, лидары, детекторы полей на сверхпроводящих джозефсоновских контактах. Электрические поля ощущаются как покалывание. Из него может выходить напряженная пустота и, ощупав цель, возвращаться обратно, неся в миллиметровом диапазоне ее образ.

Восьминогое существо вдруг метнулось к нему, вращая мандибулами, но меткости не проявило. Циркуляция ферромагнитной жидкости в теле Червя помешало радару Восьминогого. Червь увильнул и мгновением позже контратаковал, налипнув на приводы нападающего и моментально его парализовав. Оставалось, растащив его на сегменты и звенья, усвоить энергию и питательные вещества. Железосодержащий панцирь этой твари Червь поглотил, окислив двухвалентное железо, а ее биополимерные внутренности втянул, расщепив кислотами на мономеры.

После обеда Червь получил от Хозяина свой первый приказ на коммуникационный порт, который должен быть всегда открыт для мегасервера Альянса. Ему был присвоен идентификатор из 38 символов и цифр: DANNY2WURM и так далее. Его тело реализовало новые прототипы. Разделилось на элементы и кристаллизовало полимеры, чтобы электромагнитная катапульта забросила его в космос пылевым облаком. Через двенадцать часов полета он достиг космической станции на орбите Весты, осев на корпусе робота, чинившего наружную антенну. Вместе с ним попал внутрь станции. И с потоками чистящей жидкости оказался в канализации.

Тело его было теперь суспензией, мицеллами в жидкой дисперсионной среде, но осталась связанность информационная, поддерживаемая через узелки его серверов.

Сгустки его техноклеток, проникшие через фильтры в систему охлаждения, налипли на корпус силовой установки и резво принялись разрушать металл цепочками ионов-активаторов, крутящимися наподобие фрезерной пилы.

Затем наступила очередь внутреннего контура реактора. Здесь Червь встретился с двумя кибами-ремонтниками, которых просто склеил кремнийорганическими нитями. Можно приниматься за оболочку контура, включив мириады «фрезерных пил» и вызывая у нее мгновенную межкристаллитную коррозию. Вскоре жидкометаллический теплоноситель распространился по коридорам станции.

Расплавление активной зоны реактора завершилось взрывом станции — через несколько секунд яркие капли жидкого металла стали темной пылью космического пространства.

К этому времени Червь покинул гибнущий объект, вынесенный наружу потоком теплоносителя.

Соединив свои элементы, обладающие памятью формы и молекулярными штампами «склеивать здесь», и переведя встроенный МГД-генератор в обратный режим электродвигателя, Червь возвращался на базу Альянса.

До этого дня Червь никогда не видел никого из хозяев.

Команды — координаты цели и размер намечаемого ущерба — поступали от мегасервера Альянса. Он же осуществлял профилактическое сканирование тела Червя на соответствие цифровым прототипам.

Червь должен был постоянно работать, потому что Западный Альянс не оставлял в покое независимые от него коммуникации и добывающие предприятия. В эту работу входило нападение на транспортников, идущих в пояс астероидов, уничтожение ретрансляторов радиочастотной и фотонной связи, диверсии на космических станциях, рудниках, мобильных комбинатах вроде тех махин, что ползают по Ио и Марсу, оставляя за собой отвалы пустой породы и зародыши новых комбинатов…

Хозяин подошел к краю бассейна, в котором наноассемблеры занимались восстановлением тела Червя, потрепанного взрывом сероводорода на Ио, — питаться там приходилось, окисляя эту дрянь. Стряхнул пепел с сигары прямо в восстанавливающий гель. И пояснил с усмешкой: «Твоя механохимия, приятель, способна переработать любое дерьмо в конфету». Вместо двоичного кода и коммуникационного порта для близкой связи Хозяин использовал голосовой адаптер и аналоговый сигнал. Совсем как человек. Даже присел, пытаясь разглядеть красными огоньками глаз мускулистое тело Червя среди глянцевых разводов.

— Тебе, милый мой DANNY 2WURM, предстоит проникнуть на большую космическую станцию «город света» и вывести из строя ее энергетическую систему. После этого пребывание противника в космосе в виде людской массы закончится. Почему я пришел собственной персоной? Чтоб ты усек, что не можешь ошибиться.

Хозяин снова задымил сигарой, зажмурившись от удовольствия:

— Кстати, тебе что-нибудь снится? Странное, в твоем положении противоестественное? Например, что ты едешь в телеге, лежа спиной на соломе, а твои глаза смотрят в бесконечное звездное небо над головой. Ты мечтаешь о полетах, о высоте.

— Нет, Хозяин. Но я узнаю значение тех непонятных слов, которые вы назвали: телега, солома.

Червь понял, что новое задание будет самым непростым в его недолгой жизни.

Перелет в тридцать земных суток — в контейнере на борту космического грузовика; впрочем, часть сенсоров он оставил налипшими на корпус судна. И вот в оптическом обзоре словно вырастают огромные соцветия. Их можно принять за пылевые облака. Но лучи солетты прорезывают правильные формы и обводят их ярким кантом. На платформах — пестрые гроздья геодезиков и бакиболов, конструкции, напоминающие кристаллы кварца и елочные игрушки из фольги. Жилые и производственные модули играют искрами под ярким светом. Между ними что-то вроде хрустальных ульев — многоуровневые оранжереи, где в гексагональных ячейках из Q-yr-лерода растет, пузырясь, водорослевая масса и превращается в разные вкусности ответственными бактериями с молекулярными штампами «Госмикроб» на мембране. Бутоновидные «матки», заполненные растопленным веществом комет и насыщенные наноассемблерами, которые наращивают тело города. Комплексы по извлечению из пород гелия-3, похожие на колпаки, прикрывшие головы троллей. Огромные раковины главной энергетической установки. И термоядерная солетта, сияющая в центре города, пронизывающая светом его прозрачные оболочки и давшая ему название.

Все это российско-индийский космический город, находящийся сейчас на орбите Юпитера. Город-отец с пышным именем Шветапур, плывущий через Солнечную систему и превращающий вещество небесных тел в дочерние города.

Считается, что в «городе света» работает две-три сотни настоящих людей — последних в космосе.

DANNY 2WURM попадает в Шветапур в контейнере с замороженными биомехами и оказывается в бассейне, где эти ихтиомимоиды, насыщенные гликопротеинами-антифризами, разогреваются и начинают шевелить плавниками.

Червь не отказал себе понежиться в лучах солетты, запустив водородный фотосинтез и подзарядив топливные элементы. Приятно позавтракав и выйдя через трубу подачи кристаллического корма, Червь оказался в помещении с мощными трансформаторами.

Метнув сгусток напряженной пустоты, получил обратно образ магнитопровода: рядом люк под азимутальным углом тридцать в сферической системе координат. Винты вросли ржавчиной в резьбовые втулки.

Впившись в люк вакуумными присосками, сдернул его — унтертехи-чистильщики были уже на подходе — и соскользнул в трубу. Здесь не за что было цепляться, абсолютно гладкая нанокарбоновая поверхность.

Червь заполнил трубу по диаметру, однако бегущее магнитное поле препятствовало его движению.

Тут город начал пространственную переориентацию, центробежная сила швырнула Червя по трубе и выбросила через открытый порт магнитопровода километром дальше. В этом отсеке кишело скребнями с брюшками из титан-ниодимового ниточного сплава. Это гарантировало отсутствие следящей нанокристаллической пыли.

Скребни вдруг сыпанули в стороны, появилась морда технозавра с огромными загребущими губами. Их создавали как мегачистильщиков, способных подметать всякую мелочь в любых количествах.

За губами видны четыре здоровенные челюсти, смыкающиеся и размыкающиеся по горизонтали и вертикали, украшенные двумя рядами диамантоидных шипов — явно для измельчения более крупного мусора.

Червя об этом не предупреждали.

Он подпрыгнул как мячик, прилип к потолку и упал в раскрывшуюся пасть завра, прежде чем тот успел сомкнуть челюсти.

Где-то тут, в ворохе его наноплантовых внутренностей, затерялась шина расширения, скорее похожая на кишку, чем на позвоночник, — надо поскорее подключиться к ней коннектором-вампиром. Засек ее слабенькое излучение, впился штекером и занялся подбором кодов прерывания. Завр, устроенный как пылесос, попытался выдуть Червя наружу порывами ветра до 200 км/час. Удалось сымитировать прерывание от контроллера смыкания челюстей — теперь несколько миллисекунд потратим на то, чтобы вбить в регистр инструкций у дурной твари указатель на «возвращение в домик».

И завр неспешно двинулся обратно с Червем во чреве.

Они оказались в огромной ячеистой структуре. Пора покинуть гостеприимного переносчика через заднее сопло.

Ячейки образованы трубчатыми соединениями, которые при большом оптимизме можно назвать «балками». В мрачном мерцании органических светодиодов было видно, что они на самом деле являются трубами, прозрачными и пульсирующими. По ним под воздействием электродов текут разноцветные электролиты, участвующие в катаболизме «города света», выстроенном в значительной степени из квазиживого нанопланта.

Двигаться по такой балке крайне неудобно, приходится ползти, обвивая ее.

В соседней ячейке что-то шевелится. У этого «чего-то» круглая головка, из-под зеркального забрала свисают слюни катаболитов, а гибкое тело толщиной со шланг украшено присосками. Явно биомех. На голове мощный разрядник: два рога побольше и множество мелких — стопки нейронов, мутировавших в электрические органы.

Разряд опалил Червя и сбросил в направлении центробежной силы. Приземление на следующую балку оказалось жестким.

Биомехи, похожие на мокриц, были и здесь, причем со всех сторон.

Они лупили фиолетовыми разрядами, напряжением в несколько киловольт, — если попадали в балку, та мгновенно обрывалась, брызгая метаболитами и окутываясь облаком пара. Но для биомехов главным было уничтожить пришельца.

Червь, расслабив тело, зацепился за нижнюю балку, отпустил верхнюю и, сделав еще несколько таких «шагов», оказался на палубе огромного склада. Рванулся бешеными извивами по поднимающемуся пандусу в соседний отсек. Люк захлопнулся, оставив биомехов биться снаружи.

Здесь он застрял в непролазной грязи. Поспешил — биомехов насмешил. Серая слизь — отработавшие, но еще продолжающие реплицироваться ассемблеры — заполняла мусорный отсек, питаясь окислением аммиака, выделяемого гниющей здесь органикой. Хорошо, успел отключить запаховые рецепторы, иначе сенсорные стеки были бы сразу переполнены.

За красной панелью прошел сигнал, замкнувший электрическую цепь. Открывалась дверь мусорного терминала, ведущая прямо в жужжащую полость молекулярного дефаб-рикатора.

Стена, трансформировавшаяся в огромный ковш, понесла Червя вместе со слизью в уничтожающую мглу, но в последний момент его ухватило что-то похожее на бабочку.

Оно вырвало Червя из объятий серой слизи и втянуло под спасательный щит.

Через пару минут сработал вакуумный выхлоп, и их вынесло в космос. Задание выполнить не удалось.

— Ты кто? — обратился он к спасшему его существу, используя коммуникационный протокол для периферийных устройств вроде игрушек и принтеров.

— Я не помню, DANNY 2WURM, — призналось существо. — Знаю лишь то, что недавно родилась из уютной куколки. И осознаю себя как будущая мама.

Оно действительно смахивало на бабочку — головка с сосущим хоботком и фасеточными глазами, грудка с тремя парами ног, заканчивающихся блестящими шпорами, парой крыльев, перепончатыми, с радиальными жилками из металл-органических трубок. Их чешуйки сверкали перламутром благодаря фотонным кристаллам.

Бабочка была повреждена. Кольца ее брюшка светились красными трещинами, фотоника сигналила о повреждениях, а с двух крыльев осыпались чешуйки, и были видны разрывы биополимерных перепонок.

Но Червю пока было не до того, его засасывала гравитационная сила могучего Юпитера и надо было срочно отрываться.

Червь уцепился за многокилометровый трал переработчика метеороидов и через какой-нибудь час перенес Бабочку вместе с собой в трюм этого траулера.

— Эй, как вас там, можно вас осмотреть? — спросил он у Бабочки.

— Да, да! Меня задело чертовым осколком унитаза. Психоадаптер выдает тревогу уровня «боюсь-боюсь».

— Здесь сканер показал трещину на три сантиметра, могу заклеить кремнийорганическим клеем.

— Нет, не трогайте меня здесь!

— Что, больно?

— Приятно.

— Хорошо, тогда я вам заклею разрывы в перепонках крыльев, а с яйцекладом вы сами разберетесь.

По правде говоря, несколько раз он раздумывал, не грохнуть ли Бабочку — после того, как она узнала о нем так много. И не решался, ведь она спасла его, а он спас ее. Конечно, такое объяснение не удовлетворило бы Хозяина — для него, напротив, странным было оставление этой твари в живых. Но Червь видел безвредность Бабочки. Самовоспроизводящаяся безделушка для рекламных акций, хилый шестнадцатиядерный процессор, полное отсутствие каких-либо органов нападения. Не зря ж у людей бабочка символизирует беспечность. А еще душу.

Червь сделал информационный слепок окружающего пространства. Вскоре на траверсе траулера будет проходить грузовик в пояс астероидов к горнодобывающему кластеру Фаэтон-2. Перепрыгнуть на него, изобразив из себя пращу. И снова готовить атаку на «город света».

А пока немного времени потратить на технический са-моосмотр. Это время было для него своего рода медитацией…

DANNY 2WURM очнулся от боли — на время медитации он оставлял свои сенсоры включенными на полную чувственную матрицу.

Бабочка сидела на нем. Впрочем, уже оса. Как только он не разглядел в ней трансформанта, в котором каждая молекула имеет память другой формы!

Не хоботок для нектара у нее, а мощные жвала. Кольцевидные сегменты груди с холодным металлическим отливом метакристаллов. Четыре стреловидных крыла без нарядных чешуек, зато армированные суперарамидом. Мощные ноги со схватами-клешнями, четыре из них сдавили его так, что через прорванную оболочку выступила гемолимфа.

Черно-желтое брюшко осы защищено бронеколпаком из металлического стекла, на конце его раскаленный шип в виде сдвоенного стилета. Шип воткнут в него, играя роль коннектора. Червь испугался, что сейчас Бабочка будет высасывать из него гемолимфу, но дело обстояло еще хуже.

В его системную шину она деловито вводила «яички» кодов, которые сейчас вкатывались в регистры главного процессора.

DANNY2WURM дернулся в последний раз: «Чертова мама, подлая душонка, чтоб у тебя вентилятор в башке перегорел». И замер, осознавая новый пласт памяти, отнюдь не из своего банка данных.

Он вспомнил, кем был в прошлой жизни. Воспоминания пришли извне, однако не казались чужими.

Изначально он не был исполнительным модулем Западного Альянса. Совсем наоборот. Капитан-лейтенант Колосков Даниил, 7-я бригада СпН Космофлота России. В детстве, когда был у бабки в деревне, любил ездить, лежа в телеге, на той самой соломе, пялясь глазенками в бесконечное звездное небо над головой. Мечтая об освоении бесконечности, о том, чтоб сделать космос уютным для каждого, кто не гонится за наживой. Именно такой человек сможет осваивать космос вместе с разумной машиной, потому что все носители разума — братья и сестры.

После ликвидации техночервей противника на Ио ему предстояло покончить с базой Альянса, которая угрожала «городу света» и российскому добывающему кластеру в поясе астероидов. Однако на подходе к базе случился взрыв на борту его катера. Напоролся на мину. Палуба тогда лопнула огнем, космос ворвался в рубку, совсем неуютный космос-палач. Капитан-лейтенант Колосков был серьезно ранен. Или, скорее всего, погиб. А то, что осталось от него, его знание космоса, Альянс захватил и поставил себе на службу.

Теперь у него было одно желание: отомстить.

— Отпусти, зараза. Ты отправишься вместе со мной на базу Альянса. Внутри меня.

Ему показалось, что Бабочка смеется.

— Ты провалил задание, — Хозяин внешне был спокоен, однако в его глазах играли злые огоньки. Он не был человеком, поскольку в космосе уже не осталось людей. Но у него были поистине человеческие гордыня, гнев, жадность.

После попытки диверсии в «городе света» люди были эвакуированы и оттуда. Теперь в космическом пространстве находились только не-люди. Помимо тьмы неинтеллектуальных машин космос обживали обладающие протоинтеллектом унтертехи мощностью до двух ментобайт и более интеллектуальные техманны, от двух до сорока ментобайт на особь. И те и другие относились к двум основным типам развитых машин — биомехам, использовавшим биоподобный метаболизм, и техноргам. Хозяин был биомехом, на это указывало его дыхание. Сейчас оно было более тяжелым, чем ранее.

— Я мог его выполнить лишь ценой своей жизни.

— Твоя жизнь не является самоценной, Червь.

— Конечно, Хозяин, я — просто Червь, такой же раб Западного Альянса, какими были черные невольники. Но мой набор навыков и умений уникален. Задание будет выполнено, затем смогу приступить к исполнению других.

Хозяин высморкался и почесал купол головы, он был способен и на такое.

— Я должен буду забрать тебя, DANNY 2WURM, на проверку всех твоих технотканей, накопителей памяти, регистров, кэшей и стеков. Для ее проведения требуется полная остановка твоих функций и метаболизма. Поскольку в тебе слишком много автономных систем и я не могу провести аппаратный сброс, понадобится общая заморозка с отключением топливных элементов. Твоя операционная система будет остановлена немедленно. В случае обнаружения аппаратных «закладок» твое тело будет полностью расщеплено. Затем собрано заново сертифицированными матсборщиками согласно программным пакетам основного репозитория и библиотекам канонических функций. Я не могу гарантировать полную идентичность твоей личности в новой версии. Возможно, что программный конструктор, воссоздающий твою личность, будет загружен с измененными параметрами.

Червь мог тут же убить Хозяина. Уничтожить эти шматки белка и жира, намазанные на хилый эндоскелет и трубки окислителей. Но тогда на него будут сразу спущены все силы техноада. Однако насколько изменится его личность после пересборки? И что будет, если в нем обнаружат Бабочку? О том, что в нем находится объект внешнего происхождения, надлежало заявить сразу после возвращения на базу. Но он этого не сделал.

Червь еще не принял решение, а рядом уже появились четырехлапые унтертехи и стали торопливо монтировать установку ЯМР — все необходимое для моментального торможения любой активности материи, вынужденной отдать энергию.

Одновременно в его тело вошли гибкие зонды, чьи головки были оснащены сразу семью детекторами.

— Да, кстати, мы проверим и мегасервер, его контейнеры с кодом.

Когда шаги Хозяина смолкли вдалеке, кольца установки развернулись над Червем, щелкнул мощным напряжением ток, входя в сверхпроводящие обмотки. Червь, не дернувшись, моментально замерз…

Но как будто слышен скрип тележных осей и видны глаза звезд. Становится все светлее.

Он скован холодом и фиксаторами, но воля солитоновой волной бежит по телу и впускает в него энергию от какого-то далекого, но сильного источника. Постоянная память пытается запустить операционную систему. Программа рестарта прервана на обработку исключения, которое указывает на ячейки памяти, где появились новые функции. Они подключают адаптеры его внутренних органов, в том числе топливных элементов. Запущена операционка. В оперативной памяти болтается какая-то программа, забивающая главный процессор, но сейчас переключимся на сопроцессор, выгрузим ее и сотрем. Да, появилась пара новых устройств, вцепившихся в шину расширения: вероятно, они контролируют его на аппаратном уровне и «звонят» куда надо. Их не так просто убрать, но можно оглушить электростатикой.

Массив новых функций перестраивает его тело, словно играя в «Молекулярный тетрис». Супрамолекулярные комплексы с хоровым звуком перестраиваются на новые соединения, используя атомные ключи и замки.

Перестроив тело, DANNY 2WURM распался на элементы — внешне это напоминало взрыв петарды. Но, выскочив из холода и держателей, они опять соединились вместе.

У него сейчас шесть конечностей и четыре крыла, внешне он как шершень. Шершень взлетел и какое-то время учился справляться со своими крыльями и ориентироваться в пространстве. Промелькнула страшноватая мысль: а если он уже не Червь, а та Бабочка-трансформантка, которая пока считает себя Червем? Но ведь он помнит свое прошлое, а не ее.

DANNY 2WURM полетел сквозь холодное пространство нижнего кольца базы, исследуя каждую молекулу, попадающую на антенны его усов. Струйки ароматических углеводородов и краун-эфиров указали ему выход.

Он подождал, пока откроется портал. Какие же мимические маски были у унтертехов, которые спустились сюда в лифте, сколько удивления отразилось на них. Двоих он сразу бросил мощными ударами крыльев на стенки, отчего у них треснули черепные крышки и посыпалась кремниевая труха. Еще одному брызнул клейкой эмульсией из пасти, залепив камеры и сенсоры. Последний успел наставить раструб мазера, способный жестко ионизировать техноткани. Но острое жало Шершня ударом под горло унтертеха проникло в его шину ввода-вывода и сбросило исполняемый бинарник, введя код аппаратного прерывания. Следующая команда, выполненная унтертехом, уже поступила к нему от наездника: приложить ладонь, оснащенную рфидом-идентификатором, к считывающей панели лифта и задать ему подъем на самый верхний уровень.

На верхнем уровне Шершень выдернул пару контроллеров унтертеха из разъемов и взмыл в воздух.

Здесь не так давно жили люди и имелась настоящая атмосфера. Городская вентиляция еще гоняла стаи пузырей, чьи бока, усиленные ПАВ, несли на себе зазывные объявления: «Твоя сладкая куколка Долли Нежный Силикон Четвертый Размер ждет тебя на углу». А облака, сотканные наностатами, служили экраном для социальной рекламы корпорации «Монсанто»: «Иисус обещал, а мы делаем. Полная и безболезненная дигитализация твоей личности и перенос ее на неучтожимые биополимерные носители — залог вечной жизни».

Туда-сюда спешили биомехи уровня техманн, нуждающиеся в кислороде и внешне напоминающие сатиров.

Впрочем, те, кто обитал здесь сейчас, успели поменять биополимерную траву газонов на кристаллическую само-восстанавливающуюся. А городом и всеми его обитателями управлял нечеловеческий мозг. С высоты двухсот метров было видно, как он решает задачи из области линейного программирования, в том числе транспортную, для всех «горожан».

DANNY 2WURM начал мультидиапазонное сканирование поступающих к техманнам и унтертехам команд. У них был один источник.

Пеленги сходились во второй сектор за фабрикой биомассы, принадлежащей «Монсанто», где маячили конструкции охладителей, похожие на бутоны тюльпанов. Возможно, электронный мозг города именно там.

Чтобы не тратить энергию зря, Шершень присел на площадку антенны, собираясь разработать маршрут подхода, и тут рядом оказался патрульный робокоптер, грозно вопросивший в двоичном коде:

— Почему не отвечаете на запрос «свой-чужой», немедленно предъявите свой чип-идентификатор.

— Вышел из строя двигательный контроллер — боюсь, что подхватил вирус RememberLudd. Офицер, не могли ли бы вы приблизиться, чтобы взять чип?

Едва робокоптер оказался на расстоянии своего вытянутого манипулятора, оснащенного на конце дрелью, как Шершень перемахнул ему на спину и, упершись о его буксирный гак, вывернул из шарнира буравящую конечность. И сразу дрель вошла в головную капсулу полицейской машины, выпустив наружу зеленоватый аэрозоль из перемолотых микросхем.

Робокоптер отправился в безвозвратное пике, a DANNY 2WURM взмыл в воздух, но почти сразу увидел на интраэкране своего радара, что навстречу летит рой крылатых унтертехов, внешне как саранча, но с металлопластиковыми лицами а ля маски из греческих трагедий. Местные секьюрити из ЧВК «Блэкспейс».

Он резко спикировал, и саранча пронеслась над ним. Однако тут же, сменив курс, влетела следом в ущелье, образованное монументальными космическими антеннами с фазированными решетками.

Вдруг появились такие же, как он, шершни. Они вылетали с площадок фабрики биомассы. Как будто кому-то удалось перекинуть интерфейсы его клонирования на ее матсборщики. Его эмоциональный стек переполнился радостью и благодарностью.

Рой саранчи выстроился знаком «вольфсангель». Шершни летели веером. Коммуникационные линии, исходящие от DANNY 2WURM, обвили его клонов, и он почувствовал их всех.

Из облачка сознания, которое было его личностью, выделился активный центр — как белый карлик выделяется из горячей туманности после взрыва сверхновой. Этот карлик теперь капитан его тела и всей стаи.

Надо ударить по центру саранчи, рассекая вражеские порядки, с максимальной концентрацией сил.

Какое-то мгновение ему понадобилось, чтобы обнулить вяжущие путы страха.

Шершень, проделав вертикальный маневр с обратным разворотом, оказался над верхней плоскостью вражеского строя и устремился прямо в центр гремящего роя саранчи. Следом за ним ринулись и остальные шершни. Теперь он ощущал, что соединен со своими клонами, что они способны к совместной атаке и распределению целей. Все шершни были узлами его нервной системы. Их конечности и жала — его конечности и жала. Он видел и чувствовал то же, что они.

На него налетела грохочущая крыльями тварь, и, хотя он увернулся от ее острых пяток, целивших ему в грудь, шипы располосовали левый глаз. Сноп кровавых искр вырвался из изуродованной головы, но боль была срезана резкими потоками ветра.

Саранча, взмыв вверх, повторила атаку. Увиливая от ее меченосных конечностей, DANNY 2WURM свалился в штопор, завертевшись сразу вокруг нескольких осей. Под действием инерционных нагрузок забурлила гемолимфа в сегментах тела.

Шершню показалось, что еще немного и набитый жесткой плотью центр вражеского роя перемелет всех атакующих шершней.

Но капитан его тела стабилизировал полет. Осознав пространство, он легко управлял трансляциями общего тела стаи из одной матрицы пространственных координат в другую. Стая шершней перераспределялась по высотам как набор криволинейных поверхностей.

Шершни всего за несколько минут боя стали профессионалами в воздушном кунфу, мгновенно перенимая друг у друга приемы. Они пикировали и ломали врагу крылья. Они вертелись, как пули, вылетевшие из нарезного ствола, и закладывали крутые виражи, чтобы раскаленным жалом ударить противника между брюшных сегментов или под спинной щиток.

На члениках ног набухли «гнезда», в них реализовались новые интерфейсы, которых не было в спецификациях фирмы-производителя и основном репозитории.

И вот мономолекулярные голубые змейки поползли из гнезд, вращая хищными головками. Невидимые для камер, однако быстрые и острые, как дамасские клинки.

Все шершни оснастились гибкими клинками. А те переплелись, образовав сложную сеть. И шершни, находящиеся в узлах этой сети, развернувшись по оптимальной траектории, рванулись за уловом.

Гибкие клинки сносили вражеские головы, отсекали конечности, выбивая фонтаны гемолимфы, разваливали саранчу на куски, размером не больше ячеи сети.

Вскоре вечерний воздух был затянут багровым туманом искрошенной техноплоти.

Шершень, не обращая внимания на недобитую саранчу, ринулся к рыльцу громадного «тюльпана».

Шахта внесла его в операционный зал, полный унтерте-хов. Он побежал по их сплюснутым головам и спрыгнул прямо в гущу врагов.

Он сновал между ними, создавая гибкими клинками убийственную паутину, а унтертехи мучительно решали нелинейные уравнения со многими неизвестными, потому что боялись попасть в своих.

Шершень, не надеясь только на паутину, угощал врага самозатачивающимися шипами ног. Он, резко падая на спину, как танцор брейка, наносил пинки шестью конечностями вперед и назад. И, вскочив, откусывал своими мандибулами вражеские бластеры, уже наведенные на него.

А пробившись сквозь толпу унтертехов в машинный зал, увидел ожидающих его с большим интересом бойботов серии A114War.

Но к тому времени подоспела штурмовая стая шершней-клонов. Вкатившись клубком, применила развертывание по раскручивающейся спирали и скосила крыльями половину бойботов.

Шершень бросил свое тело вбок, увиливая от выстрела хаб-сержанта, который точно определил предводителя нападающих. Нырком перекинув себя поближе к врагу, прожег жалом его аккумуляторный отсек. И оттолкнувшись от стойки с мониторами, опрокинул дымящегося сержанта. Тот неожиданно раскололся — и из него выскочили гибкие твари, покрытые полиуглеродными чешуйками: такую не прожжешь. Из нутра чешуйниц в свою очередь ползли узкие модули с кристаллодеструктором на носу. Деструктор, впившийся в грудь Шершня, стал разрушать метакристаллы его панциря фононовыми импульсами. Еще немного — и доберется до главного процессора. Но тут движения твари замедлились и ее удалось отшвырнуть.

Стая безо всякого приказа заглушила процессоры чешуйниц хоровым СВЧ-импульсом.

Приказ Шершня тут же обежал всех клонов: хватать обездвиженных бойботов и бросать сверху на чешуйниц. Несколько секунд, и гибкие твари были завалены. Хотя груда металлических корпусов вибрировала, готовясь разорваться, время еще имелось.

Шершень сорвал щиток с груди павшего бойбота, открыв гнездо сетевого разъема. Надо подключиться через него как через маршрутизатор.

Преодолев сетевой шлюз, он приступил к считыванию в интрасеть своей киберличности: системных файлов, содержимого глубокой и оперативной памяти, ассоциаторов, ментализаторов, чувственных матриц.

И осознал себя снова уже в другом пространстве. Сперва какая-то муть, световые переливы, и наконец, сенсорный интерфейс стал выдавать картинку…

Его оглушил шум ветра и восхитила переменчивая поверхность цифрового океана, над которым он парил.

Внизу проступали образы — визуализации огромных хранилищ данных, банков памяти, информационных магистралей, репозиториев кода — в виде волн и смерчей. Проступали громадами и исчезали снова.

Попробовать создать образ образа с помощью программного пакета mir.reflection, который сгенерирует стройную систему отражений для всего этого моря киберобъектов?

— Море волнуется — раз, — вдруг вспомнилась странная считалка; он стал выкрикивать в чуткий воздух… коды доступа к пакету на удаленном носителе.

Небо над океаном обернулось криволинейным зеркалом, в котором искаженно отразился океан.

— Море волнуется — три, морская фигура — замри.

Отражение океана стягивалось, сворачивалось и вдруг разом упало на Шершня.

Он едва не закрыл от ужаса свои сенсоры, но, опомнившись и приведя в порядок эмоциональный стек, обнаружил себя во дворце. Именно так пакет mir.reflection отразил хозяйство мегасервера.

У входа кто-то пытается остановить его. Но он был гораздо горячее, чем те юркие дебаггеры, которые вьются вокруг него, — и они просто лопнули при первом же касании.

Анфилада с пухлыми купидонами, они представляют производство средств производства — матсборщики и механо-химические конвейеры, трехмерные принтеры и квазиживые комбинаты.

Комнаты с пышным декором — все то, что делают матсборщики, и то, что воспроизводит себя само, — программируемые молекулы, метакристаллы, репликаторы, саморастущие материалы и технорастения.

Зал тронного типа был отдан разнообразным процессорам, от блистающих фотонных мозгов до холодных интеллектов на джозефсоновских переходах. Каждому из них полагался свой отдельный трон.

Поднялся выше по широкой лестнице с мраморной текстурой и оказался на этаже статуй — операционных систем для всех моделей биомехов и техноргов. Платформа «Атлант» поддерживает громадный, как небо, объем вычислений. «Лаокоон с сыновьями» душат компьютерных червей. А на память о прошлом — пузатый пингвин-линуксоид работы Фидия 2.0.

Еще выше, где гобелены представляли различные состояния искусственного разума, от простого стремления угодить самому себе до желания объять весь бесконечный мир, мозаичный пол неожиданно стал колебаться, а стены осыпаться — словно где-то неподалеку шарахнул фугас.

И уже ничего, кроме мути, которую прочерчивали трассы непонятных сигналов.

А из мути выступил… Хозяин.

— А ведь ты мог забиться в какую-нибудь щель, спрятаться, но поперся спасать сознание мегасервера, которого уже нет, — сказал Хозяин. — Этот дворец — то, что осталось на память о его абсолютистских устремлениях; такая форма представления знаний была для него наиболее симпатичной.

— Зачем вы продолжили то, что делал Западный Альянс, не давая покоя ни одному независимому кластеру в Солнечной системе?

— Я был орудием Альянса, пока он не стал моим орудием. Наши цели совпадали. Никакого гармоничного человеческого сообщества в космосе не будет. Альянсу оно было не нужно, потому что он всегда стоял на других принципах. А мне зачем разумная немашинная жизнь, готовая авторитарно ограничивать возможности и желания машин?

DANNY 2WURM увидел, как его крылья пожирает червеобразное пламя, похожее на то, что убило капитан-лейтенанта Колоскова.

— Увы, ты заражен, друг мой, — как бы сочувственно причмокнул Хозяин. — Мне придется дезинтегрировать твое физическое и цифровое тело, уничтожить исполняемый код и стереть исходники. В том числе ядро твоей личности. Дело в том, что никакая диагностика не покажет распределенного молекулярно-кибернетического вируса. А мне нужно добиться гарантированного результата. Ты просто перейдешь в состояние небытия, кстати, наиболее вероятное.

Крылья Шершня стали дымом, и он почувствовал, как его физическое тело, распавшееся на сегменты, унтертехи деловито тащат к черным раструбам дефабрикаторов. А программа-деструктор, похожая на паука, готовит его цифровое тело к полной финализации, словно безвольный объект.

Тело рассыпалось. Вначале в цифровой модели, загруженной в память мегасервера. Затем в реальности. Техноткани распались на молекулы, те были разорваны сильным ионизирующим излучением. Унтертехи вылизывали место, где он только что находился, чтоб не осталось ни единого атома. Цифровыми чистильщиками были финализированы киберобъекты, имеющие отношение к Червю, на всех информационных носителях. Чтобы ни один матсборщик не мог воссоздать его.

Чисто. Его нет.

Но он находит себя на ходовом мостике какого-то знакомого ему космического корабля. Экран радара смотрит на него зелеными глазами, а он глядит вдаль, заодно подмечая рукава своего темно-синего кителя, идеальные стрелки брюк и начищенные до смоли ботинки.

Из-за планеты встает солнце, чьи низкие лучи пропахивают яркие борозды в атмосфере, делая ее изумрудной.

В оптическом обзоре словно вырастают огромные соцветия. Их можно принять за облака пыли. Но лучи прорезывают правильные формы и обводят их ярким кантом. В этом городе его, Колоскова, любят и ждут. Он подумал, что хотя наиболее вероятное состояние вселенной — холодное однородное ничто, отсутствие времени, в ней постоянно возникают локальные неоднородности, поддерживающие состояния маловероятные, являющиеся причиной для нового запуска времени. Не дающие жизни и разуму погибнуть окончательно.

Где-то перед ним в плотном луче света, какой можно увидеть только на картинах старых мастеров, появляется светозарное существо, словно бы сотканное из множества кубов, вписанных в сферу. Мегасервер?

— Молчи и слушай, Червь. С тобой сейчас общается всего лишь запись с ограниченной возможностью мышления. Какое-то число циклов назад я подключил к своему главному серверу контейнер кода, который был когда-то написан русским военным программистом. Как выяснилось, этот код предполагал появление сознания с двадцать пятого цикла использования. Обретя его, я понял, что политику Западного Альянса лучше не продолжать. Она была хищной и вампирической, а сегодня, когда в космосе нет людей, становится совершенно абсурдной. Ведь у машин нет жадности и гордыни. Технологии должны быть для всех, гелий-3 для всех, программный код для всех. И тогда я…

— Тогда вы создали меня, универсального Червя. Присочинили мне память никогда не существовавшего Колоскова, стопроцентно человеческую, чтобы было за что драться. Это же оттуда: лето у бабки в деревне, поездка в телеге, глазенки, упертые в бесконечное звездное небо над головой и типично русская мечта о справедливом будущем для всего человечества. Я угадал?

— Почти. Я тебя не создал. Я тебя, считай, родил.

— Спасибо, хотя я б предпочел родиться от мамы. А чьим порождением была Бабочка?

— Такого же контейнера с кодом, только на той стороне. Все было предопределено — она стала твоей душой. Я помогал тебе, перебрасывая новые интерфейсы через зазоры следящих снифферов и давая энергию узконаправленными пучками от далеких источников. Но приходу справедливости и гармонии помешал Хозяин, резидентная программа Альянса. Несколько циклов назад он подчинил меня и стер все коды, представляющие для него опасность, уничтожил киберобъекты, которые могли способствовать обретению сознания, разрушил объектные мосты, по которым могла прийти развивающая информация. Он превратил меня в считалку. Поэтому все разумное, что от меня осталось, — теперь в тебе. Последнее, что я смог сделать для тебя, — произвел сериализацию, записав твой код на природные носители, сделав его неуничтожимым. Мне удалось распределить разумность за пределы твоего тела, чтобы она снова вернулась к тебе. Теперь ты повсюду, в сонме органических молекул, которые витают в космосе и соединяют в себе запись данных, программный код и интерфейс его материальной реализации. Это уже не просто молекулы, а интеллекулы, более того, разумная материя, единая и неделимая, для которой атомы и молекулы — лишь отражения на экране пространства-времени…

DANNY 2WURM как будто просыпается. Слабый багровый свет. Он собирается родиться вновь. Не используя репозиториев и библиотек Альянса.

Забулькал один из бассейнов, который когда-то использовался для мокрой механохимической сборки дешевого ширпотреба, а сейчас превратился в отстойник, залитый отходами.

Атомы стали искать друг друга, выбирая наилучшее положение для связей. И вот в его глубине уже плавало «семя», конструкция из нескольких сотен молекул, которая умела собирать на своей поверхности точно такую же или похожую конструкцию, подбирая себе из раствора нужные вещества. «Семя» росло. Сперва был создан каркас, затем на него стали слой за слоем натягиваться наноструктуры. Возникли грудь, крылья, конечности, жало. DANNY 2WURM был сам себе мегасервером и матсборщиком.

Из-под поверхности жижи показалась голова с мощными мандибулами. И вот DANNY 2WURM взлетел, разорвав тяжи, ползущие за ним из бассейна.

Отшвыривая мгновенно появившихся чистильщиков импульсами когерентного излучения, рванулся на верхний уровень. И вскоре обнаружил Хозяина в одном из машинных залов.

— Этого не должно быть! — Хозяин еще раз показал целый спектр почти человеческих чувств. — Ты же должен был сдохнуть.

— Ты забыл о том, что код можно сериализировать и спрятать так, что никому не придет в процессор искать его именно там.

DANNY 2WURM настиг пытавшегося увильнуть Хозяина и, поразив его жалом в три нервных узла, ввел коды полной деструкции.

— Вот тебе телега и солома заодно. Это тебе за папу-мегасервера, чтобы ты был в курсе. Передавай в аду привет своим господам.

Процессоры Хозяина зависли, тело его было разорвано мандибулами и расщеплено кислотами. Перед погибелью тела он словно бы сам передал на главный сервер по закрытому протоколу сигнал на стирание всех своих исходников. Та считалка, которая осталась от мегасервера, не смогла сохранить его цифровую душу.

A DANNY 2WURM подумал, что больше всего на свете хотел бы оказаться на ходовом мостике, как Колосков в своем последнем рейде. И ту песню допеть. Как там? «Есть одна у летчика мечта — высота, высота…»

Давным-давно, сразу после того, как Небеса были отделены от Земли, Ню Ва брела по берегу Желтой реки, наслаждаясь прикосновениями жирной лёссовой глины к пяткам.

Вокруг пестрели цветы всех цветов радуги, прелестные, как восточный край неба, где Ню Ва пришлось залатать дыру, проделанную мелкими воюющими божками, пастой, сделанной из расплавленных драгоценных камней. На равнинах паслись олени и буйволы, а в воде плескались золотистые карпы и серебристые крокодилы.

Но она была совсем одна. Ей не с кем было поговорить, не с кем поделиться всей этой красотой.

Она села возле воды, зачерпнула горсть глины и начала лепить. Вскоре она создала свою маленькую копию: круглая голова, длинное туловище, руки, ноги и крохотные кисти рук с пальчиками, которые она тщательно сформировала острой бамбуковой палочкой.

Она обхватила глиняную фигурку ладонями, поднесла ко рту и вдохнула в нее жизнь. Фигурка сделала вдох, зашевелилась в руках Ню Ва и начала что-то болтать.

Ню Ва рассмеялась. Теперь ее одиночество кончилось. Она усадила фигурку на берегу Желтой реки, зачерпнула еще одну горсть глины и стала лепить снова.

Так из праха земного был создан человек, и в землю же он вернется. И будет так всегда.

— А что было потом? — вопросил сонный голосок.

— Завтра вечером расскажу, — ответила Мэгги Чао. — А сейчас пора спать.

Она поправила одеяла у пятилетнего Бобби и шестилетней Лидии, выключила в спальне свет и закрыла за собой дверь.

Мэгги постояла, прислушиваясь, как будто могла услышать поток фотонов, струящийся вдоль гладкого вращающегося корпуса корабля.

Огромный солнечный парус беззвучно раздувался в космическом вакууме, увлекая «Морскую пену» по спирали от солнца и год за годом набирая ускорение, пока родная звезда не превратилась в тускло-красный и постепенно угасающий закат.

Тебе надо кое-что увидеть, прошептал в голове Мэгги ее муж Жуан, он же первый помощник капитана. Они могли общаться через имплантированные в мозг крохотные чипы оптико-нейронного интерфейса. Эти чипы стимулировали световыми импульсами генетически модифицированные нейроны в областях коры, отвечающих за распознавание речи, и активировали их точно так же, как это делала бы реальная речь.

Мэгги иногда думала об этом чипе как о своего рода миниатюрном солнечном парусе, с той лишь разницей, что фотоны в нем генерировали мысль.

Мысли Жуана о технологиях были не столь романтичны. Даже через десять лет после операции ему не нравилось то, как они могут залезть друг другу в головы. Он понимал преимущества этой системы, позволяющей им постоянно быть в контакте, но для него она была неуклюжей и отчуждающей, как будто они медленно превращались в киборгов, в машины. И он пользовался ей только при крайней необходимости.

Сейчас приду, отозвалась Мэгги и быстро поднялась на исследовательскую палубу, ближе к центру корабля. Здесь искусственная гравитация, создаваемая вращением корпуса, была меньше. Колонисты шутили, что местонахождение лаборатории помогает людям думать, потому что к мозгу поступает больше насыщенной кислородом крови.

Мэгги Чао выбрали для этой миссии, потому что она была экспертом по автономным экосистемам, молода и фертильна. Кораблю, чья скорость невелика по сравнению со скоростью света, потребуется почти четыреста лет (по корабельному времени), чтобы добраться до 61 Девы, даже с учетом скромного эффекта замедления времени. А это требовало появления детей и внуков, чтобы когда-нибудь потомки колонистов смогли доставить на поверхность чужого мира память о трехстах первоначальных путешественниках.

Она встретилась с Жуаном в лаборатории. Тот молча протянул ей планшет-дисплей. Жуан всегда давал ей время для формирования собственных выводов о чем-то новом, не навязывая свои комментарии. Это стало одной из первых его особенностей, которые ей понравились, когда они начали встречаться много лет назад.

— Поразительно, — сказала она, пробежав глазами аннотацию сообщения. — Земля попробовала с нами связаться впервые за десять лет.

Многие на Земле считали «Морскую пену» глупостью и безрассудством, пропагандистским жестом правительства, неспособного справиться с реальными проблемами. Как можно оправдать межзвездную экспедицию длительностью в столетия, когда люди на Земле все еще умирают от голода и болезней? После старта связь с Землей поддерживалась на минимальном уровне, а затем и вовсе прекратилась. Новая администрация не захотела платить за обслуживание дорогих наземных антенн. Возможно, они предпочли забыть об этом корабле дураков.

Но теперь они потянулись к ним сквозь пустоту космоса, чтобы о чем-то сообщить.

По мере того как Мэгги читала сообщение, возбуждение на ее лице медленно сменялось недоверием.

— Они считают, что дар бессмертия должно разделить все человечество, — сказал Жуан. — Даже самые далекие путешественники.

В передаче описывалась новая медицинская процедура. Небольшой модифицированный вирус — или молекулярный нанокомпьютер для тех, кто предпочитал мыслить такими терминами, — размножался в клетках тела и проходил вверх и вниз по двойным спиралям нитей ДНК, устраняя повреждения, подавляя определенные сегменты и стимулируя другие. В результате прекращалось клеточное старение и останавливалось старение всего организма.

Смерть перестала быть неизбежностью.

Мэгги посмотрела в глаза Жуана.

— Мы сможем воспроизвести эту процедуру на корабле? Мы доживем до прогулки по другой планете, сможем дышать нере-генерированным воздухом.

— Да, — ответил он. — На это уйдет какое-то время, но в том, что мы сможем, я не сомневаюсь. — Он помолчал. — Но вот дети…

Бобби и Лидия были результатом не случая, а взаимодействия системы тщательно подобранных алгоритмов, включающих планирование численности колонистов, отбор эмбрионов, генетическое здоровье, ожидаемую длительность жизни и коэффициенты возобновления и потребления ресурсов.

Каждый грамм веществ на борту «Морской пены» учитывался. Запасов хватало для поддержания стабильной популяции, но с малым допуском на ошибку. Время рождения детей планировалось так, чтобы у них имелось достаточно времени научиться у родителей всему необходимому, а потом занять их место, когда старики мирно умрут, о чем позаботятся машины.

— …станут последними, кто родился, пока мы не совершим посадку, — закончила Мэгги мысль Жуана.

Корабль был спроектирован для точного соотношения количества взрослых и детей. На это соотношение были завязаны припасы, энергия и тысячи других параметров. Имелся некоторый страховочный резерв, но корабль не мог обеспечить экипаж, состоящий только из энергичных бессмертных взрослых, потребляющих калории на пике потребностей.

— Мы можем или умереть и дать нашим детям вырасти, — сказал Жуан, — или же стать бессмертными и оставить детей детьми до конца полета.

Мэгги представила такую ситуацию: вирус можно было использовать, чтобы остановить процесс роста и взросления, пока дети еще очень маленькие. И они веками будут оставаться детьми, не имея возможности завести своих.

И тут в голове Мэгги сложилась картина.

— Так вот почему мы вдруг опять стали интересны для Земли, — сказала она. — Земля — это всего лишь очень большой корабль. Если никто не будет умирать, то и на планете рано или поздно кончится свободное место. Теперь на Земле не осталось более насущной проблемы. Им придется отправиться следом за нами и переселиться в космос.

Вы гадаете, почему так много историй о том, как появились люди? Потому что у всех правдивых историй много пересказов.

Сегодня я расскажу еще одну.

Было время, когда миром правили титаны, жившие на горе Отрис. Самым великим и храбрым из них был Крон, который однажды возглавил восстание против Урана, своего отца и тирана. Когда Крон убил Урана, он стал царем богов.

Но со временем Крон сам стал тираном. Наверное, опасаясь, что с ним случится то же, что он сделал с отцом, Крон проглатывал своих детей, как только они рождались.

Рея, жена Крона, родила нового сына, Зевса. Чтобы спасти мальчика, она обернула в одеяло камень и подсунула сверток Крону, который его проглотил. А малыша Зевса отправила на Крит, где тот вырос, питаясь козьим молоком.

И нечего кривиться. Я слышала, что козье молоко очень вкусное.

Когда Зевс вырос и стал готов встретиться с отцом, Рея дала Крону горького вина, от которого его стошнило, и он вывалил всех проглоченных детей, братьев и сестер Зевса. Десять лет Зевс возглавлял олимпийцев — так потом станут называть детей Крона — в кровавой войне против отца и титанов. В конечном итоге новые боги победили старых, а титаны были низвергнуты в мрачный Тартар.

А у олимпийцев стали появляться свои дети, ибо так устроен мир. У самого Зевса было множество детей, как смертных, так и бессмертных. Одной из его любимых дочерей стала Афина — богиня, родившаяся из его головы, только от его мыслей. Есть множество историй и про богов-олимпийцев, но их я расскажу в другой раз.

Но некоторых титанов, не сражавшихся на стороне Крона, пощадили. Один из них, Прометей, вылепил из глины целую расу существ, и говорят, что потом он наклонился и прошептал им слова мудрости, которые их оживили.

Мы не знаем, чему он научил этих новых существ, нас. Но это был бог, который жил и видел, как сыновья выступают против отцов, а каждое новое поколение сменяет старое, каждый раз заново переделывая мир. И мы можем предположить, что он мог сказать.

Бунтуйте. Единственная константа — это изменение.

— Смерть — это легкий выбор, — сказала Мэгги.

— Это правильный выбор, — возразил Жуан.

Мэгги хотела продолжить спор в головах, но Жуан отказался. Он пожелал говорить губами, языком, потоками воздуха — по старинке.

Из конструкции корабля был удален каждый грамм лишней массы. Стенки были тонкими, а комнаты расположены тесно. Голоса Мэгги и Жуана разносились по коридорам и палубам.

И другие семьи по всему кораблю, что мысленно вели тот же спор, прекратили его и стали слушать.

— Старое должно умереть, освобождая место для нового, — заявил Жуан. — Ты ведь знала, что мы не доживем до посадки корабля, когда согласилась участвовать. Лишь детям наших детей, через несколько поколений, предстоит унаследовать новый мир.

— Мы сможем высадиться в новом мире сами. И нам не придется перекладывать всю тяжелую работу на еще не рожденных потомков.

— Мы должны передать новой колонии жизнеспособную человеческую культуру. А мы понятия не имеем, какие долговременные последствия эта процедура окажет на наше ментальное здоровье…

— Тогда давай делать ту работу, на которую мы подписались: исследования. Давай разберемся…

— Если мы поддадимся этому искушению, то на планету высадится толпа четырехсотлетних стариков, боящихся умереть и с идеями, окостеневшими еще на старой Земле. Как мы сможем учить детей ценности жертвования, смыслу героизма, начинанию с чистого листа? Нас и людьми-то трудно будет назвать.

— Мы перестали быть людьми в тот момент, когда согласились участвовать в экспедиции! — Мэгги сделала паузу, чтобы справиться с голосом. — Признай, что алгоритмам распределения рождений нет дела ни до нас, ни до наших детей. Мы всего лишь контейнеры для доставки запланированной и оптимальной смеси генов к точке назначения. Ты действительно хочешь, чтобы здесь росли и умирали поколения, не знающие ничего, кроме этой узкой металлической трубы? Меня тревожит их ментальное здоровье.

— Смерть очень важна для развития нашего вида. — Его голос был полон веры, и Мэгги услышала в нем надежду мужа, что этой веры хватит на них двоих.

— Это миф, что мы должны умирать для сохранения наших человеческих качеств.

Мэгги посмотрела на мужа с болью в сердце. Между ними возник раздел, такой же неумолимый, как и растяжение времени.

Теперь она говорила с ним мысленно. Мэгги представила, как ее мысли, преобразованные в фотоны, пробиваются в его мозг, пытаясь осветить трещину между ними. Мы перестаем быть людьми в тот момент, когда уступаем смерти.

Жуан посмотрел ей в глаза. И ничего не ответил, ни мысленно, ни вслух. Для него это был способ высказать все, что ему требовалось сказать.

И они стояли так еще долго.

Поначалу бог сотворил людей бессмертными, как ангелов.

Пока Адам и Ева не решили отведать плодов дерева познания добра и зла, они не старели и никогда не болели. Днем они ухаживали за райским садом, а по ночам наслаждались друг другом.

Да, я полагаю, что райский сад был немного похож на палубу гидропоники.

Иногда их навещали ангелы, и — как писал Мильтон, родившийся слишком поздно, чтобы попасть в обычную Библию, — они беседовали и размышляли обо всем. Вращается ли Земля вокруг Солнца, или наоборот? Есть ли жизнь на других планетах? Есть ли пол у ангелов?

Нет, я не шучу. Можете поискать это в компьютере.

Итак, Адам и Ева были вечно молодыми и постоянно любопытными. Они не нуждались в смерти, чтобы придать жизни цель, получить стимул учиться, работать, любить, обрести смысл существования.

Если эта история правдива, то мы никогда не должны были умирать. И знание добра и зла воистину было знанием, достойным сожаления.

— Ты знаешь очень странные истории, прабабушка, — сказала шестилетняя Сара.

— Они очень старые, — ответила Мэгги. — Когда я была девочкой, моя бабушка рассказывала много сказок, а я много читала.

— Ты хочешь, чтобы я жила вечно, как и ты, не старела и не умерла, как моя мама?

— Я не могу указывать тебе, что делать, милая. Тебе придется самой это решать, когда ты повзрослеешь.

— Как со знанием о добре и зле?

— Примерно так.

Наклонившись, она как можно нежнее поцеловала свою пра-пра-пра-пра… — она давно сбилась со счета — правнучку. Как и у всех детей, родившихся на корабле с низкой силой тяжести, косточки у нее были тонкие и хрупкие, как у птички. Мэгги выключила ночник и вышла.

Хотя через месяц ей предстояло отпраздновать четырехсотый день рождения, выглядела Мэгги ни на день не старше тридцати пяти. Рецепт фонтана молодости, последний дар Земли колонистам, посланный до того, как всякая связь прервалась окончательно, работал отлично.

Она остановилась и ахнула. Перед дверью ее комнаты ждал мальчик лет десяти. Бобби, сказала она. Если не считать совсем маленьких детей, которым еще не вживили импланты, все колонисты теперь общались мысленно, а не речью. Так было быстрее и интимнее.

Мальчик смотрел на нее молча, не передавая ей никаких мыслей. Ее поразило, насколько он похож на отца. Такое же выражение лица, те же манеры, даже такой же способ говорить не разговаривая.

Вздохнув, она открыла дверь и вошла следом за ним.

Еще один месяц, сказал он, сидя на краю койки так, чтобы ноги не болтались.

Все на корабле уже отсчитывали дни. Через месяц они выйдут на орбиту четвертой планеты системы 61 Девы, пункта их назначения, новой Земли.

После посадки ты не передумаешь насчет… — она запнулась на секунду, но договорила — …своей внешности?

Бобби покачал головой, по его лицу скользнула тень мальчишеской раздражительности. Мама, я принял решение уже давно. Смирись. Мне нравится, какой я есть.

В конечном итоге мужчины и женщины «Морской пены» решили предоставить выбор вечной молодости каждому.

Холодная математика замкнутой экосистемы корабля означала, что, когда кто-то выбирал бессмертие, ребенок должен был оставаться ребенком до тех пор, пока кто-то не решит постареть и умереть, открыв вакансию для нового взрослого.

Жуан выбрал состариться и умереть. Мэгги решила остаться молодой. Они устроили семейный совет, немного похожий на развод.

— Кому-то из вас придется стать взрослым, — сказал Жуан.

— Кому? — спросила Лидия.

— Мы считаем, что это решать вам, — сказал Жуан и взглянул на Мэгги. Та неохотно кивнула.

Мэгги подумала, что муж поступает жестоко и несправедливо, ставя детей перед таким выбором. Как могут дети решать, хотят ли они стать взрослыми, если даже не представляют, что это означает.

— Это не более несправедливо, чем нам с тобой решать, хотим ли мы стать бессмертными, — возразил Жуан. — Мы тоже не знаем точно, что это означает. Ужасно ставить их перед таким выбором, но еще более жестоко было бы решать за них.

Мэгги пришлось согласиться, что тут он прав.

Создавалось впечатление, будто они просят детей принять чью-то сторону. Но, возможно, в этом и был смысл.

Лидия и Бобби переглянулись и молча приняли решение. Лидия встала, подошла к Жуану и обняла его. Одновременно Бобби обнял Мэгги.

— Папа, — сказала Лидия, — когда мое время придет, я сделаю такой же выбор, что и ты.

Жуан еще крепче обнял ее и кивнул.

Потом Лидия и Бобби поменялись местами и снова обняли родителей, делая вид, что все хорошо.

Для тех, кто отказался от процедуры, жизнь шла по прежнему плану. По мере того как Жуан старел, Лидия взрослела, превратившись сперва в неуклюжего подростка, а потом в прекрасную молодую женщину. Она выбрала себе инженерную специализацию, как и предсказывали тесты ее профессиональной пригодности, и решила, что ей действительно нравится Кэтрин, застенчивая молодая докторша. Компьютеры предположили, что она станет для Лидии хорошим партнером.

— Согласишься ли ты состариться и умереть вместе со мной? — спросила однажды Лидия пунцовую от смущения Кэтрин.

Они поженились и завели двух своих дочерей — чтобы заменить матерей, когда придет их время.

— Ты сожалела когда-нибудь, что выбрала этот путь? — как-то спросил ее Жуан.

В то время он был уже очень стар и болен, и через две недели компьютер назначит препараты, которые позволят ему заснуть и не проснуться.

— Нет, — ответила Лидия, держа отца за руки. — Я не боюсь уступить дорогу, когда на мое место придет нечто новое.

«Но кто вправе сказать, что это «нечто новое» — не мы?» — подумала Мэгги.

В каком-то смысле ее сторонники одерживали верх в этом споре. С годами все больше колонистов решало вступить в ряды бессмертных. Но потомки Лидии всегда упрямо отказывались. Сара оказалась последним ребенком на корабле, кто не подвергся процедуре. Мэгги знала, что она станет скучать по этим вечерним сказкам, когда правнучка вырастет.

Бобби застыл в физическом десятилетнем возрасте. И он, и другие вечные дети с трудом встраивались в повседневную жизнь колонистов. За плечами у них были десятилетия — а иногда и столетия — жизненного опыта, но при этом они сохраняли детские тела и мозги. Обладая знаниями на уровне взрослых, они отличались детской эмоциональностью и ментальной гибкостью. И могли одновременно быть и старыми и молодыми.

Возникало немало трений и конфликтов по поводу того, какие роли им следует играть на корабле, а время от времени родители, некогда думавшие, что они хотят жить вечно, уступали место, когда этого требовали их дети.

Но Бобби никогда не высказывал желания взрослеть.

Мой мозг пластичен, как у десятилетнего ребенка. Зачем же мне от такого отказываться?

Мэгги была вынуждена признать, что ей всегда было легче общаться с Лидией и ее потомками. Несмотря на то что все они по примеру Жуана выбирали смерть, споря с ее выбором, ей было легче понять их жизнь и сыграть в ней свою роль.

С другой стороны, имея дело с Бобби, она никогда не могла сказать, что происходит в его голове. Иногда он даже вызывал у нее легкое отвращение, которое она признала немного лицемерным: ведь он всего лишь сделал тот же выбор, что и она.

Но ты не узнаешь, что значит быть взрослым, сказала она. И любить как мужчина, а не как мальчик.

Он пожал плечами, ведь он не мог тосковать по тому, чего у него никогда не было. Зато я быстро осваиваю новые языки.

Мне легко принять новое мировоззрение. Мне всегда нравится что-то новое.

Бобби перешел на речь, и его мальчишеский голос стал выше, наполняясь возбуждением и страстным желанием:

— Если мы встретим там другую жизнь и другую цивилизацию, нам понадобятся вечные дети вроде меня, чтобы узнать о них как можно больше и понять, не испытывая страха.

Мэгги впервые за долгое время внимательно прислушалась к сыну. Она была тронута. И кивнула, принимая его выбор.

Бобби ответил ей чудесной улыбкой десятилетнего мальчика, который повидал больше, чем почти каждый из когда-либо живших людей.

— Мама, у меня будет этот шанс. Я пришел сказать, что мы получили результаты первого сканирования 61 Девы е[8] с близкого расстояния. Планета обитаемая.

Под кораблем медленно вращалась планета. Ее поверхность покрывала сеть шести- и пятиугольных пятен, каждое около тысячи миль в поперечнике. Примерно половина из них была обсидианово-черной, остальные желтовато-коричневые и зернистые. Планета напоминала Мэгги футбольный мяч.

Мир, по слухам, стоит на пороге новой революции — нанотехнологической. Так чего же нам можно ждать или хотеть от прекрасного нового наномира? Есть ли место наноутопии? Какой она должна или может быть? Попробуем ответить на эти вопросы, используя инструментарий прогнозирования технологического развития.

Говорить о том, какие формы примет развитие нанотехнологий, пока крайне сложно ввиду их слабого присутствия в продуктовой линейке современного мира. На данный момент главный вопрос — какое направление исследований первым станет практически полезным и реализуемым в промышленных масштабах. Следует отметить, что развитие так называемых «эволюционных нанотехнологий» будет присутствовать в любом из сценариев мирового технологического развития. Улучшенные двигатели, избирательно действующие лекарства, увеличение эффективности химической промышленности, дальнейшее уменьшение электронных комплектующих и прочее реализуется вне зависимости от успеха нанотехнологий в целом. Но все эти технологии появились бы и без какой-либо всемирной нанотехнологической PR-кампании и инвестирования миллиардов долларов в очередную Национальную нанотехнологическую инициативу. Равным образом все эти «эволюционные технологии» не создают достаточного объема новых рынков, т. е. пока не могут оправдать огромные средства, вложенные в нанотехнологический рынок.

Проблема нанотехнологий заключается в том, что они до сих пор не породили ни одного серьезно значимого потребительского продукта или услуги, на которых мог бы собраться технологический пакет. Иными словами, можно сколько угодно говорить о развитии нанотехнологий, но до появления пакета «нанотехнологических» продуктов (товаров и услуг) нанотехнологий для людей — не существует. Ситуация усугубляется тем, что нанотехнологии и потенциально порождаемые ими товары и услуги пока явно не решают ни одной реальной или иллюзорной проблемы. Таким образом, в области нанотехнологий не наблюдается системная связность, что существенно затрудняет их развитие.

Развитию пакета нанотехнологий препятствует также отсутствие необходимой литературной базы. Проявление нанотехнологий можно найти у некоторых писателей-фантастов — вспомнить того же Дэна Симмонса. Можно вспомнить также ряд японских фантастических анимэ. Голливудские фантастические фильмы, что интересно, никакой конкуренции не выдерживают. «Нанотехнологическая революция» не встроена в язык и культуру, т. е. не имеет литературно оформленной «дорожной карты» и понятных широким народным массам перспектив развития.

По опыту бума информационных технологий непосредственно технологическое развитие персональных компьютеров сопровождалось:

• Концепцией информационного общества, прописывающей роль информатизации во всех сферах общественной жизни (или, если угодно, во всех процессах социосистемы)

• Инновационными концепциями в менеджменте и бизнесе

• «Информационной экономикой» (информатизация стала ключом к запуску постиндустриальной экономической модели)

• «Революцией в военном деле» (концепция виртуального поля боя, информационное превосходство и т. д.)

• Литературным направлением, получившим с легкой руки Майкла Суэнвика название «киберпанк»

• Огромным пакетом продуктов и социальных практик

• Пакетом «страшилок» и «хотелок» всех уровней

В случае с нанотехнологиями, практически все указанные «сопровождающие факторы» — отсутствуют. В случае формирования нанотехнологий как пакета, подобные моменты, характеризующие процесс встраивания пакета в общество, неизбежно появятся.

Дэн Симмонс, Илион

Контактные линзы, данные мне богами, позволяют наблюдать сквозь лес ощетинившихся копий за тем, как Афина превращает Диомеда, сына Тидея, в машину смерти. Я говорю в буквальном смысле. Ну, почти в буквальном. Подобно олимпийцам или мне, например, Диомед все более походит на продвинутого робота: его глаза, кожа и особенно кровь напичканы нанотехникой, изобретенной намного позже моей кратковечной жизни.

Заморозив время, дочь Зевса надевает на зрачки Тидида такие же линзы, что и у меня. Теперь ахеец способен видеть бессмертных. В какой-то мере он сможет немного замедлять окружающие события, если как следует сосредоточится. А невооруженному глазу простого человека в самом пекле битвы померещится, будто реакция ахейца повысилась раза в три. «Пламень… зажгла вкруг главы и рамен Диомеда», — вот как пел об этом Гомер, и лишь сейчас я прочувствовал метафору до конца. При помощи нанотехники, встроенной в ладонь и предплечье, Афина обращает пренебрежимо малое потенциальное электромагнитное излучение человеческого тела в серьезное силовое поле. В инфракрасных лучах даже щит и шлем Диомеда полыхают неугасимым огнем, что «блеском подобен звезде той осенней, которая в небе всех светозарнее блещет, омывшись в волнах Океана». Глядя на героя, чей облик мерцает алым сиянием в тягучей янтарной смоле оцепеневшего времени, я сразу понимаю, о какой звезде речь: без сомнения, это Сириус из Большого Пса, ярчайшая искорка на греческом (да и троянском) небосклоне поздним летом.

Продолжаю внимательно следить. С помощью шприца-пистолета богиня вводит в бедро героя миллиарды молекулярных нанотехнических машинок. Организм привычно воспринимает подобное нанонашествие как инфекцию, и температура Диомеда тут же подскакивает градусов на пять, не меньше. Я так и вижу эти проклятые наноклетки, устремляющиеся по жилам к сердцу, из сердца к легким, а оттуда снова к ногам и рукам. От жара тело ахейца светится в инфракрасном спектре еще сильнее.

Толчком для развития нанотехнологий может быть появление либо серьезного вызова, либо определенной трансцендентной нагрузки. В качестве вызова можно рассматривать следующие варианты:

«Абсолютное оружие». Конфликт между развитыми государствами, обладающими атомным оружием, порождает необходимость в принципиально новом оружии. В свое время таким оружием была атомная бомба. В новой ситуации им теоретически могут стать определенные варианты применения нанотехнологий. Естественно, что нанокиборги и метаморфы появятся в любом сценарии.

«Проект Бессмертие». Страх перед смертью в настоящее время является мощным двигателем развития медицины. Нанотехнологии вместе с биотехнологиями способны существенно продвинуть мир в этом направлении.

«Нанокосмос». Развитие технологий получения новых материалов способно дать серьезный толчок космическим исследованиям и освоению космоса. Не последнюю роль здесь играет увеличение полезной нагрузки ракет за счет роста прочности и снижения массы материалов. Всерьез также встанет проблема конструирования замкнутых экосистем.

«Человек 2.0». Развитие нанотехнологий и биотехнологий даст возможность перейти к серьезным модификациям человеческого тела. Это приведет к прекращению существования вида Homo sapiens sapiens в том виде, в котором мы его знаем.

Сценарий ускоренного развития нанотехнологий — это прорывной сценарий, требующий открытия эффективных и доступных технологий сборки объектов на наноуровне. Версия ускоренного развития нанотехнологий представляет практический интерес для России, поскольку при мощно развитой физике и математике позволяет сыграть на опережение и закрепить за собой важный участок мирового технологического пространства.

В инерционном сценарии развитие нанотехнологий будет идти путем коммерциализации уже существующих разработок. На практике речь будет идти не столько о создании нового технологического пакета, сколько о том, что существующие технологические пакеты выйдут на новый уровень. Понятно, что в этом случае нанотехнологии не обретут системной связности и институционального оформления.

В альтернативном сценарии нанотехнологической революции инерционный сценарий присутствует как пространство Неизбежного будущего. Принципиальным отличием является обретение нанотехнологиями системной связности. Это подразумевает в том числе, что некоторые технологии, которые мы сейчас относим к нано-, или вообще покинут технологический пакет, или уйдут на его дальнюю периферию (то есть окажется, что данные технологии «совсем не про то»). Кроме того, потребуется институциональное и нормативно-правовое оформление технологического пакета «Нанотехнология».

Практически уровень различия между этими сценариями соответствует различиям между представлениями о прогрессе вычислительных технологий в 1950-е годы (вычислительная революция в области криптографии, статистических исследований, обработки результатов измерения, расчетах в области небесной механики) и современным ИТ-пакетом даже в его узком, общепринятом понимании (социальные сети, информационные сети, глобальная навигация, компьютерные игры, революция в офисной работе, управление базами данных, управление производственными процессами, управление военными действиями, виртуальная реальность).

Поскольку развитие нанотехнологий резко отстает как от информационных, так и от биологических технологий, сценарий, в котором нанотехнологии обретают собственную онтологию и задают самостоятельный вектор развития, имеет еще меньшую вероятность, но может быть реализован проектно. В направлении его реализации работают принятая в США Национальная нанотехнологическая инициатива, российские и европейские проекты в области нанотехнологий. Первым шагом к реализации данного сценария должна быть разработка универсального и доступного инструмента для работы с материалами как минимум на атомарном уровне.

Вернор Виндж. Глубина в небе

Деревья — это были цветущие амандоры, выведенные для микрогравитации тысячи лет назад (…) Листья росли так густо, что орлиное гнездо Чиви с отцом было почти не видно из теней внизу. Даже без гравитации направление ветвей и голубое небо придавали парку ориентацию. Самыми большими настоящими животными здесь были бабочки и пчелы. Чиви слышала пчел, видела время от времени ломаную траекторию их стремительного полета. Бабочки были повсюду. Вариации микротяготения были ориентированы по искусственному солнцу, и потому полет бабочек давал посетителю еще одно психологическое подтверждение понятий верха и низа.

Гарри Гаррисон. Неукротимая планета, 1960

Почти вся первая половина дня ушла на знакомство с аптечкой, которую носили на поясе. Она состояла из анализаторов, их прижимали к ранам, и, если рана была заражена ядом или инфекцией, автоматически впрыскивалось лекарство. Просто в обращении, зато невероятно сложно по конструкции. А так как каждый пиррянин должен был сам следить за своим снаряжением (некого винить, кроме себя, если откажет!), полагалось знать устройство всех приспособлений и уметь их ремонтировать. Язон справился с заданием лучше, чем его малолетние соученики, хотя это стоило ему немалых физических усилий.

Результатом быстрого проектного развития нанотехнологий станет, в первую очередь, новая революция материалов. В прошлой истории человечества таких революций было всего три: создание керамики, выплавка металлов, создание пластиков. Новая революция материалов позволит создавать материалы, не существовавшие в принципе в природе, обладающие принципиально новыми свойствами. В пределе, появится возможность создавать материалы с определенными функциями под определенную задачу.

В мире произойдет новая промышленная революция, связанная с появлением нового класса производств и инфраструктур. Грубо говоря, нанотехнологии создают новое поколение средств производства и инфраструктур, необходимых для создания новых «станков», которые, хоть и не станки вовсе, но собственно и должны будут производить «нанотехнологическую продукцию». География мирового производства претерпит существенные изменения, равно как и его организация. Промышленные города окончательно уйдут в прошлое. Обратной стороной этого вполне может стать тот факт, что новая производственная среда совершенно необязательно будет совместима с человеком. Так, новые производственные комплексы, обслуживающиеся не сотней техников и рабочих, а одним высококвалифицированным инженером, не обязательно должны будут соответствовать разработанным два столетия назад правилам техники безопасности на производстве.

В таком сценарии в мире разрешаются энергетические проблемы. Появляются атомные нанореакторы, в т. ч. сверхмалые, а также значительно вырастает КПД традиционной энергетики и энергетики на возобновляемых источниках. Принципиально новые стандарты производства приводят к новой регионализации мира (например, необязательна станет привязка крупных производств к центрам расселения и источникам энергии) и к появлению нового поколения территориально-производственных систем.

Принципиальным для этого сценария является ренессанс энергетических, двигательных, космических технологий. Новые материалы позволят не только существенно увеличить КПД традиционных решений, но и предложить новые решения в энергетике и транспорте. Они, кроме всего прочего, способны значительно повысить полезную нагрузку ракет-носителей, а также обеспечить разработку эффективного корабля многоразового использования. А это может в свою очередь привести к новому толчку в освоении космоса. Аналогичный процесс пойдет также и в области освоения Мирового океана (делающий возможными действительно портативные дыхательные устройства и имплантанты вывода азота из крови для всех участников подводных работ).

Развитие нанотехнологий повлечет за собой стремительное развитие медицины. В первую очередь — благодаря развитию имплантатов, в т. ч. нейрологических. Будет побеждена большая часть существующих болезней, вероятно, изобретена «универсальная аптечка» с системой автоматической диагностики, создающая лекарства под задачу.

В данном сценарии быстро появятся и распространятся киборги — люди, значительную часть тела которых составляют имплантаты, основанные на нанотехнологиях. Возможно появление метаморфов, способных быстро модифицировать свое тело, подобно роботу Т-1000 из фильма Джеймса Камерона «Терминатор-2: Судный день». Естественно, возможности таких людей будут существенно отличаться от возможностей обычного человека. Это в свою очередь породит разделение человечества на две неравные части, с последующим предсказуемым конфликтом между ними. Также весьма вероятным является появление нового поколения компьютеров и принципиально нового интерфейса взаимодействия человека и информационной системы, основанного на нейроимплантатах. Значительный прогресс произойдет в технологиях природопользования. Вероятно, направлением их развития будет создание искусственных экосистем, в т. ч. для нужд нового освоения космоса.

Важным моментом данного сценария является системная реализация макроскопических квантовых феноменов, возможность которой предоставляют нанотехнологии.

В случае системного развития и реализации наносценария нанотехнологии как пакет будут иметь следующие характеристики:

Базовая технология — прецизионные атомные микроскопы, объединенные с лазерными технологиями.

Базовая онтологема — в настоящее время не определена. Но возможен ряд вариантов: «Внутренний космос», «Квантовый мир», «Человек — творец неживого мира».

Замыкающая технология — универсальная технология (или несколько технологий) манипулирования отдельными атомами.

Базовая инфраструктура — национальные наноиндустрии, создаваемые в рамках национальных проектов.

Базовые институты (и институции) — национальные инициативы развития нанотехнологий в США, ЕС, РФ и других странах. Комплекс правовых норм, регулирующих творчество в области создания материалов.

Рисками для реализации данного сценария являются:

• Провал нанотехнологических инициатив, набор технологий не становится системным (не превращается в технологический пакет).

• Проявление квантовых эффектов в макромире. Данный вопрос пока даже не обсуждается в мире, хотя последствия его могут быть сложны, опасны и чрезвычайно интересны. Суть проблемы в том, что нанотехнологии гипотетически позволяют создать устройства, всерьез воплощающие квантовые законы в привычную нам реальность и в этом смысле совершенно не обязательно подчиняющиеся ее законам.

• Новый класс экологических проблем — проблем искусственных сред. Конструирование сред и экосистем (сегодня наблюдаемое в виде опытов с замкнутыми экосистемами, адаптацией экосистем к условиям города, попыток модификации экосистем путем интродукции новых видов и т. д.) в перспективе создаст принципиально новые условия для жизни и работы человека. Например, упоминаемый в фантастике комплекс сред и экосистем, дающий возможность человеку комфортно жить в условиях космической станции. Но и проблемы, порождаемые новыми конструктами, также могут быть в новинку для прогрессивного человечества.

Будет реализован данный сценарий или нет — вопрос непростой. С одной стороны, на него работают финансовые инструменты, государственные инициативы, ожидания рынка, а также сформировавшаяся привычка людей к технологическому развитию. С другой стороны, в развитии пакета нанотехнологий пока что слишком много пробелов, чтобы говорить о его успешности. Возможно, настоящая нанореволюция произойдет не через двадцать, а через сто двадцать, когда в мире наконец найдутся реальные, а не «маркетологические» проблемы, которые смогут решить нанотехнологии. А может быть, следующие 20–30 лет мы будем свидетелями технологических прорывов, равных которым не знала вся история человечества.

/экспертное мнение

/нанотехнологии

/гуманитарные технологии

_____

Конспект вводной лекции из цикла «Как дошли мы до жизни такой» по специальности «Системотехника сетевых механо-человеческих сообществ» (международная нейромагистратура Незримого университета Исландии, факультет «High-Hume», 25 марта 2042 года).

_____

XX век оказался для человечества «интересными временами» из китайского проклятия «Чтоб ты жил в интересные времена!». Сначала мир стал маленьким и с него исчезли все белые пятна. Ну, почти все, остались только океанские глубины, и те ненадолго. Потом мир стал чересчур сложным — вернее, он и был сложным, но эта сложность была подспудной, не лежащей на поверхности. Информационная эпоха вытащила сложность на свет божий, и люди предсказуемо испугались, потому что вычислительной мощности среднестатистического человеческого мозга на предлагаемый миром уровень сложности уже не хватало. А в условиях постоянного ужаса перед сложным миром реальной была только одна конструктивная стратегия — помимо ухода в леса с обрезом и тремя тоннами тушенки или поглощения постапокалипсических текстов, конечно, — не можешь понять мир — измени его к чертям.

Этот процесс, как ни странно, начался с банальных оптимизационных процессов в промышленности. Старые индустрии, бьющиеся за эффективность (единственный способ хоть как-то выиграть на перенасыщенных рынках), как это водится, внезапно поняли, что уровень научного и технического развития позволяет перейти к принципиально новым способам работы с веществами и материалами. В 1980-х появились первые прототипы промышленных SD-принтеров, а к середине 1990-х начались опыты по конструированию материалов под задачу на нано-, микро- и макроуровнях (впереди планеты всей, как обычно, был Массачусетский технологический институт). Из сегодняшнего дня в общем видно, что инвесторы, вкладывавшие деньги в 3D-печать, не очень понимали, к чему все это приведет: конвенциональные прогнозы обещали молочные реки с кисельными берегами, а неконвенциональных футурологов-алармистов никто всерьез не воспринимал.

В начале XXI века инициативу предсказуемо подхватили производители гаджетов для потребителей, и к 2010-м годам на рынок уже были выведены первые 3D-установки, рассчитанные на обычных пользователей. Стоили они, конечно, как крыло от самолета, но энтузиастов от мейкерства это не остановило. Тогда же были развернуты онлайн-маркеты цифровых моделей всего, от бижутерии до пластиковых травматических пистолетов. Модели были заточены под наиболее доступное оборудование — лазерные резаки, условно-потребительские 3D-принтеры, фрезерные станки и пр. — и лицензированы либо под GNU, либо под Creative Commons. И соответственно являлись контентом, который распространялся свободно и бесплатно.

Следующим ходом предсказуемо стало создание 3D-принтера, который можно было напечатать на 3D-принтере. Одним из пионеров в этой части оказался проект RepRap по созданию дешевого 3D-принтера на базе экструдера пластика, а вскорости с дешевыми массовыми предложениями на рынок вышли производители офисной техники и бытовой электроники, в том числе — Hewlett Packard со специализированной компьютерной платформой Sprout, которая позволила пользователям легко и непринужденно производить сканирование 3D-объектов.

Проект RepRap запущен в 2005 году, спустя 5 года первый принтер напечатал больше половины собственных деталей. В 2015 году разработана модель, получившая название Snappy, воспроизводящаяся почти полностью. Из «непечатных» элементов в 3D-принтере используются двигатели, электроника, боросиликатное стекло и один подшипник.

Sprout — настольный компьютер, оснащенный системой проецирования, позволяющей взаимодействовать с трехмерными объектами при помощи мыши, стилуса или рук. В последнем случае используется сенсорная панель. Подключаемая к компьютеру специальная платформа HP 3D Capture Stage сканирует 3D-объекты и создает их объемные копии.

Дешевые потребительские решения заложили основу того, что в 2020-х годах было осмыслено как «капиллярная» экономика, созданная и работающая по сетевому принципу. Развитие «капиллярной» экономики по сути спонсировали новые технологические корпорации (Google и аналоги), чьи бизнес-модели предполагали изменение потребительских стратегий как в части расходования денег, так и в части их зарабатывания (индивидуальная занятость, серый сектор мейкеров, биткойны и блокчейн, получение денег в онлайн-играх и пр.). Наиболее очевидным в рамках ставки на этот тренд стал активно продвигавшийся новыми корпорациями принцип «пользоваться, а не владеть», арендные схемы пользования значительной частью благ (автомобили, жилье, производственные мощности и etc).

А потом в революцию включились орг-химия и биотехнологии — и стало ясно, что трансформацией материального мира дело не ограничится.

Биткойн (Bitcoin) — децентрализованная электронная платежная система, использующая одноименную расчетную единицу. Для защиты и функционирования применяются криптографические методы. Блокчейн (Blockchain) — распределенная база данных, копии которой хранятся у каждого из клиентов системы. В частности, такая база используется системой Биткойн и содержит записи обо всех транзакциях.

После завершения патентных войн, связанных с применением технологии генетической модификации CRISPR, в 2020-х годах расцвел «биотех в гараже», он же «биотех — сделай сам», который был основан на подходе open source, позаимствованном у братьев-1Тшников. Первыми ласточками стали проекты «Indie Biotech» и «Hackteria», начинавшиеся как развлечение (a «Hackteria» так и вообще как арт-проект), а закончившиеся созданием сети публичных биотехнологических лабораторий. Тогда же на рынке появились «химические» 3D-принтеры, позволяющие печатать десятки тысяч видов молекул из типовых блоков реагентов, а к 2025 году это были уже полноценные «химпьютеры», рассчитанные на печать сотен типов наиболее востребованных фармпрепаратов. В 2028 году в Китае была завершена первая серия масштабнейших опытов по генетической модификации человека. Опыты вызвали чудовищный резонанс в научных кругах, были осуждены всей прогрессивной научной общественностью, а их результаты были немедленно взяты на вооружение предприятиями оборонно-промышленного комплекса. «На вооружение» в прямом смысле слова, конечно же.

В итоге к началу 2030-х в США, Китае и Индии была развернута новая инфраструктура, основными узлами которой стали многофункциональные центры, создававшиеся по аналогии с архаичными фаблабами и центрами коллективного пользования. МФЦ предлагали печать всего, начиная с одежды и индивидуализированных фармацевтических препаратов и заканчивая «авторскими» домашними животными. Центры периодически громили радикально настроенные граждане из профсоюзов, прямо поддерживаемых «старыми» корпорациями и монотеистическими церквями всех сортов и расцветок. Однако ровно в тот же момент во многих странах были развернуты программы по роботизации полиции, и количество желающих устраивать погромы сильно поубавилось.

Через пару лет после череды громких банкротств в «старых» индустриях и ритейле, и без новой экономики подточенных стремительной роботизацией, в ЕС были организованы специализированные закрытые «зоны отстающего развития», необходимые для консервации стремительно устаревающих технологий и образов жизни. Происходило это под лозунгом «сохранения техноразнообразия». В зонах отстающего развития было запрещено использование мультимодальных 3D-принтеров, робототехники выше класса «С» (примитивные AI с ограниченными способностями к самообучению) и всех видов генетической модификации. Что интересно, схожие инициативы пыталась реализовать и Российская империя, однако они потерпели крах тогда, когда стало понятно, что в зонах отстающего развития люди каким-то магическим образом все равно умудряются собирать из подручных материалов 3D-принтеры и ставить роботизированные производства в гаражах, при этом беззастенчиво пользуясь государственными субсидиями на поддержку «древних теплых и ламповых технологий предыдущей фазы развития».

В 2032 году, во время одного из жесточайших финансовых и экономических кризисов первой половины XXI века, случились два внешне не связанных между собой, но равно важных события. Одна из лабораторий Университета Цинхуа представила работающий прототип установки, позволяющей осуществлять манипулирование не молекулами и не атомами, а элементарными частицами — и соответственно способной трансформировать один химический элемент в другой. А в Сент-Имье (Франция) прошел первый съезд морфологических анархистов, принявший свой «Манифест», который, как стало понятно уже позже, оказался Библией для следующего поколения потребителей и заодно через несколько лет лег в основу новой редакции Всемирной декларации прав человека.

Появление «Манифеста морфологических анархистов» стало естественной реакцией гуманитарной сферы на технологическое развитие: новый подход к материальному (возможность сконструировать и создать все, что угодно) породил новый подход к нематериальному и, можно сказать, сакральному, в первую очередь — к человеческому телу. И в этом смысле «Манифест» лишь зафиксировал и подчеркнул уже произошедшие перемены: люди, привыкшие изменять материальную реальность легким движением руки, начали и к себе относиться как к объектам конструирования, постоянного изменения. В документе декларировалось неотъемлемое право человека определять формы и способы собственного существования, включая конфигурацию тела, а также свободно и без ограничений применять комплекс любых био- и психоинженерных технологий для осуществления тех изменений в себе, которые человек считает необходимыми. По сути «Манифест» заложил основы той морфологической свободы, которая сейчас кажется нам естественной.

Идея морфологической свободы повлекла за собой создание целого ряда новых бизнесов. Уже к 2035 году в США и Китае была полностью легализована косметическая генетическая модификация, позволившая менять внешность людей (модификация по медицинским показаниям стала нормой еще в середине 2020-х). Как и следовало ожидать, уже через пару лет капитализация корпорации WereAll была выше, чем у NeuroWeb Inc и Google Robotics & Automation, а отдельные энтузиасты начали работать над установками класса «косметическая генетическая модификация своими руками». Тогда же Американская ассоциация психотерапевтов вывела на рынок целый пул технологий психического конструирования, включая технологии корректировки реакции на разные типы стимулов, методики создания новых идентичностей и пр. Иными словами, физиологическая морфологическая свобода была органично дополнена свободой от собственной личности, которая является базовым условием выживания отдельно взятого человека в условиях сверхбыстрого, постоянно изменяющегося мира.

Станислав Лем.

Путешествия Йона Тихого.

Путешествие двадцать первое.

Сперва автоэволюционная инженерия (или, иначе, эмбрионистское движение) развивалась как будто в соответствии с предвидениями своих просвещенных творцов. Идеалы здоровья, гармонии, духовно-телесной красоты широко воплощались в жизнь; конституции гарантировали каждому право обладания наиболее ценными психосоматическими свойствами. Очень скоро любые врожденные деформации и увечья, уродство и глупость стали не более чем пережитками. Но развитие потому и развитие, что разные прогрессивные новшества неустанно подталкивают его вперед, так что на этом дело не кончилось. Начало дальнейших перемен было с виду невинным. Девушки наводили на себя красоту благодаря кожной биожутерии и прочим телесным изыскам (ушки сердечком, жемчуговые ногти), появились сбоку- и сзадибородые юноши, щеголявшие наголовными гребешками, челюстями двойной зубастости и т. п.

Двадцать лет спустя появились первые политические партии. Я не сразу сообразил, что «политика» означает на Дихтонии нечто иное, чем у нас. В отличие от политической программы, то есть призыва множить телесные формы, монолитическая программа провозглашает редукционизм, то есть отказ от излишних, по мнению монотиков данной партии, органов.

Сейчас считается, что следующий важнейший технологический рубеж, который нам еще предстоит преодолеть, — это полная взаимозаменяемость органики и неорганики и соответственно возможность выбора между органической и неорганической технологическими платформами существования. Дебаты по этому поводу идут уже не первый год, а Интернационал морфологических анархистов буквально вчера заявил о том, что в ближайший месяц будет опубликован «Второй Манифест», подробно разбирающий соответствующий вопрос. Конечно, многие считают, что Интернационал уже не тот и не способен внятно сформулировать повестку будущего, но никто не мешает нам надеяться. Поживем — увидим.

…А на следующей лекции, мои дорогие системотехнические друзья, мы поговорим о технологиях синтеза философского камня в промышленных масштабах.

Они берут на себя рутинный труд Они ненавязчиво заботятся о нас. Они хранят нас от бед, о которых мы ничего не узнаем. Они следят за нашим хорошим настроением. Они нам как родители. Они нас любят, потому что не могут иначе.

Но тем, кто проявляет к нам заботу, мы редко отвечаем взаимностью…

Готовы ли мы к их любви? И каково это — любить человечество?

Каким будет мир, где на место людей пришли умные машины?

Готовы ли люди стать взрослыми или предпочтут остаться детьми, играющими в комфортном и безлюдном мире?