«Дорога назад тоже всего лишь движение вперёд», — лениво думал Иван Варга, бредя лесной тропинкой за проводником. Никакого трепета из-за того, что почти через двадцать лет возвращается на родину, он не ощущал. Иван был не шпионом, а обыкновенным бухгалтером. Рядового же счетовода невозможно представить охваченным эйфорией при мысли, что дебет не сошёлся с кредитом.

Варга вздохнул. А ведь так с его жизнью, сделавшей на днях лихой вираж, и случилось. Иначе сейчас, в конце лета, не проклинал бы лесную мошкару, норовящую испить побольше его кровушки, и кирзовые сапоги, до боли напоминающие две мясорубки. Иван сидел бы в конторе фирмы «Кергель и сын» и продолжал мечтать о наследстве бездетного дяди-долгожителя. Да, грезить он ещё был способен, пусть даже тридцать шесть лет и не самый подходящий для этого пустого занятия возраст. Впрочем, что может быть при его профессии более бесплодным, нежели гроссбух, мёртвые числа и слово «засуха»?..

Подбирать слова, придающие явлениям жизни окончательную, пусть и отчаянно субъективную ясность, было хобби бухгалтера. Как реалист до мозга костей, он во всём любил определённость. И даже свои мечтания основывал на диагнозе. Однако дядя жил и жил, будто пытаясь доказать, что на свете всё-таки существуют бессмертные богатые родственники.

…Впереди между деревьями мелькала чёрная засаленная фуфайка проводника — мрачноватого широкоплечего старика, чувствовавшего себя в чаще, словно на огороде. Время от времени, с тех пор как они ни свет ни заря покинули затерянный в лесах хуторок, где вчера встретились, он останавливался, срывал, растирал в руках и нюхал незнакомые счетоводу растения, угрюмо бормоча под нос непонятное.

Когда Варга спросил, что тот делает, проводник остановился и ткнул заскорузлым, будто покрытым корой пальцем в заросли шиповника. Иван посмотрел туда и пожал плечами — куст был как куст. Тогда старик, явно не привыкший к долгим разговорам, стал скрипучим голосом рассказывать о полезных свойствах ягод. После чего поднёс к носу Варги дурман-траву и просветил, что с её помощью можно вывести волосы где угодно и у кого угодно.

— А вот эта травка…

— Ладно, мне это ни к чему, — недовольно буркнул Иван, будучи малость плешивым, и прервал следующую занудную тираду старого хрыча о пользе руты, лечащей склероз, словами: — Шагай вперёд, леший, и не разводи бодягу!

Приклеив проводнику ярлык, он улыбнулся, чем, кажется, сильно того обидел, но не придал этому значения. О деньгах уже было сговорено, и бухгалтер верил, будто все проблемы решены.

Однако сейчас, когда Солнце золотило лишь верхушки деревьев, он усомнился, что правильно вывел баланс своей жизни. Может быть, потому, что сумерки и сами по себе штука довольно неопределённая. А когда тени сгущаются под пологом незнакомого дикого леса, где ты оказался пусть и по своей воле, но вопреки обычному размеренному укладу городской жизни, то мысли поневоле приобретают мрачный оттенок…

Иван переложил облезлый фанерный чемодан из правой руки в левую и нервно проверил кожаный пояс за пазухой, потайные кармашки которого были туго набиты деньгами. Это единственное и лучшее доказательство того, что путь избрал верный и дороги назад всё равно нет, а значит, нет места и сомнениям. Пусть теперь он одет в такую же грязную фуфайку, как и его проводник, а модный серый макинтош, чёрная тройка и лаковые штиблеты лежат на дне помойной ямы, зато у него есть вера в светлое будущее. И вера эта, как он сейчас пытался заставить себя надеяться, небезосновательна…

Варга хмыкнул и вытер пот носовым платком, заодно размазав кровавыми штрихами нескольких присосавшихся комаров. Да, если смотреть в лицо фактам, то именно совершал над собой усилие. Ему позарез надо было верить в то, что всё сделал правильно, потому как и сам от себя такого авантюризма не ожидал. И ведь, что особенно приятно, всё получилось. Даже несмотря на то, что отправной точкой этого путешествия послужило событие в высшей степени сомнительное — визит к гадалке. И по сей день не нашёл бухгалтер определения той силе, что подтолкнула его к невзрачной двери с лапидарной надписью на медной табличке «Мадам Зорилла. Гадания на бедность и богатство». Казалось бы, на кой ляд было так резко менять расписанную наперёд жизнь? Ведь буквально через месяц-другой он принял бы дела у главбуха, уходящего на пенсию, а вскоре проводил бы в последний путь и брата матери, став полновластным хозяином фирмы…

Однако тогда, постояв мгновение-другое около дома гадалки, Иван, поддавшись неожиданному порыву, вошёл, звякнув колокольчиком над дверью. Наверное, сыграла-таки роль подлая подспудная мыслишка ускорить процесс наследования, крутившаяся в голове последних лет пять.

Оглядевшись в полутёмном помещении, он заметил в дверях комнаты высокую худощавую цыганку. Такой, во всяком случае, она показалось с первого взгляда. Те же цветастые одежды, такие же гипнотизирующие глаза… Но была ли гадалка цыганкой? Она не стала, как ожидалось, зазывать его, хватать за руку, бормотать скороговорку о дальней дороге и вставлять через фразу тошные шутки-прибаутки вроде «Позолоти ручку, красивый, всю правду скажу!».

Мадам Зорилла молча сделала шаг назад, приглашая пройти из прихожей в гостиную. Возможно, его нетерпение выдал голодный взгляд? Впрочем, вряд ли хозяйка прочитала в его глазах спонтанное желание изменить жизнь. Хотя, кажется, и произнесла нечто подобное, когда они оказались в сумрачной комнатушке, где на стенах висели маски жутких не то божков, не то демонов.

Вязкий запах свежеструганного дерева пропитывал пространство. От этого воздух казался густым и полупрозрачным. Иван с отстранённым удивлением заметил, что гадалка двигается очень плавно, напоминая большую рыбу в своей стихии. Вот она подплыла к окну и бесшумно задёрнула плотные, чёрного бархата шторы, обернулась едва различимая, неслышно подошла к круглому столу…

Маски нырнули во тьму, а затем затерялись в лабиринте теней, когда хозяйка зажгла огонёк. Поначалу Варге почудилось, что тот висит в воздухе, как приручённый светлячок, но потом он разглядел большую толстую чёрную свечу и около неё две шкатулки.

— Выбирай! — приказала гадалка.

Иван с трудом сообразил, что должен указать на одну из двух шкатулок. Подойдя к столу, остановился и принялся их рассматривать. Они были абсолютно идентичны — простые металлические коробочки с незатейливым узором на крышках.

Мысли вяло текли в голове. Да и не мысли это были вовсе, а скорее их зародыши-головастики. Ему стало ясно, что ничего другого и не может быть у эмбриона, которым снова оборотился. Теперь предстояло не только начать новую жизнь, но ещё и сделать выбор относительно того, какой она будет. Но разве можно заказать себе судьбу, как бифштекс в ресторане?..

Вопрос этот застрял у Варги в горле непрожёванным куском мяса. Какое-то время он тупо смотрел на гипнотизирующий огонёк свечи. Постепенно тот превратился в «красного петуха», от которого много лет назад его семья бежала к родственникам в Краков. В те страшные дни, когда закончилось отрочество… Когда потные конники с гиканьем влетели в село, факелами поджигая хаты на своём пути. Они пришлись не по нраву соседскому псу, и тот с лаем бросился под ноги лошадям. И почти сразу захлебнулся, подавившись саблей.

Ивану тогда шёл шестнадцатый год, и он уже отчётливо понимал, что ему никогда не быть героем. Батя, вернувшись после тяжёлого ранения на немецком фронте, успел перед смертью втолковать сыну, что самые храбрые на войне всегда самые мёртвые.

Соседская хата уже горела. Иван прятался в пустом хлеву с двумя младшими сёстрами, зажимая им рты, и отрешённо смотрел сквозь щели в досках на очень храброго и очень мёртвого рыжего пса. Привыкнув за годы войны к виду смерти, он думал лишь об одном: что произойдёт раньше — доберётся ли первым до ненадёжного убежища огонь, или сначала из родного села уберутся будёновцы. Если огонь, то придётся, выбив доски в дальней стене, бежать к лесу, где спряталась, если ещё жива, мать, с утра работавшая в поле…

Будёновцы ускакали раньше, оставив под церковью с десяток-полтора порубанных трупов стариков и старух. К счастью, матери среди мёртвых не было.

На следующий день, когда они уходили, Иван сам поджёг хозяйство. Зарево над зарезанным псом навсегда отпечаталось в его памяти как самое яркое воспоминание о родине, которую никто не выбирает. И ещё осталась клятва сделать всё, чтобы стать богатым. Уже тогда деньги в его понимании были надёжной защитой от всех неприятностей.

…Внезапное осознание того, что на самом деле он никогда раньше не мог выбирать, потому как нет такой возможности у тех, кто уже родился, стало подобно холодному душу. Иван снова увидел перед собой две шкатулки. Однако только теперь, когда глаза привыкли к скудному освещению, заметил, что они не совсем одинаковы. Различие таилось в узоре на крышках — загогулины левой складывались в изрытую оспинами половинку Луны, в то время как на поверхности правой шкатулки они изображали восходящее Солнце.

Итак, Луна и Солнце. Мозг Ивана заработал чётко, как в конце финансового года. Точнее, отметил он, половинка Луны и половинка Солнца. Восход у него всегда ассоциировался с началом рабочего дня, а Луну в две четверти он в шутку называл, как старую монету, словом «полушка». Случайность ли это? Некоторая возможность простого совпадения существовала, ведь символы довольно расхожи. Однако не закономерно ли то, что он оказался здесь и должен выбирать? Как обыкновенный смертный Иван ещё мог поверить в иронию бухгалтерской судьбы, но как профессионал в своём деле не сомневался, что случайностью здесь и не пахнет.

Значит, если он всё правильно понимает, выбор предстоит между работой и деньгами. Но разве это выбор? Выбор предполагает существование двух равнозначных перспектив, а работа — ему ли этого не знать? — отнюдь не является синонимом наличия больших денег. Получается, что либо в его рассуждения вкралась ошибка, либо это всё какая-то дурацкая игра, глупый розыгрыш и непонятная цыганская шутка о «богатстве и бедности».

Варга оторвал взгляд от шкатулок и посмотрел туда, где стояла полускрытая завесой огонька гадалка.

— Пани, мне нужен всего лишь совет, — сказал он.

Тёмный силуэт хозяйки ничем не дал понять, что его услышали. Пламя свечи не отражалось в её глазах, хотя Иван, всей кожей чувствуя чужой пронзительный взгляд, был убеждён, что они наблюдают за ним. Ему стало ещё больше не по себе от происходящего. Чтобы вернуть уверенность, Варга опять начал говорить, но голос прозвучал так, словно он оправдывался:

— Когда я зашёл сюда… Когда мне захотелось войти… В общем, мне нужен был всего лишь совет. Поэтому и вошёл… Я думал, мадам просто погадает мне, а теперь получается, что гадать должен сам. В конце концов, это даже несправедливо. Я просто хотел узнать, стоит ли мне и дальше ожидать, или же воспользоваться возможностью. Я… я привык ждать, — Иван повысил голос. — Ты же, чёрт забирай, должна понимать, что от человека ничего не зависит! Мы лишь удачно или неудачно пользуемся теми возможностями, которые нам предоставляются! И если мне сейчас подвернулся случай… Я не имею в виду эту якобы возможность выбирать. Мне хотелось бы узнать, что меня ждёт в будущем. Просто скажи мне, если ты хоть на это способна… Ты можешь сказать хоть что-нибудь?!

Иван замер с открытым ртом и прислушался. У него был тонкий слух, которым втайне гордился, потому как мог легко отличить по звуку костяшек, подбивает ли на счетах главный бухгалтер в пегих от старости нарукавниках доходы или хмурится над расходами. Как-то дядя, высохший и скелетообразный, изволил в конце квартала пошутить с тем относительно его излишней упитанности. Криво усмехнувшись, он вполголоса произнёс: «Казик, если тебе срезать пузо, то по кольцам накопленного жира я наверняка узнаю, сколько лет ты меня обманываешь».

Варга, сидевший в другом конце комнаты, громко захохотал. Однако смеялся недолго, пока не наткнулся на взгляд главбуха — тяжёлый, из-под старых очков. Дядя же неодобрительно посмотрел на Ивана и проследовал в свой кабинет, к сейфу. Ненавистная наволочь!

…Отбросив ненужные здесь воспоминания, Иван ещё сильнее напряг слух. И не услышал ничего, кроме своего дыхания. Когда и оно прервалось, его охватил ужас. Боковым зрением вдруг заметил, как придвинулись стены и улыбнулись ему толстыми губами зловещих масок.

Его шатнуло. Падая вперёд, он вытянул перед собой руки и опёрся на крышки обеих шкатулок. И наконец-то смог выдохнуть.

Силуэт гадалки безмолвно навис над ним. В её безразличии почудилась насмешка: «Ай-ай-ай, как же так, яхонтовый, а? Забыл дышать и чуть не помер, да?».

Ивана разобрала злость.

«Тебе, холера ясна, нужен мой выбор, да?! — яростно тасовал мысли он, глубоко вдыхая и выдыхая, успокаивая сердце, готовое выпрыгнуть из горла или просочиться наружу кровавыми соплями. Бухгалтера бесило, что вопрос выбора сейчас перед ним практически не стоит — что бы он ни сделал, это будет его выбором. — Значит, ты, сука, тоже знаешь, что отказ от выбора тоже выбор? Что ж, я покажу тебе выбор, ведьма! Свой выбор!»

Гадалка не говорила, что нужно взять одну из шкатулок. Это была его, Ивана, обыкновенная человеческая реакция на два предмета и предложение определиться.

Варга злобно ухмыльнулся: «Говоришь, гадание на богатство и бедность?». И, отбросив крышки шкатулок, запустил руки сразу в обе.

— Твой выбор! — пророкотал солнечный свет, врываясь в освобождённое гадалкой от штор окно.

Сжимая в руках содержимое шкатулок, ослеплённый Иван шарахнулся назад. Он остановился лишь тогда, когда деревянные клыки масок впились в спину.

— Посмотри, что ты выбрал, — тем же низким голосом произнесла мадам Зорилла.

Жмурясь от слишком яркого света, Варга поднёс руки к лицу. В левой был старый кожаный пояс для денег, и это слегка потешило гордость — относительно Луны он оказался прав, — но другая рука сжимала корягу, отдалённо напоминавшую узкое лицо с выпученными глазами. Что могла символизировать деревяшка, какую связь иметь с Солнцем — было абсолютно непонятно.

— Что… что это значит?

— То, что ты хотел знать, и то, что будет, — ответила странная гадалка, стоя к нему спиной на фоне окна. — А теперь забирай это и уходи.

Уже в дверях Иван, засовывая неожиданные приобретения в карманы, не без язвительности поинтересовался:

— Дорога пани гадалка, ма ся разумець, ждёт меня дальняя?

Обернувшись, хозяйка глухо произнесла:

— Ты пустишь корни на востоке.

Смысл сказанного дошёл до него гораздо позже, а тогда он пулей вылетел вон, сообразив, почему глаза мадам Зориллы не отражали огонька свечи — они были нарисованы на веках.

Варга снова оказался в таком тесном переулке, что было совсем непонятно, как в окно к слепой ведьме проникает столько солнечного света. Там Иван и осознал, что теперь уже никогда не будет пути назад. Швырнув деревяшку на мостовую, он решил, что стоять на месте смысла нет, как вроде не было его и в глупой прощальной фразе хозяйки, и побежал прочь. Однако, против ожидания, последние слова мадам Зориллы прочно засели в памяти.

Спустя несколько дней, истолковав результаты визита к мадам Зорилле как указание на непременную удачу в предприятии, Варга пошёл напролом, но сейчас шагать лесом изрядно надоело — пришла пора подумать о привале. Отдых нужен не для того, чтобы обмозговать план дальнейших действий — практически всё уже позади, — а просто набить оголодавший желудок.

— Эй, добродзей! — позвал Иван проводника, который хранил недружелюбное молчание с самого утра. — Не пора ли перекусить? Весь день во рту ни…

Тот обернулся так резво, что Варга умолк на полуслове.

— Не вопи на весь лес, как недорезанный! — прошипел старик, свирепо тараща зелёные в жёлтые крапинки глаза, где без труда читалось желание таки дорезать клиента. — Или я тебя не предупреждал?! И так ведь трещишь сучьями, как медведь. Себя погубишь, да и меня заодно. Мы уже близко, а советы незваных гостей ох как не любят!

Нужно сказать, что как человеку умному и дальновидному решение идти на восток далось Ивану так же легко, как и ограбление дядиной конторы. В последних словах гадалки он, по зрелом размышлении, обнаружил не только нечто многообещающее, но и то, что в свете политических событий казалось весьма логичным.

По вполне понятным причинам оставаться в Польше после акции не стоило, так как станет вредным для здоровья не только сам климат, но и сырость тюремных казематов. «Ты пустишь корни на востоке», — звучало в голове Варги, когда обдумывал место, где можно надёжно укрыться.

С самого начала он решительно отвратил взгляд от Германии, где нагнетался нездоровый шовинизм и вся страна становилась под ружьё. Венгрия, учитывая его фамильные корни, была неплохим вариантом, но там вполне могло запахнуть экстрадицией. Франция — это, конечно же, хорошо, Париж и всё такое, но… Если немцы решат, что Эльзас и Лотарингия — такие же германские земли, как и чешские Судеты, то оказаться на территории военных действий с большими деньгами очень не хотелось. У Греции с Германией территориальных неурядиц, кажется, нет, но гречанки со времён античности весьма располнели и напоминали ему не амфоры, а пивные кружки и винные бочки.

Нет, не было у Варги ни причин, ни охоты и далее находиться в Центральной Европе, где творилось чёрт знает что и ходили упорные слухи о грядущей войне. Оставался только восток и желание верить в предсказание, ведь «пустить корни» означает прижиться, завести семью, не так ли? То есть, как говорится, построить дом, родить сына и вырастить дерево. Наверное, об этом и должна была дать понять коряга из шкатулки…

В общем, как бы там ни было, но восток с его Сибирью и полуфантастическими легендами о коммунистах не пугал Ивана. Посиживая вечерами в кабачке за кружкой пива, Варга немало наслушался рассказов о Советской России. Многие из них сводились к тому, что по ту сторону рассвета на Земле воцарился Сатана, но были и такие, где звучало противоположное мнение. Из дальних полутёмных углов долетали они, смолкая лишь во время облав, которые регулярно проводила дефензива, и были похожи на сказки о земле обетованной.

«Як маму кохам, пущу корни на востоке!» — бормотал под нос Варга, потроша сейф дяди. И ещё пару дней, пока добирался до пограничья и искал проводника, эта фраза была лейтмотивом не столько избранной, сколько предсказанной дальней дороги. Он не знал, что Молотов и Риббентроп уже подписали свой пакт, и восток, образно говоря, тоже шагает ему навстречу.

Глядя в глаза проводнику, Варга понял: тот его неизвестно за что и почему — нельзя же всерьёз считать поводом для этого шутку относительно «лешего», — но страшно ненавидит. В блёклых крапчатых глазах сейчас полыхало потустороннее пламя. Ивану они живо напомнили зелёную лампу-индикатор его приёмника «Tеlеfunkеn», которая ярче всего разгоралась при точной настройке на радиостанцию.

Если в этом сравнении, которое явно было отголоском рассказов о Советской Преисподней, есть хоть сотая доля истины, то, значит, он уже в самом деле находится в непосредственной близости от цели. И старик таки не врёт относительно необходимости соблюдать тишину.

Впрочем, сейчас советской кавалерии Иван опасался гораздо меньше, чем этого сумрачного аборигена. Имея о коммунистах довольно смутное понятие как о людях, ненавидящих богатых, Варга уже считал себя в душе советским человеком, так как пустил по миру как минимум одного капиталиста. Более того, верил, что сможет купить их партийный билет как заслуженный экспроприатор. Впрочем, даже если номер не пройдёт, то и это не беда. В конце концов, бухгалтеры нужны всегда и везде, а в такой огромной стране, как Россия, затеряться будет нетрудно. Тем более что язык он помнит прилично. Это, да ещё то, что чёртов «леший» не знал о заветном поясе, было сейчас единственным утешением, потому что купленный на барахолке пистолет Иван, как последний кретин, засунул в чемодан… До чего стандартная ошибка интеллигентного человека!

Варга попытался презрительно сплюнуть, но во рту давно воцарилась засуха. Поэтому лишь судорожно сглотнул, сник и поплёлся за проводником, стараясь не наступать на хворост.

Издалека доносилось кваканье лягушек, а над головой изредка кричали птицы, устраиваясь на ночлег. По сторонам сменяли друг друга дубы, берёзы, сосны — некоторые деревья хмурый дед похлопывал, как старых знакомых, — а на тропу выползали сумерки. С ними комаров стало ещё больше, хотя это и казалось просто невозможным. Вскоре в воздухе отчётливо потянуло сыростью, кваканье усилилось, и он вышел на поляну. Тропинка тут же затерялась в высоких кочках травы. Вместе с ней исчез и проводник.

Иван остолбенел от такого предательства и растерянно повертел головой. Проклятого «лешего» нигде не было видно. Его посетила очень неподходящая мысль — ни к селу ни к городу вспомнилась нехорошая история, приключившуюся с теми, кто доверился Ивану Сусанину. Стало жутко, и впору было кричать, что он поляк только по материнской линии, как из-за кустов орешника совершенно беззвучно вышел старик. У него в руках были две длинные палки.

— Держи, — протянул он одну из них Ивану, смерил его презрительным взглядом и добавил с чувством превосходства: — По болоту иди за мной след в след.

Сказал и пошёл вперёд.

— Может, лучше с утра, а? Темнеет уже, — предложил громким шёпотом Варга широкой спине, на которую был закинут выгоревший зелёный вещмешок, — так недолго и в трясину угодить…

Проводник обернулся, опёрся на палку и покачал головой:

— Нельзя. Тебя комары съедят.

— А тебя?

Тот прищурился и криво ухмыльнулся:

— Я от них слово знаю.

— Так скажи и мне!

Ответа не последовало. Перед глазами Ивана снова была спина, и она удалялась.

— Постой! Я с тобой разговариваю или с деревом?!!

Проводник остановился, но не обернулся. Вместо этого он присел и принялся рассматривать болотную траву. Волей-неволей Варге пришлось последовать примеру Магомета — тот никогда с горами не спорил. Тыкая перед собой палкой, он двинулся вперёд. Ноги по щиколотку тонули в жиже вместе с кочками, комары стаями барражировали в воздухе, застилая глаза, но теперь ему было на всё наплевать.

Ивана трясло от злости. Кто естесь этот клятый песиголовец, чтобы так себя с ним вести?! Цо о себе возомнило это хамское отродье? Быдло паршивое, пся крев! Теперь понятно, почему этот вшивый холоп, давно исчерпавший кредит доверия, так его ненавидит! Теперь всё понятно, и больше это терпеть невозможно! Биг-ме, прибить подлого лайдака мало будет, когда выберемся из распроклятого леса!..

Оказавшись, наконец, рядом, Варга отдышался и повторил вопрос, с трудом сдерживая бешенство.

Пауза затянулась, угроза убийства в состоянии умоисступления уже витала среди болотных испарений. Она готовилась вот-вот воплотиться, перебирая ножками по тонкой паутине хитросплетений мгновенных выводов, когда проводник вдруг выпрямился и размеренно заговорил, глядя поверх головы клиента на лес за его спиной:

— Когда я был деревом, мне хотелось говорить, но никто не говорил со мной. Теперь я часто говорю с деревьями… — его голос прервался и посуровел: — А ты, пане?.. Ты платишь мне за то, чтобы я показал тебе дорогу! И всё, — старик перевёл тяжёлый взгляд на Варгу. — Попусту точить с тобой лясы мне нужды нет.

— У меня хватит пенёнзов, чтобы оплатить твоё внимание, — сузившиеся от злости губы Ивана раздвинулись в саркастичной усмешке. — Сколько?

— Ты в самом деле хочешь, чтобы я говорил с тобой, ляше? Теперь, когда тебе не хватает ещё и людских разговоров, как ты их разумеешь? — в голосе проводника прозвучала скрытая угроза.

— Сколько, матка боска?! — зло прищурился бухгалтер.

— За деньги можно купить только слова.

— Вот и продай мне слово от комаров, — Варга в сердцах хлопнул себя по правому уху, где зудели на высокой отвратительной ноте, страдая от жажды крови с полсотни мелких вампиров. — Сколько?

— Это слово, как и любое другое, у каждого своё, и исходит оно от его души. Тебе никогда не узнать своего, потому что с душой невозможно сторговаться. Слово — не воробей, и в этом мудрость. Такие, как ты, верят, что слова состоят из букв — маленьких продажных тварей, каждая из которых служит вам, складываясь в определения. Но слово — это прежде всего…

— Вначале было слово… — издевательски рассмеялся Иван. — Сколько я тебе должен за этот монолог?

— Ты сам сможешь определить цену, когда придём на место, — проводник отвернулся и добавил. — А будет это скоро, так что до моего последнего совета немного времени у тебя, саженец, ещё есть.

Пропустив мимо распухших ушей странное определение, наверняка данное ему «лешим» в отместку, Варга от всей души возмутился:

— Ты хочешь сказать, что…

Старик обернулся, злобно блеснул белками глаз, приложил палец к губам и ткнул палкой вверх. Там беззвучно рвалась тёмно-синяя ткань небосвода, и сквозь прорехи пробивался неземной свет первых звёзд. Не будь Иван так зол, он наверняка залюбовался бы природой и снова потерял бы из виду проводника, который всё так же молча пошёл вперёд. Однако сейчас пейзажи интересовали Варгу меньше всего. Мысленно чертыхаясь и проклиная «лешего», болото и надоедливых комаров, он поплёлся следом. Постепенно движения — тычок палкой в предполагаемый след, шаг левой, снова тычок, и шаг правой, — приобрели автоматизм, и он даже не заметил, как закончилось болото.

Сотни через полторы шагов они вышли на старую вырубку — царство ежевики и молодой поросли. Проводник снял вещмешок, положил его на пенёк, а сам присел на соседний.

— Где мы? — шёпотом спросил Иван, пытаясь в сгущающемся полумраке рассмотреть местность. Отчего-то у него вдруг возникло смутное подозрение, что они здесь не одни.

— На кладбище, — несоответствие видимого и сказанного заставило Варгу вздрогнуть. — Тут полегла целая дубрава.

— Шутки у тебя, я тебе скажу, — выдохнул с облегчением Иван, — неадекватные…

— Не знаю я твоих городских слов, да и не для меня они… Одно скажу, что никакие это не шутки. На погосте шутить не принято. Видишь эти надгробные пни? Это сделали такие, как ты. Ради денег… Теперь они все здесь. Правда, был среди них один человек, которому удалось от меня уйти. В могилу. Но после него осталось две дочери…

Варга равнодушно пожал плечами, давая понять, что ему наплевать на подробности старческих бредней.

— Я думал, тебя это должно заинтересовать, — многозначительно произнёс старик.

— Твои бредни мне до лампочки, — фыркнул Иван, не обратив на тон проводника никакого внимания. — Я голодный, как волк, а ты мне вздор мелешь о могилах!

Он тоже сел на пенёк, открыл чемоданчик и достал оттуда, стараясь, чтобы пистолет не попался на глаза старику, свёрток с остатками снеди, которой запасся ещё в городе. В идеале надо было переложить оружие в карман, но, как назло, фуфайка напрочь оных лишена, а сунуть в штаны незаметно не получилось бы.

«Сэкономил, курва, на кобуре — вот теперь и расплачивайся!» — мысленно ругнулся Варга и оставил смерть в матерчатом кармашке чемодана, после чего закрыл крышку и приспособил его вместо стола.

Едва Иван развернул промаслившуюся бумагу, как ноздри защекотали сводящие с ума запахи колбасы, чеснока, хлеба. Рот мгновенно наполнился слюной. Он украдкой глянул в сторону проводника. Тот задумчиво поглаживал пенёк. Губы его беззвучно шевелились, а остальная часть лица приобрела странное выражение. Освещённые потусторонним светом восходящей Луны и грубые, словно вытесанные из дерева, неподвижные черты напомнили Варге лицо соседа, умершего во сне. Слово «умиротворённость» сейчас тоже было как нельзя кстати.

«Надо же, какая чушь лезет в голову!» — мысленно фыркнул Иван и принялся за еду. Ел он быстро и жадно, поэтому неудивительно, что вскоре подавился и закашлялся.

Надсадно захлёбываясь воздухом вперемешку с крошками, Варга смотрел беспомощно выпученными глазами на проводника. Тот медленно поднялся, подошёл и несколько раз ударил Ивана по спине.

Варга перестал кашлять и благодарно кивнул.

— Нельзя же вот так, всухомятку, — произнёс старик и, посмеиваясь чему-то своему, достал из вещмешка пузатую бутылку тёмно-зелёного стекла. — Вот ты такой умный, а ничего попить взять не догадался.

— Вода? — Иван протянул руку.

Проводник отвёл бутылку в сторону.

— Не всё то вода, что льётся, — хмыкнул и вынул из мешка гранёный стакан.

— Бимбер? Самогон? Слово, которое согревает, да?

Старик молча налил полстакана и протянул Ивану. Спиртное обожгло раздражённое горло, оставило на языке непривычный, но приятный, немножко вязкий привкус, протекло по пищеводу и уютно устроилось в желудке. По всему телу пошла тёплая волна, а слюна приобрела сладковатый оттенок. Варга пожевал губами и с сомнением посмотрел на кусок краковской колбасы в руках — закусывать не хотелось.

Проводник закупорил бутылку и положил вместе со стаканом обратно в мешок.

— А себе? — поинтересовался Иван и откусил-таки от колбасы изрядный кусок.

— Настойка эта на семи травах, собранных во время полнолуния, а мой месяц уже на ущербе…

— Странный ты человек, — пробормотал Варга. — Согласился меня провести, но не разговариваешь. А если начинаешь говорить, то слова твои совершенно чужие. Вот наливаешь мне водку, а сам не пьёшь, не ешь. Ты бери, угощайся!

— Чужие не мои слова, а панские уши. Не разумеют они слова сказанного и служат для того, чтобы слышать то, что тебе, пане, хочется. На самом деле не можешь ты ещё понять смысл того, что я говорю. Тебе ведь кажется, будто знаешь будущее, а меня уже принимаешь за воспоминание. Вера твоя зиждется на деньгах, обещанных за то, чтобы я довёл тебя до ближайшей станции по ту сторону границы. Деньги змеятся из тебя, как фарш сквозь мясорубку, и ты ещё хочешь, чтобы я разделил с тобой трапезу! Тьфу на тебя!

Ошарашенный потоком слов, низвергшимся на него, Варга изумлённо смотрел на старика. Неужели тот знает о деньгах в его поясе? Не может быть, чтобы до такого забитого хутора дошли слухи об ограблении! Нет, не может…

В ночи заухал филин, и реальность обернулась к Ивану тёмной стороной. Он ощутил себя таким, каким был в действительности — одиноким беглецом в неизвестное, затерянным в глухом лесу. Что может пистолет против бессмертной ночи? Ему вспомнились узоры на шкатулках — Луна и Солнце, — и только сейчас пришло в голову, что сам выбрал для себя эту ночь, выбросив обрубок коряги даже не задумавшись, к чему тот был. Да, «леший» в чём-то прав — он тогда думал только о деньгах, потому что приучился к этому сызмальства, да и мыслям о вечности не место в голове счетовода. И уж тем более раздумьям о том, что могла бы символизировать коряга. Может быть, и вправду корни, которые он пустит на востоке?..

Варга открыл рот, чтобы послать проводника к чёрту вместе с его речами, но тот едва слышно цыкнул и жестом показал вокруг. Иван послушно повёл взглядом по сторонам, и его челюсть отвисла ещё больше.

И было от чего, потому что умолкли все звуки, и наступило безвременье. Сейчас вокруг уже не было вырубки. В бледном свете Полушки, яркой дыркой зависшей в небесах, над пнями колыхались призраки срубленных деревьев. Плотной стеной они окружили Ивана и проводника — лишённые листьев, заснеженные, не оставляющие сомнений, что их убили зимой.

Видение было недолгим и вскоре растаяло в неверном свете. На дальнем краю поляны осталось лишь десятка два ясно видимых, окружённых порослью деревьев, чьи узловатые, изгибающиеся под самыми разными углами стволы наверняка не годились даже на дрова. Сбившиеся в кучку, они напоминали компанию подгулявших лесовиков, возвращающихся из корчмы в родные места. Варге даже показалось, что деревья смотрят на него, а очередной крик ночной птицы был не то злорадным смешком лесных демонов, не то признаком рези в их желудках.

— Что это было? — хрипло поинтересовался Иван.

— Скоро ты сам сможешь спросить у них.

— У кого?!

Старик лишь пристально посмотрел на него, отвернулся и направился к искорёженным деревьям. Варга расценил это как приглашение. По мере того, как он шагал за проводником, не отдавая себе отчёта, что старается ступать след в след, его сознание словно погружалось в транс. Настойка уже сделала своё дело, пробудив накопившуюся за день усталость. По телу, делая его чужим, расползалось непривычное онемение.

«Куда я иду? Зачем я иду?..» — тупо спрашивал себя Варга, даже не пытаясь искать ответы.

Когда проводник неожиданно остановился, Иван по инерции наткнулся на него и едва не упал — было такое впечатление, будто налетел на дерево. Старик отошёл в сторону, и Варгу снова охватило неприятное ощущение, словно его рассматривают, как какого-нибудь препарированного жука-короеда. Сейчас оно стало ещё сильнее, а мысль о жуке показалась настолько чужой, будто он её подслушал.

— Ты всегда верил в то, что люди должны платить, — вдруг заговорил проводник, — и ошибался лишь относительно того, как они должны платить. Деньги, деньги — твоя вера никому не оставляла выбора. Даже мне пришлось согласиться взять у тебя твои пенёнзы, но скажи — чем можно расплатиться с лесом? А?

Варга ошалело таращился на старика, не улавливая толком смысл того, что ему говорят.

— Ты молчишь, потому что твои слова так же бессильны и беспомощны, как и увиденные тобою призраки. Я хочу дать тебе шанс научиться не подыскивать слова, которые у людей порхают с языка на язык бездумными бабочками, но проживать каждое слово, будто одну жизнь. Для этого нужно время, очень много времени, но его нельзя купить за ваши деньги. Я — не леший. Ты ошибся, лях. Я — Лесничий, и обещаю, что у тебя будет достаточно времени. Правда, всё это время тебе придётся прислушиваться к другим, но это только на пользу таким, как ты. Стань сюда!

Иван послушно сделал шаг вправо. Воля к сопротивлению была надёжно похоронена под навалившейся на него пустотой в глазах Лесничего. Сухая шершавая старческая ладонь легла на его лоб.

— Сегодня хорошая ночь — ночь твоего перерождения. Ты станешь одним из них, а одно из них станет другим. Мне хочется пожелать тебе, чтобы взошло каждое твоё семя. Лес должен жить!

Лёгкий толчок отбросил голову Ивана назад и, казалось, вернул способность мыслить.

— Какое семя, старый дурень?! — попытался крикнуть Варга, но губы одеревенели и не слушались — вырвался лишь невнятный хрип.

— Вот тебе мой последний совет, саженец, — произнёс Лесничий, кривя рот в полуулыбке: — Прикрой глаза руками, а то, знаешь ли, дятлы…

Иван вытаращился на него и тут с ужасом почувствовал, что деревенеет не только лицо, но и всё тело. Изменившиеся до неузнаваемости пальцы ног прорвали сапоги и впились в землю, уходя вглубь. Затрещала одежда, лопнул и свалился пояс с деньгами…

Однако Варге было уже не до этого. От страшной боли в пояснице его скрутило и выгнуло в сторону. Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но те стали ветвями прямо на глазах, которые так и не успел прикрыть. Заскрипела шея, выгибаясь и поднимая над землёй голову, кожа на которой больно трескалась корой. Сукровица блеснула в лунном свете берёзовым соком…

Лесничий стоял перед Варгой, и его глаза сияли нечеловеческой радостью. Он ногой отбросил пояс от изогнутого ствола и произнёс:

— Я не против денег… Я против тех, кто слишком суетится из-за них…

Подмигнув, ведьмак протянул руку и положил её на дерево справа от себя.

Медленно, очень медленно изломанная осина превратилась в голую безглазую женщину.

Неожиданно лицо оборотившейся показалось Ивану знакомым.

Её веки опустились…

«Матка боска! Если ей нарисовать глаза!..» — мелькнуло у Варги, и тут понимание зловещей сути произошедшего с ним обрушилось на счетовода.

Проклятая слепая ведьма тогда заставила его зайти к ней! «После него осталось две дочери…» — сказал чёртов Лесничий. И одна из них — окаянная Зорилла или как её там на самом деле!.. Заманила, шельма, чтобы обменять на свою сестру! И пометила его, бестия! Недаром же старик согласился провести через границу так быстро, что он даже не успел заговорить о деньгах, и пришлось впихивать аванс едва ли не силой! Да, да, метка — вот чем была выброшенная коряга! И даже когда он избавился от деревяшки, осталось нечто, не видное человеческому глазу, но явное для Лесничего… Курвы мать, пся крев!.. Сука-а-а-а!!!

Лицо женщины перекосилось, рот раскрылся, обнажая голос. И тут же донельзя протяжный тоскливый крик слился с мыслями Ивана и заглушил их, проникая в самую душу и вымораживая всё внутри. В вопле, когда-то замершем на устах у женщины на долгие деревянные годы, звучала невыносимая мука детской незаслуженной обиды, идущая от самого сердца жалоба на несправедливость жизни…

Крик звучал долго, очень долго, а когда смолк, вконец одеревеневший Варга услышал шелест листьев. Те, кто остался деревьями, возбуждённо перешёптывались о том, что когда-нибудь такой крик вырвется и у них…