Израильский прозаик Яков Шехтер известен российскому читателю прежде всего как автор серии книг «Голос в тишине», в которых он искусно воссоздает мир хасидского еврейства, с его философией и самобытностью. Захватывающие сюжеты, непредсказуемые характеры, неожиданные параллели — реальность в произведениях Шехтера многомерна и насыщенна. В рассказах и повестях, вошедших в этот сборник, обыденное и житейское нередко пронизано гротеском и соседствует с мистикой каббалы, и поистине новаторским является стремление писателя решить теологическую задачу — увидеть Высшее присутствие в столкновении и переплетении человеческих судеб.
Необычные музыкальные способности Арье обнаружились еще в ползунковом возрасте. Стоило матери замурлыкать колыбельную, как оперно горланящий младенец немедленно затихал. Уже в три года, вторя отцу, он выводил пронзительным альтом субботние гимны. Первыми словами Арье стали слова литургии, и петь он начал раньше, чем внятно разговаривать.
Помимо абсолютного слуха ему достался уникальный голос. Гибкий, легко льющийся, теплый, он очаровывал всякого, кому выпадало слушать юного певца. Судороги подростковой ломки обошли голос стороной, и перед Арье распахнулось пронизанное золотистыми точками безвоздушное пространство славы, ограниченное лишь черным шнурком горизонта.
Родись он в светской среде, быть бы ему оперным певцом или композитором, но Всевышний привел душу Арье в ортодоксальную еврейскую семью, и не просто ортодоксальную, а «литовского» направления.
В отличие от хасидов, любящих и попеть, и поплясать, «литовцы» сосредоточенны и суровы. Главное — это изучение Талмуда. «Есть только один день, только один еврей и только одна страница». И пусть весь мир с его удовольствиями и соблазнами летит в тартарары, «литовцу» нет до него никакого дела, его задача — успеть разобрать эту самую страницу. Где вопрос и в чем ответ, что сказал один рабби и как спустя триста лет глухо ответил ему другой. Попробуйте в такой семье вырасти оперным певцом! Просто никаких шансов…
Но если упирает Всевышний человека носом в стену, то помимо изумрудных лишайников и полосок рыхлого под ногтем раствора между кирпичами судьбы Он приуготовляет бедолаге потайную дверь на скрипучих петлях. Так и для Арье нашелся выход — он стал кантором.
Ловкое прохождение сквозь стену вовсе не осчастливило родителей. На канторское пение в «литовской» среде смотрят с презрительным прищуром, ведь настоящая молитва — работа сердца, кропотливый суд самоанализа, ежедневно совершаемого человеком в присутствии Всевышнего. При чем здесь красивые мелодии и бархатные фиоритуры, напоминающие, не про нас будет сказано, греховное зрелище, именуемое у нерелигиозных оперой?
Однокашники Арье, закончив ешиву для подростков, один за другим женились и поступали в колель — высшее учебное заведение, где главной и единственной дисциплиной был Талмуд. Сам Арье, затворив скрипучую дверцу, около года проработал вместе со знаменитым кантором. Заработок сие занятие приносило увесистый, но каждый полученный шекель ложился тяжелым камнем на души родителей.
Отец Арье вел родословную от самого Арье-Лейба Ланды, знаменитого комментатора Торы, жившего триста лет назад в Праге. Весь многочисленный род Ланда — женщины, старики, дети и вместе с ними немало больших знатоков Торы — был уничтожен во время Второй мировой войны. Уцелел только отец Арье, вывернулся чудом благодаря удивительному, редчайшему стечению обстоятельств.
Труды Арье-Лейба изучались во всех ешивах, но свет славы далекого предка согревал мало. Зато ответственность за ношение имени неподъемным грузом навалилась на плечи отца Арье.
— О, так вы потомок самого Ланды? — восхищенно покачивали головой при первом знакомстве, однако это покачивание вовсе не означало, что к нему станут относиться с большей доброжелательностью, чем к потомку, предположим, сапожника или водовоза. Ровно наоборот: требования, предъявляемые к носителю знаменитой фамилии, всегда оказывались куда строже обычных.
Примерный «литовец», отец Арье всю жизнь просидел в колеле и достиг в своем деле определенных успехов. Он неплохо ориентировался в безбрежном море талмудической литературы, мог быстро и точно разобрать сложный вопрос и давно уже преподавал в ешиве для подростков. Принадлежи отец Арье к роду попроще, он, возможно, оказался бы вполне удовлетворенным своей долей. Однако нависающая за спиной чернильной глубины тень сводила на нет любые успехи. По сравнению с комментариями предка перлы, добываемые из талмудической пучины отцом Арье, выглядели жалкими стекляшками. Родословная из благословения превратилась в тяжелый камень, таскаемый под сюртуком. Каждое движение делалось с учетом невидимого другим груза. Склоняясь в молитве или усаживаясь за стол, отец Арье постоянно помнил о величии предка и о собственной незначительности.
Чтоб не сойти с ума, он сделал единственно правильный в такой ситуации ход — переложил ответственность за поддержание славы рода на детей. Увы, Всевышний посылал ему только девочек. И хоть говорится: рождение девочки — знак, что следующим обязательно родится мальчик, на долю отца Арье доставалось только коллекционирование знаков. Грех роптать, девочки получались умницы и красавицы, их выхватывали замуж, не давая закончить семинар. Но! Но! Но! Да что говорить, и так все понятно…
И вот на сорок третьем году его жизни небеса наконец расщедрились, одарив семью Ланда мальчиком. Радости не было конца! По древней фамильной традиции первого сына всегда нарекали в честь знаменитого предка, но на сей раз счастливые родители позволили себе чуть отступить от обычая, назвав мальчика Арье-Ор. «Ор» на иврите означает «свет», ведь с появлением сына дом словно наполнился светом — унылое прозябание теперь обрело смысл и цель.
Нянчили младенца всем семейством: даже замужние сестры Арье, сами давно ставшие матерями, приходили к родителям, чтобы повозиться с долгожданным продолжателем фамилии.
Кроме певческого дара Всевышний наделил мальчика прекрасной памятью и способностью к талмудическому анализу. Он быстро схватывал сложные понятия, самостоятельно, без подсказки учителя, увязывая их с уже выученным. Многомудрый и многоопытный директор хедера прочил ему высокое будущее. Разговаривая с матерью Арье, он почтительно складывал руки на животе и уверял, будто второго такого ученика не припомнит.
— Не следует забывать, — непременно добавлял он, завершая беседу, — от кого происходит Арье-Ор.
Тут он переводил взгляд на полку книжного шкафа, где в первом ряду сияли золотым тиснением обложки книг Арье-Лейба Ланда.
— Даст Бог, — директор указывал шляпой на свободное место в шкафу, — со временем там окажутся труды Арье-Ора.
Возможно, директор несколько сгущал краски или, наоборот, чрезмерно осветлял перспективу, но родительское сердце ждет от воспитателя именно таких слов. Прикрыв голову талитом, суровый отец Арье потихоньку улыбался во время молитвы, не зная, как благодарить Всевышнего за выпавшее счастье. И вот пожалуйста — кантор…
Нет, сразу отец не сдался. Последовали долгие месяцы увещеваний, осторожных консультаций у психологов, петляющего заманивания, молитв на могилах праведников и откровенного улещания. Но насильно стать мудрецом не заставишь. Ведь то, о чем мечтал отец Арье, требовало не простых усилий, а многолетнего самоотверженного труда, полного подчинения жизни Учению, и в эти тиски нужно было уложиться самостоятельно, без всякого давления извне. Поэтому, погоревав и, чего стыда таить, поплакав втихомолку, отец Арье перенес надежды на будущих внуков.
Оставалось лишь женить сына и дожидаться нового Арье-Лейба, но дело выбора невесты внезапно осложнилось. Впрочем, в подробности отец Арье не вникал, полностью переложив это занятие на жену. Ему как главе семьи предстояло лишь сказать «да» или «нет» после знакомства с той или иной кандидаткой.
Мать Арье тоже происходила из уважаемого рода, правда не столь знаменитого и прославленного, как у отца. Предки, чередой уходящие в сумерки средневековой Литвы, все, как на подбор, покачивали высокими раввинскими шапками. Книги, написанные дедами, прадедами и прапрадедами матери Арье, стояли на полках сшив, подобно книгам семейства Ланда. Пусть не в первом и даже не в третьем ряду, но стояли, и сей факт придавал ей ощущение уверенности в жизни и незыблемости заведенного распорядка вещей. Правда, самой матери Арье не довелось стать раввиншей, но звание жены ученого, всю жизнь просидевшего над Талмудом, тоже немалого стоит.
Мать Арье отличалась выдающейся скромностью. После замужества никто и никогда, включая супруга, не видел ее волос. Парик она надела сразу после хупы и с того самого момента покрывала голову с величайшими тщательностью и усердием, ведь даже один волосок, случайно выскользнувший из-под платка, мог послужить причиной для неисчислимых бедствий.
Она была уверена, что далеким от Учения простакам кажется, будто миром управляют президенты и диктаторы. Пространство жизни, заполненное гнилостными испарениями идеологий и вонючими отбросами страстей, принадлежит богачам и фасуется на липкие брикеты грязными пальцами журналистов. На самом деле движущими пружинами оказываются куда более простые, но несравненно более весомые вещи и действия.
Хрупкая целостность мира держится на усердии изучающих Талмуд, а спокойствие и относительный порядок — на женской скромности. Если отец Арье не выучит дневной урок, а мать перестанет следить за прической, то Всевышний, рассердившись, смоет половину таиландского побережья.
С не меньшей тщательностью заботилась мать Арье и об одежде. Ведь именно одежда отличает человека от животного. Не язык — в той или иной степени общаются между собой все живые существа, а именно одежда. Человек — единственное создание на Земле, скрывающее от постороннего взгляда части своего тела. И если Всевышний предписал женщине скромность, то в чем же проявиться ей как не в одежде?
В отличие от светских блудниц, использующих одеяния не для того, чтобы скрыть, а наоборот, дабы подчеркнуть и выставить напоказ, мать Арье носила просторные балахоны из неяркой ткани. Свободные складки такого балахона полностью скрывали соблазнительные подробности женской фигуры.
В доме Ланды не было ни трюмо, ни зеркала. Лишь задняя стенка буфета, где красовались кубки для кидуша, серебряный домик авдалы и ханукальный восьмисвечник, представляла собой небольшое зеркало. Именно в него смотрелась иногда, правда очень редко, мать Арье, когда заботы требовали от нее выйти на улицу. В этом зеркале удавалось увидеть лишь самые внешние очертания: не косо ли сидит парик и не сбилась ли юбка — вот, пожалуй, и все.
Косметикой мать Арье не пользовалась, духи употребляла три раза в год: на Рош ѓа-Шона, Пейсах и Швуэс, подол ее платьев прикрывал щиколотки, а края рукавов прикасались ко второй фаланге пальцев.
Понятие скромности распространялось не только на одежду и косметику — общее поведение матери Арье являло собой пример незаметного, полускрытого существования. Никогда не выделяться, не говорить громко, не повышать голос, не выходить из себя. За всю свою жизнь она ни разу не соврала, ни разу не передала сплетню, ни разу не сказала что-либо, могущее скомпрометировать другого человека или нанести ему вред. Передвигалась мать Арье осторожно, почти семеня, потому что широкий шаг свидетельствует о грубости натуры.
Впрочем, все жены и дочери «литовских» мудрецов Торы придерживались тех же самых правил. Поэтому мать была уверена, что сможет без труда подыскать своему сыну — наследнику двух знаменитых фамилий — достойную пару.
Но не тут-то было! Девушки из хороших «литовских» семей, то есть предполагаемые невесты Арье, получали образование в специальных школах, где с первой же минуты обучения им внушали, что нет больше чести и слаще долга, чем стать женой талмудиста. Их же собственная духовная работа заключалась в скрупулезном следовании нормам скромного поведения.
Мужу предписывалось с утра до поздней ночи корпеть над Талмудом — есть только один день, только один еврей и так далее, а жене — работать, рожать детей, вести хозяйство и по вечерам встречать усталого супруга радостной улыбкой.
— Мужчина в доме — помеха в доме, — объясняли девочкам преподавательницы, подолы платьев у которых прикрывали щиколотки, а края рукавов — вторую фалангу пальцев. — Пусть сидит себе в колеле, приносит домой благословение Всевышнего. А дома должна царить женщина.
Действительно, в «литовских» домах полностью и всевластно правили жены, никогда не повышающие голоса, отдающие приказания движением бровей или коротким кивком головы. Муж исполнял роль принца-консорта: представлял семью на официальных церемониях, произносил кидуш, окруженный детьми, торжественно шествовал в синагогу, распевал за столом субботние песни, но королевой, истинной правительницей семьи была женщина.
После окончания школы девушка спешила поскорее возложить на свою головку венец домохозяйки. И если, паче чаяния, ей не удавалось выйти за ешиботника, жизнь представлялась потраченной напрасно. Глядя на бывших одноклассниц, мужья которых день-деньской корпели над страницами, она ощущала себя неудачницей, человеком второго сорта. Поэтому «литовские» невесты не желали связывать свою судьбу с кантором, и матери Арье пришлось сполна хлебнуть из горькой чаши унижений.
Ее ближайшие подруги, у которых были дочери на выданье, вдруг делали непонимающий вид, если она заводила речь о будущем детей. Свахи долго перебирали картотеку и сокрушенно разводили руками. Найти невесту в другой группе религиозных евреев не составляло труда, ведь Арье уже неплохо зарабатывал да и собой был куда как хорош. Но его мама хотела невестку только из «своих». Только! Из своих. И только! Весь мир пусть перевернется с ног на голову, но у Арьюшки будет настоящий «литовский» дом — такой, как был у его отца, деда, прадеда и прапрадеда.
В итоге этих треволнений, ночных слез, обид на всю жизнь, вычеркнутых телефонных номеров, молитв и обещаний Арье-Ор ушел в армию неженатым. Призыв подкрался внезапно, словно вспышка молнии. Родителям казалось, будто времени еще достаточно и какой-нибудь выход, позволяющий спасти ребенка от воинской службы, обязательно отыщется. Но коварные военачальники нанесли упреждающий удар.
На призывной пункт родители шли вместе с сыном. Их лица выражали скорбь и уныние.
«Даже если ребенок останется жив, — читалось в глазах матери, — что будет с его душой? Выйдет ли он незапятнанным из логова разврата?»
«Они же там разгуливают полураздетыми, — думал отец. — Трудно устоять в таком возрасте, ох как трудно. И почему мы не женили его раньше?»
Рассказы о сексуальной свободе, царящей на военных базах, где в соседних палатках бесконтрольно живут юноши и девушки, словно грозовое облако витают над религиозными районами израильских городов. Матери семейств, не прикасавшиеся к мужчине до свадьбы и не помышляющие ни о ком, кроме мужа, да и то в разрешенные законом дни, с ужасом закрывают глаза при слове «ЦАХАЛ». Угодить в армию звучит почти так же, как очутиться в публичном доме. Впрочем, об этом заведении в религиозных районах знают лишь понаслышке, поэтому рассказы обрастают леденящими воображение волосатыми подробностями.
Когда за Арье захлопнулись ворота призывного пункта, мать зарыдала, прикрывая лицо платочком, а отец принялся читать псалмы. Посреди веселой толпы других родителей, провожавших своих детей на большое приключение, называемое армией, эта пара выглядела более чем странно.
Арье вышел через три часа. Уставшая от рыданий мать обессиленно сидела на скамейке. Отец, по второму кругу закачивающий книгу Псалмов, бросился навстречу сыну.
— Ну как? Куда?
Они ждали самого худшего. Им уже представлялся одинокий мальчик на заброшенной базе где-нибудь посреди Негева. Голодный, измученный без кошерной пищи, он стоит на посту, повторяя выученные наизусть главы Торы, когда к нему развязной походкой подплывает полуголая девица в армейских ботинках и предлагает…
— Меня записали в военный раввинат, — сообщил сияющий Арье. — Сначала трехмесячный курс по теории музыки, затем иерусалимская школа канторов, потом стажировка у военного раввина, и — петь!
— Где петь? С кем? — встревоженно спросила мать.
— Хор раввината. Выступления в главной синагоге Иерусалима и на всяких торжественных мероприятиях. Они, оказывается, все обо мне знают.
Да, израильская армия знала про Арье-Ора и его семью куда больше, чем они об израильской армии. Впрочем, не стоит думать, будто упоминание о военном раввинате свалило с душ родителей шершавый камень сомнений. Военный раввинат — это, конечно, не бордель военной базы, но место также весьма удаленное от раскрытой страницы Талмуда. В своем кругу отец Арье и его единомышленники по «литовскому» мировоззрению презрительно именовали работников раввината коллаборационистами. Ведь того, кто сотрудничает со светским аппаратом власти, тянущим еврейский народ в пучину атеизма, по-другому и не назовешь.
Однако раввины, пусть и запятнавшие себя недостойным сотрудничеством, были все-таки предпочтительнее полуголых соблазнительниц. Родители почти успокоились, и спустя неделю Арье-Ор отбыл для прохождения воинской службы прямо в Иерусалим.
Два года пронеслись, словно пуримский карнавал. Помимо забавных вещей вроде стрельбы из автоматической винтовки Арье-Ор основательно познакомился с теорией музыки, освоил наконец-то ноты, выучился играть на пианино. Параллельно с разбором канторского исполнения литургий он потихоньку прослушал несколько десятков опер и даже побывал на пяти или шести из них. Зрелище, что и говорить, непристойное, особенно наряды певиц, но ведь ходил он туда не для удовольствия, а ради дела и в глубине души был уверен, что Святой, благословен Он, простит ему сие прегрешение.
Литургия в главной синагоге Иерусалима во многом походила на представление в тель-авивской опере. В отличие от других синагог, где расстояние между кантором и публикой не превышало двух-трех метров, зал главной синагоги был построен по-оперному — с размахом. Расположенные амфитеатром ряды роскошных кресел со спинками и подлокотниками из пурпурного бархата упирались в возвышение для молитвы, напоминающее сцену. Группа помощников, сопровождающих пение кантора, напоминала оперный хор. Да и сама литургия почти не отличалась от оперы. Иногда, взяв особенно высокую ноту, кантор оглядывался на зал, словно ожидая аплодисментов.
Выступать в обычной синагоге Арье-Ору нравилось больше. В театре между певцом и залом пролегала невидимая, но хорошо ощущаемая преграда — по сцене передвигались избранные, носители высокой артистической судьбы, чьи имена обозначены на афишах и в проспектах, а в зале сидела безликая, безымянная толпа. Волны плохо скрываемой зависти то и дело окатывали сцену и, разрезаемые холодными лучами юпитеров, стекали в оркестровую яму.
Литургия в синагоге напоминала авангардистскую оперу: певец находился прямо в зале, а зрители, знавшие наизусть не только либретто, но и каждую ноту, то и дело превращались в хор. Арье-Ор любил менять традиционное течение литургии: убыстрять темп или неожиданно переходить на мелодический речитатив, а то и заменять хорошо знакомые мелодии новыми. От неожиданности публика, вернее молящиеся, а еще вернее соучастники представления, замирала на несколько секунд, а потом быстро подхватывала. Не всем это нравилось, иной раз после молитвы к нему подходили старики и укоряли за отступление от принятых норм, но большинство просто млело от восторга. У Арье-Ора возникла слава экспериментатора, его стали приглашать так часто, что военному раввинату пришлось выделить солдата для организации выступлений.
Он много сидел в библиотеках, разыскивая старые ноты, прослушивая древние граммофонные пластинки с записями знаменитых канторов. Одну и ту же молитву они исполняли на разные лады, и Арье с огромным удовольствием сличал исполнения, подхватывая то неожиданный поворот мелодии, то смену ритма, а то накладывая один на другой два или три варианта и создавая из них свой собственный.
Больше других он почитал знаменитого кантора Шенкаря, особенно его «Мир вам, ангелы», открывающий субботу гимн, журчащий, словно весенняя вода. Арье разыскал с десяток разных исполнений, записал их на магнитофонную кассету и раз в неделю, чтобы не замылить ухо, прослушивал, обмирая от восторга.
Кончился карнавал военной службы. Арье снял форму, нанял суетливого делягу-администратора и погрузился в «концертную» деятельность. Каждую субботу он пел в другом городе, выступления были расписаны на много месяцев вперед.
— Я забыла, как ты выглядишь! — вздыхала мать.
В будни Арье репетировал с утра до позднего вечера, перемежая пение перелистыванием Талмуда. Учеба шла плохо, в голове крутились разные мелодии, то собираясь в причудливые ленты, то распадаясь на горсточки сверкающих нот, из которых можно было сплести собственное кружево.
Домой он возвращался поздно, ел, односложно отвечая на вопросы матери, и ложился спать. Неожиданные, серпантинные повороты литургии возникали в тот самый момент, когда мягкие пальцы сна осторожно прикрывали его веки. Арье пытался запомнить мелодии, но они, точно заколдованные, тут же исчезали, стоило начать вращаться верньеру засыпающего внимания.
На выходные и праздники он уезжал. Ему снимали номера в лучших гостиницах, наперебой приглашали в гости, были рады показать город, познакомить с раввинами, просто посидеть рядом за субботним столом. Другой бы на его месте был счастлив, но Арье по натуре оказался домоседом. Его утомляли постоянные поездки, череда лиц, вереницы людей, желающих пожать ему руку после окончания молитвы и произнести несколько восторженных слов. Он уставал от ночевок на новых местах: слаще и глубже всего ему спалось в собственной постели, пусть не такой роскошной, как в гостиничных номерах, но своей, привычной и родной. Ведь нет больше радости и удовольствия для религиозного еврея, чем провести царицу-субботу в кругу семьи.
Понимающие в бизнесе люди посоветовали Арье-Ору поднять цену за выступление.
— Многих это отпугнет, но настоящих ценителей лишь раззадорит. В итоге деньги ты будешь зарабатывать те же, только выступать реже.
Увеличение платы не помогло: его требовали наперебой, звонили из Америки, Канады, Австралии, а старосты израильских синагог просто приезжали в Реховот и лично договаривались о встрече. Сумма сбережений на банковском снегу Арье-Ора увеличивалась с головокружительной скоростью, но его образ жизни оставался прежним. Строгое, даже суровое воспитание крепко держало его в рамках скромности.
Наконец отыскалась и невеста. Своя, «литовская», причем без всякого изъяна. Девушка случайно попала на субботнюю молитву Арье-Ора и заболела. Мать Хаи, досточтимая и праведная Басшева Вульф, даже слушать не желала о каком-то канторе: жених ее дочери должен был заниматься Талмудом и только им одним. Правда, в доме наличествовал еще отец Хаи, однако он, как и полагается «литовскому» отцу семейства, безвылазно сидел в колеле, зарабатывая благословение Всевышнего. В нужный момент Басшева рассказывала подробности, и он, хорошенько обдумав и взвесив обсуждаемое дело, принимал решение. Как-то так получалось, что его решение всегда совпадало с уже высказанным мнением жены, но подобного рода совпадения вовсе не являются случайными, а есть прямое следствие гармонии, царящей в «литовских» семьях.
Итак, мать была против. Категорически. Бесповоротно. Весь мир пусть перевернется с ног на голову, но у Хаяле будет настоящий «литовский» дом, такой, как был у ее отца, деда, прадеда и прапрадеда.
Кто долго живет на свете, знает, что порой нежное девичье сердце может сделаться стальнее самой железной стали, а свинцовая тяжесть категорических утверждений оказаться легче тополиного пуха.
Хая понравилась Арье с первого взгляда, и свадьбу сыграли через три месяца. Молодые купили квартиру неподалеку от родителей, в старом районе Реховота, именуемом даже среди религиозных — «гетто». Гетто представляло собой прямоугольник, образованный стоящими вплотную домами с высокими крышами из терракотовой черепицы. Построили их еще до образования государства. Архитектор — еврей из Венгрии — взял за основу еврейские кварталы Будапешта. Там, во враждебном окружении, такое расположение служило не только для защиты от хулиганов, оно уберегало и от культурного влияния нееврейского мира. Ворота во внутренний двор запирались, и дети спокойно играли в своем кругу, без контактов с развратной улицей. В реховотском гетто обосновались «литовцы», укрывшись за его стенами от тлетворного дыхания светской публики, вредоносных поползновений хасидов, реформистов и консерваторов.
Ровно через девять месяцев после свадьбы Хая родила девочку. Отец Арье, приученный судьбой покорно сносить удары, пришел поздравить сына. Ему даже удалось улыбнуться, и для человека в его положении это был очень серьезный поступок.
— Ничего, ничего, — утешал он Арье, отечески похлопывая его по плечу. — Девочка — знак, что следующим родится мальчик.
Честно говоря, Арье было совершенно все равно, кто родится следующим; девочка его радовала ничуть не меньше мальчика, а про отцовские планы продолжения рода мудрецов и законоучителей он успел позабыть. Будущее рисовалось ему в самых радужных тонах, через месяц он уезжал в длительную поездку по Америке, после которой предполагалось капитально перестроить квартиры родителей. О своем доме они с Хаей пока не думали, им было так хорошо вместе, что мелочи быта не играли никакой роли.
Все изменилось за какие-нибудь полторы-две минуты. Каждые три месяца Хая отвозила девочку в поликлинику. Обычный осмотр: как идет развитие, симметричны ли пухлые складочки на ножках, иногда прививки — в общем, полчаса в очереди и десять минут у врача. Поликлиника находилась на другом конце города, но Реховот не Париж и даже не Тель-Авив — Хая вызывала такси за десять минут до начала приема и приезжала вовремя.
Наступил май, город заполонило дыхание цветущих апельсиновых деревьев — старые сады вокруг Реховота, словно гигантский пульверизатор, наполняли улицы умопомрачительным ароматом. Девочку Хая носила наподобие кенгуру: в специальном мешке на животе. Перед тем как сесть в такси, она осторожно вытащила ребенка и, крепко прижимая к груди, устроилась на заднем сиденье. В открытые окна автомобиля вливался свежий апельсиновый воздух, таксист не торопился, езды до поликлиники было минут восемь. Захрипел радиотелефон, и диспетчер попросил водителя поспешить: на другом конце Реховота его ожидал нетерпеливый клиент. Машина прибавила ход, веселый ветерок засвистел, заиграл кружевной оборкой на чепце девочки. Хая улыбалась дочери, и та в ответ морщила носик и забавно гукала.
Мопед с ящиком, на котором красовалась реклама пиццы «Домино», вывернул из проезда между домами совершенно неожиданно. Мальчишкам, развозившим заказанную по телефону пиццу, хозяева платили отдельно за каждую доставку, и поэтому они метались по городу как сумасшедшие, не обращая внимания на правила уличного движения. Таксист в бешенстве зарычал и ударил по педали тормоза. Машину занесло вправо, и она резко остановилась. Вильнув ящиком в сантиметре от левой фары, мопед скрылся в дорожной сутолоке, а не ожидавшая толчка Хая слепо уткнулась головой в спинку переднего сиденья. Ребенок выскользнул из ее рук, вылетел в открытое окно и покатился по асфальту. Хая распахнула дверцу и выпрыгнула наружу, прямо под колеса минибуса, пытающегося уйти от столкновения с такси.
На похоронах, читая кадиш над свежей могилой, Арье-Ор почувствовал, что его голос точно заковали в обручи. При попытке взять ноту выше или ниже горло сжимала невидимая рука.
Впрочем, петь Арье и не хотел. Несчастье оглушило его, точно удар молотка. Первый день траура он просидел на полу своей квартиры, не в силах принять, что Хая больше никогда не войдет в комнату и что игрушки, розовые ползунки, кроватка и с такой любовью и тщательностью подобранный набор детских купальных принадлежностей тоже теперь ни к чему.
Люди шли сплошной чередой, и разговоры с ними отвлекали его от тяжелых мыслей. Но вот наступил вечер, посетители разошлись, родственников он попросил уйти сам и остался посреди тишины пустой квартиры. Войдя в спальню, он рухнул на Хаину кровать и спрятал голову под подушку. Подушка хранила запах ее волос, матрас — очертания ее тела. Арье-Ор Ланда перевернулся на спину, закрыл глаза и впал в забытье.
Утром в его квартире должен был собраться миньян, но дверь оказалась запертой. Отец Арье воспользовался своим ключом: его сын спал, раскинувшись на кровати покойной жены. Дверь тихо притворили, и миньян переместился в ближайшую синагогу; будить беднягу ни у кого не хватило духу.
К обеду отец Арье снова заглянул в спальню — Арье-Ор лежал в той же позе. Заподозрив недоброе, отец подошел к постели. Сын дышал глубоко и ровно, его лицо было безмятежным, словно лицо ребенка.
Постояв в нерешительности несколько минут, отец Арье все-таки окликнул сына. Громче, еще громче. Тронул за руку. Потряс за плечо. Принялся тормошить, брызгать в лицо водой. Никакого результата.
Позвали мать, прибежали сестры. После нескольких попыток разбудить Арье вызвали «скорую». Врач прицепил приборы к рукам и ногам спящего и погрузился в наблюдение за чернильными зазубринами, оставляемыми на бумажной ленте острыми носиками самописцев.
— Все показатели в полном порядке, — сказал он, закончив обследование. — Судя по всему, он просто спит. Медицине такие случаи известны. Переверните его на правый бок, чтоб не образовались пролежни, а часа через два — на левый. Потом снова на спину. Если не проснется до завтрашнего утра — везите в больницу.
Арье-Ор не проснулся. Ни на следующий день, ни через два, ни на пятый. Он лежал в палате реанимации, подключенный к дюжине всяких аппаратов, скрупулезно фиксирующих его состояние, и безмятежно спал.
Не доверяя медперсоналу, сестры Арье круглосуточно дежурили возле его кровати в надежде уловить хоть какой-то намек на пробуждение. Больше всех у постели просиживала самая старшая из сестер — Рути. Обстоятельная и малоподвижная, она уже родила десятерых детей и носила одиннадцатого. Когда Арье появился на свет, Рути была замужем, поэтому относилась к нему почти как к собственному ребенку.
Ей-то и пришло в голову приложить к ушам спящего наушники и включить его любимую кассету с исполнениями «Мир вам, ангелы». При первых звуках музыки веки Арье дрогнули, а когда из неплотно прилегавших наушников, наполняя воздух сладкой вибрацией, полился голос Шенкаря, Арье-Ор открыл глаза. С недоумением оглядевшись, он спросил Рути:
— Я проспал миньян, да?
Очнувшийся Арье-Ор практически ничем не отличался от заснувшего, за одним лишь исключением — интерес к музыке остался за призрачной кромкой обморока. Вкрадчивое движение звуков, каплевидное кружево нот, обрывы и всплески мелодического речитатива литургии больше не вызывали в нем ни дрожи восторга, ни даже простого любопытства.
Больным он себя не ощущал, семь дней, проведенных во сне, пролетели словно обыкновенная ночь для здорового человека. Арье прислушался к себе, к своему организму и нигде не заметил скрытого подвоха. К чему поднимать шум и ходить на обследования? Но врачи считали иначе.
Его пропустили через изнуряющие жернова процедур, ощупали внутренности ультразвуком, перебрали косточки и жилки на томографе. Никаких отклонений от нормы не обнаружилось. Самые точные приборы однозначно подтверждали: Арье-Ор Ланда абсолютно здоров.
Отец и мать отвели его ко всемирно известному профессору. Тот долго изучал заключения и снимки, потом минут двадцать заставлял Арье выполнять всякие упражнения, затем снова рассматривал анализы.
— Ваш сын, — сказал он, глядя на родителей поверх очков, — прячется в забытье, как улитка в раковину. Таким способом он убегает от реальности, с которой не способен сосуществовать. Медицине известны случаи подобного продолжительного сна без кажущихся последствий. Без кажущихся, — повторил он, выделяя каждую букву. — Столь серьезное отклонение от нормы не может не отразиться на работе мозга. Первое отключение, как правило, заканчивается благоприятно для больного, но след, — тут он предостерегающе поднял желтый указующий перст, — след остается. Опасным и критическим является второй припадок. Случается, — тут профессор опустил перст долу и постучал им по крышке стола, — подчеркиваю, не всегда, но случается, что он инспирирует распад личности.
— А в чем выражается распад? — спросил отец Арье.
— Частичная или полная амнезия, обсессивно-фобическое поведение, неадекватные реакции. Больной не узнает окружающих, теряет профессиональные навыки, развивается боязнь открытого пространства.
— Что может привести ко второму рецидиву? — платочек в руках матери Арье превратился в комок, но говорила она обычным ровным голосом, не поднимая глаз на постороннего мужчину.
— Отрицательные эмоции. Любой нервный срыв способен вызвать приступ. Увы, но вам придется баловать своего взрослого сына, точно малое дитя.
— И до каких пор?
— До самого последнего дня.
Вернувшись из больницы, Арье несколько дней промаялся в пустой квартире. Воспоминания, точно мираж, дрожали в разреженном воздухе гостиной, переливались в ванной, вставали смутным призраком над постелью жены. Иногда ему чудился детский плач, иногда легкие шаги Хаи. Он спасался у Рути: устраиваясь на кухне, бесконечно помешивал ложечкой чай в толстой глиняной кружке или крошил медовый пряник.
Разговор не клеился, но Арье и не нуждался в словах. Ему было достаточно просто наблюдать, как сестра возится с детьми, готовит обед, управляется по хозяйству. Ее ровное отношение к жизни сглаживало пики и пропасти его эмоций. Через час-другой волнение отпускало, в голове становилось ясно, а на сердце спокойно. Спустя четыре дня Рути подала ему телефонную трубку.
— Я набрала номер отцовского колеля, — сказала она, прикрыв рукой микрофон. — Скажи секретарю, что с завтрашнего утра ты начинаешь учиться.
Ее влажные после мытья посуды пальцы, перечеркнутые яичной полоской обручального кольца, походили на нотный стан.
Арье вопросительно поднял брови.
— Слушайся старших, Арьюш, — с лукавой наставительностью произнесла Рути.
Многолетняя привычка слушаться сестру заставила Арье взять протянутую ему трубку. Секунду помедлив, он поднес ее к уху и твердо произнес:
— Говорит Арье-Ор Ланда…
Он стал приходить в колель одним из первых и оставаться там до глубокой ночи. Тяжелая интеллектуальная работа над Талмудом иссушала мозг, Арье возвращался домой обессиленным, наскоро ел и валился на постель. Сбылась мечта отца Арье и матери Хаи, но, доведись им заранее узнать о цене, они бы обеими руками оттолкнули мечту прочь.
Полностью погрузиться в учебу не получалось. То и дело Арье отвлекали горестные мысли. Почему несчастье случилось с его милой, добродетельной женой? Чем заслужила она такую короткую жизнь и внезапную смерть? В чем провинилась их крохотная дочь, еще не успевшая совершить ни одного самостоятельного поступка? Может быть, во всем виноват он, вместо учения и духовного совершенствования распевавший песни в синагогах?
На тридцатый день Арье приснился странный сон. Все было словно наяву. Он вернулся домой из колеля, включил свет, вошел в гостиную. На столе стоял гроб, а в нем, покрытая тонким слоем песка, лежала Хая.
— Хаяле, что с тобой?! — воскликнул Арье.
Она тут же села и принялась сбрасывать с себя песок.
— Я немного задремала, — произнесла Хая своим ласковым голоском и улыбнулась. Ее лицо плыло и менялось, словно очертания деревьев в знойный день.
Проворно выбравшись из гроба, она пошла к двери. Песок осыпался с ее платья, как конфетти в день их свадьбы, когда, дрожа и немея, он вел ее после хупы в комнату для первого уединения новобрачных.
— Ты куда? — спросил он дребезжащим от волнения голосом.
— Я хочу посмотреть мир, — сказала она, не оборачиваясь. Дойдя до двери, Хая оперлась плечом о косяк и, быстро обернувшись, поманила мужа пальцем.
Глаза — вот что больше всего поразило Арье. Огромные, выпуклые, это не были глаза Хаи! Он смотрел в них не отрываясь, и пространство комнаты начало медленно съеживаться, сминаться, точно лист черной бумаги. В последнюю секунду перед пробуждением Арье увидел, как Хая переступила порог и еще раз поманила его за собой.
Проснувшись, он долго лежал, ожидая, пока успокоится спотыкающееся сердце. Лоб обметало липкой испариной, руки противно дрожали. Ощущение реальности произошедшего не отпускало. Арье казалось, если он поднимется, включит свет и выйдет из спальни в гостиную, то обнаружит на столе черный гроб, до половины засыпанный рыжим песком.
Минут через двадцать он заставил себя встать, вымыть руки и войти в гостиную. В комнате было пусто, белая скатерть холодно сияла на столе. Он подошел поближе. Под ногами что-то захрустело. Песок. Откуда здесь песок? Или ему кажется?
Арье принес из кладовки веник, тщательно собрал мусор на совок и поднес к лицу. Сомнений не оставалось: на темно-синей пластмассе отчетливо выделялись рыжие песчинки.
О ночном видении он не стал рассказывать. Зачем? Поверить не поверят, только сочтут сумасшедшим. Мол, рехнулся от горя. Начнут таскать по врачам, пичкать лекарствами…
Он постарался выбросить сон из памяти, забыть, вытереть, словно и не было ничего, но глаза, огромные, выпуклые глаза, неотступно стояли перед его мысленным взором. Все чаще и чаще Арье закрывал Талмуд и уходил из колеля блуждать по городу. Бесцельно, рассматривая прохожих, он бродил по улицам час, а то и два, точно надеясь встретить Хаю, снова заглянуть в ее лицо. Нет, это были не ее глаза, а какой-то другой женщины. Но он уже видел их когда-то, да, видел! Но где, при каких обстоятельствах?
Голос не возвращался. Впрочем, если бы он и вернулся, Арье не стал бы петь. Что-то сломалось внутри, исчезли напор, желание блеснуть. Отец называл это куражом и укоризненно качал головой, когда Арье еще мальчиком делился с ним переживаниями. По мнению отца, кураж происходил от дурного побуждения и с ним следовало беспощадно бороться. Способов было много: посты, особые молитвы, изучение специальных трактатов. Но Арье и слушать не хотел — чудесный талант, подаренный ему Всевышним, распирал грудь изнутри, словно туго заведенная пружина.
Сейчас давление исчезло: пустой, как дождевая труба в августе, Арье блуждал по улицам Реховота, переходя из кружевной тени деревьев в плоскую, словно вырезанную из жести, тень домов. Бесстрастно читал объявления на столбах, скользил равнодушным взглядом по витринам, слушал перекатный шум деревьев. Не то, все не то.
Когда усталость колкими мурашками начинала покусывать икры, он возвращался в колель, открывал Талмуд и сидел над страницей до пепельных, с пламенеющими краями, пятен перед глазами.
Ему не мешали и не делали замечаний, хотя такой стиль плохо совпадал с принятым среди «литовцев» усердием. Необычайное горе вывело его за рамки нормальной жизни, и поэтому на странное поведение бедняги закрывали глаза.
Однажды утром, когда небо над Реховотом сияло, точно пасхальное блюдо, Арье забрел в крошинскую синагогу. Располагалась она у окраины города, Крошинский ребе, построивший синагогу и небольшой религиозный район вокруг, хотел жить подальше от соблазнов центральных улиц. Здание синагоги, сложенное из розового кирпича, с широкой лестницей парадного входа, стрельчатыми окнами и высокой крышей, величественно замыкало Реховот — дальше простирался рыжий пустырь с бледными заплатами выгоревшей травы. За пустырем струилась черная лента объездной дороги, а за ней тянулись до самой Нес-Ционы мелкие холмы, поросшие теребинтом.
Арье остановился на первой ступени лестницы и принялся разглядывать игру солнечных лучей в зеркальных стеклах окон. Снаружи стекла были непроницаемы для взгляда, зато изнутри выглядели как самые обыкновенные.
Год назад Арье выступал в этой синагоге. Народу набралось великое множество, пришел даже сам ребе и, сидя в кресле, больше походившем на царский трон, одобрительно кивал. Его хасиды в плоских меховых шапках, черных кафтанах, перетянутых черными вязаными поясами, в штанах до колен, ослепительно белых чулках и в туфлях, стачанных на старинный манер, без шнурков, с большими серебряными пряжками, заполнили зал от стены до стены. Женщины сидели на балконе, укрываясь от нескромных взглядов за скользкими занавесками из белого шелка. Между занавесками виднелись узкие щели, через них можно было рассмотреть происходящее внизу.
Крошинские хасиды строго соблюдали разделение между мужчинами и женщинами, их правила скромности, оставляли за кормой даже «литовские» обычаи. Сразу после хупы девушка наголо обривала голову и вместо парика надевала туго обтягивающий череп платок. Если он сбивался, приоткрывая запретное, то вместо волос жадному мужскому взгляду доставалась лишь синеватая полоска чисто обритой кожи.
Поначалу, завидев на улице крошинских женщин, Арье вздрагивал от отвращения. Уродующий, унижающий человеческое достоинство обычай казался ему чудовищным пережитком. С годами, привыкнув к виду туго обтянутых платками голов, он даже стал находить в них некое своеобразие, иную эстетику. Некоторым женщинам такая «прическа» даже шла, а кого-то действительно уродовала.
«Но ведь так и со всяким другим нарядом, — думал Арье. — И со всякой модой. Дело только в привычке, заложенной в детстве эстетической установке».
Ему случалось разговаривать с крошинскими хасидами, и он с некоторым удивлением узнал, что они считают своих жен очень красивыми. Женщины «гетто» и окрестностей, расхаживавшие по улицам в растрепанных париках или грязноватых шляпках, из-под которых торчали концы посекшихся волос, вызывали у хасидов брезгливую неприязнь.
На той субботней молитве в крошинской синагоге Арье запомнилась женская ручка, выглядывавшая из-под белой занавески. Изящная, с тонким запястьем и узкими длинными пальцами, ручка беззастенчиво отбивала такт, и в этом повторявшемся, равномерном движении было столько откровенной эротики, что у Арье перехватило дыхание.
Солнце поднялось и перестало переливаться в стрельчатых окнах. Арье уже собрался двинуться дальше, как вдруг из-за розового угла здания показалась девушка. Каблучки ее туфель затеяли забавный разговор с плитами мостовой. Девушка шла мелкими быстрыми шажками, придерживая локтем большую хозяйственную сумку и опустив глаза к земле.
Арье тоже старался отводить взгляд при виде проходящей женщины — к чему пялиться, ведь праздное любопытство порождает греховные мысли, но тут он почему-то не отвел взор. Проходя мимо, девушка подняла голову и коротко взглянула на Арье. Его окатило жаром — крупные, чуть выпуклые глаза, такие, как в его сне. Он стоял, не зная, как поступить, провожая девушку взглядом. Подойдя к двери близстоящего дома, она обернулась и еще раз посмотрела на Арье.
Такие, да не такие! Глаза, несомненно, походили на Хайны из сна, но сильно отличались. Чем, Арье не мог сообразить: то ли величиной, то ли своей выпуклостью. Они очень напоминали ему другие глаза, виденные не во сне, а наяву, те самые, которые он все время пытался припомнить. Он стоял, окаменевший, словно жена Лота, лихорадочно пытаясь нащупать ускользающий образ, и вдруг вспомнил: «Точно, это она! Как же я сразу не догадался!»
Вокруг «литовского» гетто, словно кораблики возле флагмана, проживали небольшие группы разных религиозных общин. Дом хасидов одного направления, дом другого, два дома «йеменцев», пол-улицы выходцев из Триполи, улица «марокканцев». У каждой группы были свои синагоги, детские садики, школы, ешивы. Среди ешив самыми престижными считались «литовские»: чужаков туда принимали мало и неохотно. Садики и школы были более открытыми, дети родителей, принадлежащих к разным духовным школам, играли в одной песочнице или с криками гонялись друг за дружкой по двору. Различия начинались позже, когда мальчик превращался в юношу. Что же касается синагог, то в них молились где кому нравится.
Хасиды, «литовцы», сефарды, религиозные сионисты ходили в одни и те же продуктовые лавочки, сталкивались нос к носу на остановках автобусов, примерно представляли, кто из их района, а кто пришлый.
Крошинская девушка осветила заснувший уголок памяти Арье, и он сразу припомнил йеменку, жившую на соседней с «гетто» улице. Ей было уже за тридцать, но голову она не покрывала, то есть осталась незамужней — случай для религиозного района довольно редкий. Другие сведения по внешнему виду не устанавливались, да Арье и не пытался, йеменка составляла всего лишь внешний фон его жизни. Тем же усилием памяти он помнил столбы на остановках, цвет стены синагоги, трещины на асфальте перед домом. И вот мелкая, незначительная деталь вдруг скакнула на первый план, загородив, вытеснив казавшееся главным и существенным.
Чуть не подпрыгивая на ходу от нетерпения, Арье помчался к Рути.
— И зачем тебе понадобилась эта пучеглазая старая дева? — спросила она, выслушав просьбу брата. Рути чистила картошку, и кожура, выползая из-под лезвия ножа, завивалась ровной спиралью, аккуратно укладываясь в пластиковый мешок.
— Я хочу посмотреть на нее вблизи, — сказал Арье. — Только и всего. Только посмотреть.
— Ты бы лучше взглянул на себя в зеркало, — подала Рути нетривиальный совет.
В ее доме, как и в доме их родителей, зеркалом служила задняя стенка буфета. Сквозь частокол кубков, коробочек со специями, подсвечников и стеклянных бокалов для субботних трапез с трудом пробивались лишь общие очертания лица. Впрочем, Рути, как и ее мать, смотрелась в зеркало в самых крайних случаях, поэтому совет звучал немного странно.
Арье послушно подошел к буфету.
— Лицо как лицо.
— Если бы, — фыркнула Рути. — Дрожишь, будто жених перед хупой. Чем она тебя околдовала?
— Околдовала? — удивленно переспросил Арье. Ему и в голову не приходило, будто его интерес может быть истолкован подобным образом. Но вот Рути произнесла свои слова, и он почувствовал, что за подкладкой стремления взглянуть на глаза «йеменки» прячется иное желание, о котором он старался не думать, вытесняя его на край сознания. Арье смутился.
— Не красней, не красней, — сказала Рути. — Дело понятное, мужчине нужна женщина. Но почему ты выбрал именно ее?
— Я еще не выбрал, — пробормотал Арье. — Я только хочу посмотреть.
— Ладно, — согласилась Рути. — Посмотреть устроим. В нашем детском садике есть несколько «йеменских» детишек, я поговорю с их мамами, все разузнаю. Но сам понимаешь — только посмотреть. Если вдруг, не дай Бог, — она тяжело вздохнула, — все-таки решишь знакомиться, скажи мне, а я уж договорюсь. — Она еще раз вздохнула. — И как ты после красавицы Хаи глаза на нее поднимаешь? Да и рано, трех месяцев еще не прошло после похорон… Честное слово, Арье, только лупоглазой «йеменки» нам в семье недоставало.
Остаток дня Арье провел как на иголках. Вечером долго не мог заснуть, ворочался, крутил подушку так и эдак. Он надеялся, что ночью увидит Хаю, хотел этой встречи и одновременно боялся ее, но спал тяжело и без снов, словно провалившись в черную яму.
Утром никак не мог прийти в себя. Во время молитвы тупо перелистывал страницы, отыскивая псалмы. Он знал их наизусть и еще вчера мог молиться, не открывая книги, но сегодня голову точно придавили глухой подушкой.
В четыре часа он позвонил Рути.
— Приходи, — сказала она. — Я все узнала.
Арье захлопнул Талмуд и чуть не бегом помчался из колеля. Расстояние до Рутиного дома вместо обычных десяти минут он преодолел за четыре, взлетел по ступенькам, протянул руку к звонку и замер.
«Нет, нехорошо. Потный, запыхавшийся. Рути опять пошлет к зеркалу. Лучше постоять несколько минут, остынуть».
Он опустил руку и несколько раз глубоко вдохнул. Внезапно дверь отворилась. Рути окинула его насмешливым взглядом:
— Заходи, женишок. Чего стоишь на пороге?
— А как ты догадалась… — начал было Арье, но Рути перебила:
— Видела в окно, как ты бежал. Сначала отправляйся на кухню, выпей чаю, успокойся. Поговорим после.
Он любил Рутин чай. С презрением относясь к бумажным пакетикам, она покупала развесные чаи нескольких видов, смешивала их между собой в только ей одной ведомых пропорциях и заваривала нечто душистое и крепкое, прочищающее голову и придающее силы. Сегодня такой напиток был как нельзя кстати.
Вместе с чаем он получил здоровенный ломоть медового пряника. В пористой коричневой толще щедро желтели орехи. Есть не хотелось, но Рути так красноречиво взглянула на тарелку, что Арье тут же изрядно откусил. В глазах старшей сестры он все еще оставался маленьким мальчиком, которому она меняла пеленки и которого кормила с ложечки. Усевшись напротив, она взяла в руки детский носок, вдела нитку в иглу и принялась быстро штопать, то и дело поглядывая на Арье. Дождавшись, когда он подобрал с тарелки последнюю крошку, Рути подняла голову:
— Ей тридцать два года, ее зовут Мазаль, и она преподает арабский в школе. Замуж не вышла из-за болезни. Какая-то проблема со щитовидкой: то ли не хватает йода, то ли, наоборот, в избытке. Глаза у нее выпуклые именно по этой причине. Они-то всех женихов и распугали. А теперь ты нашелся, последняя надежда…
Арье хотел было возразить, что именно из-за глаз он и желает увидеть «йеменку», но счел более благоразумным промолчать.
Рути горько усмехнулась:
— Я понимаю, в мужской голове все устроено по-другому. Но ты послушай, послушай меня, Арьюш, я ведь только добра тебе хочу.
Она снова назвала его детским именем, как обращалась к нему, когда купала в ванночке, приводила из садика, делала вместе с ним уроки. Лишь после свадьбы, в присутствии Хаи, Рути стала величать его «Арье».
— Я не буду говорить о разных обычаях общин, другой ментальности, о том, что она не из нашего круга — это вещи болезненные, но преодолимые. Однако вас разделяют пропасти, через которые невозможно перекинуть мостик. Мазаль старше тебя на шесть лет. Ты ведь знаешь, сефардки быстро стареют. Еще с десяток годков, и она будет выглядеть как пожилая «йеменская» бабка, ты же останешься почти юношей. Но и это не главное. Главное — болезнь, щитовидка. Шансы, что Мазаль окажется бездетной, очень велики. Именно поэтому женихи и разбежались. Лупоглазость, в конце-то концов, дело вкуса. Да и характер у нее, говорят, приветливый, добрый. Те, кого я расспрашивала, отзывались о ней с большой теплотой. Скромница, умненькая, училась в хорошей школе, неплохо зарабатывает. В общем, если бы не щитовидка, ей бы лучший из женихов достался. Да болезнь ведь не спрашивает: Всевышний посылает испытание тому, кто способен его вынести. Но ты-то, ты-то зачем прыгаешь в больную постель?
Арье понурил голову. Рути, как всегда, была права. Но чем больше доводов она приводила, тем сильнее хотелось ему увидеть Мазаль.
— Рути, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Я только хочу взглянуть.
— Уф! — она отложила в сторону носок и воткнула иголку в атласную подушечку. — Если Бог хочет наказать человека, он лишает его разума! Но раз ты так уперся, то слушай.
Каждое утро, кроме среды, Мазаль выходит из дома без десяти восемь. Занятия в школе начинаются в половине девятого, она идет двадцать минут пешком. Возвращается в два тридцать, тоже пешком. Вот такие правильные и полезные привычки у девушки.
— Я думаю, лучше всего взглянуть на нее во время прогулки. Жди рядом с домом, — тут Рути назвала адрес, — и пойди навстречу. У тебя будет несколько минут на «поглядеть». Если покажется мало, повтори на следующий день, но больше не пытайся, третья встреча будет выглядеть подозрительно. И пообещай мне, что не станешь совершать никаких глупых поступков. Только посмотришь, и все. Не забывай: в нашем районе тысячи глаз и ушей.
Арье кивнул:
— Спасибо, Рути. Я обещаю.
— Ну, иди с Богом.
Сердце стучало, приказывая немедленно мчаться к дому Мазаль и ходить, ходить, ходить — выглядывая и ожидая. Арье, словно примериваясь, дошел до угла ее улицы, посмотрел издалека на дом и вернулся.
Утром он тоже не решился, утро — плохое время для знакомства, люди озабоченно бегут по делам, напялив маски рабочего настроения. Если хочешь увидеть истинное лицо человека, взгляни на него вечером, когда усталость смывает наносное и сквозь маскарад проглядывают подлинные черты.
К двум часам он наконец-то решился пройти мимо ее дома, не спеша, словно в задумчивости скользя взором по стеклам окон. Дом как дом, ничего особенного. Арье завернул в овощной магазинчик и долго перебирал глянцевые баклажаны, стараясь охладить горячие, дрожащие пальцы об их холодные фиолетовые бока.
В два двадцать, задохнувшись от ужаса при мысли, что она могла уже пройти, он выскочил из магазинчика. Улица в это время дня пустовала, редкие прохожие, в основном пенсионеры, медленно шествовали по направлению к центру города. Перед входом в магазин на длинном прилавке были разложены овощи. Арье придвинулся к ним, погрузил пальцы в помидоры и принялся искоса озирать проходящих мимо.
Время застыло. Помидоры медленно переворачивались, подставляя упругие зеленые хвостики, красновато-рыжие спинки, капельки сока на небольших отверстиях, оставленных хвостиками. Он еще раз глянул на улицу и замер. Мазаль шла прямо на него, слегка покачивая увесистым черным портфелем. Она была одета, как одеваются учительницы религиозных школ — в нечто серое, безлико скрывающее фигуру. Арье испуганно отвернулся, уставившись в помидоры, но тут же снова повернул голову.
Она прошла рядом, на секунду посмотрев ему прямо в глаза, и от этого, так долго ожидаемого, взгляда у него все перевернулось внутри, напряглось, воспрянуло и заиграло. Он вытащил руки из помидоров и, словно сомнамбула, двинулся следом, удерживаясь на расстоянии нескольких шагов. Дойдя до своего дома, Мазаль, вместо того чтобы войти в дверь, чуть повернулась и, снова окатив Арье взглядом, пошла дальше. В конце улицы она свернула направо, потом еще раз направо. Арье было все равно, куда и зачем он идет, внезапно возникшая между ними связь ощущалась им почти физически, словно тонкая нитка, привязанная к его шее. Второй конец нитки заканчивался в руке Мазаль, и она вела его за собой так, как выводят на прогулку собачонок.
Улица закончилась, и они оказались перед входом в сквер. Он располагался неподалеку от религиозного района, поэтому его всегда наполняли мамы с колясками, старики в черных шляпах и мальчишки с пейсиками вразлет, гоняющие на велосипедах по узким дорожкам. Место, идеальное для встречи и знакомства, тут не существовало даже малейшей вероятности остаться наедине, то есть оказаться в положении, часто толкающем людей, особенно в юном возрасте, на всякого рода непредвиденные поступки. Поэтому религиозные девушки и юноши назначали свидания на скамейках сквера и просиживали на них многие часы, самозабвенно беседуя.
Мазаль подошла к одной из таких скамеек и присела на край. Арье не задумываясь опустился на другой. Теперь их разделяли всего каких-нибудь полтора метра, но каждый не замечал другого, делая вид, будто рассматривает деревья, траву, птичек, игру солнечных пятен в журчащей под ветерком листве.
Прошло несколько томительных минут. Наконец Арье кашлянул, сначала не всерьез, от смущения, но нарочитый кашель задел в горле какую-то живую ниточку, внутри защекотало, запершило, и он разразился самым настоящим, захлебывающимся клекотом. С трудом остановившись, поматывая головой, словно отгоняя новый приступ, он зажмурил глаза и сквозь темноту услышал голос Мазаль:
— Вы из-за кашля прекратили петь, да?
Он поднял веки и посмотрел на нее. Просто, как смотрят друг на друга давно знакомые люди. На лице Мазаль было написано неподдельное участие, она вся подалась в сторону Арье, точно хотела обнять его и утешить, прижав к своей груди. От этой мысли ему стало жарко, он покраснел и отвернулся.
— Нет, — сказал он, не глядя на Мазаль. — Кашель тут ни при чем. Голос исчез. Разговаривать могу, а петь — горло перехватывает. Да и не хочется.
— Бедненький!
И столько теплоты, столько участия было в ее тоне, в мягком, трепетном переливе гласных, что он вдруг повернул голову, поймал ее взгляд и твердо произнес:
— Мазаль, выходи за меня замуж.
Она охнула и закрыла лицо руками. Около минуты, не опуская крепко прижатые к лицу ладони, она тихонько раскачивалась, словно во время молитвы. Арье жадно рассматривал ее всю, вблизи и не стесняясь. Из-под серой юбки выглядывали изящнейшие туфельки, а сразу за краем белых носочков темнели полоски кремовой кожи. Рукава серой блузки задрались, приоткрыв округлые локти. Ее руки, такие ровные, гладкие, блестящие, ее длинные коричневатые пальчики с миндалевидными, едва тронутыми лаком ногтями. Аккуратные ушки, черные, слегка вьющиеся волосы. Он заметил в них несколько серебряных ниточек, и от жалости и любви сдавило горло. Мазаль не красилась, она хотела выглядеть такой, как есть, без уловок и обмана. Такая правдивость, строгость по отношению к себе умилили Арье почти до слез.
Наконец она опустила руки и перевела на него взгляд своих лучезарных, сияющих, огромных глаз. Он невольно вспомнил слова Рути и содрогнулся от их несправедливости. Как ухитряются люди, даже лучшие, даже близкие, настолько исказить, оболгать действительность!
Мазаль смотрела на Арье и молча плакала. Слезы катились по щекам и капали на блузку, оставляя темные точки.
— Я обидел тебя?! — вскричал Арье. — Я был груб, настойчив, извини, извини ради Бога!
— Это от счастья. — Она достала из кармашка блузки платочек и осторожно промокнула слезы. — Я еще не верю, — виновато добавила она. — Наверное, это сон.
— Вовсе нет! Я спросил, согласна ли ты выйти за меня замуж, но ты не ответила.
— Согласна! Согласна! — воскликнула Мазаль и вновь закрыла лицо руками. На блузке продолжали расплываться неровные, темные точки.
На этом они расстались, ведь дальнейший разговор мог привести к случайным прикосновениям, а потом, упаси Бог, и к другим проявлениям чувств, а подобного рода грубости могут позволить себе только примитивные люди, бредущие по миру без света в голове и Всевышнего в сердце.
— Дурень! — воскликнула Рути, узнав о решении брата. — Какой же ты, братец, дурень!
Арье-Ор только улыбнулся. Ему было хорошо.
Дальше все покатилось по накатанной, с мраморным блеском боковин, свадебной колее. За первой, «случайной», встречей, последовала первая официальная, после третьей — поставили в известность родителей, затем отец и мать Арье получили приглашение на субботнюю трапезу к родителям Мазаль, затем посвятили сестер и братьев. Свадьбу решили сыграть на следующий день после окончания года траура, но фактически уже после помолвки Арье стал приходить в дом к родителям Мазаль почти как родственник.
Ее отец оказался уважаемым в «йеменской» общине человеком. За глаза его называли каббалистом, почтительно поднимая брови, а в лицо — раввином. Но хоть никакой должности он не занимал, а почестей и славословий сторонился, после первых же произнесенных им слов становилось ясно, что человек он не простой. Совсем не простой.
По ночам в его доме собиралась группка учеников и до утра, закрывшись в дальней комнате, изучала старинные, вывезенные еще из Йемена манускрипты.
Отец Арье, услышав слово «каббалист», презрительно скривил губы. Можно было подумать, что к нему в рот залетело какое-то мелкое насекомое и он собирается его с омерзением выплюнуть. Прививка Шабтаем Цви выработала в семействе Ланды стойкий иммунитет к каббале. Несколько поколений предков Арье вели беспощадную борьбу с последователями лжемессии, и ярость споров осела в виде защитной реакции презрения.
На приглашение будущего тестя присоединиться к ночным бдениям Арье ответил вежливым отказом. Плеваться, подобно отцу, ему не хотелось, но и участвовать тоже, все-таки в его жилах текла кровь Ланды.
Он был полностью поглощен отношениями с Мазаль. Они совсем не походили на то, что происходило между ним и покойной Хаей.
С Хаей было легко и весело. Она часто смеялась, самые обыкновенные фразы Арье ее забавляли. Быстро и бесшумно передвигаясь по дому, она возникала рядом в тот самый момент, когда он собирался ее позвать. Хая выросла в семье, очень похожей на его собственную: там читали те же книги, советовались с теми же раввинами, восхищались теми же праведниками. Их мироощущения оказались настолько близкими, что Арье иногда принимал ее за одну из сестер.
Любовь к Мазаль разбередила все его нутро, как выворачивает плуг пласт земли вместе с уцепившимися за него корнями. Он чувствовал себя привязанным, нет, прикованным к невесте стальными цепями. Они опутывали нижнюю часть туловища и тянулись к Мазаль. Арье физически ощущал давление в нижней части живота, словно кто-то тащил его за эти цепи. Мысли о том, что произойдет после хупы, когда они останутся наедине и он дрожащей рукой повернет выключатель, доводили его до полуобморока. С Хаей ночная часть супружества проходила ровно и радостно; судороги страсти они обошли десятой дорогой, оставив для себя лишь нежные, доверительные прикосновения и завершающую благодарность. Теперь же, стоило Мазаль обдать его жаркой волной взгляда, как органы приходили в неистовое волнение, сердце убыстряло бег, а тело само собой твердело и напрягалось. От опасных фантазий он закрывался щитом Талмуда — как только кровь горячими толчками начинала бродить по венам, он вытаскивал из памяти заранее приготовленное каверзное разбирательство и принимался взвешивать силу доводов комментаторов.
— Что с тобой, Арье? — недоумевала Мазаль.
Не объясняя истинной причины, он ссылался на погруженность в Учение, жалуясь, будто не может выбросить из головы Талмуд, даже находясь рядом с ней.
Такое объяснение подняло его в глазах Мазаль до небес; стоило ему чуть запнуться во время беседы, как она тут же замолкала, боясь помешать ходу мыслей ученого жениха. Впрочем, виделись они нечасто, ведь долгие разговоры могут привести к легкомыслию, а от него рукой подать до греха.
«Наговоримся после свадьбы», — думал Арье-Ор, имея в виду не только разговоры. Мысли сами собой убегали к дрожащей руке и выключателю, а оттуда он усилием воли переводил их на Талмуд.
Лишь одна тучка темным пятном висела на безоблачном небосводе их отношений. Каждая встреча заканчивалась слезами, примерно минут за десять до расставания в лучезарных глазах Мазаль начинали посверкивать алмазные капельки, затем она доставала платочек, он быстро намокал, и тогда темные точки усеивали блузку и подол юбки. Плакала она беззвучно, сдерживая рыдания, но и говорить не могла — перехватывало горло.
Арье несколько раз пытался вызнать причину слез, но Мазаль только отрицательно мотала головой.
«Наверное, это от счастья, — говорил себе Арье, вспоминая ее слова на скамейке. — Когда девушка долго ждет суженого, теряет надежду, а потом вдруг он все-таки приходит, то эмоции захлестывают. Ведь сказано в Талмуде: женщины легкомысленны. Поэтому глаза у них, — дополнял Арье, — на мокром месте».
Слухи о предстоящей помолвке быстро распространились по «гетто», а оттуда и по всему району. Впрочем, секрета в том не было никакого, если двое людей готовятся составить счастье друг друга, то окружающим надлежит только радоваться и желать удачи. Секреты и недомолвки способны лишь навести на мысль о каких-то компрометирующих обстоятельствах, тайных пороках или скрываемых недостатках. Нормальным людям нечего прятать и не от кого таиться.
Предстоящий брак не всем пришелся по вкусу. Особенно возмущалась Басшева Вульф, бывшая теща Арье-Ора. По-прежнему считая его членом семьи, она несколько раз звонила Рути и охала в трубку:
— Ведьма, йеменская ведьма! И чем она его приманила?
Рути деликатно отмалчивалась, ведь слово, сказанное одной женщине, все равно что объявление в газете. Сегодня ты поверяешь сердечную тайну любимой подруге, а завтра о ней судачат продавщицы в соседнем супермаркете. С Басшевой Рути связывали только воспоминания, а вот с Мазаль, судя по сумасшествию брата, предстояли долгие и непростые отношения.
Через десять месяцев после несчастья Арье и Мазаль объявили о помолвке. Накануне вечером Арье позвали к телефону прямо из зала колеля. Мазаль, нервно покашливая, попросила обязательно сегодня прийти. Странная просьба, их встречи всегда происходили только при свете дня, да и в колель она никогда не звонила. Удивленный, Арье поспешил к невесте.
В доме было шумно, на кухне вовсю орудовали мать Мазаль и две ее сестры. Они готовили традиционные йеменские блюда, какие не купишь даже за большие деньги. Пряные ароматы шибали в нос, Арье сглотнул слюну и пошел за Мазаль в ее комнату. Через распахнутую дверь кухни он увидел свою будущую тещу и слегка поклонился в знак приветствия. Она ласково помахала ему рукой и прокричала, пытаясь пробиться через стук ножей, грохот сковородок и свист закипающего чайника:
— Завтра ты попробуешь настоящий джахнун![1]
Мазаль пропустила Арье перед собой и плотно притворила дверь в комнату. Опять странно, отметил про себя Арье, ведь по закону наедине могут оставаться только супруги, поэтому до сих пор они всегда оставляли дверь полуоткрытой.
— Арье, — Мазаль поднесла руки к груди и умоляюще посмотрела ему в глаза. Ее пальцы судорожно комкали платочек. — Арье, ты, наверное, станешь меня презирать и, может быть, вообще знать не захочешь, но я больше не могу, я обязана, обязана все рассказать.
— Что «все»? — встревоженно спросил Арье.
— Иначе мы не сможем быть счастливы, — продолжила Мазаль, не обращая внимания на вопрос. — Я не смогу быть счастлива. Я всегда буду думать только об этом и всегда буду плакать. Ты ведь заметил, что я все время плачу. Ведь заметил?
— Еще бы! — воскликнул Арье. — Но ведь ты так и не сказала почему.
— Я просто не могла. Тогда не могла. А сейчас могу. Только выслушай меня до конца. Не перебивай и не уходи, пока не дослушаешь. Обещаешь?
— Обещаю, — удивленно и настороженно ответил Арье. Что уж такого могла натворить кроткая Мазаль, чтобы он не захотел выслушать ее до конца и ушел, разорвав помолвку!
— Ты думаешь, что сам ко мне пришел, по своей воле? Будто влюбился и пришел? Но это не так!
Арье хорошо помнил свой сон и глаза, не дававшие ему покоя. Он помнил свои долгие прогулки по городу и хотел рассказать об этом Мазаль, давно хотел, но как-то не получалось. Сейчас, он расскажет прямо сейчас…
— Молчи! — она поднесла палец ко рту. — Ты ведь обещал не перебивать. Молчи и слушай. Я влюбилась в тебя два года назад. Услышала, как ты поешь на субботней молитве, и долго не могла успокоиться. Потом стала ходить на все твои выступления. Все про тебя вызнала, даже фотографию раздобыла. Твой голос все время звучал в моем сердце, с ним я ложилась спать, с ним просыпалась. Я понимала, что надежды никакой нет, я из другой общины, старая, некрасивая…
Арье протестующе взмахнул рукой, но Мазаль решительным жестом поднесла ладошку к его рту.
— Молчи. Да, некрасивая и старая, а тут объявили о твоей помолвке, потом о женитьбе. Я видела тебя вместе с Хаей и думала: все правильно, таким юношам должны доставаться такие девушки, а мой удел сидеть в сторонке и дожидаться бедолагу, которого предназначил мне Всевышний. Самым страшным было молчание, ведь я не могла даже заикнуться, что люблю женатого мужчину, не могла никому рассказать, поделиться, выплакать.
Потом у тебя родилась дочь. Я пыталась выбросить тебя из своего сердца, хотела научиться ненавидеть тебя, презирать, без причины, только чтобы забыть, но ничего не получалось.
По ночам я готовлю для отца и его учеников кофе и закуски. Раньше этим занималась мама, но в последние годы она начала принимать таблетки, и ее страшно клонит ко сну даже днем. Я все равно допоздна сижу над тетрадками, готовлюсь к урокам и вообще сплю мало, поэтому и стала помогать отцу. Что они там учат, я не знаю, да и кто мне станет рассказывать, ведь женщинам каббала запрещена. Но однажды дверь в их комнату осталась неплотно прикрытой, и я услышала, о чем шла речь.
Отец рассказывал про ангелов, о том, как приобрести над ними власть. У него хранится старинный манускрипт, его передают из рода в род много поколений. Когда в сорок девятом году в Сану прилетели израильские самолеты и стали вывозить всех евреев, мой дед спрятал его под одеждой и так поднялся на борт.
Уже в дороге они поняли, что это не Божье спасение, а испытание, что везут их не на Святую землю, а в антирелигиозные кибуцы. Как только самолеты поднялись в воздух, израильские инструкторы приказали мужчинам состричь пейсы, а женщинам снять головные платки. Объясняли это якобы опасностью болезней, санитарными предосторожностями и прочей глупостью, но раввины стразу сообразили, к чему идет дело, немедленно приказали сжечь свитки с тайным знанием. Попади они в руки социалистов, те смогли бы натворить ужасные беды. Многие так и поступили. Тебе, наверное, рассказывали о примитивных дикарях, разводивших костры прямо на борту самолетов?
Арье кивнул. Старая, набившая оскомину история. Правда, такого объяснения ему еще не доводилось слышать.
— Мой дед книгу не сжег. Когда его стали досматривать в аэропорту, он внушил инспекторам, будто под халатом у него пусто. Таких книг, как наша, во всем мире сохранилось две или три.
Отец достал ее из тайника и показал ученикам. В ней, на восемнадцатой странице, записаны имена ангелов. Если произнести вслух это имя, то ангел становится твоим слугой. Но делать это может только полный праведник.
Дальше я не стала подслушивать, тихонько отошла от двери и вернулась к себе. Утром, перед тем как уйти в школу, я всегда прибираю в комнате для занятий. Собираю пустые стаканы, расставляю по местам книги, подметаю. На этот раз я сразу принялась искать манускрипт. Отец как-то обмолвился о потайном ящике за книжным шкафом. Я начала проверять полки и скоро обнаружила тайник — небольшую нишу, прикрытую фанерой. Отцу, видимо, и в голову не приходило, будто у нас в доме кто-то начнет рыскать без спроса, и поэтому он не слишком старался запрятать манускрипт. Я быстро отыскала восемнадцатую страницу, прошептала имя ангела и попросила, чтобы ты стал моим, только моим, навсегда и только моим, до самого последнего дня.
Несколько минут я ожидала появления ангела, но ничего не произошло. Я положила манускрипт на место и пошла на работу.
А ночью мне приснился ангел. Без формы, без лица, просто белое говорящее пятно. Он сказал мне, что просьба моя услышана и я теперь должна тебя пометить. Какая-нибудь часть моей одежды должна перейти в твое владение или хотя бы коснуться твоего тела. Тогда ангел, существо нематериальное, получит привязку в мире реальности и сможет выполнить мою просьбу.
Через неделю у тебя было выступление в другом городе. Я сняла номер в гостинице, поехала вслед за тобой и после конца молитвы уронила на тебя с женского балкона синагоги свой платок. Ты помнишь?
Арье покрутил головой. Что-то такое припоминалось, но смутно.
— А потом… потом… — голос Мазаль задрожал. Она опустила голову вниз и последние слова проговорила с трудом, продираясь сквозь сжимающие горло слезы.
— В общем… Через три дня случилось это несчастье… Ты можешь презирать меня, можешь навсегда уйти, можешь ударить, я все пойму и не обижусь. Но я не хотела! Я не думала, что так получится! Не было дня с той ужасной минуты, когда я не плакала о Хае и о маленькой, не просила прощения у Всевышнего. О тебе я и не помышляла, мне было так стыдно, так горько все эти месяцы… И вдруг… Вдруг ты пришел…
Она всхлипнула, в отчаянии подняла голову и посмотрела на Арье. Мазаль ожидала увидеть гнев, презрение, ненависть, злость, что угодно, но только не то, что увидела. Арье смотрел на нее, снисходительно улыбаясь.
— Глупая! Неужели из-за этого ты все время плакала?
Мазаль удивленно посмотрела на него.
— Конечно, из-за этого.
Арье снова улыбнулся. Если бы Мазаль обладала сверхвидением, она бы заметила вереницу седобородых старцев с круглыми спинами, толпящихся за спиной у Арье. Несколько поколений Ланда, потративших жизнь на борьбу с мистикой, шабтианством и всякого рода завиральной чушью, отвлекающей евреев от истинного Учения, снисходительно улыбались из-за его плеча, глядя на глупую «йеменку».
— Так ты считаешь, что… что… что…
Мазаль с неясной надеждой вглядывалась в лицо Арье. В этот момент она превратилась в женщину. Перед ней стояло не существо другого пола, а муж, опора и защита. Человек, которому она станет приносить самые сложные вопросы и скрываться за стеной его решений.
— Ерунда, случайное совпадение, — сказал он, одной фразой снимая невероятной тяжести груз с сердца Мазаль. Он не мог, не умел ответить по-другому. Слишком крепко сжимали его сознание гены многих поколений скептических раввинов, ироничных судей и ясномыслящих ешиботников.
И тут Мазаль совершила невозможный, подлежащий всяческому осуждению поступок. Единственным ее оправданием могло послужить тяжелейшее нервное состояние, но, с другой стороны, ведь для того человек и воспитывает себя многие годы, взбираясь по ступеням святости, чтобы суметь выстоять в критические минуты.
— Арьюш, Арьюш! — вскричала она и, прижавшись к его груди, сладко разрыдалась.
На помолвку пригласили только ближайших родственников и друзей, но и тех набрался полный дом. Стол вперемешку украшали традиционные йеменские и литовские блюда. После краткой процедуры обручения женщины ушли в другую комнату, а мужчины остались в зале и, усевшись за стол, воздали должное умению хозяек. Не было ни вина, ни других спиртных напитков, зато кока-кола лилась рекой.
— Хватит с нас двухтысячелетнего рассеяния, — говорили гости одной стороны. — Пора превращаться в единый народ.
— Когда девушка из колена Менаше, — говорили другие гости, — выходила замуж за парня из колена Звулуна, она оставляла обычаи родительского дома и принимала на себя законы, принятые в доме мужа. Так что Мазаль теперь самая настоящая «литовка».
Потом жених произнес специально подготовленную для помолвки речь. Она касалась тонких поворотов в споре Арье-Лейба Ланды с Маймонидом, и Арье, разумеется, пытался доказать, будто правота на стороне его предка. Такого рода речи принято произносить на всех помолвках, но молодых женихов обычно прерывают пением. Не каждый способен составить подобающую речь, и, чтобы не краснеть от стыда и не давать пищу пересудам, гости заглушают слова жениха застольными песнями. Арье не перебивали, то ли в знак уважения к фамилии Ланда, то ли в виде сочувствия к его личной судьбе.
Затем слово взял отец невесты.
— В доме скорби молчи, — произнес он изречение Талмуда, — в доме веселья говори. И нет других слов, кроме слов Учения. Но по логике вещей все выглядит наоборот. Там, где скорбят, люди восприимчивее к словам мудрости, там, где веселятся, голова идет ходуном, а мысли убегают далеко. И если скажешь, что ошиблись мудрецы, то скажешь неверно. Потому что наши мысли — не их мысли, и наше понимание человека — не их понимание. В доме скорби люди и без того размышляют о сущности живого, о кратковременности пребывания в мире. К чему напоминать им об этом? Ай, а в доме веселья, — он замолк и стал раскачиваться из стороны в сторону, — ай, в доме веселья, где голова идет кругом, ноги пускаются в пляс, и кажется, будто все и всегда будет как в эту счастливую минуту. — Тут он обвел глазами стол, притихших гостей и перевел взгляд на жениха. — Родные лица, покой, обилие пищи, молодость, радость существования… Ай, в доме веселья, вот когда надо говорить!
После речи долго пели, успокоившись, хорошо и весело доедали закуски, затем принялись за главные блюда. Все смешалось в доме Ланды: сладковатую фаршированную рыбу окунали не в хрен, а в огненный йеменский схуг, а джахнун — коричневые колбаски из ароматного теста, сутки томившиеся в печи, — намазывали форшмаком. В общем, помолвка получилась вкусная и добрая, какой, впрочем, и полагается быть счастливой помолвке.
Промельками желтых солнечных пятен по утренней подушке заскользили дни. Косолапо переваливаясь на субботах, двинулись недели. Пришло время ставить памятник. У простых, несведущих в Законе людей сложился обычай завершать первые тридцать дней траура открытием памятника. Обычай неправильный, вредящий душе покойного. Но у простонародья иные представления о действующих в мире законах, и не дело ученых приставать к ним со своим пониманием. Кто хочет научиться, пусть приходит и спрашивает, тот, кто не хочет, волен жить по собственному разумению.
Правда, потом… впрочем, это самое манящее «потом», вынесенное за скобку пенного оскала смерти, часто вызывает ухмылку простолюдинов, ухвативших жизнь под микитки. Для них существует только «сейчас», мизерный кусочек примитивных удовольствий, который представляется им верхом блаженства и удовлетворения. Так ребенок в песочнице цепляется за свой совочек: ведь он уверен, будто все наслаждения мира заканчиваются переливами солнца в боках красного пластмассового ведерка. Он не знает, что ему принадлежат и песочница, и участок возле дома, на котором он играет, и дом, и все его содержимое, и множество чудесных вещей, приготовленных для него родителями. Совок и ведерко — вот главные ценности жизни, и он отчаянно плачет, если мать осторожно достает их из сцепленных пальчиков.
Когда могильщик, аккуратно пригладив лопатой холмик, втыкает в него табличку с именем, душа окончательно прощается с телом и отправляется в судилище. Одиннадцать месяцев разбирается дело: из висячих глубин памяти всплывают мысли, слова, поступки — от первого вздоха до последнего всхлипа. Для того и читают дети поминальные молитвы по родителям, чтобы облегчить приговор, дабы добрая память и праведные поступки потомков выступили защитниками на процессе. А памятник… есть в нем некая гордыня, ненужное, несвоевременное возвеличивание души. Да еще такое, случается, пишут на плите, потакая дурному вкусу и короткой памяти, что ангелы-хранители вместо возглашения гимнов плачут от стыда.
Какие могли быть прегрешения у Хаи и чем успела запятнать себя малютка, Арье не знал, не мог представить, да и не хотел. Не в силах человеческих разгадывать такие загадки — после ста двадцати, когда призовут его душу на суд и представят весь список добрых поступков и прегрешений, вот там все станет на свои места. А пока нужно жить по закону знающих.
За два дня до открытия памятника Арье позвонила Рути.
— Вот что, Арьюш, — быстро проговорила она. Ее голос сопровождало ритмическое постукивание: наверное, Рути, не теряя времени, помешивала варево в кастрюле или раскатывала тесто, прижав трубку ухом. — Мазаль, наверное, захочет прийти на кладбище, — то ли спросила, то ли объявила Рути.
— Думаю, захочет.
— Э-э-э… — первоначальная решимость в голосе Рути переплелась с неуверенностью. Видимо, она собралась сказать нечто неприятное и никак не решалась начать фразу.
— Ты хочешь, чтобы она пошла с тобой? — предложил Арье.
— Нет, наоборот. Попроси ее совсем не приходить.
— Но почему?!
— Басшева не хочет ее видеть.
— Басшева?! — изумился Арье. — Они разве знакомы?
— Нет, не знакомы, но видеть ее рядом с могилой дочери она не желает.
— Не видеть Мазаль?
— Басшева считает, будто она виновата в смерти Хаи. Не спрашивай, откуда ей это надуло. Я сама долго пыталась понять, но так и не смогла. Тут что-то интуитивное, от чувства, а не от головы.
— Бред какой-то, — нервно усмехнулся Арье.
— Да, бред, но Басшева убедила себя, будто Мазаль ведьма и наслала на ее дочь несчастье, чтобы завладеть тобой.
Арье похолодел. Откуда Басшева узнала про манускрипт? Мазаль не могла рассказать. Она ведь не сумасшедшая!
— Все женщины немножко ведьмы, — ответил он цитатой из Талмуда. — Но как можно на основании одной интуиции обвинять Мазаль в таком преступлении? Я думаю, это больше похоже на клевету и злословие.
Он замолчал, со страхом ожидая ответа. Если Рути известно про манускрипт, сейчас это выплывет.
— Басшева не обвиняет. Она просто звонит через день и плачет в трубку. Она никому ничего не рассказывает, только мне. Она разумная женщина…
Тут Арье иронически хмыкнул.
— Да-да, разумная женщина, и понимает, что ее эмоции трудно передать другим. Она не собирается ни обвинять Мазаль, ни делать свое подозрение достоянием многих. Но ты уж постарайся убедить свою невесту не приходить на кладбище.
Тон, каким Рути произнесла «свою невесту», однозначно свидетельствовал, на чьей она стороне.
— Только не вздумай передавать ей слова Басшевы, — добавила Рути. Стук, сопровождавший разговор, неожиданно прекратился.
— Хорошо, — сказал Арье в наступившей тишине.
Рути молчала, нежный шорох электронов, бегущих по проводам между их квартирами, заполнил пространство. Необъяснимые глубины, распахнувшиеся перед его мысленным взором, пугали своей бесконечностью. Подозрения Басшевы казались неправдоподобно далекими от мира талмудической ясности и холодного разума, в котором пребывал Арье, но удивительнее и страшнее всего было их пересечение с тем, что рассказала ему Мазаль.
— Все женщины немного ведьмы, — повторил Арье и нажал на рычаг.
Ему казалось, будто уговорить Мазаль не составит никакого труда. Во время прогулки — они два раза в неделю прохаживались минут сорок по двору «гетто», и в тот день как раз выпал черед — он, как бы вскользь, попросил Мазаль не приходить послезавтра на кладбище. К его величайшему удивлению, она не согласилась.
— Я обязана прийти, понимаешь, обязана.
И хоть говорила она просяще, чуть ли не жалобно, однако само утверждение звучало весьма жестко.
— Но зачем? Ты ведь даже не была с ними знакома!
— Это не для них, а для тебя и для меня.
И тут Арье сообразил, в какую ловушку он попал. Если произнесенное заклинание действительно возымело силу, Мазаль, конечно же, нельзя было появиться на кладбище. Никаких других причин запретить ей пойти вместе с ним не существовало. Его просьба остаться дома придавала значимость глупым страхам Мазаль, но не мог же он рассказать о Басшеве!
— Ну-у-у, — он попытался выскользнуть из ловушки, ощущая спиной, как холодные, глинистые стены ямы сходятся все ближе и ближе. — Это ведь чисто семейное дело. Будут только самые близкие родственники…
— А я, получается, не родственница? — горько бросила Мазаль.
— Формально еще нет. Вот через два месяца…
Она отвернулась. Арье зашел с другой стороны и заглянул ей в лицо.
— Ты снова плачешь?
Она молча помотала головой.
— Нет, ты не плачешь, только из твоих глаз льется соленая вода.
Он пытался шутить. Мазаль молчала. Арье чувствовал, что его трепещущее, тайное, скрытое от всех нутро непостижимым образом привязано к Мазаль, к ее голосу, глазам, мелко вздрагивающим плечикам. Она была теперь важнее всего на свете, важнее родителей, сестер, товарищей и уж, конечно, важнее Басшевы.
— Я не хотел говорить, но одна родственница не хочет с тобой встречаться.
— Родственница?
— Да. Ты же знаешь, у разных людей разные симпатии и разные антипатии. Ты ей не нравишься, почему — я даже выяснять не стал. Зачем ненужные конфликты?
Она повернулась к нему:
— Арьюш, родственники, конечно, важно, но для меня всего важнее ты. Ты мой главный родственник, и я больше всего боялась, что именно ты не хочешь меня видеть в этот день.
Ее глаза снова сияли. Арье смотрел в них и видел себя.
На кладбище, продутом ветрами поле красной земли с рядами серых надгробий, собрались только родственники. У людей, близких к Учению, принято скрывать эмоции, вернее, держать их под жестким контролем. Арье-Лейб Ланда написал как-то в своем знаменитом трактате: не следует ни безотчетно горевать, ни самозабвенно радоваться. По дороге чувств думающий человек идет путем средних. Крайние проявления эмоций свидетельствуют о неправильной самооценке, разрушают душу и вредны для тела.
Хаю похоронили в религиозной части кладбища, рядом с аллеей кипарисов. Ветер гнул верхушки деревьев, тревожно шуршал в зеленой шевелюре, скрипел ветками. На розовой плите из хевронского камня, одно под другим, были выбиты имена жены и дочери Арье. Дата смерти. И четыре буквы, означающие начальные слова фразы «пусть переплетутся их души с нитью вечной жизни».
Арье тихо произнес поминальную молитву. Отец Хаи зажег свечи и спрятал их в коробку, защищающую от дождя и ветра. Басшева молча глотала слезы. За матовым стеклом коробки дрожали и переливались язычки пламени.
Постояли несколько минут. Потом, осторожно положив на плиту камушки, двинулись к воротам. Арье остался. Сегодня души Хаи и малышки окончательно оставили этот мир. Теперь они будут возвращаться сюда только раз в год, как сегодня, в день смерти.
Он стоял, понурив голову, вспоминая жену, ее голос, милые гримаски. Почему, за что? Сейчас он вернется домой, к обычным делам, будет обедать, нежиться под душем, потом сладко уснет с мыслями о Мазаль. Его жизнь продолжается, словно ничего не случилось. Как же так?
Воспоминания о Хае поблекли, смялись, точно листок старой бумаги. Правду говорит Талмуд: спустя год память об умершем покидает сердце человека. Иначе не выжить.
Арье постоял еще немного, прислушиваясь к уханью голубей, и пошел к воротам. За памятниками мелькнула знакомая фигурка в сером учительском костюме. Он не стал подходить, а вернувшись домой, не стал звонить и спрашивать. Есть спокойные поля, которые лучше обходить стороной.
Свадьбу играли весело, шумно. Прибыли весь йеменский клан Мазаль, многочисленная родня Арье. Хупу поставили на крыше банкетного зала, под открытым небом, усеянном крупными, влажными звездами. Семь раз обвели невесту вокруг стоящего под балдахином жениха, и с каждым кругом Арье чувствовал, как все крепче и крепче привязывается к Мазаль. Когда она наконец остановилась рядом и раввин взволнованным голосом принялся выпевать благословения, Арье показалось, будто ее пальцы прижались к его ладони. Ощущение было столь явственным, что он даже посмотрел вниз, на свою руку, хотя и понимал, что совершить такое Мазаль не может.
Но вот хрустнул под его каблуком свадебный стакан, завернутый в холодно сверкающую фольгу, взвизгнул с пол-оборота оркестр, и Арье, теперь уже с полным правом взяв за руку жену, повел ее в комнату уединения. Написано в Талмуде: жена приобретается тремя способами — деньгами, договором и супружеским соединением. Вместо денег он надел на палец Мазаль золотое кольцо, брачный договор подписал у раввина перед свадьбой, и тот, закончив благословения, прямо под хупой вручил его Мазаль. Супружеское соединение произойдет ночью, когда они останутся одни в своей квартире, за крепко запертой дверью, но уже сейчас он отведет ее в комнату на время, достаточное для такого соединения. Таким образом их брак будет совершен по всем правилам и, словно стол на трех ножках, приобретет устойчивость и постоянство.
Держась за руки, они стали спускаться по лестнице, ведущей в комнату. Вокруг аплодировали, смеялись, бросали в молодых конфетти и блестки. Разноцветные искорки усеяли лестницу, пышное платье невесты проплывало над усеявшими ступеньки звездочками, словно облако по перевернутому небу. Когда до конца пролета оставалось совсем немного, гладкая кожаная подошва новых ботинок скользнула по блесткам, Арье потерял равновесие, ноги рванулись вперед, он попробовал ухватиться рукой за перила, промазал и, рухнув на спину, со всего маху ударился головой о ступеньку.
Поначалу его падение вызвало взрыв смеха: все были уверены, что трясущийся от волнения жених тут же вскочит на ноги, но прошло десять секунд, пятнадцать, двадцать… Арье не шевелился. Мазаль склонилась над ним, позвала, осторожно погладив по щеке, — никакой реакции. Она просунула руку под его голову, нет ли крови — крови не было. Арье отнесли в комнату, уложили на диванчик. Он дышал глубоко и ровно, его лицо было безмятежным, словно лицо ребенка.
— Вызывайте «скорую», — приказала Рути. — Ох, боюсь, что он снова заснул.
Гости так и не дождались молодых. Мазаль в свадебном платье просидела у постели мужа до утра, пока ее не сменила мать Арье. Сидеть ей не пришлось: Арье без конца возили на разные анализы. Врачи хорошо помнили его предыдущее семидневное беспамятство, ведь со дня выписки прошло меньше года, а случай был необычным, будоражащим профессиональный интерес. Вечером в палату пришел заведующий отделением, усталый «американец» с лысым посверкивающим черепом и тонкими, плотно сжатыми губами.
— Диагноз тот же, — сказал он Мазаль и матери Арье. Говорил он с сильным акцентом, и в обыкновенной ситуации его с трудом понимаемая речь вызвала бы раздражение. Но не сейчас. Сейчас каждое слово, с трудом отлепляющееся от розовой ниточки губ, женщины ловили с жадным вниманием.
— Глубокий сон без признаков нарушения деятельности организма. Но, — тут он сделал многозначительную паузу, — разбудить его необходимо как можно скорее. После второго пробуждения, если оно наступает через длительный срок, наблюдаются необратимые изменения в функционировании головного мозга.
На следующее утро Рути принесла магнитофон с любимой кассетой Арье. Как и в прошлый раз, она приложила к голове спящего наушники и с трепетом нажала на кнопку. Увы, не помогли ни Шенкарь, ни «Мир вам, ангелы». Даже малейшая тень не пробежала по безмятежному лицу Арье.
Прошел день, и еще один, и еще. К концу шестого Мазаль плакала, уже не скрывая слез, Рути, тяжело вздыхая, читала псалмы, отец организовал в колеле общественную молитву за здоровье сына, мать и ее подруги, разбившись на группки, изучали «О злословии» — книгу, повествующую, как оберегать язык от плохого, а уста от обмана. Но тщетно, Арье спал, и опасность того, что он проснется идиотом, росла с каждым часом.
В семь вечера Мазаль решительно поднялась и, не говоря ни слова, вышла из палаты. На стоянке перед больницей дожидались седоков несколько таксомоторов. Таксисты даже не посмотрели в сторону Мазаль, они уже привыкли к тому, что йеменка в сером учительском костюме топает пешком до города и обратно. Быстрым движением распахнув дверцу ближайшей машины, Мазаль запрыгнула внутрь и резким голосом назвала адрес.
— Побыстрее, пожалуйста, — добавила она, видя, как вальяжно усаживается водитель.
— Что горит? — поинтересовался он, поворачивая ключ зажигания.
— Муж при смерти, — коротко ответила Мазаль.
Таксист кивнул и круто взял с места. Истошно взвизгнули покрышки, и машина помчалась к «гетто».
Доехали за десять минут. Сунув водителю деньги и не дожидаясь сдачи, Мазаль быстрым шагом поднялась в квартиру своих родителей и прошла в комнату отца. Мать с вытянувшимся от испуга лицом поспешила за ней, но Мазаль решительно притворила дверь.
— Мама, после. Все после.
Было время вечерней молитвы, и отец, как обычно, давал в синагоге урок. Мазаль сняла книги с полки, отодвинула лист фанеры, достала манускрипт и, отыскав восемнадцатую страницу, прошептала имя ангела.
В больницу она возвращалась медленно, как бы давая время на выполнение просьбы. Теперь Мазаль и сама сомневалась в силе заклинания, Арье почти убедил ее, будто случившееся — просто совпадение. Вернее, она дала себя убедить, ведь тащить на совести груз двух смертей было немыслимым, невозможным. Она читала про раскаявшихся преступников, про муки совести, про расплату за грех, но ей всегда казалось, что все это бесконечно далеко от ее жизни. Убийство? Какое она имеет к нему отношение? И не только она. Любой нормальный человек, проходящий по улице. Кроме нерелигиозных, конечно, те ведь убивают детей в чреве своих жен с такой легкостью и отвращением, словно речь идет о тараканах. Но она, Мазаль, послушная дочь благочестивых родителей, выполняющая предписания Закона, даже те, что располагаются за чертой общей обязательности, к ней-то вина убийства и сладость раскаяния не прикасаются даже краешком черных крыльев!
Оказалось, прикасаются. Да еще как прикасаются, до самой глубины сердца. Откуда поднялась страсть, перевернувшая ее жизнь, туда-то и поместил Всевышний эту неизбывную горечь, эти муки, эти слезы по ночам.
И сейчас, когда она снова вступила на ту же дорожку, чем придется расплачиваться сейчас? Но почему, почему расплачиваться?! Разве плохого она хочет?! Разве ищет особой радости для себя лично? Да, в том, что просила чужого мужа, она виновата. Пусть и не представляла, что так обернется; ведь намекни ангел, какую цену придется заплатить, она бы оттолкнула его обеими руками. Но все равно виновата, и груз двух смертей будет лежать на ее сердце до последнего удара, а после встанет обвинителем на суде. Там, за порогом небытия, она только склонит голову и примет любое наказание, самую страшную кару, мучения, боль.
Но сейчас речь идет не о ней. Об Арье она просит, чистом и светлом Арье, не причастном к ее уродству, расплачивающемся за чужие грехи.
У входа в палату стояла Рути. Щеки ее блестели от слез.
— Он проснулся? — спросила Мазаль.
— Да.
Слезы с новой силой брызнули из Рутиных глаз.
С ледяным сердцем Мазаль переступила порог палаты. Арье сидел на постели и раскладывал на одеяле ключи, автобусные билеты, книжечку псалмов, кошелек, записную книжку. Опорожненная сумка Рути стояла в изножье кровати. Мать Арье, сидя на стуле, сотрясалась от рыданий.
Увидев Мазаль, Арье просиял и протянул к ней руки. Мазаль подошла, он прильнул к ней движением ребенка, обнимающего кормилицу, и радостно загукал.
Спустя две недели его выписали. Сознание не вернулось к Арье. Он проснулся годовалым младенцем и, по мнению врачей, останется таким навсегда. Впрочем, чудо всегда возможно, Мазаль каждый день молит о нем, ложась и вставая. По правилам, Арье должен был переселиться в специальное заведение, но Мазаль не отдала. Вся ее жизнь теперь посвящена мужу, и он ходит за ней, точно ребенок за нянькой.
— Арьюш, — иногда вздыхает Мазаль, гладя его по голове. — Мой Арьюш…
Да, теперь он ее, только ее, навсегда и только ее, и останется с ней до самого последнего дня.
Холодный ветер раздувал полы сюртука и студил спину, но Ханох не обращал на него внимания. Он стоял, упершись в каменный парапет, отделяющий площадку перед зданием ешивы от склона холма, и смотрел на крыши Бней-Брака. Вдали, неровно подрагивая красными огоньками антенн, громоздились башни и параллелепипеды тель-авивских небоскребов, а внизу, сразу за двадцатиметровым скатом, начинался пестрый клубок черепичных крыш, бойлеров и мачт электрической компании.
До женитьбы Ханох прожил в Бней-Браке пять лет, и память о тех годах, поначалу горьких, а затем постепенно наполнявшихся медовой сладостью удачи, до сих пор дрожала где-то глубоко внутри, словно заключительный аккорд фортепианной сонаты. Он часто приходил сюда, сначала когда учился в ешиве, а потом в перерыве между заседаниями суда. Глаза, расплющенные беспрерывным разглядыванием букв, буквочек и буковок в толстенных томах Талмуда и раввинских респонсах, требовали отдыха, а простор, открывавшийся сразу за парапетом, успокаивал и лечил. Событие, перевернувшее всю его жизнь, тоже случилось здесь, на площадке перед зданием ешивы.
Ханох хорошо помнил тогдашние отчаяние и злость, но, если бы можно было вернуться в ту неустроенность, он бы немедленно бросил нынешнее благополучие.
«Благополучие! — Ханох горько усмехнулся. — Покой! Впрочем, до недавнего времени так и было».
Перед его мысленным взором предстало лицо жены. Он вспомнил ее улыбку, ее мягкое, желанное, единственное в мире разрешенное ему тело и застонал, вцепившись пальцами в твердый камень парапета. Десять лет прошло со дня их свадьбы, четырех детей родила Мирьям, а Ханох по-прежнему желает ее и с волнением ждет того момента, когда в ночной тишине, заливающей квартиру до самого потолка, можно тихонько опустить ноги на пол и пойти к ней, ненаглядной и ласковой. Но теперь это стало немыслимым, невозможным: то, что разделило их — больше чем смерть, ведь за порогом небытия души любящих супругов снова встречаются, а с ними этого не произойдет.
В Израиль Ханох попал двадцати трех лет от роду. После службы в Советской армии он вернулся в свой маленький городок на Полесье, поработал столяром, автомехаником, помощником библиотекаря и, взлетев вместе со многими на гребень отъездной волны, оказался в Тель-Авиве. Родители от него многого не ждали: всей предыдущей жизнью Ханох доказал, что способен в любой момент выкинуть самый замысловатый фортель, поэтому можно было устраиваться хоть и с нуля, но зато по собственному представлению и вкусу.
Немного поработав механиком в маленьком гараже южного Тель-Авива, он как-то от нечего делать забрел в синагогу, оказался на лекции бней-бракского раввина и пропал. Лекцию раввин читал «аф идиш», а этот язык Ханох любил больше всего на свете. В его городке на идише говорили не стесняясь, во весь голос, и до шести лет Ханох вообще не знал, что существуют другие языки. В школе ему пришлось довольно туго, однако русский он выучил быстро, уже к третьей четверти обогнав в скорости чтения своих одноклассников. Так же быстро он спустя несколько лет выучился читать на идише и стал завсегдатаем еврейского отдела городской библиотеки.
Вообще к языкам Ханох питал особое пристрастие и даже мечтал пойти учиться куда-нибудь, где занимаются языками, но как-то не сложилось. Родители отнеслись к его мечтам с недовольством, предпочитая видеть сына рабочим с хорошей специальностью в руках, чем интеллигентом с непонятной профессией. Наверное, назло им Ханох и менял работы одну за другой.
Подойдя к раввину после лекции, Ханох обратился к нему на идише. Через пять минут разговора раввин воскликнул:
— Как давно я не слышал такой гибкий и богатый язык! Чем вы занимаетесь, молодой человек?
Услышав слово «гараж», раввин поморщился.
— У меня в ешиве открывается группа, которая будет учиться на идише. Жилье и стол мы обеспечиваем. Хотите?
— Хочу! — воскликнул Ханох, еще не понимая, что с этой секунды в его жизни наступают огромные и необратимые перемены.
Учиться оказалось интересно и легко. Поначалу Ханох купался в идише, словно в бассейне с драгоценным вином, то погружаясь в него по самую макушку, то смакуя каждый глоток, а то просто отдыхая, блаженно покачиваясь на мелкой волне речи. Быстро выяснилось, что помимо идиша нужен еще иврит. Он раскрылся перед ним, точно дамская сумочка под пальцами карманника. Иврит Ханох не учил, а вспоминал, словосочетания и деепричастные обороты сами собой всплывали из глубин подсознания. Когда дело дошло до Талмуда и пришлось осваивать арамейский, Ханох напялил его, как напяливают перчатку на растопыренные пальцы, потом стащил, крепко уцепившись за сказуемые, и вывернул наизнанку. Внимательно рассмотрев швы там, где арамейский пересекался с ивритом или напоминал идиш, он надел его обратно с тем, чтобы уже никогда не снимать и пользоваться им точно родным, выученным в детстве языком.
Самые замысловатые рассуждения в Талмуде Ханох разгрызал играючи. Его истосковавшийся по делу мозг работал, будто хорошо смазанная машина, не давая ни одного сбоя. Раввин и преподаватели дивились на необычного студента.
— Наверное, у тебя в роду был какой-то скрытый праведник, — сказал как-то Ханоху раввин. — Благодаря его заслугам ты так стремительно продвигаешься в Учении.
Ханох промолчал. Он-то был уверен, что продвигается благодаря собственному старанию. Заслуги предков, конечно, полезная вещь, но если не сидеть над книжками по шестнадцать часов в день, даже они не помогут.
Через два года он вышел на уровень студента, занимавшегося Учением с трех лет: сначала в хедере, потом в подготовительной ешиве, а затем в ешиве для подростков. Еще через два года пришла пора определяться, и вот тут для Ханоха наступило время страшного разочарования.
Перед ним открывались два пути: продолжить учиться, получая нищенское пособие, или искать преподавательскую работу в системе ешив. На жизнь профессионально изучающих Тору он насмотрелся за годы в Бней-Браке, и такая участь ему казалась не наградой, а наказанием. В домах этих «ученых» были только книги и дети; единственная мебель — длинный обеденный стол, вокруг которого по субботам и праздникам собиралась вся семья, и книжные шкафы — находилась в гостиной. Во всех остальных комнатах кроме простых кроватей и дешевых платяных шкафов больше ничего не было. Дети делали уроки в гостиной, гостей принимали в гостиной, читали по вечерам тоже в гостиной.
Питались семьи «ученых» сосисками из сои и дешевыми овощами, а по субботам — чолнтом из индюшачьих горлышек. Одежду покупали один раз в год, к Пейсаху, и чинили, тянули до следующего года. Сапожные мастерские, ремонтирующие обувь, остались только в религиозных районах, весь остальной Израиль изношенную обувь попросту выкидывал, покупая новую.
Нет, такая скудная жизнь Ханоха не привлекала, и он попытался найти работу преподавателя. В своей ешиве, одной из самых сильных в Бней-Браке, он состоял на хорошем счету, поэтому шансы отыскать хоть какое-нибудь место, по мнению Ханоха, были довольно высоки. Он начал ездить на собеседования с возможными работодателями и быстро обнаружил, что несмотря на самый радушный прием, похвалы и заверения принимать на работу его не собираются.
Стоя в один из вечеров возле любимого парапета и любуясь игрой солнечных бликов в стеклах домов Рамат-Гана, он вдруг сопоставил, кто получил в итоге те места, куда он стремился попасть, и задохнулся от гнева. Все выглядело элементарно: на мало-мальски хлебные должности принимали представителей известных в Бней-Браке семей. Многочисленные дети и внуки раввинов, отпрыски хасидских ребе, племянники председателей раввинских судов. Как и в оставшемся далеко за бортом Советском Союзе, хорошая работа доставалась исключительно по знакомству. Он, одинокий новичок, мог рассчитывать только на похвалы и одобрения, но делиться куском пирога с ним не собирались.
Переведя дыхание, Ханох стал соображать, как же все-таки обойти препятствие. В конце концов, ему нужно лишь одно место. Неужели система круговой поруки не может хотя бы раз дать сбой?
— Это можно устроить, — раздался голос за спиной, и Ханох, вздрогнув, обернулся.
Секретарь главы ешивы смотрел на него, улыбаясь и склонив голову набок. Из-за врожденного дефекта позвоночника он ходил, наклонясь в одну сторону, и, разговаривая, искоса поглядывал на собеседника, словно подозревая его в тайных грехах. Про себя Ханох называл секретаря «Набоков».
Кличка родилась после того, как Ханох, прячась в туалете, прочитал «Лолиту». Об этой книжке он слышал восторженные «ахи» и «охи» сверстников еще в Союзе, но в руки к нему она так и не попала. А тут, в Израиле, проходя по каким-то делам по улице Рамат-Гана, он увидел «Лолиту» в витрине книжного магазина и не удержался. Малоподходящее чтение для ешиботника, но что поделать, у каждого есть свои слабости. Главное, Ханох не потратил на нее ни минуты, подходящей для учения Торы, ведь в туалете нельзя даже думать о святом. А «Лолита»… такой литературе самое место неподалеку от унитаза.
Муки и тревоги Гумберта вызывали у Ханоха глубочайшее презрение. Вместо того чтобы бороться с дурным влечением, бороться и победить, Гумберт с радостью вывесил белый флаг и поплыл по течению. А мелкий бес, сидящий в каждом человеке, как написано в книгах, не знает ни жалости, ни пощады. Противостоять ему может только гладкая, словно стекло, стена сопротивления. Даже микроскопической трещинки хватит мелкому бесу, чтобы зацепиться, пустить корни, а затем развалить неприступную стену на махонькие камешки.
Мысли о происходившем между Гумбертом и Лолитой не пробудили в Ханохе спящее желание. Влечение к женщине никогда не занимало его мысли, а если и поднималась от паха щемящая волна дрожи, он без труда загонял ее обратно. Перевалив двадцатипятилетний рубеж, Ханох оставался девственником, и это невероятное для кого-нибудь другого состояние далось ему легко, словно подарок.
В Советской армии он как-то попал вместе с приятелями по взводу на пьянку с веселыми и, по словам приятелей, доступными бабенками. Одна из них, краснощекая крановщица, положила глаз на Ханоха. Подкладывала ему на тарелку кусочки повкуснее, смеялась, откидывая голову и-мелко тряся грудями под обтягивающей кофточкой. Фильтр ее сигареты был испачкан огненно-красной помадой, и курила она без остановки.
Ханох ненавидел запах сигарет и постоянно ссорился с соседями по казарме из-за их тайного курения в постели. Но ругаться с женщиной, тем более в такой ситуации, он не хотел и поэтому лишь морщился, отворачиваясь в сторону. Крановщица расценила его гримасы по-своему.
— Что молчишь, солдатик? — спросила она, быстрым движением проведя ладонью по стриженой макушке Ханоха. — Так бабу хочешь, что скулы свело? Ну пойдем, пойдем потанцуем.
Во время танца она прижалась грудью к Ханоху и принялась тереться низом живота о его бедро. Организм моментально воспрянул, и Ханох почувствовал, как крепнет и наполняется мужское естество.
Если до этого Ханох с трудом выносил грубые ухаживания крановщицы, то столь откровенные жесты вызвали в нем возмущение. Он оттолкнул женщину, выскочил из полутемной комнаты в ярко освещенную прихожую, кое-как набросил шинель и выбежал из дома.
Дочитав «Лолиту», Ханох запаковал книжку в несколько супермаркетовских пакетов так, чтобы не видно было названия, и выбросил в ближайший мусорный ящик. Однако с тех пор секретаря ешивы, припадающего во время ходьбы на один бок, он стал мысленно называть «Набоковым».
— Устроить? — повторил «Набоков».
— А как вы подслушали мои мысли? — спросил Ханох.
— Пойдем ко мне в офис, — предложил «Набоков». — Там все расскажу.
Он повернулся и, даже не взглянув, отозвался ли собеседник на его предложение, захромал к зданию ешивы. Ханох пошел следом. Терять ему было нечего.
Кабинет секретаря располагался на третьем этаже, вдали от главного зала. В нем царили идеальные чистота и порядок. Каждая вещь в кабинете лежала строго на своем месте, и казалось, будто ее специально изготовили для того, чтобы она пребывала именно там. «Набоков» вскипятил чайник, заварил два стакана кофе, поставил один перед наблюдавшим за его действиями Ханохом, пробормотал благословение и с удовольствием отхлебнул.
— Видишь ли, — сказал он, откидываясь на высокую спинку кресла, — дело в том, что я — черт.
— Кто-кто? — переспросил Ханох, не веря своим ушам.
— Черт, — повторил «Набоков». — Самый настоящий черт.
Он с улыбкой смотрел на вытянувшееся лицо Ханоха.
— Я не шучу, — продолжил «Набоков». — Ты хочешь доказательств? Пожалуйста.
Он щелкнул пальцами, и дымок, вьющийся над стаканом Ханоха, вдруг перестал подниматься вверх, а начал завиваться в причудливые спирали. Перед глазами Ханоха повисла трепещущая, зыбко плывущая надпись: «Лолита». «Набоков» еще раз щелкнул пальцами, и дымчатое слово растворилось, пропало, словно и не было его никогда.
— А ты думал, — продолжал между тем «Набоков», — что я появлюсь перед тобой с хвостом навыпуск и рогами наперевес? Мы идем в ногу со временем и говорим с каждым на понятном ему языке.
Он отхлебнул еще раз из стакана и лукаво усмехнулся:
— Кто не знает идиш, тот не еврей?
Это было любимое присловье самого Ханоха. Кто-то сказал ему, будто эти слова принадлежат Голде Меир, и он повторял их при каждом удобном случае. И хоть его товарищи, родившиеся и выросшие в Израиле, объясняли, что здравомыслящий политик не позволит себе такого высказывания в стране, где половина населения приехала из арабских стран, Ханох не отказывался от любимой поговорки. Сам «Набоков» изъяснялся на красивом венгерском диалекте идиша — так говорили евреи Трансильвании.
— Итак, я могу составить протекцию на хорошую должность. Скажи, что тебе по душе, а остальное предоставь мне.
Слово «душа» в устах «Набокова» звучало подозрительно. Черт понял, и тонкая улыбка за-змеилась по его губам.
— Не волнуйся. Душа твоя мне не нужна. Мне от тебя вообще ничего не нужно.
— Тогда зачем вы это делаете? — спросил Ханох.
— Из чистого альтруизма. Не думай, будто бескорыстность — качество, присущее только человечьим особям. Нам тоже присущи сердечность и милосердие. Помнишь, у классика: «Я сила, что творит добро, всегда желая зла»?[2] Но с той поры много воды утекло. Сегодня мы и творим добро, и желаем добра.
Ханох усмехнулся:
— Дьявольская сила добра. Верится с трудом.
— А это уж как угодно. Вера, она свойство души. Снаружи не привносится. Но могу открыть секрет. — «Набоков» осушил стакан и облизнулся. По-детски розовый язык выглядел странно под черными с проседью усами. — Мне скучно здесь. А скука — величайший двигатель, и не только у людей.
— Скучно? — удивился Ханох.
— Да, скучно. Что такого может учудить нечистая сила в Бней-Браке? Ну, разве оторвать раввина от учения мыслями о субботнем чолнте или подсунуть ешиботнику соблазнительную книжицу! — «Набоков» выразительно посмотрел на Ханоха.
— Так это ваша работа!
— Моя! — с гордостью ответил черт. — Ты мой успех, первая ступенька. Если и дальше так пойдет, глядишь, перекинут в Тель-Авив или даже в Испанию — уличать марранов[3] и соблазнять честных католиков.
— Разве там еще остались марраны?
— Уже нет, но для нас время не имеет значения. Все происходит сейчас: и костры инквизиции, и крестовые походы, и плавание Колумба. Мы можем попасть в любую точку места и времени. Наша роль в истории неоценима, безмерна. Больше того, без нас никакой бы истории вообще не было. Сидели бы люди по своим домишкам, довольствуясь черствым куском хлеба, одной переменой одежды и одной женщиной. Но приходим мы, и вдруг все начинает крутиться с бешеной скоростью. Скажу без ложной скромности, истинный двигатель прогресса — это мы. Зачем далеко ходить за примером, — «Набоков» снова высунул длинный розовый язык и облизнул губы, — вот ты. Что тебя ждет кроме бесконечных дней над книгами и холодных вечеров рядом с недовольной женщиной? Что ты можешь дать другому человеку? Что у тебя есть за душой? Знание раввинских респонсов? Им не накормишь детей. А, ты хорошо разбираешься в талмудических спорах! Замечательно! Иди, купи на них новое платье для жены. Я предлагаю тебе помощь, практически бескорыстную. Ты будешь учить Тору и жить безбедно. И все благодаря моей скуке.
— И все же какова цена этой «бескорыстной» помощи?
«Набоков» обиженно взмахнул рукой:
— Чисто символическая. Можно сказать, вообще без цены. Я просто обязан заполнить соответствующую графу в ведомости. У нас, — он тяжело вздохнул и посмотрел вниз, — такие развелись крючкотворы, такие формалисты, такие чинодралы — настоящие дьяволы, провались они в преисподнюю. Впрочем, проваливаться им уже некуда, вот они и выматывают жилы у простых трудовых чертей бесконечными отчетами и квитанциями.
— Так о чем идет речь? — настаивал Ханох. — Назовите цену.
— Пустяки. Пара-тройка гойских душ.
— Тройка гойских душ? Но откуда у меня души, к тому же гойские? Вы меня с кем-то путаете.
— Конечно, ниоткуда. Я же тебе сказал, что это пустая формальность. Нужно лишь твое согласие, а души я достану совсем в другом месте. Смотаюсь, — он подмигнул Ханоху, — на центральную автобусную станцию и там в массажных кабинетах разживусь хоть десятком.
— Чушь какая-то! — воскликнул Ханох. — Ерунда на постном масле. Наверно, я просто сплю и этот разговор мне снится.
— Жизнь моя, — мечтательно продекламировал «Набоков», — иль ты приснилась мне? Вот он, между прочим, был куда покладистей тебя.
— Кто это — он?
— Сергей Александрыч. Но не это важно. И не важно, как ты обозначишь свою реальность: сон ли, явь ли, главное — преуспеть в ней. И в этом я могу тебе помочь за символическую плату.
— Хорошо, — неожиданно для самого себя произнес Ханох. — Расплата гойскими душами. Прямо по Гоголю. Бери хоть пяток, не жалко. Но только ими и больше ничем.
— Конечно! — воскликнул «Набоков». — Пяток так пяток, и уговор дороже денег. Слово черта — золотое слово.
— Договор будем подписывать кровью? — спросил Ханох.
— Ну зачем же, — «Набоков» рассмеялся. — Кровь, факелы, пещеры, осиновые колья… Вся эта романтическая атрибутика себя изжила. Сегодня не нужно забивать голову подобной архаикой. Достаточно, что ты скажешь «да».
— Да, — сказал Ханох.
— Вот и прекрасно. Возвращайся домой и ни о чем не думай. Все пойдет само собой, без вмешательства потусторонних сил и чудес. Живи, как жил. А через полгода остановись и оцени, что произошло.
Вернувшись домой, Ханох долго не мог заснуть. Происшедшее казалось ему сказочной историей из еврейского фольклора. Ешиботник, заключивший сделку с чертом… Нет, это просто бред. Наверное, он заснул, прислонившись к парапету. Или, того хуже, возможно, в нем поселилась болезнь и случившееся — галлюцинация, отключение мозга.
Рассказывать о произошедшем товарищам по ешиве Ханох не стал. Засмеют. После долгих размышлений он решил оставить все как есть, а если галлюцинация вернется — немедленно обратиться к врачу. Успокоившись, он начал погружаться в дрему и уже на самой границе сна с обидой и раздражением задал себе вопрос: и за каким хреном ты ввязался в эту историю? Черт тебя дернул, что ли?
«А ведь точно, черт», — подумал Ханох и заснул.
Назавтра жизнь покатилась дальше по привычной, крепко накатанной колее. Навалился Пейсах с его безумной уборкой, выпечкой мацы, подготовкой к седеру. Потом сам праздник, потом отдых после праздника. Два месяца пронеслись, точно ракеты «кассам» над Сдеротом, и Ханох забыл, выбросил из головы ночной разговор. Встречаясь иногда в залах ешивы с «Набоковым», он пытливо выискивал в его поведении хоть какой-нибудь намек, признак особой близости, его, Ханоха, посвященности в тайну, но секретарь вел себя так, словно ничего не произошло. Он невозмутимо здоровался с Ханохом, иногда задавал ему вопросы по расписанию занятий или другим мелочам и ни взглядом, ни жестом, ни словом не выказывал особого отношения. Гладкая, как полированное железо, стена равнодушия.
«Значит, все-таки болезнь», — решил Ханох и успокоился. Болезни, они от Всевышнего, способ испытания, проверка человека на прочность веры. С помощью молитв и врачей с болезнями, особенно в его возрасте, еще можно совладать. А вот с нечистой силой… Нет, лучше болезнь.
В один из дней весеннего месяца ияр, когда начинают опадать нежно-фиолетовые цветы с «иудиных» деревьев[4], а легкую теплоту, разлитую в воздухе, потихоньку вытесняют горячие потоки подступающего лета, Ханоха вызвал к себе глава ешивы.
— Мне потребуется твоя помощь, — сказал ом, указывая рукой на кресло рядом с собой. — Сейчас войдет женщина, она утверждает, будто прошла гиюр в еврейской общине Дербента. В министерстве внутренних дел проверили документы. Все в полном порядке. Но что-то попадалось им подозрительным, и ее отправили к нам. Иврит она знает плохо, поэтому ты будешь переводить.
Глава ешивы заседал в раввинском суде, но рассматривал только имущественные тяжбы. Дела о гиюре, насколько Ханох знал, не входили в его компетенцию. Этими щекотливыми проблемами занимались другие раввины, ведь люди, доказывающие свое еврейство, претендовали на многотысячную корзину абсорбции и пускались на любые ухищрения, чтобы убедить суд, а для некоторых отрицательное заключение значило также высылку из страны. Дабы не терять ровного расположения духа, необходимого для преподавания Талмуда, глава ешивы выслушивал только финансовые споры. Но, видимо, кто-то из раввинов заболел и не смог рассмотреть дело.
Женщина, вошедшая в комнату, на первый взгляд была одета в полном соответствии с религиозными правилами. Юбка ниже колен, строгие туфли, темного цвета чулки, черная шляпка, белая, в кремовых разводах, кофточка с рукавами до запястий. Но именно в кофточке было что-то не то. Присмотревшись, Ханох понял — она сделана из прозрачной ткани, и сквозь нее просвечивает кремовое белье. Появиться в таком виде на улице Бней-Брака невозможно, немыслимо. А уж явиться на раввинский суд…
Скромно потупясь, женщина положила на стол папку с документами. Ее рассказ звучал просто и убедительно. Гиюр сделал главный раввин Дербента после двух лет испытательного срока, и теперь она снимает квартиру в Ашдоде по соседству с религиозным кварталом и соблюдает то, что умеет. Но обещает, что будет соблюдать еще больше заповедей и предписаний.
— Ты что-нибудь слышал о главном раввине Дербента? — спросил Ханоха на идише глава ешивы.
— Ничего.
— Я тоже. Но документы выглядят настоящими.
— Сегодня в России, — сказал Ханох, — можно купить любые, самые настоящие документы.
Глава ешивы задал женщине несколько простых вопросов о правилах соблюдения субботы. Она не знала ничего. Просто ничего, абсолютно, ее ответы, произнесенные тихо, с так же скромно опущенными глазами, не содержали никакой информации, а являли собой набор слов на тему иудаизма и субботы, почерпнутый из предисловий к популяризаторским брошюрам. Однако говорила женщина очень уверенно, так, что могло сложиться впечатление, будто она рассказывает нечто ей хорошо знакомое.
— Наверное, она больна, — шепнул Ханоху глава ешивы. — Не может человек настолько ошибаться.
«Нет, она не больна», — подумал Ханох, заметив, как женщина искоса бросает на них острый взгляд и тут же опускает ресницы. И речь, лексика. Она говорила на приблатненном, грубом наречии рыночных торговцев.
Год назад, снимая квартиру для родителей, Ханох неожиданно для самого себя обнаружил огромный провал в знании иврита, пропасть, которую он вряд ли когда-нибудь сможет преодолеть. Он сидел в очереди, дожидаясь, пока квартирный маклер закончит разговор с клиентами. Разговор велся на иврите, и Ханох отчетливо слышал русский акцент маклера, автоматически отмечал ошибки в построении фраз и произношении. Для самого Ханоха этих проблем никогда не существовало, в языке он плавал точно рыба в океане, ощущая кожей трехсогласные корни и склонения. Его словарный запас был огромен, иногда, потехи ради, он перелистывал многотомный толковый словарь Эвен-Шошана в поисках новых слов. Иногда ему удавалось обнаружить что-то действительно новое: Ханох знал почти все, а то, чего не знал, легко понимал из контекста.
Слушая краем уха разговор, он отметил про себя настойчивость маклера, присущую, впрочем, всем представителям этой профессии, и осторожное нежелание клиентов соглашаться на предлагаемый вариант. Обычная, нормальная ситуация при купле-продаже, сдаче-найме.
Но вот на место ивритоговорящей пары уселась женщина средних лет, и маклер сразу перешел на русский. Через три минуты Ханох понял — этот человек жулик и врун и с ним нельзя иметь никакого дела. Получалось, что, несмотря на весь огромный словарный запас, знание грамматики и правильности произношения, он не мог, не умел воссоздать по интонации и лексике психологический портрет говорящего. Для этого надо было прожить на иврите целую жизнь, вырасти с ним, обжечься и набить шишки и лишь потом научиться делать то, что на русском у него получалось автоматически, на уровне чувства, а не анализа. Молча встав, он вышел из конторы и пошел к другому маклеру.
Женщина врала, это было очевидным, но в чем состоял подвох, где пряталась ложь, он не мог уловить. И тут Ханоху пришла в голову блестящая идея.
— Послушайте, — сказал он женщине по-русски. — Документы у вас в порядке, и рассказ производит впечатление правдивого. Осталось уточнить кое-какие подробности. Но предупреждаю, — Ханох указал подбородком в сторону главы ешивы, — вам нельзя будет ошибиться, иначе… В общем, постарайтесь припомнить самые мелкие детали.
Женщина согласно закивала. Ханох перешел на иврит.
— Итак, во время процедуры гиюра перед вами стоял раввин с двумя свидетелями. В руках у раввина была большая серебряная ложка. Скажите нам точно и постарайтесь не ошибиться, потому что ошибка может испортить все дело: кто обрызгал вас водой из ложки — раввин или свидетели?
Женщина на секунду задумалась, а затем быстро и решительно произнесла по-русски:
— Та я ж помню, как сейчас. По первой раббин плесканул, а за ним другари евоные, а потом снова раббин.
Ханох перевел.
Глава ешивы поднес руку ко рту и принялся, пряча улыбку, приглаживать усы.
— Спасибо, — сказал он, не опуская ладонь. — Я позвоню тому, кто вас направил, и сообщу ему свое решение.
— А когда? — нетерпеливым тоном спросила женщина.
— В ближайшее время.
Выходя из кабинета, женщина обернулась и прошипела в лицо Ханоху:
— Ссученная тварь. Гнида.
— Что она сказала? — спросил глава ешивы.
— Поблагодарила за особое отношение.
Через неделю Ханоха снова пригласили участвовать в подобном разбирательстве, но уже к даяну — постоянному члену раввинского суда, который действительно заболел и на несколько дней передал свои дела главе ешивы. Этот случай был проще — опрашиваемый, мужчина лет сорока, моментально запутался в родственниках со стороны отца и матери, а в конце разговора, в качестве доказательства своей принадлежности к евреям, рассказал, как его бабушка зажигала перед началом субботы лампадку в красном углу избы.
После разбора четвертого или пятого дела даян велел Ханоху принести документы и оформиться в качестве помощника судьи на треть ставки, а через месяц на его счете в банке оказалась скромная, но, по сравнению с грошовым содержанием ешиботника, вполне внушительная сумма. Работа Ханоху нравилась, было что-то шерлок-холмсовское в расспрашивании истца, в попытке по едва уловимым следам подлинных событий восстановить истинную картину. Большинство приходящих на выяснение национальности были евреями, у которых по разным причинам пропали документы. У второй но численности категории истцов родители путем немалых ухищрений сменили клеймо в паспорте на запись «белорус» или «украинец». К таким людям Ханох испытывал плохо скрываемое презрение. Однако порученное ему дело выполнил добросовестно, стараясь отделять личное отношение от истины, заключенной в рассказах родственников, к которым направляли его ренегаты.
У настоящих евреев всегда оказывалось многочисленное родство, разбросанное по всему земному шару. Звонить приходилось в Россию, Австралию, Соединенные Штаты, Канаду и даже и такие экзотические страны как Панама или Зимбабве. Еврейский мир оказался на удивление маленьким: буквально на втором или третьем шаге расследования Ханох выходил на друзей детства, одноклассников или сослуживцев обследуемых. Можно было подделать документы, купить настоящие метрики, выучить несколько религиозных обычаев, но договориться с разными людьми на разных континентах не под силу самому ловкому пройдохе.
Но главным, подлинным критерием оказалась эвакуация. Если проверяемый на вопрос: «Где проживала ваша семья во время войны?» называл местность, находившуюся под немецкой оккупацией, Ханох сразу понимал, что перед ним обманщик. Для этого ему пришлось изрядно попотеть над атласом бывшего СССР, запоминая названия городов и местечек. Если же истец называл какой-нибудь среднеазиатский город, то следовала серия вопросов о пунктах следования, о том, как и сколько добирались, о быте на новом месте. Как правило, в семьях, побывавших в эвакуации, на несколько поколений сохранялись рассказы о происшедшем.
Сам Ханох отчетливо помнил истории своей бабушки про многодневное странствие до железнодорожной станции, откуда еще ходили поезда, о двухнедельной поездке в теплушке, почти без воды и пищи. Особенно запомнился ему эпизод про отца бабушки, его прадеда, очень религиозного еврея. Он ел только кошерную пищу и, когда прихваченные с собой припасы кончились, несколько дней голодал. Их эшелон остановился в открытой степи и стоял в ней почти трое суток. Закончилось все съестное, люди рвали траву и варили суп, от которого начинался понос. Когда поезд все-таки тронулся с места, бабушка на первой же станции обменяла свои часы на большой кусок сала. Она была уверена, что отец даже не посмотрит на свинину, но тот протянул руку и взял кусочек. Вот тогда она испугалась.
— По дороге эшелон бомбили, — рассказывала бабушка, — но истошные гудки паровоза и разрывы бомб не пугали. Мне казалось, будто я смотрю кино. Кусочек сала, съеденный отцом, привел меня в ужас. Лишь тогда я поняла, что наша жизнь в большой опасности.
Дети и внуки эвакуированных могли моментально выложить не вызывающие сомнения подробности, обманщики же начинали травить байки, в которых сквозь тонкий слой маскировки просвечивала наглая ложь.
Ханох основательно проштудировал виды документов, выдававшихся в СССР, научился отличать подлинный бланк от поддельного, знал наизусть правила заполнения паспортов и метрик. Он запомнил фамилии паспортисток и заведующих загсами в Бобруйске, Минске, Могилев-Подольске, Одессе, Бердичеве и еще в добром десятке городов с крепкой концентрацией еврейского населения и мог по оттенку чернил определить, когда была поставлена печать на документе.
Через год помощник реховотского даяна сдал экзамены и получил назначение судьей в Беэр-Шеву, а Ханоха перевели в Реховот и положили полную ставку. Это было уже что-то, полная ставка означала настоящую, увесистую зарплату, под которую можно было брать ссуду в банке, покупать квартиру и жениться.
Прежде чем переезжать в Реховот, Ханох решил разобраться с семейным вопросом. Если уж селиться на новом месте, то сразу с женой и устраивать быт на двоих. Ханох отправился к известной всему Бней-Браку свахе и объяснил, чего ждет от будущей невесты. Сваха улыбнулась, запросы Ханоха показались ей более чем скромными. Немного поколдовав над картотекой, она дала ему телефон и назвала имя — Мирьям.
Кандидатка жила в общежитии для иногородних девушек при учительском семинаре «Зеэв». В семинар принимали девушек из самых крепких религиозных семей, и само название учебного заведения служило визитной карточкой. Мирьям приехала в Израиль всего три года назад из Белоруссии, попасть после такого короткого пребывания в стране в «Зеэв» можно было только чудом. На первую встречу Ханох шел с большим любопытством, ему не терпелось понять, чем смогла эта девушка покорить суровые сердца экзаменаторов.
Мирьям оказалась невысокой брюнеткой хрупкого сложения, черты лица у нее были скорее славянские, чем еврейские, но поздоровалась она на идише, и Ханох от неожиданности ответил ей по-русски.
— Не надо по-русски, — мягко попросила Мирьям. — Если вы не можете аф идиш, давайте будем говорить на иврите.
— Я знаю, знаю, — обрадованно зачастил Ханох.
Они проговорили около двух часов. Словарный запас Мирьям был невелик, да и обороты из самых примитивных, но изъяснялась она легко, словно дышала. «Так говорят только на языке детства», — подумал Ханох и понял, что растопило лед приемной комиссии.
Спустя полгода, когда Мирьям сдала выпускные экзамены в семинаре и получила диплом учительницы младших классов, они поженились и переехали в Реховот. Решение Ханоха оставить учебу очень расстроило главу ешивы.
— Ты один из моих лучших учеников, — сказал он, — и мог бы достичь многого. У тебя светлый ум и прекрасная память. Пусть чиновничьи обязанности исполняют менее способные люди, а ты должен учиться.
«И лопать чолнт из индюшачьих горлышек, — подумал Ханох. — Нет уж, спасибо, по горло сыт».
— Я не оставлю учение, — заверил он главу ешивы. — До обеда буду сидеть в суде, а потом над Талмудом.
Глава ешивы только скептически улыбнулся.
Квартиру Ханох и Мирьям купили в религиозном районе на краю города, и до суда приходилось добираться пешком. Но Ханох не жаловался, ведь после свадьбы его вес стал увеличиваться с угрожающей быстротой, и дальние прогулки до центра Реховота хоть немного, но способствовали поддержанию формы. Мирьям готовила очень вкусно: она варила густой борщ, набиравший силу к третьему дню, пекла пышнейшие пироги с мясом и рыбой, а от ее блинов Ханох не мог оторваться, пока тарелка не становилась пустой и безвидной, словно земля в первый день творения.
С утра Ханох сидел в суде, но после обеда, по заведенному в этом учреждении распорядку, должен был учиться. Считалось, что помощник судьи спит и видит как бы усесться в судейское кресло и потому грызет необъятную глыбу Закона с обеда и до самого вечера. Должность судьи, помимо почета и уважения, сопровождалась очень солидным жалованьем.
Поначалу Ханох искренне хотел выполнить обещание, данное главе ешивы, и навалился на Талмуд с прежним рвением. Но спустя неделю вдруг почувствовал, что внутренняя злость, заставлявшая его проводить ночи над книжками, бесследно пропала. Он сопротивлялся, заставляя себя отсиживать часы на лекциях, а потом углублять услышанное, закапываясь в самую гущу книжной премудрости, но без давления изнутри, без запала, заставлявшего двигаться стынущие мысли, понимание не приходило. Любая мелочь вырывала его из текста, о сосредоточенном внимании, когда окружающая действительность отступала в сторону и на первом, втором, третьем и всех остальных местах царила только раскрытая страница Талмуда, оставалось лишь мечтать. Что-то изменилось в Ханохе, ушло и не желало возвращаться.
Были тому причиной счастливая семейная жизнь, близость с любимой женщиной, перемена в питании или необходимость отдавать лучшие, утренние часы дня судебным разбирательствам — кто знает. Спустя несколько месяцев Ханох сдался и вместо ешивы стал приходить в «Ноам Алихот» — синагогу для простого люда, расположенную неподалеку от здания суда. Он обкладывался книгами и потихоньку читал, выбирая самые интересные места в Талмуде и раввинских респонсах. Десятки томов Талмуда и сотни сопутствующих ему книг таили в себе все жанры литературы, от фантастики до детектива. Нужно было отыскать место, войти в разбираемый вопрос, а дальше только следить за перебранкой комментаторов. Их споры напоминали Ханоху спортивные поединки: резкие фехтовальные выпады, головокружительный полет мысли, сравнимый с акробатикой, переброс темы, словно баскетбольного мяча, от одного комментатора к другому, через сотни лет и тысячи километров.
Его никто не торопил, и он приятно проводил время в уютном зале «Ноам Алихот». Мирьям преподавала в школе, потом спешила домой к детям, по дороге успевая заскочить в магазины. Они взяли подержанный автомобиль, но Ханох так и не удосужился сдать на права. Зачем, ведь детей в садик отвозит Мирьям, за покупками тоже она ездит, а права и уроки вождения стоят так дорого!
В его дела Мирьям не вмешивалась. Лишь однажды между ними произошел разговор, после которого Ханох долго не мог успокоиться. В один из дней к нему попало дело целого семейства из Белой Церкви. У него не было ни малейшего сомнения в том, что все они чистокровные украинцы, но документы семейство представило без сучка и задоринки, имена и фамилии родственников называло не путаясь и вообще свою версию излагало уверенно и даже нахально. Однако провести Ханоха было невозможно. Годы постоянного поиска доказательств, изучения паспортов, разглядывания фотографий и многочасовых бесед с просителями выработали в нем безошибочное чутье. Он мог, мельком взглянув на человека, точно определить его национальность, а в последнее время ему хватало для этого всего двух фотографий: анфас и в профиль.
Родной дядя из Кливленда, чей телефон был приложен к делу, сильно картавил и старательно копировал идишский акцент, вставляя к месту и не к месту слова на явно чужом ему языке. Ханох попросил у семейства отсрочку в пару дней, позвонил в еврейскую общину Кливленда и попросил выяснить, кто проживает по такому-то телефону. Уже на следующий день ему прислали факс, из которого следовало, что родного дядю зовут Тарас Юхимович Осташенко и что он актер украинского театра Кливленда.
Следующую встречу Ханох начал с приглашения от Тараса Юхимовича на премьеру спектакля «Кляти москали». Глава семейства не сдержался, и между ним и Ханохом завязался интереснейший разговор. В качестве заключительной фазы разговора министерство внутренних дел передало в полицию дело о высылке незаконных репатриантов.
Когда семейство благополучно приземлилось в Харькове, Ханох рассказал эту историю Мирьям. Он хотел ее немного развеселить, ну и заодно похвастаться своей проницательностью.
— Тебе их не жалко? — вдруг спросила Мирьям.
— Жалко? — удивился Ханох.
— На Украине сейчас дела плохи, эти люди, скорее всего, влезли в долги, чтобы попасть сюда. Долги теперь отдавать нечем, а прощать такие суммы им никто не станет. Ты можешь себе представить, что их ждет в Белой Церкви?
— И представлять не собираюсь, — отрезал Ханох. — Эти люди жулики и попали сюда обманным путем. Почему я должен их жалеть?
— Евреи уходят из России. Но не может один народ чисто выйти из среды другого. Всегда тянутся родственники, знакомые. И жулики, конечно. За столько столетий русские, евреи, украинцы, белорусы переплелись, связались друг с другом. В конце концов, наши предки прожили вместе с ними долгую историю. Есть в ней темные страницы, есть светлые. Почему же ради светлых не пожалеть тех, кто пытается прибиться к нашему берегу? И сколько их — сто семей, триста?
— Ты что, — Ханох обалдело посмотрел на Мирьям, — принимаешь меня за Господа Бога? Ты хочешь, чтобы я восстанавливал историческую справедливость в память о добрых украинцах и жалостливых русских? Я всего лишь клерк, чиновник, делаю свое дело. Если буду его делать плохо, останусь без зарплаты. На что детей кормить будем?
— Прокормим как-нибудь, — тихо сказала Мирьям.
— И вот еще что, — продолжил Ханох, не обратив внимания на ее слова. — Мне все детство жужжали о великом русском народе, о его мировой культуре, о могучем языке, о древней истории, замечательных традициях. Русский — звучит гордо! Уши замусорили народными частушками, пересвистом, треском ложек и трелями балалаечными. И вот теперь представители великого народа с такой легкостью, с такой простотой отбрасывают культуру и традиции к чертям собачьим и хотят любым путем стать евреями? Их что, на костер потащат? На работу не примут? Высылают из страны единицы, большинство прекрасно устраивается, в армии служат, деньги зарабатывают. Кто же мешает им оставаться русскими или украинцами? Для чего так стремительно нужно мимикрировать? Нет, им хочется, чтобы детям обрезание сделали, а свадьбу провели через раввинат. Им хочется быть как все, понимаешь, как все. А все в этой стране — презираемый прежде народец, жидки пархатые, и представители великой нации стремительно бросаются под нож, выставляя необрезанные концы! Стыдно, обидно и противно!
— Торквемада ты мой, — усмехнулась Мирьям.
— Почему Торквемада?
— Есть легенда, будто великий инквизитор сам происходил из крещеных евреев. И мстил соплеменникам, предавшим веру отцов. Вот и ты вступаешься за великий русский народ и его культуру.
— Ничего я не вступаюсь, — буркнул Ханох. — И русской крови во мне ни капли. Я из рода первосвященников, коэнов. Мой прапрапра уж не знаю, какой дед — сам Аарон, брат Моисея. Когда мои предки служили в Храме, предки русских гонялись за мамонтами с дубинами в руках.
На том разговор и закончился. Прошло много лет, дети подросли, стали ходить в школу. Поток репатриантов не ослабевал, и для быстрого решения вопросов установления национальности при реховотском суде открыли специальное отделение, а во главе поставили Ханоха. Не сдав экзамены, он фактически стал исполнять обязанности судьи. Должность так и называлась — исполняющий обязанности даяна, но жалованье положили полновесно судейское. Уже через два месяца Ханох почувствовал вкус настоящей жизни, ибо зарплата его исчислялась уже не тысячами, а десятками тысяч шекелей. Однако счастливыми послеобеденными часами в «Ноам Алихот» пришлось пожертвовать, ведь Ханох теперь стал начальником и к рассматриваемым делам прибавились административные проблемы.
Единственное, что осталось прежним, — это пешие прогулки. Они прочно стали частью ритуала, заведенного распорядка жизни, и без них Ханох чувствовал себя не в форме. Во время такой прогулки дорогу Ханоху преградил рыжий Мишка — известный всему Реховоту городской сумасшедший. Определить его ненормальность можно было лишь по размашистым, неэкономным движениям. Во всем остальном он вполне походил на обыкновенного израильтянина, разве что чуть менее аккуратного.
Откуда он родом, невозможно было установить, Мишка свободно изъяснялся на всех известных и неизвестных языках, причем без акцента. Выходцы из Ирака принимали его за уроженца Багдада, с кишиневцами он говорил на красивом румынском, а бывшим жителям Нью-Йорка Мишка, загородив дорогу велосипедом, читал наизусть сонеты Шекспира. Вежливые «американцы» учтиво молчали, но через десять минут их вежливости приходил конец. Мишка не обижался, а только звонил вдогонку в один из многочисленных звонков, закрепленных на никелированных рогах руля.
В субботу и праздники Мишка объезжал Реховот и, осторожно позванивая в самый деликатный из звоночков, вполголоса кричал:
— Реховот, просыпайся! Спящие, очнитесь! Бредущие во тьме, открывайте глаза!
Проезжая мимо, он заговорщицки подмигивал, и Ханоху на мгновение начинало казаться, будто Мишка ведет какую-то непонятную игру, а велосипед его, увешанный кучей безделушек и детских башмачков, не более чем замысловатый маскарад.
На сей раз подмигиванием дело не ограничилось. Мишка объехал Ханоха, соскочил с седла и, развернув велосипед, перегородил дорогу.
— Самое дорогое у человека, — начал он на чистейшем русском языке, — это жизнь. И прожить ее нужно так…
— Не так, а там, — перебил его Ханох. — Там, то есть здесь. Вот мы здесь и живем.
— А может, — хитро прищурился Мишка, — тебе только кажется, будто ты живешь. А на самом деле спишь и видишь сон.
— Если это сон, — махнул рукой по сторонам Ханох, — что же тогда реальность?
— А так часто бывает, — продолжил Мишка, — вдруг получает человек письмо или случайный разговор возникает во время случайной встречи, и понимает внезапно, что вся жизнь его не больше чем сон. Ужасный, кошмарный, невозможный сон.
— Не каркай, рыжий ворон, — снисходительно улыбнулся Ханох. — А я и не знал, что ты так хорошо владеешь русским языком.
— А я не знал, что ты такой дурак, — в тон ему ответил Мишка и, вскочив в седло, тронулся с места.
Отъехав на несколько метров, он звякнул звоночком и завел свою песенку:
— Реховот, просыпайся! Спящие, очнитесь! Бредущие во тьме, открывайте глаза!
Ханох только головой покачал. И пошел домой.
Дома его ждал неприятный сюрприз. Не успел он раздеться, как в дверь позвонили. За порогом стояла молодая женщина и с робостью смотрела на Ханоха.
— Меня к вам послал раввин… — тут она пробормотала какое-то имя, — из Тель-Авива. Просил, чтобы вы выслушали.
И она протянула Ханоху фирменный конверт раввинского суда Тель-Авива.
Посетители являлись теперь не только в суд, но и домой к Ханоху. И приходилось принимать, куда денешься! Особенно досаждали ему просители, присланные раввинами. Выросшие и воспитанные в Бней-Браке, раввины до определенного возраста никогда не сталкивались с иностранцами и свое представление о гоях черпали из книг. Гой им рисовался или попом, насильно крестящим еврейских детей, или пьяным разбойником-гайдамаком. И ежели представал пред их ясные очи скромно ведущий себя человек другой национальности, к тому же изъявляющий желание стать евреем, они приходили в восторг и немедленно посылали его к Ханоху с горячим рекомендательным письмом. Ханох поначалу недоумевал, не понимая, как может сочетаться тончайшее проникновение в сложные вопросы жизни с подобной наивностью, потом злился, а потом просто перестал обращать внимание на просьбы посодействовать и принять всяческое участие. Он теперь решал сам, по праву возложенных на него обязанностей и в силу принятой на себя ответственности. Но отмахнуться от этих рекомендаций было невозможно, и ему приходилось подробно вникать в каждое дело, а после писать высокому покровителю письмо с объяснениями.
— Проходите, — буркнул Ханох и пошел на кухню мыть руки.
Посетительница ждала в гостиной, скромно присев на краешек стула в самом конце длинного стола, покрытого белой скатертью. Ханох пересадил ее поближе, сел во главе, удобно опершись на подлокотники кресла, и принялся изучать документы. Особенно изучать было нечего — женщина приехала из Белоруссии, подлинные метрика, паспорт и выписка из трудовой книжки однозначно свидетельствовали, что Галина Дмитриевна Быкова, белоруска, двадцати трех лет от роду, закончила школу, потом железнодорожный техникум и работала в Бобруйском отделении железной дороги. Все нормально, все гладко. Как попала в Израиль — очередная загадка «Сохнута», везущего сюда всех и вся. Но выяснять это — не дело Ханоха. Он по другой части. А вот, собственно, по какой, из приложенных документов неясно.
— Что привело вас ко мне? — спросил он, закрывая папочку с бумагами.
— Видите ли, — потупилась женщина, и по ее лицу растекся неровный румянец. — Я бы хотела, ну как это сказать, стать еврейкой.
— А зачем это вам нужно?
— Наш отец, мой и сестры, погиб на заводе, когда мы были совсем маленькими. Производственная авария. Мать много работала, чтобы нас прокормить и выучить, а воспитывала соседка, Полина Абрамовна. Мы у нее как дочери были, даже язык ее выучили.
— Ир рэт аф идиш?[5] — спросил Ханох.
— Ё, их рэт[6], — ответила женщина и тут же перешла на идиш. Ее словарный запас был невелик, да и обороты из самых примитивных, но говорила она легко, словно дышала.
«Такого не подделать, — подумал Ханох. — Она действительно выросла рядом с евреями».
— Ну и что? — спросил он, глядя женщине прямо в глаза. Ее лицо почему-то казалось ему знакомым или напоминало кого-то. Впрочем, за последние годы он столько насмотрелся лиц из России, что немудрено было найти схожесть с кем-нибудь из бывших клиентов.
— Разве это повод стать еврейкой? — сурово спросил Ханох.
— Я очень любила покойную Полину Абрамовну, — сказала женщина. — А она так мечтала попасть на Святую землю, столько рассказывала о ней сказок и преданий, что и нас заразила. Моя сестра уже много лет здесь, только связь с ней потерялась. А я вот сейчас приехала. Ну и хочу, чтоб все правильно было, как положено.
— А что положено?
— Ну-у-у… Если живешь в другой стране, говоришь на другом языке, то нужно стать частью ее народа. Мне в Израиле очень нравится, больше, чем в Бобруйске. Я хочу замуж выйти, семью большую завести и жить тут, как все.
— А как насчет заповедей? Их много, и они сложные.
— Ничего не сложные, — улыбнулась женщина. — Полина Абрамовна почти все соблюдала, так я насмотрелась. Как халу отделять, знаю, мацу печь умею, мясную посуду с молочной не смешивать. Меня всегда к религии тянуло, только наша, православная, больше на оперу похожа, чем на веру. Я несколько раз в церковь ходила, но прилепиться не смогла. А еврейский невидимый Бог мне по душе.
Полуоткрытая дверь распахнулась, и в комнату решительными шагами вошла раббанит Мирьям.
— Прошу прощения, — быстро начала она, — я всего на минуту. Дело в том, что…
— Маринка… — ахнула женщина. — Мариночка, милая! Это я, Гала!
Ханох бросил быстрый взгляд на жену. Она побледнела, затем резко повернулась и, ни слова не сказав, вышла из комнаты.
— В чем дело? — спросил он женщину. — Что это значит?
— Это моя сестра, Маринка! — воскликнула та с величайшим волнением. — Я ищу ее больше десяти лет. А она тут, у вас.
— Мне кажется, — сухо сказал Ханох, — вы обознались.
Он хотел добавить, что ее лицо тоже напоминает ему кого-то, но он не делает из своего ощущения никаких выводов, как вдруг понял, на кого похожа гостья. Да, несомненно, женщина походила на его Мирьям.
«Глупости, — оборвал он самого себя. — Ну похожа, и что с этого? Мало ли кто на кого похож!»
— Вы обознались, — повторил он, но женщина, раскрыв сумочку, суетливо шарила в ней, не обращая на его слова никакого внимания.
— Вот! — просияв, воскликнула она, протягивая Ханоху тоненькую книжечку в кожаной обложке. — Я всегда ношу ее с собой. Посмотрите.
Он раскрыл книжицу. Это был мини-альбом на две фотографии. Слева, под глянцево поблескивающим целлофаном, находился снимок пожилой еврейки с усталым лицом. «Полина Абрамовна», — сообразил Ханох. Справа — он успел лишь окинуть фотографию беглым взглядом, как сердце ухнуло и провалилось куда-то вниз, в черные глубины преисподней — справа, держа за руку девочку в коротком, как тогда носили в России, платьице и с двумя аккуратно заплетенными косичками, стояла его Мирьям, точно такая, как он помнил ее любовным отпечатком памяти. Только одета она была совсем по-другому и стена избы на заднем плане, сложенная из круглых бревен, не оставляла сомнения, где сделан снимок.
— Это я и Марина, — пояснила женщина, — незадолго до ее отъезда. Куда я ни писала, кого ни спрашивала — никто не знает. А она — вот она где, оказывается!
Ханох помолчал несколько минут. Потом вернул женщине книжицу и сказал:
— Пожалуйста, позвоните мне завтра в суд с десяти до двенадцати.
— Но, — женщина нервно сглотнула, — я бы хотела поговорить с Мариной.
— Повторяю, — холодно произнес Ханох. — Завтра. С десяти до двенадцати. По рабочему телефону. Мирьям сейчас с вами говорить не будет.
— Почему?
— Давайте отложим этот разговор.
Ханох встал. Женщина тоже поднялась. Она медленно пошла к выходу, наверное, ожидая, что Марина вернется в комнату, обнимет ее, заплачет, но в квартире было тихо, лишь из кухни доносилось журчание текущей из крана воды.
Подойдя к входной двери, женщина еще раз оглянулась. Ханох стоял, перегораживая коридор, ведущий в кухню и комнату. Его лицо было мрачнее тучи.
— Вы извините, — вдруг сообразила женщина, — разве вы не знали? Я не хотела. Я думала, что…
— Завтра, с десяти до двенадцати, — повторил Ханох, закрывая за ней дверь.
Он набросил цепочку и прислонился спиной к двери. Если… если это правда и Мирьям гиорет, новообращенная, то ему, коэну, она запрещена по Закону. И дети его тоже не коэны. Он должен развестись. Боже, какой позор! Он закрыл лицо руками. Все рушится, семья, домашний уют… Мирьям… Он ведь любит ее, по-настоящему любит! Что же теперь делать? Промолчать? Скрыть? Правда все равно вылезет, если не сейчас, то через пять, десять лет. Уж он-то знает это лучше других.
Ханох опустил руки и двинулся на кухню. Жена стояла у стола и ела апельсин. Оранжевая кожица горкой возвышалась посреди стола. Закончив апельсин, она, не глядя на мужа, быстро очистила следующий и снова принялась есть.
— Мирьям, — сказал он, не зная, с чего начать. — Мирьям, как же так? Что теперь будет, Мирьям?
— Я повешусь, — сказала она. — И все останется в тайне.
— Дура! Кто потом женится на твоих дочерях?!
— Ты уже называешь их моими! — горько усмехнулась она.
Он открыл рот, чтобы ответить, но вдруг мысль, от которой замерло сердце, остановила его с раскрытым ртом.
«В семинар „Зеэв“ не принимают прозелитов. И сваха, я же предупреждал сваху. Значит…»
Обливаясь потом, он молча развернулся и бросился в свой кабинет. Там, в нижнем ящике стола, хранились их общие с женой документы. Он сложил их вместе сразу после свадьбы да так с тех пор и не вытаскивал.
Распутав дрожащими пальцами непослушные тесемки старомодной папки, Ханох вытащил прозрачный пакет с документами Мирьям и быстро просмотрел их.
Боже мой! Боже, Боже мой! Все сомнения рассеялись. Тогда, десять лет назад, он не знал, не понимал этого, но сейчас с первого взгляда определил, что метрика Мирьям — хорошо сработанная фальшивка. Значит… ах, да что же это значит…
Он вышел в гостиную, держась рукой за стену. Да. Это значит только одно… Она обманула, обманула всех, и его в том числе. Все эти годы он жил с нееврейкой, и дети его гои, и каждая половая близость с ней была запрещенной, и его внезапная тупость в учении… Он замотал головой от невыносимой душевной боли.
Взгляд упал на конверт с эмблемой раввинского суда Тель-Авива, забытый на столе сестрой Мирьям. Ханох машинально открыл его.
«Досточтимый исполняющий обязанности судьи, — значилось в письме. — Посылаю к вам особу, достойную во всех отношениях. Прошу уделить ей немного вашего драгоценного времени и обратить особое внимание на родственные связи. Всегда ваш…»
Да, вот оно, вот и пришла расплата. Давний разговор, то ли шутка, то ли сон, моментально вынырнул из подернутого сепией прошлого. Под письмом стояло имя «Набокова». А пять обещанных гойских душ, о Господи, это же четверо его детей и Мирьям.
Он в отчаянии стукнул кулаком по столу. Еще, и еще, и еще, и продолжал стучать, пока на белой субботней скатерти не начало расплываться вишневое пятно крови.
Через два часа он доехал до Бней-Брака, взобрался на холм и со всего маху рухнул грудью на каменный парапет. Ему почему-то казалось, будто лишь здесь он сможет обрести ясность мысли и поймет, что же теперь делать. Холодный ветер раздувал полы длинного пиджака и студил спину, но Ханох не обращал на него внимания. Огни тель-авивских небоскребов переливались перед глазами, и Ханох глубоко вдыхал влажный воздух зимы, надеясь, что его сырая прохлада успокоит разгоряченную грудь.
«Куда же дальше, куда дальше?» — мысль, точно бильярдный шар, металась внутри черепной коробки, вышибая искры при каждом столкновении с костью.
— Разбежаться. И головой вниз, — раздался голос за спиной, и Ханох, вздрогнув, обернулся.
«Набоков» смотрел на него улыбаясь. Ханох резко шагнул ему навстречу.
— Только без рук, — попросил «Набоков», отрицательно покачивая указательным пальцем. — Руками тут не поможешь. Если хочешь их куда-нибудь пристроить, наложи на себя.
Он снова улыбнулся. Ханох вытянул вперед руки и сомкнул пальцы вокруг горла «Набокова». Но пальцы схватили пустоту, «Набоков», словно облачко дыма, протек между ними и оказался за спиной Ханоха.
— Давай, давай, — презрительно усмехаясь, сказал он. — Поиграй в кошки-мышки с чертом, краса и гордость ешивы.
Ханох опустил руки. «Набоков» перегнулся через парапет и заглянул вниз.
— Самый простой выход. Две секунды полета, удар, и все. А я подтвержу — несчастный случай.
— Не дождешься, — сказал Ханох.
Черт широко зевнул, бесстыдно обнажая блестевшие при свете луны зубы.
— Скучно тут у вас, — сказал он, наклонив голову к плечу. — Но я благодаря тебе теперь на новом месте, в Тель-Авиве. Надеюсь, там будет веселее. — Он повернулся и пошел к зданию ешивы.
— Эй! — крикнул Ханох вслед его перекошенной фигуре. — А что теперь будет? Дальше-то как?
— Дальше как знаешь, — черт сделал ему ручкой. — Ты еще молодой, вся жизнь впереди. Начинай вторую карьеру. Если понадоблюсь, сумеешь меня отыскать. А сейчас прощай, любезный.
Ханох постоял еще минут десять, рассматривая дрожащие через слезы огни Тель-Авива. Потом перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Метров двадцать, камни, чуть ниже — асфальт. Может, и вправду?
Он отшатнулся. Это он, черт «Набоков», подсовывает такие мысли. Одного повышения ему мало, захотел дальше продвинуться. Не-е-ет, я еще поживу, поборюсь. К чертям собачьим всех чертей с их советами. А жизнь, она и вправду длинная. И не прошла, нет, еще не прошла. Стоит посмотреть, что будет дальше.
Ее называли Ципи, ласково-уменьшительно Ципоры. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь обращался к ней полным именем. Даже Яков, хозяин дома престарелых, сам уже хорошо поживший дядька с голубоватыми подглазьями и седым пухом на коричнево-блестящей голове, с умилением повторял: Ципи, Ципи, Ципочка.
Почти шестьдесят лет из своих семидесяти с плюсом Ципи прожила в этом доме. Когда в ранней юности у нее обнаружили психическое расстройство, брат вместо лечебницы сумел устроить ее сюда, к школьному товарищу их матери.
Тогдашним хозяином заведения был отец Якова. Он уехал из Салок, крохотного еврейского местечка Северной Литвы, еще в двадцатые годы и открыл первый реховотский дом престарелых. Впрочем, на вывеске значилось нечто более благозвучное — «Обитель отцов», и мы, пожалуй, тоже станем пользоваться этим названием. Старожилы заведения между собой именовали его по первым буквам — «О-О», иногда с ироническим, а иногда с восторженным оттенком.
Надо, однако, показать читателю Ципи, ведь неудобно говорить за глаза о героине рассказа. Роста она была небольшого, сухощавую, летучую фигурку всегда облегало темное платье до щиколоток. В зависимости от времени года менялся только его цвет, от черного до коричневого, фасон же всегда оставался неизменным. По-старомодному строгого покроя воротник-стойка, манжетки на рукавах, планка с белыми, перламутрово мерцающими пуговицами, юбка в складку. Волосы цвета первого снега, морщинистое аккуратное лицо, непропорционально маленькие уши. Складки провисшей под подбородком кожи опирались на высокий твердый воротничок. Черные, немного выцветшие глаза прикрывались выпуклыми линзами в паутинной оправе из серых проволочек. Улыбка обнажала неестественно ровные зубы, на щеках всегда лежал едва заметный искусственный румянец. Ципи источала запах праздника: булочек с корицей, медовых коврижек и штруделя из тончайшего ароматного теста.
Мы познакомились несколько экстравагантно. У многих обитателей «О-О» по мере расставания с радостями этого мира начали прорезаться религиозные чувства. И хоть жизнь они прожили весьма удаленную от традиции, но пенсионная праздность в сочетании со все усиливающимся запахом земли потихоньку перевернули их сознание.
Поначалу впавшие в религию старики ходили в ближайшую синагогу на другой стороне улицы. Летний зной влажно обтекал их плечи, зимний дождик гулко колотил по шляпам. Сил, убывающих с каждым месяцем, точно песок в колбе часов, быстро перестало хватать даже на такую прогулку, и на Якова посыпались просьбы открыть синагогу прямо в «О-О». Нельзя сказать, что он отнесся к этому с восторгом, но деваться было некуда. Не мог же он, в самом-то деле, запретить пожилым людям молиться Богу?
Маленький зал, примыкающий к большому холлу на первом этаже, срочно переоборудовали под молельню. Купили мебель: длинные столы, осанистые буковые кресла, темно-вишневого цвета шкаф с малиновой занавеской из расшитого золотом бархата. Свиток Торы, подаренный «О-О» реховотским раввинатом, торжественно внесли в комнату, поставили в шкаф и задернули занавеску. Старики разобрали молитвенники, еще пахнущие типографской краской, заскрипели новенькими сиденьями, усаживаясь в благоухающие лаком кресла, и… И тут выяснилось, что вести общественную молитву и читать свиток Торы никто не умеет.
Яков кинулся в раввинат. Собрать новую общину вовсе не просто, ведь каждый молящийся уже ходит в какую-нибудь из существующих синагог, перезнакомился и подружился с другими посетителями, привык к распорядку, приноровился к странностям. Сорвать человека с места ох как тяжело, и если бы речь не шла о помощи старикам, долго бы еще пришлось обитателям «О-О» щурить глаза под ярким солнцем или выслушивать отрывистый разговор между дождевыми каплями и шляпой.
Главный раввин Реховота лично позвонил двум десяткам человек, проживавших по соседству. Вот так я оказался в новой синагоге.
Ципи была одной из самых ревностных прихожанок. Она бесшумно возникала на пороге за десять минут до начала молитвы и, стараясь остаться незамеченной, занимала свое кресло. Белое сияние ее головы пробивалось через деревянную дырчатую перегородку, отделявшую женскую половину от остальной части зала. Этим знакомство и заканчивалось, ведь никаких общих дел у нас не было, а моя жизнь, плотно завинченная в беспощадную мясорубку повседневности, не оставляла ни возможности, ни сил для праздного общения. Я приходил в «О-О» только на молитву и немедленно сбегал после ее окончания.
В один из дней, когда, проговорив последний «Омейн», я устремился в сторону двери, готовый, точно скаковая лошадь после старта, привычно закусив удила, помчаться по кругу дня, до моих прижатых ушей донеслось восклицание:
— Молодой человек!
Последний раз меня так именовали лет пятнадцать назад. Я обернулся. Ципи стояла на расстоянии вытянутой руки, преодолев расстояние от женской половины до двери в немыслимо короткое время. Мне даже показалось, будто за таким моментальным перемещением кроется нечто сверхъестественное.
— Вы, наверное, не успели позавтракать?
— Да, — сказал я.
Такой вопрос из других уст показался бы нескромным или по меньшей мере странным, но Ципи держалась абсолютно безыскусно, а смотрела кротко и ласково. Ее губы привлекли мое внимание. Вишневые, чуть блестящие, гладкие губы молодой девушки диссонировали с коричневатой, морщинистой кожей лица и дряблой шеей.
— Вот, — протянула она мне небольшой сверток. — Съешьте с утренним кофе.
Сверток источал благоухание свежеиспеченных булочек. Я развернул бумагу. Да, это были они: чуть присыпанные сахарной пудрой, подрумянившиеся, круглые, четыре крепкие булочки с корицей.
— Спасибо.
— Ешьте, ешьте на здоровье.
Кто-то открыл дверь, и тут же возникший сквозняк приподнял занавески на окнах. Старомодная вуалька на шляпе Ципи слегка вздулась, устремившись в мою сторону. Я не могу объяснить свое тогдашнее ощущение, оно нерационально, как, впрочем, и любое другое чувство, но, глядя на приподнявшуюся вуальку, я понял, что между мною и Ципи возникла невидимая, но крепкая связь.
Легким движением руки она откинула вуаль и улыбнулась. Я заглянул в ее глаза. Сердце сжалось — эта старая незнакомая женщина вдруг стала близкой, словно к глазам моей души поднесли мощный бинокль. Чувство, напоминающее начало любовного романа, но лишенное плотского интереса, трепещущего животного начала. Я захотел знать о ней все — историю жизни, родственников, знакомства, привязанности.
Ципи поняла, что со мной происходит.
— Приходите как-нибудь вечерком. Хоть сегодня. Я вас угощу чаем.
— Да-да, конечно, — забормотал я, плохо понимая, как смогу вывернуться из тисков ежедневного распорядка.
— Ну, не сможете сегодня, так завтра. Или послезавтра. Когда сможете. Я-то всегда тут. — Она еще раз улыбнулась и опустила вуальку.
На выходе из холла меня настиг Яков.
— В первый раз вижу, чтобы Ципи угощала кого-то булочками.
Потом, за довольно долгое время моей дружбы с Ципи, я понял, насколько необычным было это утреннее угощение.
Выпечкой Ципи занималась один раз в год, на Пурим. Пекла она всегда одно и то же: треугольные ументаши, пирожки с маковой начинкой и похожие на румяную колбаску пироги, плотно набитые яблочным вареньем и орехами.
Подготовка начиналась сразу после Хануки. Сначала Ципи несколько раз просеивала муку через мельчайшее сито, так, что она становилась похожей на пудру. Просеивание занимало несколько недель, ведь муки было много, около двадцати килограммов. Очищенную, белоснежную пудру Ципи раскладывала по бумажным пакетам, килограмм в каждый, и плотно закрывала, обертывая двумя целлофановыми мешками. Ни влага, ни жучки не могли прорваться через эти препоны.
Затем наступал черед варенья. Две недели кряду, сразу после утренней молитвы, Ципи отправлялась на базар. Ее интересовал конкретный сорт яблок, строго определенного вида и безошибочно выбираемого ею вкуса. Рыночные торговцы знали Ципи много лет и заранее готовили для нее товар, но церемония выбора от их подготовки не сокращалась.
— Прежде всего, — учила она меня, — нужно обойти ряды. Все, не пропуская ни одного. На первом обходе только смотрим. Сначала нужно насытить глаз. На втором — пробуем. Пусть язык подскажет, на что обратить внимание. На третьем — начинаем прицениваться.
За один раз Ципи покупала не больше двух-трех килограммов, перебирая каждый плод сухими быстрыми пальчиками. Отобрав понравившиеся, она долго гладила их по бокам и щупала, нежно подергивая за черешок. На ее устах играла лукавая улыбка праматери Евы, а движения пальцев больше походили на ласку. Акт приобретения не имел ничего общего с примитивным обменом денежных знаков на приглянувшийся товар, а являлся высокой церемонией выбора достойнейших и посвящения их в близкие друзья.
Собрав наконец необходимое количество яблок, Ципи приступала к варке. Способ, которым она пользовалась, был древним, как падение Адама. Оккупировав плиту на общей кухне, Ципи доводила огромный казан до кипения, затем выключала огонь, терпеливо дожидалась снижения температуры густой, исходящей крупными пузырями лавы и снова кипятила. Пузыри лопались, наполняя кухню тяжелым ароматом.
Ципи не отходила от плиты почти двое суток, доводя до полного изнеможения нянечек, приставленных к ней бдительным Яковом. Нянечки менялись каждые двенадцать часов, но уже к середине смены, сомлев от жары и запаха, они задремывали в кресле, предоставив неутомимой Ципи без присмотра помешивать варево огромным деревянным половником.
Когда варенье было разлито по банкам и плотно закупорено герметически крышками, половник и казан отмывались до стерильной чистоты, нежно обвертывались несколькими слоями пластиковой пленки и упокаивались на верхней полке кухонного шкафа — до следующего Пурима.
До того же срока дремали невостребованными кулинарные способности Ципи. Ела она чрезвычайно мало, поклевывала, точно птичка, немного каши на завтрак, полтарелки супа на обед и несколько ложек творога перед сном. Ни о какой готовке речь даже не заходила, а уж духовку Ципи обходила десятой дорогой. Булочки с корицей ее приготовления я пробовал только один раз — в то самое утро.
За день до Пурима Ципи облачалась в белоснежный докторский халат, специальную пекарскую шапочку и торжественно отправлялась на кухню. В ее поступи проглядывало величие, так, наверное, шествовали монархи к месту помазания. Рассказывали, что еще пять-шесть лет назад она самолично месила тесто, заполняя разбухающей липкой массой огромные кастрюли. Мне уже не довелось наблюдать эту картину, но я видел, как Ципи долго готовила смесь, посыпая муку специями из холщовых мешочков и тщательно вымеряя количество оливкового масла, соли и сахара.
Месила всегда одна и та же стряпуха, старая знакомая Ципи, специально приходившая в «О-О» на вечер перед Пуримом. Ципи неотступно стояла рядом, склонившись над столом, точно колодезный журавель, не спуская глаз с рук стряпухи. Со стороны могло показаться, будто обе женщины готовят колдовское зелье, но посторонние на кухню не допускались, поэтому ни о каком взгляде со стороны не могло идти речи. Только я, по непонятной милости Ципи, был не просто допущен, а даже приглашен принять участие в церемонии выпечки. Мне доверяли укладывать в раскаленное нутро духовки противни, уставленные белыми треугольниками и колбасками.
Перед самой укладкой Ципи внимательно оглядывала противень и, словно художник, завершающий картину, наносила последние штрихи. Индюшачье перо, перемазанное куриным желтком, она держала, как Рембрандт кисть на знаменитом автопортрете.
Спустя час я извлекал одуряюще пахнувшие ументаши и пироги. Ципи ловко перекладывала их на подносы и закрывала полотенцами, старыми, покрытыми желтыми пятнами полотенцами, специально для этой цели достававшимися из недр ее шкафа. После каждого Пурима эти полотенца основательно стирались, но пятна навсегда въелись в ткань. В полотенцах явно скрывалась какая-то тайна, иначе бы чистюля и аккуратистка Ципи давно сменила бы их на новые, но задать вопрос я не решался, а Ципи, чуть насмешливо — или это мне так казалось — поглядывая в мою сторону, рассказывать ничего не собиралась.
Больше всего мне хотелось умять хоть кусочек, хотя бы уголок подрумяненного ументаша. Я начинал расспрашивать Ципи о температуре печки, времени выдержки, беспокоиться, хорошо ли подошло тесто, словом, старался направить ход мыслей на необходимость попробовать.
— Горячая сдоба вредна для желудка, — назидательно прерывала Ципи мои поползновения. — А твоим деткам нужен здоровый отец.
К тому времени она уже стала своим человеком в нашем доме. Иногда приходила сама, без приглашения, усаживалась в кресле у окна и помогала старшему сыну делать уроки. Младшему Ципи рассказывала сказки и пела песенки. После третьего или четвертого визита он спросил жену, по-детски не стесняясь присутствием Ципи.
— Мама, а кто нам эта тетя?
— Ну-у-у, — промямлила жена, — она нам бабушка.
— Значит, папина мама или мамина мама? — продолжал расспрашивать младший.
— Получается так.
— Но ведь у тебя уже есть мама, и у папы есть мама, а двух мам у человека быть не может.
— Она двоюродная бабушка, — попыталась извернуться жена.
— Что значит двоюродная?
— То есть родственница бабушки. Почти как бабушка.
— А что такое — почти как бабушка? — не разжимал хватку сын, и по побелевшей верхней губе жены я понял, что она начинает сердиться. Но тут вмешалась Ципи.
— Когда-то в далекой стране жили-были старик со старухой, — начала она чуть напевно, словно рассказывая сказку.
— У самого синего моря? — уточнил сын, которого «мамина» бабушка, большая любительница русской литературы, успела познакомить с известным сюжетом.
— Нет, не моря, а между двух больших рек. У них долго не было детей. И вот однажды взмолился старик Всевышнему…
— Его звали Авраамом? — подозрительно спросил сын, посещающий религиозный детский садик, где воспитательницы вместо сказок про трех богатырей и царевну-лягушку пересказывали библейские сюжеты.
— Да, — подтвердила Ципи. — Мы все от него происходим. Только я родилась намного раньше, чем ты, в одно время с твоими бабушками. Поэтому и называть меня можно так же, как их.
— Ладно, — сын подбежал к Ципи, вскарабкался к ней на колени и звонко чмокнул в щеку. — Бабушка Ципи, а ты принесла мне сегодня что-нибудь сладенькое?
Наутро Ципи раскладывала пироги по небольшим корзинкам из коричневой соломки, оборачивала хрустящей цветной пленкой и приклеивала заранее надписанные поздравительные открытки с благословениями по случаю праздника. Обитателям «О-О» она разносила корзинки сама, остальные передавала посыльному, который развозил ароматный груз по всему городу. Пироги доставлялись главному раввину Реховота, мэру, членам муниципального совета, раввинам синагог и главам ешив. Их ответные дары посыльный складывал в багажники, закончив объезд, передавал социальному работнику городской больницы.
В моей корзинке обычно оказывалась двойная порция.
— Угости деток, — говорила Ципи. — И сам поешь. Ты ведь любишь сладкое, я знаю.
Ципины пироги съедались моментально. Впрочем, слово «съедались» плохо отражает сущность полного совпадения ожидаемого с достигнутым, неуловимого перетекания из тарелки в рот, мгновенного всасывания, неизъяснимого блаженства нёба, ликования языка, счастья вкусовых рецепторов и безудержного наслаждения желудка.
— Пироги Ципи пахнут будущим миром, — говаривал главный раввин, тяжелый диабетик, нарушающий строгую диету только один раз в год, ради ументаша из коричневой корзинки. Вряд ли бы стал он лично обзванивать молящихся, собирая общину для новой синагоги, если бы не Ципины пироги. Впрочем, Яков, направляясь к главному раввину, рассчитывал на эту его слабость и в своем расчете не ошибся.
Все остальные праздники Ципи отмечала скорее по обязанности, чем по сердцу. Нет, я не могу упрекнуть ее в нарушениях закона или в своевольной трактовке одного из множества пунктов, пунктиков и параграфов, составляющих сладость еврейской жизни, но того напора и рвения, с которым она встречала Пурим, не было даже в помине. Что ж, у каждого человека есть свой день в году и свой, облюбованный праздник, выбираемые непонятным тяготением сердца.
Моя бабушка, та, которую я помню, — другая умерла задолго до моего рождения, — тоже выделяла этот праздник. Она жила в старой части города, на третьем этаже старого дома с кариатидами у входа и приветственной надписью SALVE, выложенной из кусочков коричневого мрамора на мозаичном полу вестибюля. Я бывал у нее не часто, ведь наша пятнадцатиэтажная, цементного цвета башня, оснащенная современными удобствами вроде громыхающего лифта и пованивающего мусоропровода, располагалась на самом краю нового района. Зато прямо через дорогу простирался огромный парк, а из окон можно было разглядеть черно-синюю полоску моря с одной стороны и желтые поля бесконечной колхозной кукурузы — с другой.
Сейчас я понимаю, что мои прогрессивно настроенные родители страшились бабушкиного влияния и всячески оберегали меня от него. Опасались они напрасно: я боялся и не любил бабушку. Ее квартира, густо напитанная запахами старой мебели, пыли и нафталина, ее приторно пахнущие ванилью платья, ее неправильный русский язык так не походили на светлые комнаты последнего этажа серой башни, крепкий запах отцовского одеколона и на изысканно-литературные обороты речи матери.
В Пурим — а о других еврейских праздниках мне никто никогда не рассказывал — я оставался ночевать у бабушки. До сих пор не понимаю, как ей удавалось вырвать меня из плотного кольца родительской опеки. Накинув черный кружевной платок, бабушка зажигала свечи и долго молилась, а потом усаживала меня за стол и рассказывала про Мордехая, Эстер, Амана и Ахашвероша. История сама по себе довольно забавная, если слушать ее в первый или во второй раз. Скуку этого вечера скрашивал лишь обильный ужин с обязательными треугольными пирожками на закуску.
Объевшись, я быстро засыпал на кушетке, а бабушка, повернув зеленый колпачок металлической настольной лампы так, чтобы свет не попадал на мое лицо, читала толстую книгу на непонятном языке. Читая, она вздыхала и раскачивалась, и, просыпаясь среди ночи, я видел сквозь ресницы дрожащую на стене тень.
Однажды я проснулся от ее близкого дыхания. Дышала она тяжело, с присвистом, застарелая болезнь, которая в конце концов свела бабушку в могилу, давила грудь, словно сидящая на ней гигантская жаба.
— Почему, почему ты не девочка? — услышал я жалующийся шепот.
Что за дурацкий вопрос! Я хотел утром расспросить бабушку, но, проснувшись, забыл о ночном видении и вспомнил лишь спустя несколько лет, когда спрашивать было уже не у кого.
Девочка! Природа наделила меня отчетливо мальчишеским характером. Я без конца дрался, лазал по деревьям, гонял в футбол, беспощадно уничтожая обувь. Коленки моих брюк украшали заплаты, а пуговицы рубашек постоянно отлетали, словно их отталкивали магнитом. Школьный дневник украшали грозные записи. Восклицательные знаки угрожающе краснели, сливаясь в частокол, застивший, по мнению классной руководительницы, мое будущее. Родители не знали, что делать.
В одно из посещений бабушка подарила мне чистую тетрадку, аккуратно разграфленную на квадратики.
— В каждом квадратике поставишь дату. И пусть мама подпишет, что в этот день ты вел себя хорошо. Через шестьдесят подписей я раскрою тебе одну тайну.
Узнать тайну мне очень хотелось, но ждать так долго, да еще вести себя хорошо, то есть отказаться от всего того, что составляло смысл и радость жизни, я не мог. После трех подписей тетрадка и тайна незаметно отодвинулись куда-то на край памяти, а потом и вовсе пропали из поля зрения — более жгучие желания попросту вытеснили их наружу.
Бабушкины пирожки не шли ни в какое сравнение с ументашами Ципи. Главное их достоинство состояло в том, что их я мог есть сколько захочется, а содержимое коричневой корзинки жена отдавала нашим мальчишкам, выделяя мне несколько узеньких скибок. У самой Ципи не оставалась ни крошки, я вообще не уверен, удавалось ли ей съесть хотя бы один пирог. Откуда она брала деньги на все это торжество, я не знал, мне казалось, будто Ципи весь год откладывала монетку к монетке, готовясь к фейерверку Пурима.
О себе Ципи рассказывала очень мало. Я изо всех сил пытался разговорить ее, но безуспешно. До того дня, пока она, поскользнувшись на лестнице, не сломала шейку бедра.
Из больницы вернулась совсем другая Ципи. Легкость, осенявшая ее походку, манеру говорить, улыбаться, переходить с одной темы на другую, исчезла бесследно. Ципи лежала, глубоко и серьезно размышляя о чем-то своем.
Возле ее постели всегда сидела пара-тройка посетителей. Обитатели «О-О» любили Ципи, и сочувствующих было хоть отбавляй. Старики с легкостью представляли себя на ее месте, ведь такое запросто могло случиться с каждым из них, и переполнялись жалостью.
Завидев меня, Ципи оживилась, отвисшая кожа под подбородком натянулась, а щеки порозовели. Приподнявшись на локте, она попросила двух старичков оставить нас наедине — поступок невероятный при ее деликатности.
Когда дверь закрылась, Ципи показала мне пальцем на стул возле кровати. Не успел я усесться, как она начала говорить. Собственно, с этого момента и начинается то, ради чего я затеял этот рассказ.
— Немцы вошли в Салок ранним утром. Все попрятались, только мой отец, как обычно, возился в пекарне.
«Свежий хлеб нужен при любой власти». Ему казалось, будто запах булочек с корицей — самая лучшая защита в мире.
Я осталась с отцом, несмотря на протесты матери. К тому времени я неплохо разбиралась в пекарном ремесле, многое умела готовить собственными руками. Отец объяснял мне каждый свой шаг, показывал, как нужно заводить тесто, сколько месить, когда вытаскивать противни.
Передовые части немецкой армии прошли через местечко, точно нож сквозь свежий хлеб. Им было не до нас. С ужасным ревом проползли танки. Булыжники мостовой летели в разные стороны, словно выпущенные из пращи. За танками прошли солдаты. Двое из них, привлеченные запахом хлеба, заскочили в пекарню, молча схватили с поддонов по буханке и двинулись дальше.
Спустя несколько часов власть в местечке перешла к литовцам. Некоторые из них нацепили белые повязки и с винтовками через плечо важно разгуливали по улицам. К нам они относились презрительно и разговаривали только криком. Многих я знала: невеликие хозяева, приходили по вечерам к отцу просить пригоревшие остатки хлеба.
Мы старались не выходить из домов, отец собрался было в пекарню, но мать вцепилась в его рукав и так заголосила, что он не решился уйти.
Страшное началось через два дня. Всем жителям приказали собраться на центральной площади. Начальник полиции стоял на балконе второго этажа и громко выкрикивал команды. Женщин с детьми в один конец, мужчин в другой. Сначала никто не хотел подчиняться, а один парень, Миха Гольдин, даже полез в драку. Начальник сбежал с балкона, вытащил револьвер и выстрелил в упор. Прямо в голову. Я стояла неподалеку и хорошо видела, как полетели кусочки волос и брызги крови.
Мужчин увели, женщин и детей загнали в синагогу. Набились битком, а день выдался жаркий. Окна открыть не давали, и скоро стало нечем дышать. Многие женщины потеряли сознание. Дети плакали, просили пить, но воды не было. Мама с младшим братиком на руках, мой старший брат Гирш и я сидели возле стены. Нам было относительно хорошо, от толстых камней веяло прохладой, и мы прижимались к стене спинами.
Вдруг раздался звон разбитого стекла. Один из охранников, старый мамин знакомый, литовец Повилас, высадил окно прикладом. Осколки полетели прямо на людей, женщины истошно завопили.
Повилас обошел синагогу и выбил стекла с другой стороны. По головам загулял ветерок, сразу стало легче дышать.
Никто не знал, что будет дальше. Жена раввина раздала книжки псалмов, но чтение шло плохо. Начало смеркаться. Мама подошла к разбитому окну и тихонько позвала Повиласа. Он когда-то ухаживал за ней, и отец каждый раз посмеивался, когда Повилас приходил в нашу булочную и, купив хлеб, пытался заговорить с мамой.
Вернувшись, мама обняла меня и прошептала на ухо:
— Не засыпай. Как только стемнеет, Повилас нас выпустит.
На ее пальце, там, где всегда поблескивало обручальное кольцо, теперь белела полоска незагоревшей кожи.
Вместе с последними лучами света из синагоги уходило волнение. Матери старались поскорее укачать детей, надеясь, будто завтра принесет облегчение. Все устали, перенервничали, а сон манил мимолетным отдыхом, возможностью ненадолго убежать из невыносимой яви.
Мать снова приложила губы к моему уху и начала рассказывать. Я даже не подозревала, что наша семья хранит такую тайну.
— Не знаю, как повернется эта ночь, — шептала мама. — Я боюсь строить планы даже на завтра, поэтому посвящу тебя сейчас, хоть ты еще мала и вряд ли поймешь все до конца.
Когда она закончила говорить, была уже глубокая ночь. В синагоге стояла тишина. Только изредка кто-нибудь вскрикивал во сне. Мы тихонько подошли к двери. Мама постучала.
— Кто?
— Повилас, это я.
Дверь приотворилась. Мама с младшим братиком на руках выскользнула наружу, я, держа ее за руку, двинулась следом. Гирш шел за мной. Из переулка раздался шум мотора, и показался свет. Наверное, это был немецкий мотоцикл или машина. Повилас рубящим движением выбил мою руку из маминой, втолкнул меня внутрь синагоги и захлопнул дверь.
Звук мотора приблизился, свет скользнул по окнам и остановился перед входом. Мы с братом стояли, прижавшись к двери. Узкая полоска света, выбивавшаяся через щель у порога, освещала мои ботинки.
Раздались голоса. Отрывисто и резко говорили по-немецки, минуту или две. Потом свет ослаб, шум мотора стал удаляться. Снова стало темно. Брат осторожно постучал в дверь. Никакого ответа. Он опять постучал, уже сильнее. Раз, другой, третий. Наконец кто-то сердито закричал:
— Еще один стук, и я стреляю.
Это был не Повилас, а другой литовец. Мы постояли еще немного и вернулись на свое место у стены. Больше я никогда не видела ни маму, ни младшего братика.
С утра нас снова выгнали на площадь. Привели и мужчин, но лишь стариков и больных. Остальных отправили куда-то под Каунас, сказали, будто на работы. Они пропали бесследно. Отец оказался в этой группе, и я до сих пор ничего не знаю о его судьбе.
Мы стояли на площади до самого вечера. Под солнцем, голодные. Хорошо, хоть воды можно было набрать из колодца. Напились вволю, и за вчера, и на завтра, и вместо еды. То и дело несколько женщин становились вплотную одна возле другой, а между ними кто-то присаживался на корточки.
Потом из толпы вывели раввина, крепкого старика лет шестидесяти, и начальник полиции стал кричать ему что-то. Раввин отрицательно покачал головой. Начальник полиции ударил его палкой. Раввин покачнулся. Начальник ударил еще раз. Мы смотрели во все глаза. Мне почему-то казалось, будто наше будущее зависит от того, удержится раввин на ногах или нет.
Он покачивался, но стоял. Тогда начальник полиции принялся бить его и пинать сапогами. Кровь текла у раввина по бороде и капала на землю. Палка сломалась от удара по голове. Начальник полиции вытащил пистолет и рукояткой ударил раввина в лоб. Он упал, но тут же попытался подняться. Следующий удар пришелся по виску. Раввин рухнул на землю и замер. Я поняла: в местечко пришла большая беда.
На площади нас держали без всякой нужды, просто так, чтоб поиздеваться. К вечеру снова завели в синагогу. По дороге разрешили нескольким женщинам забежать к себе в дома, взять еды. Мой брат тоже получил разрешение. Вместе с хлебом и огурцами он принес связку ключей.
— Ночью я открою заднюю дверь, и мы убежим.
У синагоги было несколько входов. Главный — мужской, боковой — для женщин, дверь в комнату резника, вход в комнату для учения. Ешива для подростков, где занимался брат, располагалась в этой комнате, потому он знал все ходы и выходы. У него как старосты группы хранились запасные ключи от синагоги.
Ночью Гирш выдавил стекло в окне, отделяющем главный зал от комнаты учения. Вокруг зашикали:
— Что вы делаете, беду хотите навести?
— Молчи, — прошептал брат.
Мы подождали часа полтора, пока все снова заснули, и тихонько перелезли в комнату учения. Гирш отпер дверь, чуть приотворил и осторожно выглянул. Там никого не было, часовые ходили у главного входа.
Мы выскользнули наружу, брат запер дверь, чтобы часовые не хватились, и мы побежали что есть духу.
Думаю, нашего исчезновения никто не заметил. Двумя детьми больше, двумя меньше — кто считал? Мы выбежали за местечко и рухнули посреди поля подсолнухов. Брат тут же сорвал несколько штук, наскреб еще зеленые семечки и протянул мне. Не успев отдышаться, я принялась за еду.
Наевшись и переведя дух, мы стали думать, куда пойти. Перебрав друзей отца и матери, Гирш решил обратиться к Вилии. Она жила на отдаленном хуторе с глухим мужем Андрюсом. Приходя в местечко за покупками, Вилия обязательно заворачивала к маме поболтать.
Мы шли почти всю ночь. Утро застало нас посреди леса. Брат наломал веток, соорудил навес, мы забрались под него и проспали до вечера. С голоду и усталости хорошо спится!
Увидев нас, Вилия вскрикнула.
— Ой, куда ж я вас дену, деточки?! Староста приезжал вчера, объявил: за укрывательство евреев будут убивать. Всех на хуторе, всех-всех. Ой, что ж делать, что ж делать?!
— Мы пойдем, — сказал Гирш. — Не надо ничего делать.
— Никуда вы не пойдете, возразила Вилия. — Без еды, раздетые. Вас поймают на второй день. Оставайтесь здесь, до утра в подвале схоронитесь, а завтра Андрюс выроет в лесу яму поглубже. Ветками укроем, посидите в ней, пока я придумаю, куда вас упрятать.
Мы просидели в яме четыре недели. Вилия приходила ночью, приносила горшок с горячей картошкой, хлеб, кувшин воды. Еды не хватало, Гирш потихоньку выбирался наружу, собирал листья, траву. Если жевать траву, во рту становится горько и есть не так хочется.
Сложнее всего оказалось не двигаться, целый день сидеть. Тело затекало, ноги словно засыпали и теряли чувствительность. Только по ночам я выбиралась наружу и немного гуляла вокруг ямы, чтобы размяться. Было скучно, невозможно скучно. Мы много разговаривали шепотом, обсуждали, как быть дальше, строили предположения о судьбе наших близких.
В одну из ночей Вилия, против обыкновения, не ушла сразу, а села на землю, потом просунула голову к нам под навес.
— Не хотела я вам рассказывать, детки, но, видно, придется. Три дня назад собрали всех ваших евреев из местечка, отвели за хутор Микулиса и расстреляли. Там две большие ямы, откуда берут гравий, туда их закопали. Всех-всех, до одного. Больше в нашей округе ни одного еврея не осталось, кроме тех, что прячутся. А за этими охоту объявили и деньги хорошие. Не могу я вас больше держать.
— Куда же нам идти? — спросил Гирш.
— Я вот что устроила, — ответила Вилия. — Ципи в монастырь сведу, мать-настоятельница согласна. А тебя, Гирш, на пасеке брошенной поселим. Место глухое, туда годами никто не заглядывает. Если найдут тебя там, на нас вряд ли подумают. Если ты не расскажешь.
— Не расскажу! — воскликнул Гриш. — Убивать будут, не расскажу.
— Ну, так сидите пока. Завтра посмотрим.
Вилия ушла, а до нас только спустя минут десять дошло, какую она принесла весть. Я проплакала до утра, не могла представить, что больше не увижу ни маму, ни папу, ни маленького братика, ни родственников, ни друзей, ни соседей. Гирш не плакал, только кашлял без остановки и скрипел зубами.
Утром, чуть свет, пришла Вилия. Переодела Гирша в деревенскую одежду, а вместо ботинок дала деревянные клумпы[7].
— По такому следу, — сказала она, указывая на резиновую подметку его ботинок, — сразу смекнут, кто тут разгуливает. А ты, дочка, одна побудешь. Гирша я быстро упакаю, а в монастырь долго добираться. Сначала его пристрою, а завтра тобой займусь.
Оставила мне картошки и воды и ушла. Я ветку приподняла и смотрела им вслед, пока не скрылись за деревьями. Все гадала, увижу еще Гирша или нет. Может, Вилия его в полицию повела, награду получать. Нехорошо, конечно, было так думать, но я уже не знала, кому верить.
Вилия вернулась только на следующее утро. Как я провела этот день и эту ночь, лучше не спрашивать. Тут бы и взрослый человек голову потерял, не то что маленькая девочка. Хотя, может, и наоборот, будь я постарше, наверное, еще бы хуже было. Помню, что сделала из веток подобие куколок, рассадила их перед собой, словно учеников в школе, и принялась им рассказывать шепотом всякие истории.
В этих историях все было по-прежнему, словно ничего не случилось. Я куколкам рассказывала, а сама верила, будто скоро кошмар закончится, я вернусь домой и снова стану вместе с папой выпекать булочки и халы, а с мамой готовить обед на субботу.
Еды Вилия принесла как прежде, на двоих, так что в тот день я не грызла траву, а наелась вволю картошкой и хлебом. Хоть чему-то порадовалась, ведь от травы зубы у меня и брата покрылись черным налетом, а во рту все время стояла горечь.
Я проснулась от звука шагов. Вилия шла легко и очень тихо, но страх раскрывает уши. Она отвела меня домой, вымыла в большом корыте и расчесала. Волосы за четыре недели в яме перепутались и сбились в колтуны. Те, что не поддавались расческе, Вилия выстригала большими портновскими ножницами. На рукоятке ножниц еврейскими буквами было процарапано: Борух Ратнер. Как ножницы портного из нашего местечка попали к Вилии, я спрашивать не стала, но сердце захолонуло.
В скромном деревенском платьице, с двумя косицами, переброшенными за спину, и клумпах на босых ногах я выглядела как литовская девочка с хутора. Но Вилия считала иначе: критически оглядев меня, она взяла косынку и крепко повязала, так, чтобы ни один волос не торчал наружу.
— О, — с облегчением вздохнула она, — теперь похожа.
Андрюс усадил нас на подводу, Вилия велела мне лечь и закрыла мое лицо одеялом. Видимо, все равно опасалась.
Мы ехали долго, целый день. В дороге нас несколько раз останавливали, и Вилия объясняла, что везет больную девочку в монастырь получить благословение матери-настоятельницы. Ее никто не заподозрил, и к вечеру мы оказались перед монастырскими воротами. Заезжать не стали, Вилия передала меня грузной пожилой монахине, перекрестила на прощание, и подвода тут же тронулась. Я осталась совсем одна в чужом, незнакомом месте.
До тех пор мне ни разу не доводилось бывать в монастырях или костелах. Монахиня повела меня в центральный зал, где шла вечерняя служба. Играл орган, монахини пели, стоя на коленях. Высокие своды тонули в полумраке, тепло переливались свечи, с картин, нарисованных прямо на стенах, ласково улыбались литовские святые.
Настоятельница, пожилая женщина, похожая на тетю Соню из Каунаса, улыбнулась мне так же ласково. Мне вдруг стало спокойно, впервые за четыре недели перестала звенеть туго натянутая где-то внутри струна. Я подошла к настоятельнице и опустилась возле нее на колени. Она обняла меня и прижала к груди.
— Бедное дитя, — прошептала она, целуя в макушку, — бедное, гонимое дитя. Не волнуйся, теперь ты дома. Все будет хорошо.
Я не выдержала и заплакала. Бесшумно, чтобы не помешать пению. По вздрагиваниям груди настоятельницы я поняла, что она плачет вместе со мной.
В монастыре я прожила до самого конца войны. Дел там никаких не было, да и настоятельница не хотела, чтобы я крутилась на виду, поэтому на работу меня не посылали. Каждый день вместе со всеми я выходила на молитву, а потом, после еды, по несколько часов занималась с монахинями. Они рассказывали истории про их бога и его апостолов. Некоторые просто рассказывали, а другие уговаривали принять их веру. По их словам получалось, будто причина наших несчастий в том, что мы не признали их бога.
«Разве ваш бог нуждается в признании? — хотела спросить я у монахинь. — Вся Литва, такая большая и богатая страна, принадлежит ему. У него столько верующих, столько костелов, монахов, ксендзов, монахинь. Какое ему дело до признания моими папой и мамой, нищим портным Ратнером, тетей Соней из Каунаса? И почему спустя две тысячи лет после этой истории нужно нас убивать?»
Но мне было хорошо в монастыре, и я боялась снова очутиться за его стенами, одна против немцев и полицейских. Что же делать, что делать?
«Если креститься, — думала я, — кто тогда передаст дальше семейную тайну?»
Спорить с монахинями я не могла, а выслушивать подолгу их поучения становилось все трудней и трудней. Помог случай.
В одной из книг о житии святых, которые мне давала настоятельница, я увидела картинку: святая Тереза во время молитвы. Картинка изображала лежащую навзничь женщину, ее лицо закрывал капюшон, а широко раскинутые руки изображали крест. По-польски я читала плохо, но сумела разобрать, что святая Тереза проводила в такой позе многие часы. Во время молитвы к ней являлась дева Мария и раскрывала тайны жизни и глубины смерти.
На следующий день, во время утренней службы, вместо того чтобы опуститься на колени, я улеглась в такой же позе, закрыла лицо косынкой Вилии и широко раскинула руки. До моих ушей тут же донесся возбужденный шепот монахинь. Потом я услышала голос настоятельницы.
— Святое дитя, — сказала она почтительным тоном. — Не будем ей мешать.
Спустя несколько минут я задремала — поднимались в монастыре рано, а ложились поздно. Спалось плохо, каменные плиты — не лучшее место для отдыха. Сон продолжался минут двадцать, не больше, я это поняла по ходу службы, но руки и ноги успели онеметь. Я немного подвигала ими, пытаясь оживить, только без толку. И так стало обидно, и больно, и жалко себя, что слезы потекли из глаз, а в груди запекло, будто к ней приложили горячий камень. Одна-одинешенька, среди чужих, без мамы, без папы, без друзей, без единой близкой души. Беззвучно шевеля губами, я принялась звать маму:
— Мама, мамочка, мамулечка… — А слезы текли все сильнее. — Приди к своей доченьке, ты ведь говорила, что так любишь меня, услышь мой голос, где бы ты ни находилась, приди хоть на секунду, на мгновение.
Потом я принялась шептать ее имя, как молитву, как заклинание:
— Эстер, Эстер, мама Эстер, где же ты, где, где?
Вдруг сквозь плотно сжатые веки я различила свет. Он шел откуда-то изнутри, словно в глубине моих глаз возникло неземное, изумрудное сияние. Такого света мне никогда не доводилось видеть. Сердце забилось чаще, горло перехватило. Я поняла, что происходит необыкновенное, удивительное, чудесное.
Сквозь сияние начала проступать фигура женщины.
— Мамочка, ты пришла, мамочка!
Но это была не мама. Свет сник, отступил, и женщина предстала передо мной, словно живая. Я и представить себе не могла, что на свете существуют такие красавицы. От нее исходило тепло, точно от свежевыпеченной халы, глаза лучились, будто субботние свечи, а запах она источала, как веточки мирта в праздник Суккот. Не знаю откуда, не знаю почему, но я вдруг поняла, что передо мной стоит царица Эстер.
Ее губы чуть заметно зашевелились, и слова сами собой зазвучали у меня в голове:
— Ничего не бойся. Все кончится хорошо. Ничего не бойся.
Я кивнула в знак согласия.
— Никогда больше не ложись так. Сейчас встань, подойти к настоятельнице и скажи ей, что предмет, который она разыскивает, находится под матрасом в келье сестры Кристины. Когда настоятельница вернется, попроси разрешения самостоятельно брать книги в монастырской библиотеке.
Я открыла рот, чтобы задать вопрос, но изумрудное сияние окутало царицу, и она исчезла.
Ноги совсем занемели, подниматься пришлось с величайшим трудом. Служба подходила к концу, монахини стояли на коленях и тихонько пели. Настоятельница обернулась и сделала приглашающий жест. Я приблизилась, она обняла меня, прижала к себе.
— Как ты себя чувствуешь, малышка? — спросила она ласковым голосом.
Я наклонилась к ее уху и прошептала то, что велела царица.
Настоятельница вздрогнула.
— Откуда ты знаешь? — сказала она совсем другим тоном.
Я молчала.
— Ты это узнала сейчас, во время молитвы?
Я кивнула.
Настоятельница резко поднялась с колен и, шурша казулой, вышла из зала. Спустя несколько минут она вернулась. Ее лицо пылало от гнева.
— Отправляйся в мою келью, малышка, — приказала она мне. — Дожидайся там. А ты, сестра Кристина, и ты, сестра ключница, пройдемте в конторское помещение.
С того дня я переселилась в заднюю комнатку кельи настоятельницы. В отличие от узких, похожих на тюремную камеру комнатушек сестер, настоятельница занимала четыре соединенные между собой комнаты, скромно именуемые кельей. В самой просторной она принимала гостей, в средней находилась личная молельня, а в двух маленьких — спальни. Одну из них отдали мне, и я почти не выходила наружу, проводя большую часть времени за чтением книг на идише, найденных в библиотеке.
В монастыре почитали меня за святую, сестры думали, будто я крестилась и готовлюсь по достижении совершеннолетия постричься в монахини. И только настоятельница знала, что это не так.
В первый же вечер, перед тем как заснуть, я повернула висевшее над изголовьем распятие лицом к стене. Ночью настоятельница бесшумно вошла в комнатку.
— Ты спишь, малышка? — спросила она, наклоняясь к кровати.
Я не стала отвечать. Постояв несколько минут, настоятельница вышла. Открыв глаза, я увидела, что распятие исчезло.
Царица Эстер приходила почти каждую неделю. Как правило, она появлялась после того, как настоятельница задавала очередной вопрос. Поначалу я помогала отыскивать исчезнувшие предметы или понимать намерения сестер, но, убедившись в точности ответов, настоятельница стала расспрашивать меня о более сложных вещах. Ответы сообщала мне царица Эстер, и я только пересказывала их слово в слово, часто не понимая, о чем и о ком идет речь.
Настоятельница была ко мне очень добра. Я вспоминаю ее с теплотой и благодарностью. Жаль, что она не послушалась моего последнего совета.
Когда от гула приближающейся линии фронта стали подрагивать оконные стекла, царица Эстер рассказала мне, для чего я осталась в живых, и назвала мне имя.
— Скоро здесь будут русские, — сказала она, и мне показалось, будто ее всегда счастливое и прекрасное лицо слегка затуманилось. — Больше мы не увидимся. Передай настоятельнице, чтобы она перебиралась вместе с сестрами в Польшу.
Через неделю после прихода Красной армии в монастыре появился мой брат. Я с трудом узнала его, так он вырос и переменился. Настоятельница не хотела меня отпускать, но брат был настроен весьма решительно. Перед уходом я передала ей пожелание царицы. Настоятельница заплакала. То ли от расставания, то ли от услышанной новости.
Как я потом узнала, она не решилась последовать совету. Спустя год советские власти расформировали монастырь, а настоятельницу отправили в Сибирь.
Мы вернулись в Салок. Одни могилы да чужие лица в родном доме. Злобные, испуганные взгляды бывших соседей и знакомых. Каждый поживился, чем мог. Кто убивал, кто грабил, кто по дешевке перекупал награбленное. На нас с братом смотрели точно на выходцев с того света.
Мы пошли к Вилии. Та всплеснула руками, расплакалась:
— Не думала вас снова увидеть, деточки.
На хуторе прожили полгода. Гирш помогал Андрюсу, а я Вилии. Крестьянская работа нелегка, но после двух лет, проведенных в монастырской келье, она казалась мне счастьем.
Однажды вечером, после того как хозяева заснули, Гирш знаками попросил меня выйти во двор.
— Собери вещи, — прошептал он, прижав губы к моему уху. — Мы уходим.
— Куда?
— Сначала в Каунас, а оттуда в Польшу. А из Польши в Эрец-Исраэль.
В кибуце Дгания жил брат отца. Мы часто получали от него письма с открытками и фотографиями. Он звал нас к себе, но отец не решался.
— Ему хорошо одному, — говаривал он, прочитав очередное письмо. — А мы куда с тремя детьми? Вот подрастут, там посмотрим.
Гирш как-то сговорился с тайными посланцами нелегальной эмиграции в Эрец-Исраэль.
— В Польше нас уже ждут, — шептал он. — А дядя Бенчи встретит в Хайфе, у трапа парохода.
В общем, так и получилось. Но сколько мытарств мы претерпели, пока добрались до Польши! Да и в самой Польше тоже пришлось несладко. И в Эрец-Исраэль хлебнули.
Ципи закашлялась. Приступ никак не заканчивался, она зашлась до слез, лицо посинело, я уже хотел бежать за медсестрой, как вдруг кашель прекратился.
— Иди, — сделала она знак рукой. — Потом договорим.
Честно говоря, больше всего мне хотелось узнать, в какую тайну посвятила Ципи ее мать и что за имя сообщила ей царица Эстер, но продолжать разговор было невозможно.
Выйдя в коридор, я несколько минут стоял, совершенно ошалевший, не зная, как отнестись к услышанному. Ко мне быстрым шагом подошел Яков, владелец «О-О». Вид у него был встревоженный.
— Она говорила с тобой про наследство? — спросил он.
— Наследство? Какое наследство может быть у Ципи?
— О-о! — Яков с удивлением посмотрел на меня. Его глаза оловянисто побелели, а губы сложились куриной гузкой. — Ципи очень, очень богатая женщина. Разве ты не знал?
— Ципи? Богатая? Ты ни с кем ее не перепутал?
Яков криво усмехнулся.
— Ее отец в начале века купил землю в Палестине. Вернее, не купил, а пожертвовал крупную сумму на «Керен каемет». Посланники этого фонда бродили по местечкам Европы и собирали деньги на еврейские поселения. Ну, чтобы не выглядеть сборщиками подаяний, они якобы продавали землю. Даже удостоверение выдавали на глянцевой бумаге, с печатью и подписями. Пхе! И что это была за земля? Я вас умоляю, кусок пустыни, по которому бедуины гоняли своих овец. К этим бумажкам никто всерьез не относился, сразу выкидывали, чтобы мусор в доме не собирать. Мои родители, — тут Яков снова усмехнулся, но уже не скрывая горечи, — тоже пожертвовали, и даже больше Ципиного отца. Но у того хватило ума переслать удостоверение своему брату в кибуц Дгания, а моя мама растопила им самовар! Пхе!
Он фыркнул, точно тот самый самовар, и я понял, что происхождение Ципиного богатства для Якова не просто воспоминания, а источник долгих и болезненных огорчений.
— Так вот, лет тридцать эта земля не стоила бумаги, на которой была напечатана купчая. Когда Гирш и Ципи оказались в Эрец-Исраэль, дядя, передавая им письма и фотографии, обнаружил давно забытый им документ. На всякий случай, — Яков снова горько усмехнулся, — практическая сметка в их семье оказалась на высоте, он попробовал выяснить, где находится участок. Пхе! И знаешь, где оказался этот пустырь? На окраине Рамат-Гана! В учетном реестре он был записан на имя Гирша, и мэрия в ожидании законного владельца использовала его под парк. Вообще все парки в израильских городах принадлежат таким вот неизвестным владельцам. По закону должно пройти сто или сколько там лет, пока государство имеет право забрать землю, и до окончания сего срока на ней нельзя строить. А то ж понимаешь, объявятся вдруг наследники и захотят на своей земельке отгрохать ресторан или виллу, а дом с жильцами снести к чертовой бабушке!
В сорок девятом году участок Гирша уже стоил хороших денег, но дядя не стал его продавать, а отдал в аренду той же мэрии. Ох, как он выиграл на этом, как выиграл!
Яков закатил глаза и зачмокал губами. Богатство вызвало в нем почти сладострастное томление. Смотреть на совсем небедного владельца «О-О» было неприятно. Мы знакомы много лет, но я никогда не предполагал, что за фасадом благообразной внешности кроется столько неприглядных мыслей и чувств.
— Пятнадцать лет мэрия платила Гиршу солидную ежемесячную плату. На эти денежки он сам встал на ноги и оплачивал содержание у нас своей сестры. А потом ассоциация промышленников решила возвести в Рамат-Гане здание алмазной биржи, и выбор пал на участок Гирша и Ципи. Такое событие, дружок, называется не везением и даже не фортуной. Божий промысел, вот что это такое! Только Божий промысел…
Яков тяжело вздохнул. Он тоже ждал такого промысла, надеялся, будто и на его долю выпадет фантастическая удача, но жизнь уходила, покрытый седыми волосками кадык все крепче оседал на воротничок, а золотые колесницы промысла пылили далеко за горизонтом.
— Как бы распорядился деньгами Гирш, остается лишь гадать. Через неделю после того, как денежки поступили к нему на счет, началась война шестьдесят седьмого года. Гирша взяли в армию, и он погиб где-то на Синайском полуострове. Ципи осталась единственной наследницей. За все эти годы она взяла из банка сущие гроши. Я-то знаю, мне она и поручала свои финансовые операции. За сорок лет та огромная сумма, что Гирш отхватил за кусок землицы, превратилась в целое состояние. Она богата, как Ротшильд, наша Ципи, я по сравнению с ней просто босяк голоштанный. — Яков замолк и испытующе поглядел на меня. — Ты ж понимаешь, — он перешел на доверительный, интимный тон. — Всю жизнь Ципи провела здесь, в этом доме. Мы ее настоящая семья, ее самые близкие родственники. И…
Тут он замолк, словно поперхнувшись, не решаясь вслух произнести слова, распирающие горло. Этот хорошо поживший дядька усмотрел во мне соперника и пришел заявить права на долю в наследстве.
— Ципи ничего не говорила о деньгах, — сухо сказал я. — Мы беседовали лишь о войне и ее родителях.
— О родителях, — эхом отозвался Яков. — Почтенные, уважаемые люди. Правильно мыслящие, думающие о детях.
Несправедливость Божьего промысла не давала бедолаге покоя. Я попрощался и вышел из «О-О».
Жужжа по-шмелиному, скользнули и растворились в цветочном мареве израильских будней еще два дня. Каждый вечер я давал себе слово забежать после молитвы к Ципи и каждый раз проваливался в топкую грязь дел, делишек и подделий, барахтаясь изо всех сил, чтобы не уйти с головой под зеленовато-липкую ряску. В молодости контраст между садистски медленно тянущимся барахтаньем и феерическим промельком дней приводил в отчаяние. За прошедшие годы я не стал мудрее или терпеливее, но научился щадить силы и экономить дыхание.
В час дня, посреди толчеи и сумятицы, я увидел на экране сотового телефона номер жены.
— Звонили из «О-О», — сказала она, стараясь удерживать ровность тона. — Ципи просила тебя срочно прийти. Сестра говорит, что она очень плоха.
Рвущаяся интонация сказала мне больше, чем слова. Я круто свернул дела и помчался к Ципи.
Она сильно переменилась за эти дни. Лицо осунулось, нос заострился, а губы увяли, утратив свой вишнево-девичий цвет. Дыхание со свистом вырывалось из тяжело вздымающейся груди.
— Она приходила, — произнесла Ципи, как только мы остались одни. — Впервые за столько лет.
Я не стал уточнять, о ком идет речь.
Ципи говорила едва слышно, и я, придвинувшись к постели, почти прикасался своим лицом к ее сморщенному личику.
— Царица Эстер… Мы из ее рода. Мать той ночью в синагоге открыла мне тайну. Сила молитвы передается только по женской линии. Ее сила…
— Какая сила? — я не смог удержаться.
— В свитке, помнишь, Эстер просит царя повесить десятерых сыновей Амана. Помнишь?
— Помню, конечно.
— Почитай внимательно. Их ведь до этого уже убили. Так написано. Зачем же теперь на дереве вешать? Неужели Эстер была такой жестокой?
— Не знаю.
— Там, где в свитке слово «царь» написано с большой буквы, идет речь о Царе царей. Эстер просила Всевышнего повесить десять других преступников.
— Других?
— Да, других. В именах сыновей Амана есть четыре маленькие буквы. Если прочитать их как год, то получится тысяча девятьсот сорок девятый. Эстер просила о десятерых из Нюрнберга.
Ципи замолкла, прикрыла глаза. Каждое слово давалось ей с трудом.
— Ты не чужой. — Она едва повернула голову и, разлепив потемневшие веки, посмотрела прямо мне в лицо. — Иначе бы я не стала рассказывать. Ты тоже потомок Эстер. Если у тебя родится дочка, она унаследует силу царицы. В каждом поколении поднимается на наш народ новый враг. Потомки царицы молят Всевышнего повесить их на дереве. Упроси жену, пусть родит тебе дочь.
— Упрошу, конечно, упрошу. А тебя позову забирать ее из роддома. С цветами, впереди всех.
— Нет, — Ципи слабо улыбнулась. — Я уже не выйду из этой комнаты. Царица сказала, что моя молитва принята и я могу уходить.
— А как же моя дочка? Кто ее всему научит, кто расскажет про Эстер? Нет, мы тебя никуда не отпустим!
Я попытался развеселить Ципи и проговорил без умолку минут десять, опустошив до самого дна скудные запасы своих прибауток. Мне показалось, будто Ципи стало немного лучше, ее глаза наполнились прежним сиянием, а губы порозовели. Я обещал прийти на следующий день, обязательно прийти и вместе просмотреть свиток Эстер. Но завтра, в три часа пополудни, мы стояли перед свежевырытой могилой.
Спустя год у нас родился мальчик. Спустя два — еще один. О ком просила Всевышнего Ципи, я понял только из сводки новостей тридцатого декабря две тысячи шестого года[8].
Элле Кричевской
Реб Буним, пухлый улыбчивый старичок, служка Гурского ребе Ицхока-Меира[9], иногда представлял себя возницей, правящим шестеркой, нет восьмеркой, бешеных, необъезженных лошадей, впервые запряженных в карету.
Лошади дикие, кусают друг друга, лягаются, тащат в разные стороны, пытаясь вырваться, а он, Буним, сидя на козлах, должен приводить их в чувство только вожжами да голосом. Кнута нет, голос давно сел, а на хлопки вожжами лошади не обращают внимания. Как он ухитряется удерживать равновесие да еще гнать карету в нужном направлении — одному Богу известно. И ребе, святому человеку, незаметно помогающему реб Буниму справляться с непростым делом.
В приемной всегда полно народу. Ведь сказано в псалмах: «Велики потребности народа Твоего». Один приходит просить благословение для выбора невесты, у другого дети который год не рождаются, а у третьего рождаются без остановки, но только одни девочки. Четвертый просит здоровья для родителей, пятый для жены, шестой никак не может выбиться из нищеты, у седьмого сын растет забиякой и проказником, а восьмой мечтает удачно выдать замуж старшую дочь.
В общем, сколько людей — столько проблем. И для каждого ребе находит ответ, да не просто слова утешения, а реальный способ помочь. Не зря ведь стоят хасиды в очереди подолгу, не зря выполняют каждое слово ребе, словно не человек из плоти и крови произнес их, а сама божественная десница начертала букву за буквой на сапфировых скрижалях Завета.
Бывает, вместо совета отправляет ребе хасида с конкретным поручением: пойти туда-то, сделать то-то, вернуться и рассказать. Проходят два, три, четыре часа, а то и две недели или месяц, и хасид с горящими глазами и дрожащей нижней губой врывается в приемную, словно смерч в Индийский залив. Разве он видит очередь, разве он помнит, что другие хасиды сидят в ней несколько часов? Он весь поглощен случившимся чудом. Он хочет видеть ребе, он рвется рассказать обо всем. А ребе, выслушав рассказ, даст ему следующее задание.
Поэтому реб Буним не рискует мариновать такого человека в очереди, а старается пропустить сразу, не обращая внимания на косые взгляды и обиженные восклицания других хасидов.
А случается, не может родить женщина, и муж ее мчится сломя голову к ребе, прося благословить скорейшее разрешение от бремени. Разве можно посадить его в конец очереди и сказать: подожди-ка, дружок, часика три-четыре, а лучше всего приходи завтра?
Вы, наверное, думаете, будто исключительные случаи происходят два, от силы три раза в день? О-хо-хо, как бы не так. «Велики потребности народа Твоего»! Каждый час прибегает кто-нибудь с выпученными глазами, и он, реб Буним, обязан без кнута, а только голосом и мягким похлопыванием вожжей не дать карете свернуть с дороги, а продолжить нестись вперед как ни в чем не бывало.
Реб Буним давно исчерпал восклицания и возгласы о душевных силах ребе Ицхока-Меира. Такое можно выдержать, только если тебя осеняет Высшая благодать. Не в силах человеческих день за днем противостоять бешеному прибою житейского моря. А ребе на глазах реб Бунима выстаивает уже который год и еще ухитряется писать книги и руководить большой общиной. А вот когда он успевает учиться, не имеет понятия даже сам реб Буним. Это просто чудо, подобно негаснущему в любую бурю огню жертвенника в Иерусалимском храме.
В общем и целом со своими обязанностями реб Буним справлялся довольно успешно. И хотя недовольных было много, но какое общественное дело может обойтись без недовольных?
В тот день он сразу заметил в очереди особо нервного еврея. Одет он был хотя и вполне ортодоксально, но не по-хасидски и, судя по покрою капоты[10], приехал из провинции. В Варшаве, где жил ребе Ицхок-Меир, так никто не одевался. Реб Буним хорошо знал нрав этих застенчивых провинциалов, которые от смущения были способны на самую дикую выходку, но, как назло, «неотложные» посетители следовали один за другим, и лицо провинциала потихоньку приобретало багровый оттенок.
Чтобы успокоить посетителя, реб Буним подошел к нему, узнал, кто он и откуда, и попросил приготовить квитл[11], словом, постарался занять его делом. Как он и предполагал, посетитель приехал из глубокой провинции, местечка Хрубешув, так далеко запрятанного среди полей Польши, что казалось, солнце в нем всходило позже, чем в Варшаве, а время замерзло и остановилось где-то посреди наполеоновских походов. Звали провинциала Янклом, и приехал он просить ребе о детях: пошел уже десятый год его супружества, а жена никак не беременела.
Ребе Буним покивал, проверил молниеносно написанный Янклом квитл, заверил в успехе — ведь ни одно благословение ребе не дается впустую — и вернулся на свое место.
А потом реб Буним попросту позабыл о посетителе из Хрубешува. Навалилось множество срочных дел, по каждому из которых нужно было принять немедленное решение. После полудня, пропустив к ребе хасида из Коцка, привезшего письмо от ребе Менахема-Мендла, реб Буним услышал возле себя странное шипение. Подняв глаза, он увидел Янкла. Тот кипел, словно стоящий на плите чайник. Возмущение переполняло его настолько, что вместо связной речи из его рта вылетали невнятный клекот и белые брызги пузырящейся слюны:
— Пять часов… Без очереди… И здесь протекция… Возмутительно!!!
Реб Буним кротко улыбнулся хрубешувцу, надеясь этим охладить его пыл, а затем перевел взгляд на лежащую перед ним бумагу. Но не успел он прочитать первую строчку, как Янкл размахнулся и закатил реб Буниму звонкую пощечину.
В приемной воцарилась мертвая тишина. Многое перевидали эти стены, но такое случилось впервые. Реб Буним встал и, не говоря ни слова, стремительно двинулся ко входу в кабинет ребе.
Столкнувшись в дверях с выходящим посетителем, он молча посторонился, а затем вошел внутрь и плотно прикрыл за собой дверь.
— Что, Буним, — ласково спросил ребе, — обижают тебя евреи?
— Но за что, ребе?! — вскричал Буним, дав волю чувствам. — Разве я плохо выполняю свои обязанности? Разве я не служу вам верой и правдой? За что мне такое оскорбление? — И он приложил тыльную сторону руки к пылающей щеке.
— За что — так вопрос не ставится, — ответил ребе, внимательно глядя на реб Бунима, и тот опустил глаза. Он сразу понял, на что намекал ребе, и вторая его щека тоже покраснела, но на сей раз от стыда.
Действительно, если Всевышний хочет наказать еврея за тайное прегрешение, он выбирает явные пути. Но о каком прегрешении идет речь? Чем он мог заслужить такое откровенное наказание? Реб Буним уже готов был погрузиться в дебри самоанализа, как ребе негромко спросил:
— А как зовут твоего обидчика?
«Ну уж нет! — мысленно вскричал реб Буним. — Я не поддамся на эту уловку. Сначала ребе дал мне понять, что причина кроется не в хрубешувце, а в моих поступках, а теперь хочет проверить, стану ли я добавлять к старому прегрешению новое? Если Янкл ни при чем, зачем же я стану называть его имя, словно рассчитывая на то, что ребе его накажет? Разве можно обижаться на палку, бьющую тебя по голове? Обижаться нужно на человека, держащего в руке палку, то есть на себя самого!»
— Не скажу, — замотал головой реб Буним. — Не скажу.
— Как знаешь. Но я думаю, что просто так еврей не поднимет руку на другого еврея.
— Что вы хотите сказать, ребе? — забормотал реб Буним. — Что мне полагается такое унижение?
— Нет, Буним, — тихо сказал ребе. — Я хочу сказать, что у твоего обидчика ох как тяжело на душе.
Реб Буним выскочил из кабинета, уселся на свое место, быстро отыскал взглядом следующего по очереди посетителя и как ни в чем не бывало пригласил его жестом руки. Обрадованный хасид рывком вскочил со стула и через секунду исчез за дверью кабинета. Реб Буним обвел глазами очередь и увидел, что все взоры устремлены на него. Еще бы, пощечина служке ребе! Чем может закончиться такая выходка?
Медленно, понимая, что за каждым его движением следят десятки глаз, реб Буним вытащил из стола том Талмуда, открыл его на нужной странице и продолжил учебу. Мысли, словно встревоженные птицы, кружились в его голове. Щека горела и, кажется, начала немного распухать, но он усердно делал вид, будто полностью погрузился в учебу. Спустя несколько минут напряженную тишину в приемной сменил обычный негромкий шум: очередь зажила нормальной жизнью. Кто-то читал шепотом псалмы, кто-то тихонько жаловался соседу на неприятности или, наоборот, делился успехом, кто-то повторял по памяти выученные параграфы Закона или главы из Мишны.
Реб Буним потихоньку оторвал глаза от Талмуда и перевел взгляд на очередь. Его интересовал обидчик: что-то он поделывает? Янкл сидел, неловко сгорбившись, прикрыв лицо руками. По судорожному вздрагиванию плеч реб Буним понял, что его обидчик плачет.
«Еще бы, — мелькнула в мозгу злорадная мысль, — тащиться в такую даль, надеясь получить благословение от ребе, а вместо этого навлечь на себя его недовольство!»
Но реб Буним тут же отогнал от себя эту мысль. Так грубо и мстительно думать о ближнем недостойно хасида. Конечно, Янкл его обидел, но пощечина вовсе не отменяет заповедь любить евреев, как самого себя. Наверное, у него есть причины для такого нервного срыва. Десять лет без детей: выстоять в таком испытании совсем непросто.
Кто может заглянуть в душу человеческую, кто сумеет разобраться в наполняющих ее переливах тонкой тишины? Только волшебное увеличительное стекло литературы способно показать происходившее в душе Янкла.
До двадцати лет его звали на немецкий манер Якобом. Он вырос в Данциге, в семье богатого владельца типографии. Отец Якоба, солидный господин с гладко выбритым лицом и пышными бакенбардами, большую часть дня проводил вне дома. Все свое время он отдавал работе или деловым встречам. Встречи происходили в кафе и ресторанах, часто в них принимали участие друзья отца и молодые разодетые женщины — наверное, жены друзей.
Когда отец вечером возвращался домой, от него пахло дорогим одеколоном, ароматным трубочным табаком и чем-то еще непонятным, манящим и распаляющим воображение. Якоб старался оказаться в этот момент в прихожей, отец, увидев его, почему-то смущался и давал ему монетку, иногда мелкую, а иногда покрупнее. Он вытаскивал из кошелька что попадется, и как-то раз Якобу достался целый золотой.
Поправив перед зеркалом в прихожей седые брови и бакенбарды — волосы на голове были у него еще совершенно черными — отец приосанивался и шел в комнаты матери.
Мать Якоб тоже видел редко. Она постоянно недомогала, и от нее исходил запах лавровишневых капель. Когда гувернантка приводила к ней сына, она долго целовала его, щекоча лицо волосами, а потом читала какую-нибудь детскую книжку или они играли в лото. Посещение длилось недолго, мать устало откидывалась на спинку кресла и прикладывала к вискам платочек, смоченный ароматической водой. На прощание она всегда спрашивала Якоба, все ли у него в порядке, показывая глазами на гувернантку. Якоб понимал, что мать хочет узнать, не обижает ли его наставница, но гувернантка Гертруда, с которой он проводил большую часть своего дня, была доброй и милой женщиной, и жаловаться ему было не на что.
Мать умерла, когда Якоб пошел в школу. В день похорон его отвезли к приятелю отца и оставили играть вместе с двумя его сыновьями, сверстниками Якоба. Они сразу отправились в сад стрелять из настоящего духового ружья, которое накануне подарил ему отец. Якоб знал, что матери больше нет и сегодня ее отвезут на кладбище, но не очень расстраивался. Если бы умерла Гертруда, он бы расстроился куда больше.
Время пролетело незаметно, и когда гувернантка, войдя в сад, сделала знак, что пора уезжать, Якоб ужасно огорчился. Ему совсем не хотелось возвращаться в мрачный дом, где зеркала были занавешены черной материей, тускло горели низкие толстые свечи и приторно пахло лавровишневыми каплями.
К школе он был готов. Целый год приходящий учитель — веселый немец с толстыми рыжими усами и усыпанным мелкими веснушками лицом — занимался с ним по всем предметам.
Школа, в которую пошел Якоб, была не совсем обычной. В нее ходили дети немецких богачей и зажиточных евреев, оторвавшихся от иудейства. Основной упор в этой школе делался на немецкий язык, естественные науки, географию, мировую историю. На уроках Закона Божьего бывший ученик ешивы немного рассказывал еврейским детям про Хумаш, объяснял, что такое Талмуд и Галаха, но домашних заданий не задавал и ничего не требовал. Этот предмет не считался главным: что поняли, то и хорошо.
Много времени уделяли физическому воспитанию; при школе был большой, хорошо оборудованный гимнастический зал. Мальчиков готовили к активной жизни в обществе: они должны были пробивать себе дорогу, а для этого требовались основательные знания реальных дисциплин и крепкие локти.
Любимым предметом Якоба стали уроки труда. Больше всего на свете ему нравилось делать что-либо собственными руками. Он мог часами просиживать в столярной мастерской, выстругивая спинку для стула или обтачивая на токарном станочке филигранные балясины для перил лестницы. Запахи стружки и резкая вонь столярного клея приводили его в восторг.
Жизнь представлялась Якобу простой и понятной. После школы отец собирался отправить его в один из немецких университетов. Он мечтал, чтобы сын стал юристом и помог ему шире развернуть типографское дело. Правда, для того чтобы попасть в университет, надо было креститься, но Якоб до определенного возраста не питал к религии ни малейших сантиментов. Какая разница, куда не ходить — в церковь или синагогу?
Гувернантка Гертруда несколько раз тайком от родителей водила его в кирху, но сухость и скупость службы произвели на Якоба удручающее впечатление.
Все переменилось в последнем, выпускном классе. Учеба давалась Якобу легко, он без труда получал высокие оценки по всем предметам, но вдруг непонятно откуда в его душе разлилась сосущая тьма. Он не понимал, что с ним происходит. Простые и ясные удовольствия жизни уже не влекли его так, как вчера. Интересная книга или совместные юношеские забавы, еще недавно полностью поглощавшие внимание, теперь только окутывали легким туманом забвения душу, наполненную сосущей тьмой до самых краев. Он не мог забыться ни в гимнастическом зале, ни во сне: просыпаясь посреди ночи, Якоб прислушивался к себе и обнаруживал все ту же неизбывную тьму — густую и темную, словно чернила.
Поговорить с отцом он даже не пытался, они никогда не беседовали по душам. Попытка излить сердце перед ближайшим другом привела к неожиданному результату. Считая себя более взрослым и опытным, друг отвел его в бордель. Однако близкое знакомство с девицами легкого поведения вызвало у Якоба столь глубокое отвращение, что он решил стать монахом.
В костел он пришел сам, по собственной воле. Ему казалось, будто непритязательный бог однокашников сумеет утешить и его душу. Происходящее оттолкнуло Якоба. Чудовищный рев органа, тяжелые массы звуков, обрушивающиеся на покорно склоненные головы прихожан, резкие переходы от низкого, утробного гула труб к фальцетному надрыву, почти свисту. Нет, театральная пышность католической службы не для него. Но вместе с тем Якоб ощутил какое-то странное чувство облегчения, тьма не то чтобы исчезла, но немного сникла, скукожилась, даже отступила, нехотя подтягивая остающиеся фиолетовые языки.
Направление было правильным, поэтому из костела он отправился в православный храм. Однако густые клубы ладана, языческая роскошь священнических одежд, напускная пышность внутреннего убранства и юродивые нищие на паперти, вымаливающие медные монетки, оставили его душу все в том же томлении.
Вернувшись в протестантскую кирху, ту самую, куда в детстве водила его Гертруда, он впервые почувствовал нечто, напоминающее покой. Голые стены из красного кирпича, высокие своды, строгая атмосфера и сосредоточенные лица молящихся пришлись ему по нраву. Но когда он совсем было решился заговорить со священником, к нему, шаркая тщательно начищенными башмаками, приблизился человек, представившийся старостой. Говорил он неохотно, будто делая одолжение собеседнику, его губы кривились от плохо скрываемого пренебрежения. После нескольких произнесенных им слов, одним из которых было «еврей», Якоб поднялся со скамьи и, не попрощавшись, вышел наружу.
Сосущая тьма вернулась на свое место и даже поднялась выше. Теперь она подпирала кадык, вызывая судорожные глотательные движения, словно перед приступом рвоты.
Кто знает, куда завела бы Якоба борьба с тьмой, если бы не произошло событие, полностью переменившее его судьбу. Умер дед, отец отца, человек, о котором он только слышал. На похороны в далекий Хрубешув они помчались как угорелые.
— Эти похоронят, не дожидаясь приезда сына, — объяснил отец свою поспешность. Когда он произносил слово «эти», углы его губ презрительно дрожали, как у протестантского старосты.
Якоб не стал выяснять, кто такие «эти», предположив, что на месте все объяснится само собой. В Хрубешув они прикатили под вечер. Красное, точно яблоко, солнце низко висело над скособоченными крышами маленьких домов. На крышах толстым слоем лежал голубой снег. Длинные сосульки свисали с застрех. Почерневшие деревянные стены казались покрытыми вековой грязью. На соснах, тяжело взмахивая крыльями, каркали большие вороны. После высоких домов Данцига, его прямых улиц, чисто подметенных мостовых, фонарей на перекрестках Хрубешув показался Якобу краем света.
Но еще больше удивили юношу жители. Одетые в потертые кафтаны диковинного покроя, заросшие до самых глаз дремучими бородами, они совсем не знали немецкого, а говорили по-польски или на странно исковерканном идише. Якоб хорошо понимал еврейский и мог довольно бегло изъясняться, ведь его покойная мать всегда разговаривала с ним именно на этом языке, но некоторые фразы и словечки хрубешувцев привели его в полное замешательство.
В местечке у него обнаружилась целая куча родственников. Он и понятия не имел, что у отца есть три брата и две сестры, а у тех по шесть-семь детей. Все эти новоявленные двоюродные братья и сестры с интересом поглядывали на богатого городского родственника и явно хотели свести знакомство поближе.
Отец оказался старшим сыном умершего, потому на него свалилось множество всякого рода обязанностей. По дороге в Хрубешув он обещал Якобу, что в Данциг они вернутся через два дня, но родственники даже не думали отпускать их до окончания семидневного траура. Целую неделю отцу пришлось просидеть на низенькой скамеечке[12] в доме деда, принимая одного за другим всех обитателей Хрубешува.
Его тут хорошо помнили, и он сам, как выяснилось, не забыл манеры родного местечка. Разговаривая с хрубешувцами, солидный владелец данцигской типографии моментально сменил интонацию и заговорил на диковинном идише с легкостью человека, вернувшегося к родной речи. Якоб диву давался, глядя на отца. Двухдневная щетина — бриться, оказывается, было запрещено — неузнаваемо его преобразила. Городской лоск слетел, как облетают иголки с еловой ветки, оставленной на ночь рядом с горячей печью. Через два дня траура отец отличался от хрубешувцев только городским покроем одежды.
Скудный огонь немногих свечей — родственники жили бедно — зажег в его глазах неизвестные Якобу огоньки, а на щеках, то и дело раздвигаемых улыбкой, темнели ямочки. Их Якоб тоже никогда не видел, в присутствии сына отец был всегда серьезен, даже суров.
О трауре напоминала лишь низкая скамеечка. Похоже, смерть деда никого не огорчила, он прожил очень длинную жизнь и умер, удовлетворенный, в окружении внуков и правнуков.
Гости, отойдя с мороза, дежурно вздыхали, затем, быстро сообщив, что покойный прожил дай Бог и нам столько, выпивали по рюмке водки, закусывали коричневым пирогом с изюмом и пускались припоминать разные забавные случаи. Отец весело переговаривался с гостями, оказалось, чуть ли не с каждым его связывают общие воспоминания.
Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Родственники рассказали Якобу, которого называли Янклом и никак иначе, что отец уехал из местечка в двадцать лет. До этого он ничем не выделялся среди других парней, и его неожиданный отъезд, больше похожий на бегство, вызвал немалое удивление хрубешувцев, дав пищу для многомесячных пересудов.
«Понятное дело, — думал Якоб, — за двадцать лет жизни в маленьком городке можно близко познакомиться с каждым жителем».
Утром, днем и вечером отец вместе с братьями, племянниками и Якобом отправлялся в синагогу. В отличие от своего сына, он прекрасно умел молиться и делал это даже с некоторым шиком. Его голос то взлетал под самый потолок, упираясь в засиженные мухами доски, то опускался до некрашеных половиц.
— Из твоего отца мог бы выйти неплохой кантор, — как-то раз прошептал Якобу один из дядей, высокий плотный мужчина с открытым приветливым взглядом и чистым лицом. Его звали Лейзером, и, оказавшись рядом с племянником во время первой молитвы, он так и не отпустил его от себя, приглашая каждый раз садиться рядом. Поначалу Якобу было неудобно отказываться, а потом ему стали нравиться точные, а иногда даже смешные замечания дяди.
Языка молитв он не знал. В школе им немного преподавали «лошен койдеш»[13], но предмет этот был необязательным, и Якоб, само собой разумеется, отделался самым поверхностным знакомством. А вот его дяди и двоюродные братья, судя по всему, владели им почти как родным.
Поначалу Якоб скучал. Молиться он не умел, а больше делать в синагоге было нечего. Разбирать по буквам незнакомые слова в растрепанной книге, которую ему вручил дядя, не хотелось. Молитвы длились долго, и от скуки он успел хорошо рассмотреть синагогу: низкое темноватое помещение, больше напоминавшее овин, чем дом Божий. Убогое деревянное строение не шло ни в какое сравнение с великолепным зданием данцигского костела или золочеными куполами православной церкви. А уж внутреннее убранство оставляло желать много лучшего.
«Неужели нельзя побелить стены, поменять скрипящие половицы, сделать окна пошире, а потолок повыше? Почему у христиан есть на это деньги, а у евреев нет?!»
Якоб принялся мечтать, какие узорные балясины он выточил бы для бимы, возвышения посреди синагоги, какие тона подобрал бы для лака, как бы украсил арон койдеш.
На мечты ушел первый день, а на следующий он снова заскучал. И вдруг… поначалу он просто не заметил, не ощутил, не понял… и лишь к концу длинной молитвы второго дня сообразил, что сосущая тьма, так долго мучавшая его, куда-то исчезла. Пропала, словно и не было ее никогда.
«Так не бывает, — подумал Якоб. — У всякой вещи есть своя причина. Нужно только разобраться, откуда растут корни».
Он вспомнил уроки Курта Гарбера, школьного учителя риторики, тощего, словно засушенного, остзейского немца с тоненькими усиками и коричневой родинкой на кончике носа. За глаза его называли Гербарием, не из-за худобы, а по причине травоядной всепростительности. Правила риторики Гербарий трактовал чрезвычайно широко, распространяя их на все случаи жизни.
Используя зазубренные правила, Якоб стал внимательно прислушиваться к тому, что происходит у него внутри. Словно детектив с лупой, он просмотрел все закоулки своего сознания, пытаясь отыскать причину столь удивительной и радостной перемены. И спустя день нашел.
Ему просто было хорошо в этом низком помещении с почерневшими от старости стенами. Ему нравилось звучание плохо понимаемого языка, а сердцу были милы напевы молитвы. Низкий потолок теперь не давил, а создавал уют, темные стены не отвлекали, давая возможность сосредоточиться, простое убранство держалось в тени, выпячивая главное, ради чего он здесь оказался. Ток симпатии согревал грудь, сердце билось в унисон с ритмом мелодии кантора.
«Что со мной происходит? — спрашивал себя Янкл. — Откуда взялась эта симпатия?»
Он чувствовал себя дома, на своем месте, причастным к правильному и единственно важному на свете делу. Правда, к делу этому он почти не имел никакого отношения. Мудрость старых еврейских книг с затертыми уголками страниц до сих пор представлялась ему архаичной. Симпатия перевернула его отношение с ног на голову. Словно утреннее солнце, она залила светом грядку его познаний, окученную немецкими учителями. Растения, выросшие на этой грядке, освещенные теплыми лучами симпатии, выглядели теперь совершенно по-другому.
Нет, не так! Происходящее в его сердце напоминало иную картину. К раскрытой книге, лежащей на столе, в сумерках подносят керосиновую лампу, и смутные очертания букв вдруг приобретают резкость, складываясь в слова. И от смысла этих слов на душе становится еще светлее.
Все, чему его учили в школе, теперь представлялось Янклу второстепенным. Латынь, арифметика, история древнего мира, география и ботаника, вне сомнения, были важными предметами, он по-прежнему испытывал к ним пиетет, но главным теперь стало свое, идущее от сердца, вырастающее из крови и костей. Сердца! Да, именно сердце, вот ключевое слово! Именно в нем произошел невидимый, необъяснимый поворот, и разум послушно устремился вслед.
Главное — начать, думал Янкл, ну да, главное начать, погрузиться в учение, и тогда он быстро освоит еврейские премудрости. Уж ему-то, с опытом изучения физики, алгебры, химии и прочих наук, ничего не стоит быстро взбежать и по этим ступенькам.
Он осторожно поговорил с дядей Лейзером, будто интересуясь образом жизни своих сверстников в Хрубешуве. Выяснилось, что местечко на самом деле не так уж мало и что за холмом располагается вторая его часть. Там есть ешива, где учатся двадцать парней, и красивая каменная синагога. Сарай, в котором они молились, назывался штиблом и был не синагогой, а молитвенным домом. Просто идти сюда было куда ближе, чем добираться в синагогу, а в доме дедушки не помещались десять мужчин, необходимых для общественной молитвы и поминального кадиша.
Семь дней Янкл ходил в штибл, и все семь дней сосущая тьма не появлялась. На восьмой день, вернувшись с кладбища, отец сразу засобирался домой.
— Дела, дела, — объяснял он родственникам. — Никому нельзя доверять. Везде нужен хозяйский глаз.
Янкл пребывал в растерянности. С одной стороны, ему не хотелось покидать Хрубешув, но остаться в нем казалось немыслимым. Теперь, когда тьма ушла, он принялся вспоминать школьных друзей, родной город, его просторные площади, вымощенные серым, словно полированным, булыжником, скверы с клумбами, георгины, розы, астры, фиалки в корзинах уличных торговок. Разве в Хрубешуве видели когда-нибудь астры? Оставить Данциг и перебраться в это заброшенное польское местечко? Ох, как не просто…
Янкл был еще совсем молодым человеком и подобный перелом переживал первый раз в жизни. Поэтому он пошел по самому простому пути, то есть решил оставить все без изменений и плыть по течению.
Впрочем, даже если бы он и задумал изменить что-либо в своей жизни, ему пришлось бы столкнуться с ожесточенным сопротивлением отца.
По дороге в Данциг тот с большим пренебрежением вспоминал местечко и оставшихся там родственников.
— Теперь ты знаешь, откуда я вышел, — с гордостью повторял он сыну. Отец был уверен, что Якобу куда больше нравится Данциг, чем Хрубешув.
— Не думай, будто это было просто, — повторял отец. — Закрепиться в чужой стране, чужом городе, найти работу, приобрести специальность, вырасти из наборщика в хозяина типографии. Конечно, мне очень помогли деньги твоей матери, ее приданое. Запомни, Якоб, женитьба — это на восемьдесят процентов экономическое предприятие и лишь на двадцать любовное. Любовь, в конце концов, можно отыскать или купить и вне рамок семьи, а вот деньги. Деньги… — Тут он замолк, решив, что и без того рассказал сыну слишком много.
Сосущая тьма вернулась на второй день после возвращения в Данциг. Якоб поначалу попробовал ее не замечать, отмахиваясь, словно от надоедливой мухи, но она не привыкла к подобному обращению с собой и быстро наполнила свою жертву до самой макушки фиолетовым унынием.
Тогда он отправился в синагогу. Их в Данциге было несколько, но ни одна из них даже близко не напоминала хрубешувский штибл. Синагоги в Данциге были высокими, светлыми, построенными со вкусом и роскошью, но сосущая тьма в них давала о себе знать точно так же, как в любом другом доме этого города. Не сдаваясь, Якоб перепробовал одну за другой, но нигде не нашел успокоения.
По ночам ему снился синий снег на крышах Хрубешува. Вороны, тяжело взмахивая крыльями, каркали на ветках рыжих сосен, а в полутемном штибле уютно потрескивали свечи. Дядя Лейзер, закутанный в полосатую накидку с кистями на концах, тихо вел древний тягучий мотив, от которого становилось тепло на сердце.
Школу Якоб закончил в первой десятке учеников, но когда растроганный отец завел разговор про университет, его ожидал сюрприз.
— Я хочу научиться работать руками, — твердо заявил Яков.
— Зачем? — удивился отец. — У меня достаточно средств, чтобы дать тебе самое лучшее образование.
— Я не хочу самое лучшее образование, — ответил Якоб. И неожиданно для себя самого добавил: — Я хочу быть евреем.
— Но ты и так еврей! — удивился отец.
— Я хочу стать настоящим евреем.
— Настоящим… это каким?
— Таким, как дядя Лейзер.
— Боже мой, — отец схватился за голову. — Они не теряли времени, мои родственнички. И как это им удалось всего за одну неделю свернуть тебе голову?!
Якоб промолчал. Слова, вроде бы случайно выскочившие из его рта, потянули за собой цепочки мыслей, пока еще скрученных в тугие клубки, но сквозь которые уже просвечивал синеющий снег Хрубешува. Он жаждал его и одновременно боялся — решение пришло неожиданно, и он на самом деле еще не был к нему готов.
— Ну хорошо, — отец попробовал перевести разговор в рамки деловой беседы. — Чему бы ты хотел научиться?
О желании сына стать настоящим евреем он предпочел умолчать.
— Мне нравится работа по дереву. Я уже многое умею. Могу сделать стул, табуретку, вешалку.
— Хм, — в голове отца блеснула мысль. — Можно попробовать устроить тебя учеником краснодеревщика. Если ты научишься делать дорогую мебель, хм… — Он потер руками затылок, и на его лице расплылась довольная улыбка. — Знаешь, сколько стоит гарнитур из красного дерева? Я покупал такой для маминой спальни. О-го-го, во сколько он обошелся! И кроме того… — Отец снова потер затылок. Будущее сына с каждой минутой представлялось ему все более и более благополучным.
— Мастер-краснодеревщик — как большой художник. В его мастерской работают несколько помощников, а он только придумывает мебель и делает самые сложные элементы. В общем, — с нескрываемым удовлетворением подвел отец итог, — это вполне достойный и хорошо оплачиваемый труд. Устроить тебя учеником краснодеревщика?
— Устрой, — Якоб кивнул.
Он не стал говорить отцу про мечту, посетившую его в хрубешувском штибле, он боялся думать о будущем, предпочитая пока не распутывать тугие клубочки мыслей.
Отец выполнил свое обещание, и через неделю Якоб уже ходил к мастеру Гансу, грузному и короткорукому человеку с пивным брюшком и торчащими нафабренными усами. Ремесло давалось легко, но большим специалистом Якоб не стал. Через год Ганс вежливо объяснил отцу, что дальнейшее обучение не имеет смысла.
— Ваш сын может сделать хороший стул, соорудить добротный шкаф или крепкую кровать, но полета фантазии, — тут Ганс крепко прищелкнул толстыми пальцами, — этакого ветра в голове, отличающего мастера от ученика, у него нет. Удел Якоба быть подмастерьем. Это само по себе почетно и достойно, но я помню, что вы рассчитывали на нечто иное.
— Да, — растерянно кивнул отец. — Я хотел, чтобы вы сделали из него мастера.
— Мастера из него не выйдет, — решительно сказал Ганс.
Когда отец вернулся домой, его поджидал еще больший сюрприз. Видимо, Ганс предварительно поговорил с Якобом.
— Я уезжаю в Хрубешув, — объявил он отцу, когда тот пересказал ему разговор с мастером.
— Куда? — выпучил глаза отец.
— В Хрубешув, — как ни в чем не бывало подтвердил Якоб. — Буду учиться в ешиве.
— А жить на что будешь?
— На стулья и табуретки. Я ведь целый год только тем и занимался, что строгал ножки для стульев.
— А-а-а, — в голосе отца появилась надежда. — Ты хочешь сказать, что Ганс тебя плохо учил? Давай я определю тебя к другому краснодеревщику.
— Нет, я не хочу быть мастером. Я хочу учить Тору.
— Тору! — вдруг рассвирепел отец. — Тору он, видите ли, хочет учить! Сотни поколений твоих предков учили без конца эту Тору, и полюбуйся, чего они добились. Живут в лачугах посреди гоев-антисемитов. Для чего я выбивался в люди, зарабатывал деньги! Неужели для того, чтобы мой единственный сын вернулся обратно в польский навоз?
— Но они прожили свою жизнь спокойно и счастливо, — ответил Якоб. — Им было хорошо в своей общине, они жили нормальной цельной жизнью.
— Идиот! — отец даже побагровел от гнева. — Ты хоть интересовался немного историей?! Спокойно и счастливо они жили! Да их гоняли из угла в угол по всей Европе, как кот гоняет мышь, прежде чем сожрать. Погромы, поборы, костры, виселицы… Это ты называешь спокойной жизнью? Учти, Польша — дикая, нецивилизованная страна. В ней может случиться все что угодно. Я специально перебрался в культурный Данциг и приблизился к просвещенному немецкому народу.
Но Якоб упорно стоял на своем. Он хотел учить Тору только в хрубешувской ешиве. Вечерние занятия в синагогах Данцига его не удовлетворяли.
— Я это уже попробовал, папа, — спокойно объяснял он отцу. — И это совсем не то, что в Хрубешуве.
Разговор закончился ничем. Когда отец проснулся следующим утром в своей спальне, за которую он когда-то отдал о-го-го сколько, ему показалось, будто вчерашний разговор не более чем дурной сон. Все вокруг было как всегда: стильная тяжелая мебель, большое окно с чисто вымытыми стеклами, полуприкрытое вишневыми плюшевыми шторами. Он поднялся с кровати и отодвинул шторы. Дом стоял на пригорке, и поэтому даже со второго этажа он мог наблюдать черепичные крыши Данцига, зимой покрытые почерневшим от сажи снегом, а весной и коротким летом — зеленоватой плесенью. Он любил Данциг, город, давший ему все, и хотел, чтобы его сын был счастлив, подобно тому как был счастлив и он сам. Если бы не ранняя смерть жены… ох, если бы не ее ранняя смерть…
Через два месяца Якоб приехал в Хрубешув. Его приняли радостно, ведь выбор наследника солидного состояния говорил, как ни крути, в пользу Хрубешува. Ну и, понятое дело, разве может не радоваться еврейское сердце, когда еще один юноша вступает на путь праведности и благочестия.
Якоб поселился в доме дяди Лейзера и тети Эльки. Почетному гостю высвободили отдельную комнату. Комнатой важно именовали крохотную каморку. В данцигской квартире Якоба, теперь уже навсегда Янкла, таких размеров был платяной шкаф. На следующее утро после приезда дядя Лейзер прямо из синагоги отвел племянника в ешиву. Он поговорил недолго с раввином, и Янкл просто остался в небольшом зале, где за столами раскачиваясь сидели юноши с пейсами, сосредоточенно уставившись в потрепанные книжки.
Прошел год. Янкл получил то, чего хотел, сосущая тьма навсегда оставила его грудь. Он чувствовал себя вполне счастливым: волшебный мир Торы казался ему бесконечно заманчивым и прекрасным.
В ту первую хрубешувскую зиму Янкл много учился. Уходил затемно в ешиву, а возвращался уже за полночь. Печка в ешиве была всегда горячей, и в тепле хорошо думалось. Янкл сидел возле окна, но взор его был прикован к странице книги. Он пристально и упорно вникал во все детали Закона, объяснения комментаторов, споры, повороты мысли, внезапные броски логики, до тех пор пока перед глазами не начинали кружиться черные точки, похожие на злых августовских комаров.
Тогда он поднимал голову и долго рассматривал зимний пейзаж: синие завитки дыма над заснеженными крышами домов, иней на зеленом железе водосточной трубы синагоги, ее кирпичные промерзшие стены. Когда черные точки прекращали свой танец, Янкл переводил взгляд на страницу и снова оказывался в мире Учения.
Он словно попал в чудесный сад, деревья в котором были усыпаны дивными плодами. Янкл срывал один за другим, наслаждаясь удивительным вкусом и ароматом, и хотел бы перепробовать все, один за другим, но…
Все совпало: и разговор главы ешивы с дядей Лейзером, и печальное известие из Данцига.
— Я обязан сказать вам несколько слов, — глава ешивы, худой высокий старик в черном сюртуке, был подчеркнуто вежлив. Он хорошо понимал, что данцигский еврей, судя по всему наследник большого состояния, вряд ли надолго задержится в его ешиве. Но несмотря на эти соображения, он целый год усердно работал, помогая юноше пробираться по тропам Талмуда.
— Янкл хороший парень, — он замолчал, словно подбирая слова. Лейзер спокойно смотрел на главу ешивы. Он предполагал, что тот может ему сказать. Его три сына тоже просидели по году в этой ешиве, и поэтому глава ешивы разговаривал с ним открыто и прямо, как с одним из своих.
— Да, Янкл хороший юноша, — повторил глава ешивы. — Надежный, честный. Трудолюбивый. Не без способностей. Совсем не без способностей. — Он снова замолчал.
«Зачем ты тянешь? — с раздражением подумал Лейзер. — Ты ведь уже три раза говорил мне примерно одни и те же слова. Неужели я могу их забыть?»
— Так вот, — раввин посмотрел прямо в глаза собеседнику, и Лейзер неожиданно для себя увидел в них грусть. — Из вашего племянника не получится ни раввина, ни ученого. Всевышний не наделил его способностями для такого рода деятельности. Янкл будет хорошим евреем, он сможет ходить на вечерние уроки и понимать, что на них будут объяснять. Но не больше. Не больше.
Лейзер понял, почему раввин загрустил. Да, еще один год вместе с еще одним юношей. Дополнительные занятия, разговоры по вечерам, словом, душевные затраты. И опять неудача. Главе ешивы хочется, чтобы у него выросли выдающиеся ученики, но до сих пор из хрубешувской ешивы выходили только заурядные раввины. Нет, заурядный раввин — это тоже очень непросто, но…
— Я вас понимаю, — сказал Лейзер. — Я поговорю с племянником.
— Ему есть на что жить? — участливо спросил раввин. Вопрос был почти праздным, но, выставляя юношу из учебного заведения, где по правилам ему был обеспечен стол, он был обязан спросить.
— Ого, — усмехнулся Лейзер. — Нам бы доходы его отца…
Поначалу Янкл не знал, что сказать. Его точно хлопнули по голове кожаной грушей из школьного гимнастического зала. Пару раз с ним такое случалось, и он навсегда запомнил звон в ушах и тихое вращение стен, потолка, пола.
«Получается, спокойному счастью ешивы пришел конец. Провел вместе с этими людьми год, прошел вместе небольшой отрезок жизни, и теперь надо снова заботиться о будущем».
До сих пор будущее представлялось Янклу простым и понятным. Он собирался учиться всю свою жизнь и был уверен, будто в этом заключается смысл мироздания.
— Мир создан для тебя, — не уставал повторять глава ешивы. — Для еврея, сидящего над Талмудом. Есть только один день, только один еврей и только одна страница. И ты должен ее как следует понять. Для этого всходит солнце, вода совершает свой бесконечный круговорот, расцветают деревья и колосится пшеница.
И Янкл поверил, и принял, и пошел по дороге… Но как же быть сейчас?
Разъяснения дяди Лейзера о вечерних занятиях его не успокоили. Какие еще вечерние занятия? А как же только одна страница и только один еврей? Кто будет изучать ее, если он, Янкл, уйдет из ешивы, кто выполнит предназначенную лишь для него одного работу, которую Всевышний заложил в основу мира?
И вдруг до него дошел смысл разговора. Его считают неспособным, непонятливым. От него хотят избавиться. Нет, он отдает себе отчет, что ребята, сидевшие рядом за столом, ушли куда дальше. Они ведь занимались Учением с детства, только Учением и больше ничем другим. Они не знали ни немецкого языка, ни алгебры, ни географии, понятия не имели о химии и, возможно, были уверены, будто солнце вращается вокруг земли. Зато комментарии к Талмуду они читали наискосок и с такой скоростью, о которой Янкл мог только мечтать.
Но ведь у каждого еврея есть своя, лишь для него приготовленная часть Торы, и он обязан ее раскрыть, чтобы стать соучастником творения, продолжить мироздание, выполнив задачу, возложенную на него Творцом! Или это просто слова, пустые звуки, и он должен к ним относиться так же, как относился к урокам философии в последних классах, пропуская мимо ушей мудреные рассуждения приходящего преподавателя?
Нет! Это правда, он принимает ее всем сердцем, всей душой, поддерживает всей крепостью мышц. Ему нужно лишь время, всего только время, и он нагонит соучеников, станет с ними вровень, а может, даже и обойдет. Ведь у него есть опыт изучения других дисциплин, он смотрит на вещи шире и может понять больше, чем они, всю жизнь просидевшие в Хрубешуве.
Янкл еще не успел переварить случившееся, еще не успел понять, что делать с собой дальше, как пришло письмо из Данцига. Обратный адрес был ему хорошо знаком: он прожил на этой улице и в этом доме всю жизнь, но листок в конверте его озадачил. За прошедший год отец несколько раз писал ему письма. Скупые и строгие, состоящие в основном из вопросов. Теперь в конверте лежал узкий листок розовой бумаги, слегка пахнущий духами. Незнакомым женским почерком его просили безотлагательно приехать в Данциг: «Ваш отец тяжело заболел, его дни сочтены. Поспешите».
Он никогда не был близок с отцом. Он всегда считал, что они, в сущности, чужие друг другу люди. Но когда смысл написанных на розовом листочке слов дошел до сознания Янкла, ему стало дурно. Тугой ком подкатил к горлу, а на глазах выступили невесть откуда взявшиеся слезы.
Вдруг в его памяти всплыло воспоминание из детства: отец, гуляющий с ним в городском саду вокруг ротонды, где так бравурно и громко играл оркестр. И как спокойно было ему идти по дорожкам, посыпанным желтым песком, держась за надежную, уверенную руку отца. И запах лавандового одеколона, который источала эта рука, удивительная смесь этого запаха с ароматом трубочного табака, пропитавшего их квартиру.
Отец казался Янклу неколебимым и вечным, как прибрежные утесы. Он существовал всегда и должен был существовать всегда, отгораживая Янкла от ярости мира. Пока он был, пусть где-то далеко и отдельно, Янкл по-прежнему оставался маленьким мальчиком, крепко держащимся за отцовскую руку. Ледяной холод мирового пространства дохнул на него из конверта с розовым, пахнущим женскими духами листком бумаги.
Янкл немедленно собрался и поехал в Данциг. Стояла сухая ранняя осень, лишь по утрам наползали туманы, как предвестники приближающейся сырости. Листья только начали облетать, и клены у дороги еще золотились, шумно потряхивая ветками. На второй день поездки пошли дожди, стало сыро и холодно. Вороха опавших за ночь листьев, хранивших остатки солнечного тепла, освещали пасмурный день холодным желтым огнем.
Янкл нахохлившись сидел в телеге и боялся думать о будущем. Оно теперь представало перед ним загадочным и непонятным. Он вдруг понял, что все его поступки были спором с отцом, местью за недостаток внимания, желанием вызвать интерес.
Родной город встретил Янкла неприветливо. Тусклый туман наполнял серые улицы. Черные полосы мокрых тротуаров блестели под непрерывным мелким дождем. Редкие прохожие, подняв воротники и не глядя друг на друга, быстрым шагом перемещались вдоль стен, пытаясь укрыться от дождя под козырьками магазинов и карнизами домов.
Он позвонил в знакомую дверь. Спустя минуту она отворилась, за порогом стояла женщина, судя по белому фартучку — служанка.
— Вам кого? — недружелюбно спросила она, разглядывая Янкла.
— Я к отцу, — удивленно произнес он. — Меня зовут Якоб.
Он не сомневался, что в этом доме его ждут.
— Сейчас выясню, — служанка еще раз смерила взглядом Янкла с головы до ног и притворила дверь.
«Ах да, — сообразил он. — Я же одет как хрубешувец. Длинный сюртук, короткие штаны до колен, круглая шляпа, плюс отросшие за год пейсы». Конечно, в Данциге такой вид мог вызвать только удивление.
Дверь отворилась.
— Заходите, — произнесла служанка. В ее голосе не прибавилось ни приязни, ни приветливости.
В гостиной Янкла ожидала высокая дама с поджатыми губами. На ее кофточке сияла мамина бриллиантовая брошка.
— Здравствуйте, — холодно произнесла она. — Меня зовут Эмилия. Я жена вашего отца. Но об этом потом. Сейчас вам лучше зайти к нему в спальню.
«Интересно, — с неожиданным для себя раздражением подумал Янкл, — она уже знает, что для меня лучше, а что нет. Странно, что отец не написал ни слова. Ему действительно давно пора было жениться, но почему именно на этой грымзе?»
В спальне висели новые зеленые шторы, вовсе не подходящие ко всей остальной мебели. Отец лежал на кровати, обложенный подушками. Его желтое лицо сморщилось и стало походить на большое печеное яблоко. Усы, когда-то пиками торчавшие в разные стороны, уныло обвисли.
Янкл придвинул пуфик, сел рядом, взял отца за руку.
— Папа, это я. Ты меня слышишь?
Отец с трудом разлепил веки и перевел мутные глаза на Янкла. В первое мгновение в них зажегся какой-то огонек, но сразу погас. Отец сжал руку Янкла холодными, влажными пальцами, тяжело вздохнул, прикрыл веки и отвернулся. Янкл около часа просидел возле постели больного, читая псалмы, вспоминая разные случаи из далекого прошлого. Трудно было представить, что отец — великан его детства, самый могущественный и мудрый человек на свете — превратился в сморщенного маленького человечка, с хрипом втягивающего воздух.
Дверь бесшумно отворилась, Эмилия вошла в комнату и сделала Янклу приглашающий знак рукой.
— Я приготовила для вас комнату наверху, вторая дверь слева, — сказала она, когда Янкл вслед за ней вышел из спальни. — Приведите себя в порядок с дороги.
Она приготовила для него детскую, комнату, в которой Янкл прожил всю свою жизнь, да еще объяснила, как в нее попасть, словно не он, а она была полноправной и стародавней хозяйкой этого дома.
— Что говорят врачи? — спросил он, не обращая внимания на ожидающее выражение лица. Эмилия, очевидно, рассчитывала, будто он немедленно бросится исполнять ее указания и скроется в отведенной ему комнате.
Она неопределенно пожала плечами.
— Почечная инфекция. Воспаление. Общее ослабление организма.
— А кто его пользует?
— Самые лучшие врачи Данцига. Можете не волноваться, я не поскупилась.
Она чуть презрительно усмехнулась, словно главной заботой Янкла были размеры гонораров, выплаченных врачам.
Он недовольно поморщился. Ему хотелось сказать что-нибудь неприятное и колкое этой чужой женщине, распоряжающейся в его доме, но он испугался, что шум скандала, неизбежно последующего за его словами, может нарушить покой отца.
Словно прочтя его мысли, Эмилия поджала и без того узкие губы и произнесла:
— Я думаю, наши отношения мы выясним после того, как все закончится. А пока постарайтесь соблюдать приличия. — Она повернулась и, шурша длинной юбкой, ушла в кабинет отца.
«Что значит: после того, как все закончится? — обеспокоенно подумал Янкл. — Значит, она уверена, что отец…» Он не дал себе закончить мысль. Действительно, лучше пока соблюдать приличия. Пока отец не оправится. А там он расспросит его, откуда в их доме взялась эта сухопарая немка с поджатыми губами.
Янкл отправился к себе в комнату и долго, перебирая, перещупывая губами каждое слово, молился «Майрив». Ему было о чем просить Всевышнего и о чем плакать. Слезы текли по щекам, капали на молитвенник, оставляя на желтоватой бумаге большие темные пятна.
Помолившись, он умылся, сменил белье и лег на свою кровать, когда-то казавшуюся ему узкой и жесткой, а теперь, после года в Хрубешуве, просторной и мягкой. Он лежал, прислушиваясь к стуку китайских часов, подаренных отцом на бар мицву, и незаметно для себя уснул.
Его разбудил резкий стук в дверь. Янкл открыл глаза, нащупал рукой спички и зажег свечу на прикроватной тумбочке. Толстый китайский болванчик ростом с оловянного солдатика из сказок Андерсена поднял маленький молоточек, чтобы ударить им по гонгу. Внутри часов что-то треснуло, болванчик опустил молоточек на гонг. Осторожный звон рассыпался по комнате и, уткнувшись в мохнатую спину висевшего напротив ковра, затих.
Второй удар, третий, четвертый. Четыре часа утра. За окнами стояла густая данцигская ночь, без просвета и огонька. Уличные фонари погасли, а луну затянули низкие, плотные тучи.
В дверь снова постучали. Резко, нетерпеливо, властно.
— Кто там? — Янкл подошел к двери.
— Выходите немедленно! — голос Эмилии звучал чуть истерично.
Янкл все понял и, моментально одевшись, выскользнул из детской.
При неровном колеблющемся свете свечей лицо отца казалось еще живым. Трепещущие тени создавали иллюзию движения, но, прикоснувшись губами к ледяному лбу, Янкл понял, что остался сиротой.
Семь дней траура он просидел в своей комнате, почти не выходя наружу. Янкл думал, что у отца много друзей, ему придется, подобно тому как это происходило в Хрубешуве после смерти дедушки, выслушивать разные истории из его жизни. Но вышло совсем по-другому. За все семь дней к нему зашли только два человека: управляющий типографией немец Макс и сосед, еврей-булочник.
Оба посидели минут десять, молча покивали, повздыхали, произнесли несколько учтивых слов соболезнования и ушли. Наверное, основной поток посетителей застревал в гостиной, где Эмилия, разряженная во все черное, принимала соболезнования, сидя в глубоком кресле, которое отец купил когда-то для мамы Янкла.
Метель кружилась над кладбищем, занося надгробия. Редкие кладбищенские сосны увязли в снегу. Глухо шумело близкое море. Зимний день был тускл и сумеречен. Несмотря на раннее время, старый маяк у входа в порт равномерно выбрасывал в серую мглу облаков вдоль горизонта узкий вертящийся луч.
Людей на кладбище было мало. А к могиле отца вовсе никто не пришел. Янкл прочитал псалмы и вдвоем с Эмилией побрел к выходу. Сейчас он чувствовал к ней даже нечто вроде расположения, все-таки во всем мире лишь их двоих волновал тот, кто остался лежать один под засыпанным снежной крупой холмиком смерзшейся земли.
За воротами кладбища Эмилия подозвала извозчика и сказала Янклу:
— Ваш отец оставил завещание. Оно у нотариуса. Я думаю, сейчас самое время с ним ознакомиться.
— Хорошо, — Янкл кивнул и сел в коляску рядом с Эмилией.
Улица, на которой находилась контора со строгой вывеской, была Янклу мало знакома. Отец обычно делал все свои дела у совсем другого нотариуса. Этот походил на большого важного жука с мохнатой щеточкой усов и недобрым взглядом узких сонных глаз.
Когда нотариус закончил читать завещание, Янкл несколько мгновений сидел, ничего не понимая.
— А что дальше? — наконец спросил он. — Что написано на второй странице?
— Тут только подпись и заверяющая подпись печать, — объяснил нотариус. — Пожалуйста. Можете убедиться.
Он протянул Янклу два плотных листа, исписанных каллиграфическим почерком. Янкл пробежал глазами текст завещания. Все свое имущество и все доходы от вложений в разные предприятия отец оставил Эмилии. О Янкле в завещании не было сказано ни одного слова, будто его вообще не существовало на свете.
— Но позвольте, — он удивленно посмотрел на нотариуса. — Я единственный сын покойного, и я…
— Это все, чем я могу вам помочь, — чуть раздраженно произнес жук, наклоняя голову. — Человек вправе распоряжаться своим имуществом так, как ему заблагорассудится. И хоть это не входит в мои обязанности, — нотариус сделал шаг в сторону и вышел из-за стола, как бы показывая, что сейчас он станет говорить неофициально, — я могу лишь предположить, что вы были не очень хорошим сыном.
— Не очень хорошим! — взвизгнула Эмилия. — Не очень хорошим!
Она уже не сдерживалась, и явная, ничем не прикрытая злоба исковеркала и без того неприглядные черты ее длинного холодного лица.
— Вы… вы… вы… Из-за вас он умер. Вы послужили причиной его смерти. Пусть вас всю жизнь мучает совесть, да, пусть вас мучает совесть!
Она захлебнулась от рыданий и упала в кресло. Нотариус бросился к ней со словами утешения. Судя по всему, их связывало нечто большее, чем деловые отношения.
Янкл повернулся и вышел. Делать здесь было нечего. Он побрел по улице, направляясь к дому. Как поступить дальше, он не знал. Янкл никак не мог предположить такого развития событий. В голове было пусто и тихо, ни одна разумная мысль не тревожила густую грусть, наполнявшую Янкла. Не дойдя до дома, он свернул к школе, постоял перед ее шоколадного цвета фасадом, разглядывая теплый свет, струящийся из окон. От школы он пошел в городской сад и ходил по аллеям, пока не замерз.
На его стук дверь приотворилась, и служанка просунула сквозь образовавшуюся щель сундучок с вещами Янкла.
— Что это значит? — он разозлился и, нажав плечом дверь, вошел в прихожую. Прямо перед дверью стояли Эмилия и полицейский.
— Молодой человек похоронил отца, — сказала Эмилия, обращаясь к полицейскому. — Только помутившим рассудок горем можно объяснить его грубые противозаконные действия. Итак, молодой человек, — она посмотрела на Янкла, и ему показалось, будто в ее глазах блеснул огонек торжества, — вы, наверное, хотели что-то спросить или узнать? Пожалуйста, спрашивайте.
— Я хочу забрать свои вещи из моей комнаты. Книги, памятные подарки.
— В завещании, оставленном бывшим владельцем этого дома, — Эмилия помахала конвертом, — ничего не говорится о книгах или подарках.
Слово «подарки» она выделила нажимом. Можно было подумать, будто речь шла о каких-то ценных вещах. На самом деле Янкл хотел забрать альбом с марками, свои детские рисунки, безделушки, подаренные матерью, и книги, с которыми он провел детство.
— Извините, молодой человек, — полицейский прокашлялся. — Я думаю, что для вас самым правильным решением будет оставить этот дом. Если у вас есть какие-то претензии к хозяйке, вы можете решить их с помощью адвоката. Но не грубой силой.
Янкл подхватил сундучок, повернулся и, не говоря ни слова, вышел. Теперь у него не было дома.
На улице он несколько минут простоял в нерешительности. Куда пойти? Денег на дорогу обратно в Хрубешув у него не было. Да и уезжать вот так вот из Данцига тоже не хотелось. Наконец он сошел с места и двинулся в сторону типографии отца. Макс, вот с кем нужно поговорить.
Макса он знал всю свою жизнь. Тот работал с отцом с самого начала и был то ли компаньоном, то ли управляющим. Янкла никогда не интересовало, чем конкретно занимается дядя Макс, но он приходил к ним в дом несколько раз в неделю и подолгу просиживал с отцом в кабинете, занимаясь какими-то подсчетами. К Янклу Макс относился словно к племяннику, баловал подарками, приносил сласти, а встретив на улице, когда Янкл был еще маленьким, подхватывал под мышки и так высоко бросал вверх, что у Янкла захватывало дыхание. И деньги на марки он потихоньку выпрашивал именно у Макса.
Янкл вспомнил об альбоме марок, оставшемся на полке в его комнате, и горькое чувство утраты сжало горло.
Дело не в самих марках, Бог с ними, зачем они ему теперь нужны, дело в том, как он покупал их. Отец не одобрял его увлечение, ему не нравился торг, сопровождавший приобретение каждой марки. Их нужно было выменивать у других собирателей или покупать в почтовой лавке. Давать деньги на покупку отец отказался. Вообще он не баловал Янкла, карманных денег у подростка не водилось.
«Все равно потратишь на глупости, — повторял отец. — Вот вырастешь, поумнеешь, тогда и будешь распоряжаться. Ведь это, — тут он широким жестом обводил гостиную, — это тебе достанется. Тогда и распорядишься».
Марки Янкл покупал на деньги, выдававшиеся ему для завтрака в школьном буфете. Вместо пирожков с повидлом или пирожного-«лодочка». Он старался держаться подальше от буфета с его манящими запахами и на переменах оставался в классе, делая вид, будто готовится к следующему уроку.
И вот он вырос, поумнел, осиротел, и его домом, деньгами и даже марками распоряжается теперь невесть откуда взявшаяся Эмилия.
Увидев Янкла с сундучком в руках, Макс поднялся из-за стола. Он стащил синие нарукавники и провел Янкла в бывший кабинет отца.
— Сначала выпей чаю, а потом все расскажешь.
Янкл выпил три стакана из отцовской высокой кружки со смешной мордочкой мопса на ручке и не спеша рассказал Максу все, что случилось с ним с момента прибытия в Данциг.
— Негодяйка, — лицо Макса помрачнело. — Я ведь предупреждал твоего отца, умолял ничего ей не подписывать. — Он встал со стула и несколько раз прошелся по кабинету. — После того как ты уехал в этот… как его…
— Хрубешув, — подсказал Янкл.
— Да, в Хрубешув, отец изменился. Ты будто увез с собой часть его самого. Он стал меньше вникать в дела, часто уходил посреди дня. А потом заболел. Сначала мы были уверены, что он быстро справится с болезнью, но через месяц пришлось приставить к нему сиделку. И эта низкая женщина…
— Так… — Янкл от изумления открыл рот. — Эмилия — сиделка?
— Конечно! Когда твой отец объявил о женитьбе, мы просто онемели от удивления. Я срочно привез лучшего доктора Данцига, якобы для дополнительной консультации, а на самом деле попросил его освидетельствовать психическое состояние твоего отца. Не мог нормальный человек совершить такой дурацкий поступок. Но доктор не нашел никаких явных отклонений. Короче говоря, спустя месяц твой отец женился, а через полгода ему стало совсем плохо. Значит, это безбожное существо уговорила его составить завещание в свою пользу. Ах, какая подлость! — Макс крепко стукнул кулаком по столу. — Идем со мной.
Он быстро вышел из кабинета. Янкл следовал за ним. Войдя в свою комнату, Макс отпер железный сейф и, вытащив из него всю наличность, отдал Янклу.
— Забирай, тут доход за последнюю неделю. Не Бог весть какая сумма, но все-таки. Я предполагаю, что завтра эта негодяйка заявится сюда с проверкой. — Он еще раз крепко ударил кулаком по столу и покрутил головой.
Денег хватило на обратную дорогу в Хрубешув, покупку небольшого домика и столярного инструмента. Прошло всего три недели со дня разговора дяди Лейзера с главой ешивы, а жизнь Янкла круто изменилась.
Он действительно стал по вечерам ходить на уроки в ешиву, а с самого утра после молитвы подходил к верстаку в своей маленькой мастерской и целый день строгал, пилил и клеил. Надо было зарабатывать на жизнь, на кусок хлеба. Хрубешувцы редко покупали мебель, но иногда все-таки требовалось заменить напрочь сломавшийся стул, расползшуюся табуретку или справить новый комод. Янкл делал самую простую мебель. Он очень старался, вкладывая в каждый предмет частичку своей души, и они получались красивыми и теплыми. Заказов было немного, но жить, хоть и бедновато, удавалось.
Стоя у верстака, Янкл иногда поднимал голову и оглядывал заснеженную улочку Хрубешува. Красное, точно яблоко, солнце низко висело над скособоченными крышами маленьких домиков. На крышах толстым слоем лежал голубой снег. Длинные сосульки свисали с застрех. Неказистые деревянные стены казались покрытыми вековой грязью. На соснах, тяжело взмахивая крыльями, каркали большие вороны.
Янкл откладывал в сторону рубанок и пускался в размышления. Он сам выбрал это место и сделал его своим, местом, где он проживет всю жизнь. И от дома отца, его денег и суматошной деловой жизни он тоже отказался сам. Всевышний ведет его по выбранному пути. Если бы не Эмилия, он бы наверняка остался в Данциге и волей-неволей занялся бы типографией, издательскими делами и прочей маловажной суетой. Наглая немка-сиделка, прикарманившая отцовское наследство, всего лишь орудие, через которое Всевышний проявил свою волю. За что же сердиться на орудие?
Уехав в Хрубешув, он сам отказался от отцовского пути, а значит, и от денег и другого наследства. Он мечтал сидеть над книгами еще много лет, совсем не рассчитывая вновь завладеть детским альбомчиком с марками. Ему не на кого сердиться и не о чем жалеть. Справедливый и всемогущий Бог правильным и разумным образом устроил его жизнь.
Прошло несколько месяцев. Янкл вошел в новый распорядок дня, как заходят в холодную воду реки. Сначала мокро, зябко и неприятно, но тело быстро привыкает, и вот уже вода перестает обжигать, сырость становится приятной, и в новом положении вдруг открывается масса симпатичного и полезного. Если бы не смерть отца и не злосчастная история с немкой, Янкл мог бы сказать, что он счастлив. Но у окружающих на этот счет оказалась совсем иная точка зрения.
— Янкеле, — сказала в один из вечеров тетя Элька, жена дяди Лейзера. — Плохо человеку быть одному[14].
Тетя Элька была маленькой плотной женщиной, на первый взгляд неуклюжей и малорасторопной. Но уже на второй взгляд мнение о ней совершенно менялось. В тете Эльке скрывался пороховой склад энергии. Запала в ней было столько, что им можно было бы снабдить всю армию русского царя.
Нет, наверное, это сравнение не совсем точно. Тетя Элька скорее напоминала уже взорвавшуюся бочку с порохом, только взрыв растянулся на многие годы, и его энергия не вырывалась мгновенно наружу, сжигая все вокруг, а выделялась постепенно, держа тетю Эльку и всех окружающих в перманентно-взрывном состоянии. Как дядя Лейзер столько лет выдерживал такую супругу, было непонятно не только соседям и родственникам, но и ему самому. Впрочем, если и существуют на этом свете явные чудеса, то к первым среди них надо отнести супружество. Любое, даже самое счастливое.
— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Янкл. Впрочем, куда клонит тетя Элька, мог догадаться даже ученик хедера, а не человек, просидевший год в ешиве.
— Пора тебе жениться, — прямо и откровенно заявила тетя. — Дом у тебя есть, работа тоже, парень ты пригожий, умный, рассудительный. Найдешь девушку по сердцу — и уже через год будешь при деле.
Под «делом» тетя Элька понимала продолжение рода. Она сама по уши утонула в этом занятии, воспитывая двенадцать двоюродных братьев и сестер Янкла, и верила чистой верой, что евреи появляются на свет для изучения Торы, а еврейки — для рождения детей. Тетя была убеждена в том, что занята самым главным и стоящим делом в мире. Спорить не имело никакого смысла: любые самые веские доводы бесследно поглощались темпераментом тети Эльки, как поглощается огненной лавой валун, свалившийся со склона вулкана.
— Пора так пора, — согласился Янкл.
Честно говоря, ему было совсем неплохо в своем домике. Он познал тихое счастье, скрывавшееся в шелковистой стружке, сыплющейся из-под его рубанка, в зеленоватых сумерках, медленно заполняющих комнату, в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в печи, в аромате свежего хлеба, вкусе холодного молока, свежести зимнего утра.
Свои проблемы и задачи Янкл теперь носил с собой. Раньше он все делал с оглядкой на отца. О чем бы ни случалось задуматься, Данциг и отец всегда затеняли горизонт. Теперь же обозримое пространство судьбы было пусто: в какую сторону ни взгляни, единственным, кто определял, как расположить жизнь, был он сам, Янкл, он и никто другой. Появление рядом чужого человека неминуемо и резко меняло это положение.
— Ничего не поделаешь, — со вздохом произнесла тетя Элька, словно прочитав его мысли. — Так жизнь устроена. Ничего-ничего, завтра я займусь твоей невестой. Можешь быть спокоен, ты в хороших руках.
Она говорила о невесте так, словно ее нужно было просто снять с полки, как снимают горшок со сметаной, и представить на рассмотрение. В глазах тети Эльки ее племянник был завидным женихом, и ей казалось, будто стоит объявить в Хрубешуве, что Янкл ищет невесту, как перед дверями дома выстроится очередь из мамаш.
Но все оказалась совсем по-иному, куда больнее и унизительнее, чем можно было бы предположить. Хрубешувские мамаши вовсе не спешили отдавать своих дочерей за бывшего «вольнодумца».
— Сегодня он весь из себя праведный, — говорили они, многозначительно поднимая брови. — Но мы же знаем, кем этот праведник был вчера! Сколько он свинины съел в своей жизни, сколько заповедей нарушил… А если ему завтра взбредет в голову приняться за старое? Груз грехов не пустые слова, прошлое тянет и манит. Пока он не хочет на него оборачиваться, но пройдет год, три, десять… И что потом делать жене с соляным столбом вместо мужа!
— Паршивые скареды, — сердилась тетя Эль-ка. — Если бы ты по-прежнему был наследником большого состояния, они бы скорее проглотили собственные языки, чем упомянули о прошлых грехах.
— Да ладно, тетя Элька, — утешал ее Янкл. — Мне и так хорошо, без невесты.
Но тетя не успокаивалась.
— Нам не нужны все их жеманные девицы! — восклицала она, носясь по комнате, словно огромный шмель. — Нам нужна всего одна девушка. А остальных можете забрать себе обратно.
— Но, тетя, — возражал Янкл. — Нам ведь никто их не предлагал. Так что отдавать обратно пока нечего. И кроме того, зачем мне нужна одна жеманная девица?
— Ай, ты просто ничего не понимаешь, — махала руками тетя Элька.
Янкл не лукавил, говоря, будто ему хорошо. Ему и в самом деле было хорошо, но за подкладкой этого чувства начали потихоньку зреть раздражение и досада. Незаметные, почти неощутимые семена поселились в душе Янкла и с каждым днем укреплялись в ней все глубже и прочнее, пуская корни в самое нутро сердца.
Обида, нанесенная мастером Гансом, соединялась с обидой, причиненной главой ешивы, горечь от обмана Эмилии сплеталась с горечью от дружного отказа хрубешувских мамаш. И хоть тысячу лет не были ему нужны жеманные красавицы, а в особенности их чопорные родительницы, уязвленное мужское самолюбие уже раздувало пока еще мало ощутимый, но уже тлеющий уголек злости.
Как-то вечером в дверь постучали. На пороге стояла запыхавшаяся тетя Элька. Она ворвалась в домик, словно пушечное ядро.
— Есть! — закричала тетя Элька, едва успев прикрыть за собой дверь. — Я нашла тебе невесту!
За этим последовал поток слов, восклицаний и междометий, перемежающихся слезами радости и яростным размахиванием рук. Из бурной речи тети следовало, что сегодня она познакомилась с замечательной девушкой, приехавшей в Хрубешув из Варшавы. Кто-то посоветовал ей открыть в местечке ателье пошива женских платьев. И хоть хрубешувские женщины шили платья два или три раза в жизни, но Мирьям — так звали девушку — была переполнена планами и надеждами. Кроме Хрубешува она рассчитывала обеспечить модными платьями и соседнее польское село.
Шить Мирьям выучилась в Варшаве, где, по ее словам, пользовалась большим успехом. Но в столице жесткая конкуренция, трудно пробиться, а она девушка скромная и не привыкла работать локтями. В тихой провинции, даже если каждая женщина закажет всего одно платье, скажем к Рош а-Шона или на Пейсах, хватит работы на несколько лет.
— И такая она милая, такая энергичная, такая… — тут тетя Элька делала большие глаза и складывала губы сердечком, что, по ее мнению, должно было обозначать высшую ступень женской красоты и привлекательности.
— Хорошо, — сразу согласился Янкл. — Можно встретиться.
Девушка из большого города представлялась ему куда более интересной, чем жительница Хрубешува. Наверное, с ней найдется о чем поговорить. Варшава — столица, разве можно сравнить полученное там воспитание с…
Нет, он не хочет даже думать плохо о хрубешувцах. У всякого места на земле есть свое предназначение и смысл. Ведь именно в Хрубешуве он обрел покой и душевное равновесие.
С Мирьям они встретились у тети Эльки. Статная, ладная, с иссиня-черными гладкими волосами, большими чувственными губами и прямым взглядом чуть раскосых глаз, она сразу понравилась Янклу. Было в ней что-то свободное и манящее, но без вульгарной привлекательности, без кричащей раскованности данцигских девиц. Они обменялись ничего не значащими фразами о погоде, и Мирьям вдруг предложила:
— Давайте немного погуляем. Сегодня так легко дышится.
Дышалось, по правде говоря, вовсе не легко. Мороз слегка отпустил свои объятия, и воздух казался сырым, напитанным влагой. Когда они отошли от дома на приличное расстояние, Мирьям сказала:
— Мне вовсе не хочется гулять, но разговаривать, зная, что каждое твое слово может быть услышано кем-то третьим, не хочется еще больше. Ведь правда?
Она искоса взглянула на Янкла, ожидая от него подтверждения, и он немедленно кивнул. Ему очень понравилось, как эта незнакомая девушка сразу провела черту между ними и всем окружающим миром. Одна фраза, и вот уже они вдвоем по одну сторону, а все остальные — по другую. Было в этом что-то очень интимное, сближающее, чего он еще никогда не испытывал ни с одной женщиной. В его коротком и неловком опыте общения с распутницами Данцига все выглядело абсолютно по-другому. Там не было ни тепла, ни доверительности, а только грубая, пачкающая душу животность, после которой хотелось содрать с себя кожу от омерзения.
— Давайте поговорим друг о друге, — продолжила Мирьям. — Я о Мирьям, а вы о Янкле. Мы ведь встретились, чтобы оценить. Я вас, а вы меня. Ведь так?
Она снова искоса взглянула на Янкла. Видимо, эта была ее манера разговаривать. Он снова кивнул, и Мирьям продолжила:
— Мы ведь хотим понять, подходим ли для совместной жизни. Так давайте не будем играть в прятки, а честно выложим все на стол и вместе разберемся — да или нет.
Эта откровенность тоже очень понравилась Янклу. Он было раскрыл рот, чтобы начать рассказ, но Мирьям его опередила.
— Я вижу, вы стесняетесь, — она улыбнулась, и на ее щеках обозначились две продолговатые ямочки. Янкл вовсе не стеснялся, но снова кивнул, точно зачарованный. — Тогда я начну первой. Если вам надоест, можете меня остановить, я не обижусь.
Она снова улыбнулась, и Янкл улыбнулся в ответ. Ему нравилась такая манера разговора. Нравилось то, как Мирьям взяла в свои ручки управление беседой, и ему остается только кивать да улыбаться. Подчиняться такой красавице было сущим удовольствием.
Мирьям начала рассказ. Она родилась в зажиточном доме, ее отец торговал лесом и поначалу весьма преуспел. Традиции в ее семье соблюдались, но без пыла и жара, а, как она выразилась, лукаво улыбнувшись, на медленном огне.
— То есть, — тут же пояснила Мирьям, не дожидаясь вопроса собеседника, — запрещения старались не нарушать, а указания выполнять, но если какое-либо из них сильно мешало торговым делам или удобству жизни, то… Бог ведь милостив и любит своих детей, не так ли?
— Ну-у-у, — неопределенно протянул Янкл, — наверное, милостив. Видимо, любит.
В его доме руководствовались теми же соображениями, но пока об этом он не хотел говорить. Мысль о том, что Мирьям выросла в той же атмосфере, что и он, сначала обрадовала его, а потом огорчила. Янкл хорошо знал все недостатки такого воспитания и понимал, что выпутаться из этой сети, подобно тому как вырвался он сам, весьма непросто. Подойдет ли ему девушка, относящаяся к заповедям с прохладцей, годится ли для его будущего семейного очага «медленный огонь»?
А Мирьям продолжала рассказывать. Когда ей исполнилось шестнадцать лет, отец разорился. Все ушло с торгов за долги: дом, драгоценности матери, фортепиано, даже ее шубка. Они переехали в крошечную квартирку на бедной окраине Варшавы и влачили нищенское существование. Отец каждый день уходил из дома полным надежд, ему казалось, будто былое благополучие вернется, стоит только провернуть одну удачную сделку. Но от него отвернулись все, даже былые партнеры. Неудача отталкивает, ее боятся, словно заразной болезни.
По вечерам отец возвращался потухшим и усталым, а спустя несколько месяцев пропал. Просто не пришел домой, и все. Мать обегала больницы и морги Варшавы, ходила по полицейским участкам, расспрашивала знакомых — бесполезно. Словно в воду канул.
Многие считали, будто он от отчаяния покончил с собой, но мать уверена, что отец пустился в какую-то торговую авантюру.
Что произошло на самом деле, никто так и не узнал. Отец бесследно исчез, и кормиться теперь нужно было самостоятельно. Знакомые и бывшие друзья отца собрали какие-то деньги, Мирьям выучилась шитью у модной портнихи и начала работать в ее мастерской. Поначалу заработок получался скромным, но с каждым месяцем он становился все больше и больше. Очень скоро Мирьям поняла, что значительная часть денег оседает в карманах хозяйки, и решила работать на себя. Но пробиться сквозь конкуренцию, создать себе имя совсем-совсем непросто.
— Я мечтаю вот о чем, — воскликнула она с жаром, прикоснувшись к рукаву пальто Янкла. — Посмотрите, как одеваются наши женщины! Это ведь не одежда, а какие-то балахоны, мешки с прорезями для головы. А уж если кто хочет принарядиться, то напяливает на себя такое безвкусное безобразие, что глаза на лоб лезут.
Конечно, законы скромности диктуют длину рукавов, запрещают декольте, не позволяют подчеркивать достоинства фигуры. Но ведь то же самое можно сделать куда более элегантно и с изяществом, пусть минимальным.
— Ох, — вздохнула Мирьям, — как я мечтаю одеть еврейских женщин в красивые и удобные платья, сделать их привлекательными в глазах собственных мужей. Вы даже представить себе не можете, насколько красивая одежда способна изменить женщину! В изящном платье она чувствует себя не только удобнее, но и счастливее. А если женщина счастлива, то все вокруг становится лучше и добрее.
Незаметно подступили ранние сумерки. Ночь надвигалась, словно темное облако. Снег посинел, белые дымки над крышами домов стали еще белее на фоне этой тучи. Аромат вечернего хлеба наполнил Хрубешув.
— Пора прощаться, — бодро сказала Мирьям. — Не провожайте меня, я сама доберусь. В следующий раз вы расскажете о себе, хорошо?
Из этих слов следовало, что следующая встреча состоится, и Янкл обрадовался. Последние полчаса он думал, как заговорить об этом, и не знал, с чего начать. А Мирьям так просто и быстро все расставила по своим местам!
— Конечно! — воскликнул он с облегчением. — А когда мы увидимся?
— Послезавтра я собираюсь прогуляться в польское село. То, что по соседству. Хочу посмотреть, есть ли в нем магазин одежды. И если есть, — она заговорщицки подмигнула Янклу, — забросить удочки. Вы не согласитесь меня проводить? Все-таки чужое село, одинокая девушка…
— О чем речь, я обязательно провожу вас. В этом селе я бывал два или три раза, так что смогу вам все показать.
— Вот и прекрасно, — Мирьям тряхнула головой. — Увидимся в десять утра на околице Хрубешува. Договорились?
— Договорились.
— Всего хорошего. И спасибо за чудесную прогулку.
Она повернулась и быстро пошла по улице. Янкл смотрел ей вслед почти с нежностью. С этой девушкой ему было легко и просто.
Он еле дождался встречи. За час до назначенного срока Янкл уже топтался на околице, жадно вглядываясь в каждую женскую фигуру. Мирьям появилась ровно в десять. Он узнал ее издалека. Да и как можно было ее не узнать!
На фоне девушек Хрубешува Мирьям выгодно отличалась и модной, ладно сидящей одеждой, и легкой походкой. Хрубешувские девушки мелко семенили, ведь широкий шаг — признак грубости духа, и шли, стараясь смотреть прямо перед собой. Любопытство вредно для тела и губительно для духа, поэтому благочестивой девушке нечего вертеть головой в разные стороны.
Они поздоровались и рядышком вышли на большак. До польской деревни было минут двадцать ходьбы, вид на околицу открывался сразу за крутогором. Солнце слепило глаза, снег на полянках, чистый, не испачканный сажей из печных труб, переливался тысячами бриллиантиков, обледеневшие ветки деревьев вдоль большака сверкали, точно хрустальные.
Ноги Мирьям скользили по жалобно скрипевшему снегу, следы полозьев после недавней оттепели заплыли льдом, и каблучки ее маленьких сапожек то и дело разъезжались. Янклу приходилось каждые две-три минуты подхватывать девушку под локоть. Он пытался говорить, рассказывать о себе, как условились, но Мирьям история его жизни не очень интересовала. Нет, она делала вид, будто слушает, и даже задавала вопросы, но ее интерес был столь откровенно напускным, а сочувствие фальшивым, что Янкл скомкал рассказ, пропустив все, кроме главных событий. Когда он закончил, Мирьям, почти не таясь, вздохнула с облегчением.
— Это очень, очень интересно, — сказала она, прикасаясь концом желтой лайковой перчатки к его рукаву. — Но у меня голова сейчас занята совсем другим. Я очень, очень волнуюсь. От сегодняшнего посещения деревни зависит так много! Вы не обижаетесь на меня?
Янкл обиделся, но, поглядев на две ямочки на щеках Мирьям и встревоженные, но от этого еще более красивые глаза, отрицательно покачал головой.
Старые изношенные варежки, год назад подаренные Янклу дядей Лейзером, плохо грели, и ему приходилось держать руки в карманах для того, чтобы теплой ладонью время от времени согревать мерзнувшие уши. Мирьям не замечала ничего вокруг. Она снова начала рассуждать о платьях, о своих планах договориться с польской портнихой, о том, какие комиссионные та захочет брать. Уши и пальцы Янкла ее мало интересовали.
В деревне на них никто не обращал внимания. Евреи приходили сюда довольно часто, близко расположенные селения связывали тысячи незримых, но весьма прочных ниточек. Спустя полчаса Мирьям отыскала магазин женской одежды. Магазином гордо называлась небольшая лавчонка, где продавались юбки, салопы, шали, ленты, шляпки, чулки и прочие предметы женского туалета. Все это было в беспорядке навешано на деревянных жердях вдоль стен и навалено на широкие прилавки.
— Портниха из Варшавы? — недоверчиво хмыкнула хозяйка, толстая белокурая полька в синем халате. — А это кто? — она ткнула пальцем в сторону Янкла. — Тоже портной из Варшавы?
— Нет, это мой жених, — спокойно ответила Мирьям. У Янкла потеплело под ложечкой, и сладкая истома потекла в низ живота. Мирьям принялась что-то обсуждать с хозяйкой, но Янкл перестал понимать смысл произносимых слов. Он отошел в угол лавки и принялся с деланным вниманием рассматривать какую-то шляпку.
«Так вот оно как, — думал он, вертя в руках шляпку. — Значит, Мирьям хочет того же, что и я. — Он на секунду оторопел от собственной мысли, но тут же продолжил: — А я хочу стать ее женихом? Да, хочу».
Мысли о совместной жизни с Мирьям: общая постель, утренний чай в его домике, вечерние разговоры у потрескивающей печи… ах, как это будет здорово!
Мирьям разговаривала с хозяйкой магазина очень долго, около часа. Рисовала на листке бумаги фасоны платьев, перебирала штуки материи, копалась в лентах и кружевах. Янкл не прислушивался к разговору, он глядел в окно, и его воображение развертывало перед мысленным взором картины, одну сладостнее другой.
Наконец Мирьям попрощалась с хозяйкой и пошла к выходу из лавки. Янкл двинулся за ней. Спускаясь по обледеневшим ступенькам крыльца, она поскользнулась, и Янкл едва успел подхватить ее, крепко обняв за талию.
— Послушай, — сказала Мирьям, высвобождаясь из его объятий, и от этого «ты» он сам чуть не свалился с крыльца. — В следующий раз ты не успеешь, и я разобью себе голову об эти проклятые ступеньки. — Она сердито топнула ножкой. — Почему, в конце концов, я не могу взять под руку собственного жениха!
— Конечно, можешь. — Янкл галантно согнул калачиком руку и подставил ее Мирьям. Та вдела свою в образовавшееся кольцо и крепко ухватилась за рукав Янкла. Ему показалось, будто из перчатки Мирьям выскочила молния, пронзила его насквозь и ушла в мерзлую землю.
— Что ты дергаешься? — спросила Мирьям. — Если тебе не нравится, я могу убрать руку.
Она попыталась высвободиться, но Янкл молча прижал ее руку к своему боку. Через секунду он почувствовал, что Мирьям смирилась, и ослабил захват.
— Так пошли? — Ямочки на ее щеках показались ему глубже, чем обычно.
— Пошли.
Несколько шагов они прошли в молчании, переживая, осмысливая новую ступень близости. Наконец Янкл решился задать вопрос:
— Ну так как твои переговоры с хозяйкой? Удачно?
— И да и нет, — Мирьям словно ждала этого вопроса и тут же начала во всех подробностях пересказывать разговор, щедро снабжая его своими объяснениями и шутливыми комментариями. — Слушай, — вдруг прервала она себя, — если мы уже тут оказались, давай осмотрим село.
Честно говоря, Янкл не знал, что тут осматривать, но был рад погулять еще немного под руку с Мирьям. Они обошли все село, Мирьям щебетала без остановки, а Янкл внимательно слушал. Она рассказывала про Варшаву, широкие улицы, покрытые булыжной мостовой, высокие красивые дома, изысканно одетых женщин, коляски на проспекте, городской сад, кофейни, где она с подружками просиживала часы за столиком.
— Стоп, стоп, стоп, — прервал ее Янкл. — Как же ты сидела в кофейнях, там же все некошерно?
— А я только пила кофе, — моментально ответила Мирьям. — Признаюсь честно, подружки заказывали пирожные: наполеон, такое слоистое, пышное, со сливочным кремом, или трубочки эклер, облитые шоколадом. — Мирьям сглотнула слюну. — Но я никогда не соблазнялась. Только кофе.
— Ой ли? — недоверчиво спросил Янкл. — Ты так расписываешь эти пирожные, будто съела не один десяток.
— Честное слово!
Он мог бы рассказать ей, что в своей юности провел немало времени со школьными приятелями в кондитерских Данцига и отлично помнил вкус наполеона и эклера, но Мирьям, похоже, совершенно не интересовали его воспоминания.
Как только околица польской деревни оказалась за спиной, Мирьям немедленно выпустила руку Янкла. Когда они подошли к Хрубешуву, уже начало темнеть. Короткий зимний день уползал за кромку леса, съеживаясь на глазах, уступая место фиолетовым сумеркам. В местечко они вошли уже в темноте.
Янкл поднялся вместе с Мирьям на крыльцо ее дома, она повернулась к нему и благодарно прошептала:
— Спасибо за сегодняшний день. Это было так чудесно, так чудесно!
Янкл хотел пробормотать что-нибудь вежливое, но вместо этого заглянул в широко распахнутые глаза Мирьям, наклонился к ее лицу и…
Да, законы повествования требуют осветить и этот малоприглядный момент в жизни наших героев. Говорить правду, всю правду и ничего кроме правды: вот правило, которым должен руководствоваться уважающий читателей автор. И пусть эта правда не имеет ничего общего с историческими фактами, пусть она вовсе отсутствует в большой истории, которой нет никакого дела до маленьких жителей Хрубешува, но у каждого рассказа существует своя внутренняя истина, придерживаться которой обязан повествователь.
Итак, возможно, следующий эпизод покажется кому-то нескромным, а кому-то даже вопиюще невозможным для бывшего ученика ешивы, но что произошло, то произошло. Наклонившись к лицу Мирьям, Янкл зажмурился и осторожно прикоснулся своими губами к ее губкам. Самым удивительным, невозможным и сладким было то, что Мирьям ответила на его поцелуй.
У Янкла голова пошла кругом. Он еще никогда не целовался с девушкой. Правда, в его жизни уже случалось нечто подобное, но от этого воспоминания он хотел бы избавиться. Слюнявые чмоки данцигской девицы оставили в памяти лишь брезгливую дрожь отвращения.
Губы Мирьям источали едва заметный аромат клубники, ее глаза сияли в темноте, словно две маленькие луны, спустившиеся с неба в Хрубешув, а от рук, обвивших шею Янкла, исходила сладостная истома.
С трудом оторвавшись от ее губ, Янкл отступил на шаг и спросил:
— Э-э-э, — язык не хотел повиноваться. — Я хотел узнать… мы говорили с тобой днем насчет… э-э-э. Ну, когда ты взяла меня под руку…
— Да, — бодро подхватила Мирьям. — Я сказала, что раз уж ты назвался моим женихом, то…
— Вот именно, — перебил ее Янкл. Почему «вот именно», он сам не понимал. По словам Мирьям получалось, будто он сам назвался ее женихом, хотя, насколько он помнил, это она так представила его хозяйке магазина. Нужные фразы никак не приходили на ум. Мирьям терпеливо смотрела на него, поощрительно улыбаясь. Янкл набрал полную грудь воздуха и стал говорить без разбора, не подыскивая правильные и красивые слова, а произнося крутившееся в его голове.
— В общем, я хотел сказать, что если ты не пошутила, если ты относишься ко мне серьезно, если предложение руки в твоих глазах не просто помощь, поддержка против гололеда…
Воздух в груди кончился, и Янкл несколько раз глубоко вздохнул. Он все еще лихорадочно соображал, что сказать дальше, когда Мирьям пришла к нему на помощь:
— Иными словами, сейчас ты делаешь мне предложение? — Она замолчала на секунду, а затем продолжила игривым голоском: — Да, ты прав, ступеньки моего крыльца тоже порядочно обледенели, и мужская рука может…
— Нет! — он испугался, что она опять обратит все в шутку. — Речь идет не о ступеньках.
Он снова замер, не решаясь сказать все до конца.
— Тогда о чем? — подбодрила его Мирьям.
Ему было так просто и легко с этой девушкой. Нужно было только дать ей возможность говорить и подсказывать ему, что и когда делать. Ее поддержка придала Янклу силы, он зажмурился и выпалил:
— Я предлагаю тебе руку не только для гололеда. А вообще… Ну, ты же понимаешь.
— Что понимаю? — снова притворилась Мирьям, и Янкл чуть разозлился от этой нескончаемой игры.
— Я хочу сказать, выходи за меня замуж. Да!
— Я подумаю, — ответила Мирьям. — Я должна все взвесить.
— Как? — удивился Янкл. — Разве…
— Успокойся, — она положила руку ему на плечо. — У тебя большие шансы на успех, милый.
Ее пальцы, затянутые в желтую кожу, скользнули по его щеке, мгновение — и Мирьям скрылась за дверью. Янкл постоял немного на крыльце, вдыхая воздух, еще наполненный слабым ароматом клубники, а затем, чуть пошатываясь от нахлынувшего счастья, побрел домой.
Через день он привел Мирьям к тете Эльке и дяде Лейзеру и представил как свою невесту. Тетя округлившимися от счастья глазами смотрела на блаженное лицо Янкла и что-то шептала, прикрывая губы платочком. Дядя был настроен более конкретно.
— Ворт, помолвку, сделаем у нас в доме — предложил он. — Позовем только родственников. А свадьбу справим летом, после Девятого ава. Столы поставим прямо во дворе, да и с продуктами будет куда проще, правда, Элька?
— Правда, правда, — закивала тетя. — А твои родители приедут? — спросила она Мирьям.
— На свадьбу мама приедет, — уверенно произнесла она. — А на помолвку не выберется.
— Ну ничего, — успокоил дядя Лейзер. — У нас родственников хватит на две семьи.
Помолвка получилась веселой. Народу набилось — не протолкнуться, и все родственники. Позвали клезмеров: скрипача и флейтиста, и в жарком воздухе радостно и томно переливалась музыка.
Из дома вынесли все, оставив только столы и лавки. Женщины сидели за столом в одной комнате, мужчины в другой. Янкл взял в руку гартл, молитвенный пояс, и, когда Мирьям показалась в дверях женской комнаты, прочитал вслух обещание взять ее замуж и в знак подтверждения высоко поднял руку с зажатым в кулаке гартлом.
Закончив трапезу, принялись танцевать. Мужчины — в своей комнате, женщины — в своей. Мужчины, положив руку на плечо стоящего впереди товарища и шепотом повторяя слова псалма, на которые была сочинена песня, медленно ходили по кругу, притоптывая и чуть подпрыгивая.
У женщин было веселее. Из-за полуприкрытой двери доносилось задорное топанье каблучков. Похоже, там отплясывали во всю мочь. Проходя мимо двери, Янкл чуть толкнул ее и в образовавшуюся щель увидел, как Мирьям кружилась с тетей Элькой.
— Затанцую, затанцую, затанцую! — радостно выкрикивала Мирьям. Судя по лицу тети Эльки, ей приходилось туго. Мирьям вихрем носилась вокруг, не давая ей ни секунды отдохновения. И в эту секунду Янкл вдруг понял, что женится на молодой, полной запала и энергии пороховой бочке.
«Нет, нет, — он отбросил в сторону это предположение. — Помолвка, радость — как не поплясать, как не порадоваться. Энергии у Мирьям действительно хоть отбавляй, но все-таки не настолько. До пороховой бочки ей далеко».
Но с каждым днем, прошедшим после помолвки, Янкл сначала с удивлением, а потом со страхом убеждался в точности своего предположения. Мирьям заполняла все пространство жизни, полностью, до последнего сантиметра. Не было вопроса, по которому бы она — теперь уже с полным правом и основанием — не высказывала свое мнение. И не просто высказывала, а требовала полного согласия с ее точкой зрения.
На третий день после помолвки она пришла к Янклу рано утром. Он только вернулся из синагоги и готовил завтрак. Стук в дверь, резкий и требовательный, удивил Янкла. Так к нему никто не стучал.
Открыв дверь, он с удивлением увидел на пороге Мирьям.
— Доброе утро, милый, — пропела она, проходя в комнату.
Проходя — нежно сказано, Мирьям пронеслась мимо, словно скаковая лошадь последние метры перед финальной ленточкой.
— Ты что это тут делаешь? — деловито спросила она, разглядывая стол, на котором Янкл разложил еду.
— Да вот, завтрак готовлю, — ответил он. — Хочешь присоединиться?
— Нет, — решительно отказалась Мирьям. — Я уже завтракала. Да и времени совсем мало. Убери все со стола и раздевайся.
— Что? — не понял Янкл.
— Раздевайся, раздевайся, — невозмутимо продолжила Мирьям. — Не совсем, конечно, — она погрозила ему пальцем и улыбнулась. — Ты что себе подумал, шалунишка? Снимай только верхнюю одежду, я буду делать замеры.
— Какие замеры, для чего?
— Хватит тебе ходить обтрепанным и занюханным. Сейчас я сооружу тебе сюртук.
— Зачем мне сюртук? — удивился Янкл. — В сюртуке ходят солидные, уважаемые люди.
— И ты сейчас солидный, уважаемый человек. Почти женатый. Изволь соответствовать.
Она быстро сняла мерку, разложила на столе кусок принесенной с собой ткани, ловко раскроила и принялась шить. Иголка посверкивала в ее пальцах, словно маленькая ручная молния. Мирьям работала без остановки, не обращая на Янкла никакого внимания. Он поглядел, поглядел да и отправился в другую комнатку, где оборудовал мастерскую, и взялся за рубанок. Под ложечкой сосало от голода, но чего не сделаешь ради любимой девушки!
К середине дня Мирьям пригласила Янкла на примерку. Сюртук сидел как влитой, но немного жал под мышками. Выслушав жалобу Янкла, Мирьям легонько стукнула его между лопаток.
— Это потому, что ты сгорбленный. Ну-ка, распрямись.
Янкл выпрямился, и давление под мышками ослабло.
— Вот так и ходи, — довольным тоном произнесла Мирьям. — Прямой и стройный. А то от работы у тебя плечи вниз клонятся. Мой муж должен быть самым красивым на свете.
Она забрала у Янкла сюртук и за час закончила работу.
— Носи на здоровье, милый!
Янкл снова натянул обновку. Красиво, ничего не скажешь. Правда, стоять в нем нужно, распрямив плечи, но Мирьям права: он действительно начал горбиться, и, если одежда поможет ему держаться прямо, нужно только поблагодарить невесту за старание и заботу.
Вечером Мирьям потащила Янкла к тете Эльке похвастаться обновкой.
— Ну и дела! — ахнула тетя Элька. — За один день пошила! У тебя же золотые руки!
Мирьям скромно молчала, только глазами посверкивала. Тетя Элька усадила их ужинать. Пока женщины вели быстрый разговор непонятно о чем, Янкл вдруг ощутил неудобство. Держаться все время прямо было тяжело, уставала спина, а когда он опускал плечи, сюртук начинал резать и давить под мышками. Ему приходилось каждые несколько минут то распрямляться, чтобы избавиться от рези, то наклоняться, давая отдых уставшим мышцам. От такой гимнастики у него пропал аппетит и совершенно испортилось настроение.
— Что же ты ничего не ешь? — удивлялась тетя Элька. — Ты ведь так любишь мой кугл.
Янкл отмалчивался, а при первой возможности пожаловался на головную боль и засобирался домой.
— Нельзя ли как-то переделать сюртук? — попросил он Мирьям, как только они остались одни. — Мне в нем никакого покоя нет. То сгибаюсь, то разгибаюсь. Сплошное мучение.
— Это с непривычки, — ласково ответила Мирьям. — Поначалу все тяжело. Во второй раз будет гораздо легче, а на пятый ты и думать забудешь про мучения. Будешь ходить прямой, как тростинка.
Янкл ничего не ответил, а придя домой, повесил сюртук в самый дальний угол с намерением больше никогда его не надевать. Но не тут-то было. Мирьям при каждой встрече спрашивала, почему он не носит обнову, и уговаривала его надеть сюртук. Он отказывался, шипел, ругался, но в конце концов выполнял ее требование и надевал ненавистное орудие пытки.
Мирьям ошиблась: легче не стало ни на пятый, ни на десятый раз. Их совместные прогулки превратились для него в мучение, через час после встречи он уже мечтал о том, как вернется в свой дом и скинет с плеч долой эту ношу. Но Мирьям ничего не замечала и продолжала без конца обсуждать, сколько она будет зарабатывать шитьем, сколько станет выручать Янкл, как и на что они станут тратить эти деньги, какие занавески она повесит в прихожей, а какие в спальне. Равнодушие невесты к его страданиям начало все больше и больше злить Янкла.
В одну из суббот Мирьям попросила его на следующий день дать ей похозяйничать в доме несколько часов.
— Тебя ждет сюрприз, милый, — игриво отвечала она на расспросы Янкла. Отказать ей было невозможно, и следующим утром, оставив Мирьям одну, он отправился на рынок закупать деревянные чурбаки, необходимые для изготовления табуреток. Вернувшись, он замер на пороге и долго не решался войти в комнату.
Его дом совершенно преобразился. Все предметы стояли на других местах, окна украшали занавески с оборками, на стенах висели олеографии с изображениями Варшавы, стол покрывала кружевная скатерть, на которой красовались стеклянный графин и два стакана. Это был не его дом, а жилище кого-то другого, человека с совершенно иным, не очень приятным ему вкусом.
Мирьям с горделивым видом стояла посреди чисто вымытой комнаты.
— Зайди в мастерскую, — сказала она, открывая дверь.
Янкл с замирающим сердцем вошел и замер от ужаса. Все было переставлено, переложено, перекручено. Порядок, создаваемый им в течение полутора лет, был полностью разрушен. Возможно, со стороны мастерская теперь выглядела более чистой и прибранной, но отыскать в ней что-либо стало невозможно. Раньше он точно знал, где лежит каждый инструмент, теперь же ему надо было долго отыскивать рубанок, молоток или ножовку.
— Зачем… — начал Янкл, но тут же осекся. Мирьям ведь старалась из лучших побуждений, значит, он не имел права ее ругать. Ну, ничего, когда она отправится восвояси, он все расставит по своим местам.
— Только не вздумай снова разбрасывать инструменты, — раздался сзади голос его невесты. — Я буду проверять тебя каждый день и приучу, — тут она рассмеялась, — да, приучу работать аккуратно. Сначала тебе это будет казаться странным и неудобным. Поначалу все тяжело. Через неделю ты станешь думать, будто так всегда и было.
Черт ее дери! Когда Мирьям наконец распрощалась и вышла за дверь, он схватил со стола стакан и с остервенением швырнул в угол. Стакан разлетелся на мелкие кусочки, и Янкл долго собирал их по всей комнате, ругая себя за несдержанность. В тот день он впервые подумал, что ошибся. Сначала он отгонял от себя эту мысль, но она возвращалась и возвращалась, каждая встреча с невестой подливала масла в огонь постепенно разгоравшейся неприязни. Но куда деться! Помолвка состоялась, весь Хрубешув считает их женихом и невестой, и, увы, теперь уже ничего нельзя изменить.
В один из дней у Янкла затупился фигурный рубанок. Тонкая, деликатная вещь для доводки реечек и планок, для снятия последней завершающей стружки. В Хрубешуве ножи затачивали два мастера, но Янкл до сих пор не пользовался услугами ни одного из них. Испортить лезвие рубанка можно было за одно мгновение, и он решил посоветоваться с дядей Лейзером, к кому из заточников обратиться.
Дядя Лейзер долго рассматривал принесенное лезвие, потом снова завернул его в тряпицу и посоветовал:
— Иди к Хаиму. Он, конечно, зануда и копуша, но не испортит.
Янкл поблагодарил и вышел из дома. Спустившись с крыльца, он машинально сунул руку в карман — проверить, на месте ли лезвие, и вдруг сообразил, что забыл его на столе. Быстро взбежав по ступенькам, он вошел в сени. Через неплотно прикрытую дверь доносились голоса.
— Бедный мальчик, — причитала тетя Эль-ка. — Она его сожрет, проглотит вместе с шапкой и сапогами.
— Ну уж, прямо так и проглотит. Ты ведь меня не проглотила.
— Нашел с кем сравнивать! Разве я была такая! Она ведь рта ему не дает раскрыть. А сама не замолкает ни на минуту. Мне с ней тяжело, а уж Янклу и подавно. Ты знаешь, сколько она мне советов успела надавать? И как варить, и как детей воспитывать, и как хозяйство вести. По любому поводу у нее есть свое мнение. И какое мнение! Попробуй только возрази. Бедный мальчик, бедный, бедный мальчик!
— Ну и что ты предлагаешь, Элька? Сломать помолвку?
— Как можно! Так поступают люди с улицы, но не порядочные евреи.
— По-твоему, порядочно страдать всю жизнь, лишь бы люди плохого не подумали?
— Люди о Янкле лучше думать не будут. Он для них все равно чужой, данцигский. Так еще одна странность, все равно родниться с ним никто не хочет. Я весь Хрубешув обегала, самых завалящих невест упрашивала — и никто не согласился даже встретиться.
Янкл стоял в сенях ни жив ни мертв, до боли стиснув кулаки.
— Я другого боюсь, — продолжила тетя Элька. — Говорят, у тех, кто ломает помолвку, потом детей не бывает. Как бы наш Янкл не оказался или забитым мужем, или бездетным.
— Он никогда не решится отменить свадьбу, — в голосе дяди Лейзера звучало откровенное сожаление. — Да и мало кто на его месте решился бы так поступить. Для этого требуется недюжинный характер, а наш Янкл человек мягкий, безвольный. Посмотри, как она ноги об него вытирает, еще до свадьбы. А когда дети родятся, ого-го-го…
Янкл приоткрыл входную дверь и хлопнул ею. Голоса смолкли. Он вошел в комнату, извинился, забрал лезвие и отправился к заточнику Хаиму. Дорога заняла несколько часов. Янкл ходил и ходил по улицам, не замечая удивленных взоров прохожих.
«Самых завалящих невест упрашивала», — звучал в его ушах голос тети. «Посмотри, как она ноги об него вытирает», — наплывал голос дяди. «Я тебя приучу работать аккуратно, — голос Мирьям перекрывал голоса родственников. — Поначалу все тяжело, ничего, привыкнешь».
Последняя капля упала в субботу. После третьей трапезы, на которую их пригласили к приятельнице Мирьям, она пошла проводить его в синагогу. До вечерней молитвы оставалось еще минут двадцать, и Мирьям плотно заполнила это время рассуждениями о своих планах. Почти перед самой синагогой она вдруг сообщила Янклу, что жить они будут не в Хрубешуве, а в польской деревне.
— Как, — поразился Янкл, — а как же кошерная еда?
— Сколько ее там нужно на двоих, — возразила Мирьям.
— А молитва? Ведь в деревне нет синагоги!
— Ну, сколько там идти до Хрубешува. Пятнадцать минут. Встанешь пораньше и пойдешь. Даже полезно.
— Но я же не могу бегать три раза в день в Хрубешув и обратно!
— Во-первых, прекрасно можешь. А во-вторых, ты вовсе не обязан три раза в день бегать на миньян. Хватит с них утренней молитвы. А дневную и вечернюю помолишься сам, дома.
— А суббота? Нельзя переходить из одного населенного места в другое. Это нарушение![15]
— Суббота… — Мирьям ненадолго задумалась. — Субботу будем проводить у тети Эльки или у моей подруги. Даже приятно: поговорить, пообщаться. Не все дома сидеть.
— Уф-ф-ф, — Янкл тяжело вздохнул. — Мирьям, но что мы станем делать, когда родятся дети? С кем они будут играть в этом селе? С поляками? А суббота? Кто тебя пригласит в гости с плачущим младенцем?
— Боже мой! — Мирьям подняла глаза к небу. — Ну почему ты такой упрямый! Зачем думать о будущих проблемах? Нужно жить сегодня и заниматься тем, чем нужно заниматься сегодня. Если для успехов дела необходимо пожить годик-другой в селе — так поживем. Твой домик продадим, купим себе избу побольше. А когда родятся дети, вернемся обратно в Хрубешув. Или в Варшаву. Или в Данциг. Где лучше устроимся. Разве это важно, в каком месте жить?
Янкл ничего не ответил. Махнув рукой, он молча устремился в синагогу. Возможно, Мирьям права. Возможно, так и нужно жить. Но не ему. И не с ней. Решено.
Вернувшись домой после окончания субботы, он сел за стол, достал бумагу, перо, чернильницу и долго сочинял письмо Мирьям. Ему хотелось написать кратко, выразительно, жестко, но не обижая. Чтобы смысл его поступка стал ей понятен. Он не может, он не думал, он ошибся… Они слишком разные люди… Лучше остановить это сейчас, в самом начале. Если он нанес ущерб ее доброму имени, то готов… Все, что она скажет… Но он не может… Они слишком разные люди…
Янкл переписал письмо начисто уже за полночь, тщательно заклеил конверт, медленно вывел на нем имя Мирьям и вышел на улицу.
Холодная зимняя ночь обнимала Хрубешув. Высоко и ясно светил серебряный месяц. Крупные звезды одиноко и безразлично мерцали над темными крышами спящего местечка.
Янкл тихонько поднялся на крыльцо Мирьям, сунул конверт в дверную щель и, осторожно ступая по ступенькам, спустился вниз. В доме все спали, Янкл постоял минуту, словно прощаясь, затем решительно повернулся и быстрым шагом пошел по улице.
Следующие три дня он не выходил из дома. Вообще и никуда. Питался сухим хлебом, луковицами с солью, пил чай. Работы хватало, и Янкл строгал, пилил и клеил, стараясь перешибить работой тоску, снедавшую его сердце.
На третий день, когда ноги уже по щиколотку утопали в стружке, а по мастерской стало трудно передвигаться, он растопил печь и стал ведром подтаскивать стружку к ее огненному зеву. В печи загудело, пламя жадно и быстро принялось пожирать золотистые, пахнущие смолой деревянные завитушки.
В дверь постучали. Янкл несколько минут колебался: открыть или не открыть. Скорее всего, это Мирьям, и разговор предстоит нелегкий. Он ждал ее все эти три дня. С самого утра до позднего вечера. А она, скорее всего, ждала его. Но вот он и пересидел упрямицу. Хоть раз настоял на своем. Показал, что он не мягкий, безвольный, и у него есть характер, пусть не сильный, но есть.
За дверями стоял дядя Лейзер.
— Ты куда пропал? — спросил он, проходя в дом. — То каждый день по два раза приходил, а то вдруг исчез надолго.
— Да я… — Янкл потупился. Врать не хотелось, говорить правду тоже.
— Что у тебя произошло с Мирьям? — спросил дядя, присаживаясь к столу.
— Откуда вы знаете?
— Откуда? Она позавчера приходила прощаться. Вся заплаканная, целовала Эльку, просила прощения, если обидела чем. Сидела у нас на кухне и рыдала, словно хасид на Девятое ава.
— Она уехала?
— Да, уехала. Вернулась в Варшаву. Разве ты не знаешь?
— Нет. Я три дня из дому не выхожу.
— Понятно.
В сердце Янкла словно повернулся рычаг. Он представил себе заплаканное личико Мирьям, ее прекрасные черные глаза, ямочки на щеках, и она вдруг перестала ему казаться настырной и властной. Но только на мгновение. В следующую секунду он вспомнил сюртук, новый порядок в его домике, переезд в польское село, и рычаг сразу вернулся на прежнее место.
— Так что у тебя с ней произошло? — продолжил расспросы дядя Лейзер. И Янкл рассказал ему все, во всех подробностях и деталях. Только о поцелуе вечером на крыльце не стал упоминать.
— Ты настоящий сын своего отца, — сказал дядя, барабаня пальцами по столу. — Он тоже казался всем тихим и безвольным, пока в одно прекрасное утро не объявил, что уезжает в Данциг. И никто, понимаешь, никто не смог его остановить.
— Вы считаете, — осторожно выговорил Янкл, — что я был не прав?
— Нет, — сразу отозвался дядя. — Все было сделано правильно. Она тебе не пара. Но учти, — он поднялся из-за стола. — Отношение к тебе в местечке, скорее всего, переменится. В Хрубешуве не принято отменять свадьбу после помолвки. Так что не обращай внимания на косые взгляды и будь готов к тому, что кое-кто перестанет с тобой здороваться.
— А со мной и так почти никто не здоровается, — ответил Янкл.
Дядя пошел к выходу. У самой двери он задержался на мгновение.
— Одного не могу понять, — сказал он задумчивым тоном. — Элька разговаривала с хозяйкой домика, половину которого снимала Мирьям. И та сказала, будто вещи она начала укладывать неделю назад. Ты понимаешь, что происходит?
— Нет, — честно признался Янкл. — Совершенно не понимаю.
— И мы тоже не понимаем.
Дядя Лейзер ошибся. Янкл практически не заметил перемену отношения к себе со стороны хрубешувцев. В синагоге он почти ни с кем не разговаривал, только обменивался приветствиями. На вечернем уроке не было времени для пустой болтовни. Многие ученики, уставшие от долгого рабочего дня, засыпали, едва успев открыть книгу. После окончания урока все сразу расходились, спешили к семьям. А заказчиков, приходивших к нему за новыми табуретками или столами, больше всего интересовала скидка, которую они могут получить при покупке, поэтому они были предельно вежливы и улыбчивы.
Честно говоря, Янклу стало глубоко безразличным, что о нем думают жители местечка. Он жил свою жизнь так, как считал нужным и правильным, и не собирался спрашивать ни у кого разрешения или согласия. Почти перестав выходить из дома, он все свое время тратил на работу. Увы, при таком темпе Янкл быстро расправился со старыми заказами, давно ожидавшими своей очереди. Новые поступали довольно редко, и, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, он решил изготовить старинный комод, напоминающий замок с двумя башнями.
У мастера Ганса такой комод стоял на самом видном месте. Его показывали ученикам в качестве образца филигранной работы, и когда Ганс хотел объяснить какой-нибудь сложный элемент, он всегда отыскивал его в одной из частей комода.
Несколько дней Янкл рисовал комод по памяти. Во всех деталях и подробностях, спереди, сбоку и сзади. Те части, которые ему не удавалось припомнить, он придумывал сам, сообразуя их с общим устройством. Когда рисунок был готов, Янкл взялся за деталировку, изображая каждую часть комода на отдельном листе, как когда-то учил его мастер Ганс.
Спустя две недели он отправился на рынок покупать дерево. Для разных частей требовались разные породы: на стойки и опоры шел дуб, боковушки можно было изготовить из мягкой сосны или ели, для филенок и украшенных резьбой башенок лучше всего подходил бук.
Нужную древесину он подыскивал несколько дней, а когда все чурбаки, плашки, бревна и доски аккуратно легли рядышком под навесом его двора, Янкл с наслаждением и упорством взялся за работу. Он трудился не для денег, а для себя, он хотел доказать мастеру Гансу, главе ешивы, Мирьям, дяде Лейзеру, хрубешувцам, умершему отцу, Эмилии, Максу, нотариусу, продажным данцигским девкам, что его, Янкла, рано записывать в неудачники. Он не тряпка, не размазня и не лопух и больше никому не позволит обращаться с собой пренебрежительно.
Кончилась зима, по улицам Хрубешува зазмеились черные струйки воды. Липкая жирная грязь сковала поля. Сапоги утопали в ней до середины голенища и держались крепко, словно приклеенные. Пока солнце не подсушило землю, хрубешувцы сидели по домам, обсуждая события минувшей зимы. История Янкла и Мирьям занимала немаловажное место в этих пересудах.
Но вот на кленах распустились первые робкие листочки, воздух наполнили ароматы пробуждающейся от сна природы, и весна, сладкая, налитая солнечным светом, продуваемая ласковым ветерком весна вступила в свои права. Одуревшие после долгих зимних морозов собаки целыми днями носились по улицам, лаем приветствуя каждого прохожего. Сбросив тяжелую зимнюю одежду, люди словно раскрылись, подобрели друг к другу.
Только Янкл ничего не замечал. Его домик переполняли то запах свежеструганых досок, то вонь столярного клея. Даже во сне он видел комод, ему снилось, будто мастер Ганс придирчиво выстукивает каждую деталь и укоризненно качает головой.
К Пейсаху работа была закончена. Только стекла в дверцы Янкл не смог вставить — в Хрубешуве такого рода вещи сроду не водились. Что же до всего остального, то комод очень походил на данцигский, отличаясь от него лишь цветом. Секрет морилки для благородных сортов дерева Ганс не стал передавать Янклу, и поэтому он использовал ту, которой в мастерской затеняли обыкновенную мебель.
Любуясь произведением своих рук, Янкл вдруг сообразил, что комод занимает почти половину комнаты, а вытащить его через маленькую дверь дома невозможно. Он не стал придавать этому факту никакого значения, все равно покупать такую вещь в Хрубешуве никто не станет.
Во время работы ему в голову пришла забавная мысль. Снова и снова вспоминая прогулку с Мирьям в польскую деревню, он вдруг сообразил, что может предложить свои стулья и табуретки местным продавцам. Число жителей деревни во много раз превышало число евреев Хрубешува, и покупателей там должно было найтись гораздо больше.
Он долго крутил в голове эту мысль, а перед Лаг ба-омер взвалил на спину стул и привязанные к нему две табуретки и отправился в село. Ему даже не пришлось искать лавку, прямо за околицей его остановил поляк в длинном кафтане и с усами цвета спелой пшеницы.
— Продавать несешь? — спросил он, указывая на стул и табуретки.
— Продавать.
— Покажи-ка.
Янкл осторожно снял ношу, развязал и поставил перед поляком. Тот внимательно осмотрел, пощупал, затем уселся на табуретку и два раза подпрыгнул.
— Сам делал?
— Сам.
— И сколько ты хочешь?
Янкл назвал цену.
— Я хозяин вон той лавки, — поляк показал ему вывеску на фасаде дома из грязно-красного кирпича. — Неси ко мне. — Расплатившись, он предложил Янклу: — Если у тебя есть еще стулья и табуретки, приноси. Цена та же. Устраивает?
— Устраивает, — согласился Янкл. — А столы нужны?
— Реже, но нужны. Ты хрубешувский?
— Да, — и Янкл объяснил, как отыскать его домик.
— Если будет заказ на стол, я тебе сообщу. А что ты еще умеешь?
— Комод могу сделать. Платяной шкаф. Кровать.
— Да ты мастер! — удивился поляк. — Где учился?
— В Данциге.
— О-о-о! — В голосе поляка прозвучало неподдельное уважение. — В самом Данциге! Это хорошо. Так и буду тебя представлять — данцигский мастер.
С того дня у Янкла началась иная жизнь. Его мебель сразу стала пользоваться у поляков большим спросом. Теперь он работал с утра до поздней ночи, но не мог перекрыть даже половину заказов. Через три месяца он попросил у хозяина лавки прибавку, и тот немедленно согласился.
У Янкла завелись деньги. Он не знал, что с ними делать. Его потребности были минимальными. Ел он мало, одежду носил старую, мебель делал сам.
— Ты бы приоделся, — сказала ему как-то тетя Элька. — Ходишь как оборванец, смотреть на тебя стыдно. Где тот сюртук, что тебе Мирьям пошила?
Янкл неопределенно пожал плечами.
— Нечего, нечего стесняться. Ты теперь мастер, человек состоятельный. Можешь прийти в синагогу в новом сюртуке.
Янкл подумал-подумал, вытащил из шкафа сюртук и отправился к портному.
— Вот тут жмет, — объяснил он, указывая на подмышки. — Нельзя ли как-то исправить?
— Почему нельзя? — портной соскочил со стола, на котором он восседал, словно царь на троне, два раза обошел вокруг Янкла, потрогал там, потянул здесь и решительно приказал: — Снимай-ка сюртучок. Сейчас наладим.
— А сколько времени это займет? — поинтересовался Янкл. Ему не хотелось оставаться в маленькой и душной каморке портного.
— Полстраницы Талмуда, — ответил портной, взбираясь на стол. — Без Тойсфос.
— Но с Раши, — улыбнулся Янкл.
— Конечно, с Раши! — не удивился портной, беря в руки ножницы. — Кто же учит Талмуд без Раши?
Янкл еще раз улыбнулся, подошел к полке, где в беспорядке были сложены замусоленные тома, выбрал трактат, который проходил по вечерам в ешиве, и принялся за чтение. Учеба шла плохо, разные мысли мешали сосредоточиться. Но он упорно отгонял их, пока не поймал смысл рассуждений и не окунулся в привычный мир дискуссии. Не успел Янкл как следует понять, в чем именно состоит смысл возражения Рейш Лакиша ребе Йоханану, как портной соскочил со стола.
— Готово! — он протянул Янклу сюртук. — Ну-ка, примерь.
Янкл вернул Талмуд на полку, надел сюртук и застегнул его на все пуговицы. Под мышками не жало. Он выпрямился, потом согнул плечи, снова выпрямился — сюртук не мешал движениям и не беспокоил. Янкл вообще перестал его чувствовать, как не замечают старую, обмявшуюся по телу одежду.
«Значит, — думал он по дороге домой, — Мирьям сделала это специально. — Я-то считал, что она не переделывает сюртук потому, что его невозможно починить. А она просто издевалась надо мной, хотела подчинить своей воле, унизить, растоптать».
Злость поднялась из глубины его сердца и ударила в голову. Он в бешенстве оторвал от ствола ветку вяза, растущего у дороги, и швырнул на землю. Не успокоившись, поднял ветку и разломал ее на мелкие кусочки, царапая пальцы, разрезая их об острые углы на разломах.
Мир несправедлив, а люди жестоки и беспощадны. Он, Янкл, не заслуживал такого отношения, он хотел быть открытым и честным, но разве можно в таком мире и с такими евреями оставаться мягким и добродушным? И если жизнь требует бессердечности, он станет бессердечным. Иначе не выстоять.
После осенних праздников судьба вдруг показала Янклу новое лицо, выкинув одно из своих сумасшедших коленец. Как-то утром, когда Янкл любовно строгал ножку для стула, дверь его домика задрожала от ударов. Недоумевая, кто бы это мог быть, Янкл отодвинул щеколду.
На крыльце стоял небольшого роста поляк, плечистый, чисто выбритый, в поношенном, явно с чужого плеча, когда-то роскошном черном камзоле и картузе с лаковым козырьком. Губы его слегка кривились в презрительной улыбке.
— Ты Янкель-плотник?
— Я столяр.
— Какая на хрен разница, столяр, плотник. Стулья ты делаешь?
— Делаю.
— Я управитель пана Ольшевского. Слыхал о таком?
— Конечно, слыхал.
Кто в Хрубешуве не слышал про Ольшевского! Это был самый богатый помещик на сто верст кругом. Больше всего на свете он любил охоту на лис и молодых крестьянок. И теми и за другими он охотился без устали, делая из первых шубы и шапки, а вторых награждая сначала панской любовью, а потом червонцами. Когда кавалькада, возглавляемая Ольшевским, выезжала из поместья, девушки и молодые женщины окрестных сел, заслышав топот копыт, панически разбегались по чердакам и погребам.
— Пан Ольшевский женит трех гайдуков. Для свадьбы нужно срочно изготовить пятьдесят стульев и табуреток. Сделаешь за неделю?
— За неделю не сделаю.
— А за две?
— Могу успеть.
— «Бедные гайдуки, — подумал Янкл. — Им приходится покрывать подвенечной фатой панские шалости».
— Покажи товар, — управляющий отодвинул рукой Янкла так, словно он был куском дерева, и прошел в дом. — А это у тебя откуда?! — изумленно спросил он, уставясь на комод.
— Сделал, — пожал плечами Янкл.
— Не ври, — строго приказал управляющий. — Признавайся, откуда добыл комод.
— Да говорю, сам сделал. Не видите разве, его в дверь протащить нельзя.
— Верно, — управляющий посмотрел на Янкла с удивлением. — Кто же тебя научил такую мебель строить?
— Мастер Ганс из Данцига.
— Вот что, — вдруг заторопился управляющий. — Сиди дома, жди. Чтоб ни шагу на улицу. Я скоро вернусь с паном Ольшевским.
Он вышел из дома и плотно притворил за собой дверь. Янкл и так не собирался никуда уходить, поэтому вернулся к своей работе, размышляя, как лучше себя вести с паном.
Пан появился через два часа. Янкл издали услышал топот копыт множества лошадей и вышел на крыльцо. Ольшевский лихо осадил коня и, соскочив на землю, легко взбежал на крыльцо. Был он небольшого роста, плотный, но не полный, весь подобранный, аккуратный и упругий, словно гуттаперчевый шарик на резинке. Воротник его роскошного, скроенного на военный лад камзола из дорогого сукна на белой шелковой подкладке сверкал золотом. Золотом же отливала рукоятка сабли. За ним следовала свита из свирепого вида гайдуков с аршинными усами, вооруженных саблями и ружьями.
— Показывай, — бросил Ольшевский.
Янкл отворил дверь, пан вкатился в дом и несколько минут разглядывал комод.
— А стекол почему нет?
— В Хрубешув не завозят такие стекла, нужно выписывать из Варшавы или Берлина.
— Выпишем.
Ольшевский подошел к комоду, несколько раз открыл и закрыл дверцу.
— Не знаю, еврей, как тебе в голову пришло сделать такую вещь, — словно размышляя вслух, произнес пан. — У меня в доме стоит точно такой комод. Мне он достался от деда. Фамильная, старинная мебель. Только сгнила совсем, а починить некому. Возьмешься?
— Нужно посмотреть, — осторожно ответил Янкл.
— Этот, — пан ткнул пальцем в комод, — я у тебя покупаю. Сегодня же пришлю дворовых, разберут стену и вытащат. А ты завтра с утра чтобы был у меня. За домишко свой не переживай, новый купишь. — Он достал кошелек и бросил на полку комода пригоршню золотых. — Ты мастер, еврей. А я люблю мастеров. Завтра, смотри, не опаздывай. А то три шкуры спущу, не посмотрю, что мастер. — Ольшевский повернулся и выкатился из комнаты.
Янкл был в поместье задолго до того, как пан проснулся. Управляющий, не желая терять времени, сразу отвел его в кабинет Ольшевского, где стояла фамильная мебель из красного дерева. По мнению Янкла, изготовленный им комод походил на нее не больше, чем стекляшка походит на бриллиант. Но все остальные почему-то не замечали разницу ни в цвете дерева, ни в качестве резьбы, ни в гармонии частей. Над мебелью Ольшевского трудился настоящий мастер, до которого было ох как далеко не то что Янклу, но и его учителю Гансу.
К сожалению, кроме рук неизвестного мастера над комодом, секретером, шкафом, креслами и столом изрядно потрудились зубы древоточцев. Все было безнадежно изъедено. Требовалось немедленно сжечь мебель, пока зараза не перебралась дальше, но пан даже слышать об этом не хотел. Единственным выходом из создавшегося положения было изготовление новой мебели в точном соответствии со старой.
— Но чтобы никто не заметил, — грозно предупредил Ольшевский. — Чтобы было один в один.
Денег пан не жалел: Янкл заказал красное дерево из Испании, цветные стекла из Венеции, отправил образцы медных петель и ручек в Прагу, к известным на всю Европу чеканщикам. На стулья и табуретки времени уже не оставалось, да и нужды особой не было, ведь пан платил щедро, очень щедро.
Янкл купил новый дом неподалеку от старого, а прежний домишко, после того как в нем восстановили сломанную стену, превратил в мастерскую. Для работы над табуретками он нанял двух смышленых ребят и за несколько недель обучил их изготовлению нехитрой домашней утвари. Поначалу он проверял их по нескольку раз в день, но ребята оказались способными, и дело пошло.
Восстановление панской мебели Янкл решил начать с платяного шкафа. Он был наименее вычурным, и сделать его было проще, чем секретер или кресла. Но и над шкафом ему пришлось изрядно попотеть. Закончив работу, Янкл с удивлением увидел, что новый шкаф действительно как две капли воды похож на старый.
Ольшевский строго-настрого приказал никому не говорить о замене. Он собирался и дальше рассказывать гостям о старинной дедовской мебели, подтверждающей древность и славу его рода. За молчание и работу он платил не скупясь, и Янкл, сам того не замечая, превратился в одного из самых зажиточных жителей Хрубешува.
Впрочем, перемену можно было бы легко заметить, если бы он дал себе труд обратить внимание на поведение хрубешувцев. Все чаще и чаще, проходя по улицам, ему приходилось наклонять голову в ответном приветствии. Люди, о существовании которых он не имел ни малейшего понятия, вдруг начали с ним здороваться. В синагоге Янкла стали вызывать к Торе чуть ли не каждую субботу, а староста предложил пересадить его поближе к восточной стене, но Янкл отказался. Ему было хорошо и на старом месте.
Субботние трапезы он, как обычно, проводил у тети Эльки. После плотного обеда они сидели немного за столом, сонно поклевывая носами, а потом расходились по кроватям: дядя Лейзер шел в свою комнату, а Янкл отправлялся домой. В одну из таких минут, когда дядя уже собрался было встать из-за стола, тетя Элька обратилась к Янклу:
— Ну, ты не передумал насчет женитьбы?
— Насчет чего? — спросонок не разобрал Янкл.
— Насчет женитьбы. Плохо человеку быть одному.
— Опять вы за свое, тетя Элька, — раздраженно ответил Янкл. Сон слетел с него в одно мгновение.
— Но ты же не собираешься всю жизнь прожить один, — рассудительным тоном произнес дядя.
— Не собираюсь, — сказал Янкл поднимаясь. — Но пока нет никаких достойных предложений, зачем мне расстраиваться понапрасну?
— Предложения есть, — заговорщицки подмигнула ему тетя. — И еще сколько. Я тут поговорила с разными уважаемыми дамами и…
— Хватит, — со злостью прервал ее Янкл. — Где были эти дамы два года назад? Им нужен не я, а деньги. Пожалуйста, я могу передать вам свой кошелек, пусть они ведут его под хупу.
— Ну зачем ты так! — с огорчением воскликнула тетя. — Посуди сам, кем ты был два года назад? Никому не известным юношей, бедняком, сиротой. Теперь ты показал всем, на что способен, встал на ноги, вошел в общину. К тебе и стали относиться по-другому.
— Я им не верю, — Янкл раздраженно рубил рукой воздух. — Двуличные, лицемерные, жадные люди. Всевышний заповедал не обижать сироту, а что они мне устроили?
— И что такого они тебе устроили? — невинным тоном спросила тетя Элька.
— Разве я стал более праведным за последние два года? Или количество съеденной мною в детстве свинины уменьшилось? Нет, праведность и заповеди у них только для отвода глаз. На самом деле им нужно то же, что и всем: деньги, деньги и деньги. А я с такими людьми не хочу иметь ничего общего. Ничего, понимаете, тетя, ничего. И пусть они поищут другого жениха своим жеманным доченькам со стыдливо потупленными глазками.
— О-хо-хо, — тяжело вздохнула тетя Элька.
Янкл женился через два года. На сироте, девушке, взятой в богатый хрубешувский дом из милости. Хася сразу пришлась ему по сердцу, было в ее глазах что-то такое, от чего у Янкла стеснилось дыхание. На свадьбу он пригласил только родственников. Многим в местечке это не понравилось, но они могли только выть на луну, ведь богач Янкл к тому времени стал одним из самых уважаемых жителей Хрубешува. Еще бы, он один жертвовал на благотворительность больше, чем все другие богачи местечка вместе взятые.
Жили молодые счастливо, но детей им Бог не захотел посылать. Прошел год, другой, третий, десятый, а Хася и Янкл так и оставались одни в большом доме.
— Это из-за сломанной помолвки, — шептались за их спинами хрубешувские кумушки, но их шепот, не без помощи доброжелательниц, немедленно достигал ушей супругов. Они ездили на могилы праведников, щедро жертвовали бедным, молились с большим жаром и страстью, но ничего не помогало.
Как-то, когда Янкл собрался по делам в Варшаву, к нему зашел дядя Лейзер.
— Ты слышал про ребе Ицхока-Меира? — спросил он племянника. — Про него рассказывают настоящие чудеса. Сходи, попроси благословения.
Янкл ничего не ответил. В последние годы он выработал привычку молчать. Злость, начавшая собираться в сердце после истории с украденным наследством, теперь переполняла его до самого горла и выплескивалась наружу, стоило ему чуть дать себе волю.
Он быстро завершил дела в Варшаве и поехал к ребе. Честно говоря, Янкл мало надеялся на чудо, каких только чудотворцев он не повидал за эти годы. Но… но, но и но!
Когда служка после пощечины скрылся в кабинете у ребе, Янкл быстро сел на свое место и сделал вид, будто читает псалмы. Спустя минуту он осторожно поднял голову и огляделся. Сидящие в приемной хасиды не обращали на него никакого внимания. Каждый был занят своей книжкой.
«Лицемеры, — подумал Янкл. — Делают вид, будто ничего не произошло. И тут лицемеры!»
Слезы обиды и горечи вдруг сами собой полились из его глаз. Нигде нет правды, ни у кого не отыщешь истину. Даже в приемной у святого человека продолжается то же самое: обман, протекция, низменные расчеты. Когда же это кончится, Боже мой, когда это наконец кончится?!
Дверь кабинета ребе приоткрылась, из-за нее выскользнул служка и уселся на свое место. На его щеке алело пятно — след пощечины. Служка открыл Талмуд и как ни в чем не бывало начал учиться.
Янклу стало стыдно. «За что я ударил этого человека? Как выделяется след пощечины на фоне его белоснежной бороды… Он уже все рассказал ребе, конечно, сразу и рассказал. Теперь ребе вместо благословения проклянет меня. О Боже!»
Янкл встал и быстро вышел из приемной. Ноги сами понесли его наружу. Спустившись по лестнице во двор, он бесцельно пошел вдоль стены дома, не понимая, что теперь делать. Оставаться в приемной не имело никакого смысла. Ехать домой — но как он покажется на глаза Хасе? Что скажет ей, чем объяснит свой поступок? Раздражением, обидой, беспричинной ненавистью?
Откуда он знает, почему служка пропускал без очереди других евреев. А может, у них были более срочные дела, может, речь шла о жизни и смерти, о больных в тяжелом состоянии, о роженицах? Ведь к ребе бегут со своими заботами не только варшавские евреи. Со всей Польши приезжают. Вот он, например, из Хрубешува. А таких местечек в Польше сотни, и в каждом евреи, и у каждого своя боль и свои беды.
Но что он скажет Хасе и что будет дальше?! Он боялся признаться самому себе, что ребе Ицхок-Меир был его последней надеждой. Его и Хаси. И он все испортил своей несдержанностью, своей злобой и гневом.
Янкл завернул за угол и оказался в закрытом со всех сторон тупичке. Слева и справа возвышались глухие стены, и только перед ним, на уровне второго этажа, было окно, закрытое занавеской. Янкл замер под окном и, поняв, что остался наедине с самим собой, вдруг завыл от бессилия и горечи, колотясь головой о холодные кирпичи.
Кто-то осторожно прикоснулся к его плечу. Янкл обернулся. Перед ним стоял служка.
— Скоро ваша очередь, — мягко произнес он. — Вернитесь в приемную.
Янкл молча кивнул и пошел вслед за служкой. Если бы он мог провалиться сквозь землю от стыда и раскаяния, то на лестнице, по которой он сейчас поднимался, немедленно образовалась бы огромная дыра с обожженными краями.
День близился к вечеру, и к ребе впустили сразу нескольких посетителей. Янкл сел позади всех, и, когда очередь дошла до него, поднял было руку с зажатым в ладони квитлом, но, встретившись глазами с ребе, тут же уронил ее.
— Я не буду с тобой разговаривать, — сказал ребе, — пока ты не добьешься прощения у реб Бунима.
— У кого? — еле шевеля губами, переспросил Янкл.
— У моего помощника, реб Бунима.
Янкл тут же поднялся и выбежал из кабинета. Реб Буним понял его с полуслова.
— Пойдем, — сказал он, откладывая в сторону Талмуд.
— Вы уже договорились? — с удивлением спросил ребе, когда служка и Янкл вернулись в кабинет.
— Я готов простить этого человека, — ответил реб Буним, — но при одном условии.
У Янкла заныло сердце. Какое еще условие, служка ничего не говорил про условие!
— Каком? — спросил ребе.
— Я полностью прощу реб Янклу нанесенную мне обиду, — тут реб Буним прикоснулся указательным пальцем правой руки к алому пятну на щеке, — если ребе благословит его и жену на рождение детей.
— Хм, — улыбнулся ребе. — Оригинальное условие. Ну что ж, будь по-твоему.
Спустя год Хася родила близнецов: мальчика и девочку. Красивых, здоровых детей. Только на правой щеке мальчика было небольшое родимое пятно, формой и цветом напоминающее след от пощечины.
Вольфу Егорову
Когда умер Ребе, Праведник несколько дней не мог прийти в себя. Да, Ребе был стар и давно болен, изношенное тело трепетало под напором лет, но всем казалось, будто ставшее обыденным, решительно выносимое за скобки недомогание продлится вечно. Его душа вмещала в себя души всех хасидов — так искренне считал Праведник, а плоть каким-то непостижимым и таинственным образом была связана с камнями и стенами хасидских синагог.
За месяц до трагической даты у Ребе обнаружили воду в легких. Праведник хорошо помнил тот день: среди хасидов с телеграфной скоростью разнеслось, будто в нескольких синагогах внезапно лопнули трубы, и вода, хлынувшая через разрывы, затопила подвальные помещения. Никто, конечно, не признавал связь между той и другой водой, но хасиды, обсуждая сантехнические подробности, так многозначительно поднимали брови, что только дурной мог не догадаться.
Похороны показывали по телевизору. Праведник давно перестал пользоваться этим устройством и специально пошел к соседям. Он с удивлением и страхом озирал многотысячную толпу, заполнившую улицу города на другом конце планеты, видел похоронщиков, выносивших из дома Ребе большой, кофейного цвета гроб. Матово поблескивающая крышка переводила мысли на парок, дрожащий над утренней чашкой, и тягучие солнечные лучи, текущие сквозь притворенные жалюзи.
Праведник нахмурился и, постаравшись отогнать непрошеные ассоциации, впился глазами в экран телевизора. Похоронщики тяжело ставили гроб на катафалк, безропотно и ровно валились в обморок женщины, крупные слезы блестели в спутанных бородах хасидов, угрюмо окруживших похоронный автомобиль.
Ему казалось, будто он спит и видит дурной сон, кошмар, наваждение. Праведник был обязан Ребе жизнью и отдал бы за него свою тут же, не задумываясь, но никто не предлагал такую сделку, никто вообще не обращал внимания на Праведника, сжавшегося в тугой комок на краю стула.
За стену из багровых кирпичей, аккуратно прореженных грязно-белыми полосками высохшего раствора, телевизионных операторов не пустили, но что происходило там, на кладбище, было прозрачным и понятным.
Душа Ребе, объединяющая души всех его хасидов, разумеется, не могла исчезнуть. Однако тело, упрятанная под землю бренная плоть, разлагаясь, могло привести к ужасающим несчастьям. Праведник представил крошащиеся потолки, кренящиеся стены, проседающие полы и, крепко зажмурившись, замотал что есть сил головой. Он не видел сочувствующих взглядов соседей, не слышал их жалостливого шепотка. Перед глазами медленно размыкались звенья железной цепи и огромная стеклянная люстра срывалась из-под купола центральной синагоги прямо на головы молящихся.
Праведник мысленно остановил падение, вернул люстру на место и зубами сжал ослабевшие звенья. Мир обязан был оставаться прежним. Пусть горьким и невыносимо безнадежным, но прочным и единственным. И править в нем должно добро, а не смерть и отчаяние.
Много лет назад Ребе спас Праведника от смерти. Прозрачные мотыльки воспоминаний замельтешили перед мысленным взором, легко перенося сознание в стылое лихолетье девяностых годов прошлого века.
Петербург захлестывали мутные волны частного предпринимательства. Торговали все и всем, Праведник — тогда его звали по-другому — сколотил вместе с двумя приятелями утлый плотик и пустился в горе-путешествие. Посудине пророчили скорую гибель оверкилем, если такое понятие употребительно к плоской конструкции, собранной из подручных средств избавления. Но плотик плыл и плыл… Вскоре друзья сняли захудалую конторку в полторы комнаты на Литейном проспекте, давшую право выпустить буклет с гордым словом «офис» и номером факса.
Жить становилось лучше, и хотя веселья пока не прибавлялось, сине-черный драп перспектив начал ощутимо голубеть. Аромат утреннего кофе вновь принялся освежать в душе давно зачерствевшие надежды.
Праведник хорошо помнил точку облома, в которой вся его жизнь моментально разделилась на «до» и «после». В субботу, погожим осенним утром, когда туман низко и важно лежал на парапетах, он привычно миновал никелированные зубы разверстой пасти метро и встал на эскалатор. Спуск под землю не сопровождали мысли об Эвридике; черные тоннели, населенные шумными чудовищами с огненными глазами, были частью домашнего микрокосма.
Глядя сквозь поднимавшихся навстречу редких странников субботнего утра, Праведник думал о предстоящей встрече. В деловой жизни Петербурга частенько приходилось сразу бить в лоб, чтобы потом не хлопать беспомощно ладонями по столу.
Силы небесные не одарили Праведника решительностью характера; мягкая, плывущая лексика расценивалась в человеческом пространстве коммерции как нерешительность и уязвимость. Друзья-товарищи по офису засылали его живцом на живоглотные переговоры, а потом, в зависимости от стиля ответа, прибегали к помощи иных структур.
Он привык к своей роли и частенько добавлял к гриму драматические эффекты, педалируя слабость. Его забавляло зрелище раздувавшихся от спеси деляг; им казалось, будто лох уже в кармане, нужно лишь сжать посильнее пальцы, и золотой дождик пышно прольется на ожидающие нивы.
Кто-то слегка хлопнул Праведника по плечу. Снисходительно-требовательный удар посвящения в рыцари. Он инстинктивно придвинулся к плывущей стене эскалатора, пропуская спускавшегося старичка в потертом бежевом плаще и коричневом, низко надвинутом берете. Праведнику тоже частенько приходилось мчаться вниз по движущейся ленте, досадуя на вальяжных зевак, занимавших всю ширину ступеньки.
Старичок не спеша прошел дальше, Праведник перевел взгляд на висящую вдоль стены аляповатую рекламу новой водки и только успел подумать, что рекламы всегда аляповаты, а водка всегда водка, как это произошло. Ему показалось, будто свет в наклонном, уходящем под землю тоннеле, заполненном десятками людей и сложными механизмами, мигнул и пропал. Темнота продолжалась недолго, одну-две секунды, он даже не успел испугаться — и свет вспыхнул снова, осветив подробности новой реальности. Все вокруг продолжало двигаться и жить, но плавные свивы сочетаний и взаимодействий, причудливое переплетение связей, прихотливая игра причин и следствий теперь выглядели совершенно по-иному.
В новом мире не было места для деловых встреч. То, ради чего он поднялся ранним утром, представлялось даже не глупым, а смешным и бессмысленным. Он тупо уставился в зеленый жакет стоявшей перед ним пожилой дамы. Рассматривая кокетливо завитые остатки белесой шевелюры, Праведник попытался сообразить, для чего, собственно… Дальше этого мысли не шли.
Эскалатор закончился, Праведник привычно соскочил на влажный после утренней уборки мраморный пол, перешел к соседней ленте и поехал обратно. Электрический шок новой действительности еще дрожал в кончиках нервных окончаний, но мозг, начавший работу осмысления, уже знал, куда вести тело.
У мира был смысл. И этот смысл был у Бога. Его предстояло отыскать, вылущить из шелухи повседневности и насладиться ядрышком очищенной истины.
Спустя полчаса Праведник вошел в синагогу, послушно прикрыл голову картонной ермолкой, выданной сердитым служителем, уселся в последнем ряду и стал прислушиваться.
Шла служба. Она казалась удивительно прекрасной и герметически закрытой. Праведник не понимал язык молитвы, а раскачивания людей в белых накидках с длинными кистями вызывали оторопь недоумения.
— Если бы тебе по дороге попалась церковь, ты стал бы православным! — повторяла Софья — жена Праведника, вспоминая ту осень. При слове «ту» она многозначительно поднимала брови, одновременно поджимая губы, и слегка втягивала щеки, отчего ее длинное лицо заострялось, а кожа подбородка отвисала еще больше.
— Хорошо, что буддистский ашрам находится на окраине Питера, — не унималась Софья. — А то бы мы ходили не в черном, а в оранжевом, не ели бы мяса и молились бы не на Ребе, а на корову.
— Буддийский, — устало поправлял Праведник. — А молятся благодаря Ребе, а не на него.
— И все ты у меня знаешь, — раздражение в голосе Софьи начинало подбираться к пределу нормального.
— Не все, — по-прежнему устало ответствовал Праведник. — Только заглавия.
После молитвы он подошел к служителю:
— Вы не подскажете, где можно всему этому обучиться?
— Чему «этому»? — поднял брови служитель.
— Вот, — Праведник обвел рукой зал синагоги. — Этому всему.
— А, этому… — в голосе служителя напрочь отсутствовали следы энтузиазма. Похоже, он вовсе не был заинтересован в новых прихожанах. — А маму твою как зовут? — вдруг спросил он.
— Дина Борисовна.
— А бабушку? Мамину маму?
— Соня Израилевна.
— Понятно, — неожиданно смягчившись, произнес служитель. — Посиди пока, я схожу, узнаю.
Вернулся он скоро, ведя за собой молодого мужчину в черной фетровой шляпе с лихо заломленным передним краем.
— Вот, — сказал служитель. — Это американец, раввин. Набирает группу. То, что тебе нужно.
Домой Праведник вернулся поздним вечером. Жена, открыв дверь, окинула его недобрым взглядом.
— Я уже хотела в милицию заявлять. — Вид у нее был слегка заплаканный, но агрессивный. — Приятели твои весь город на ноги подняли. Уже не знаем, что думать: в бетон тебя закатали или выкуп потребуют. А он шляется, как ни в чем не бывало! — она яростно хлопнула себя по бедрам. — Ты почему целый день не звонил?
— Так ведь нельзя звонить в шабес, — искренне удивился Праведник.
Софья замахнулась кулаком на мужа, но вместо удара кулак описал плавную дугу, разжался, две женские руки опустились на плечи Праведника, а дергающаяся от рыданий голова прильнула к его груди.
— Ну, успокойся, Софочка, — он неловко гладил ее по спине. — Успокойся, милая.
В офисе Праведник больше не появлялся, зато в синагогу ходил как на работу. Привычная кривизна мышления прогнулась в другую сторону, и стрелка прогиба увеличивалась с каждым днем, как живот беременной женщины.
Через неделю атмосфера скрытности и тайны, наполнявшая квартиру, изрядно надоела Софье. Разговоры о грядущем суде и намеки на предшествующие прегрешения вязли в ушах, но больше всего обижала внезапная холодность мужа. Ласковый и мягкий Праведник начал дичиться. Внезапные поцелуи и нежные прикосновения исчезли без следа. Да что поцелуи, он старательно избегал любых прикосновений, и Софьин ум начал формировать и отшлифовывать единственно правдоподобную причину внезапного охлаждения.
Не решаясь пока еще заговорить прямо, Софья прибегла к извечной женской хитрости, древней, как дым над домашним очагом.
— Деньги кончаются, — сказала она, демонстрируя для пущей убедительности несколько мелких купюр. Крупные она предусмотрительно запрятала в шкафу между наволочками, остро благоухавшими лавандовой страшилкой для моли. — Заканчивай отпуск и возвращайся на работу.
Праведник сначала удивился, но быстро понял свою ошибку. Вспыхнувший свет, переместив тени, выявил иной рельеф действительности лишь для него одного. Окружающие продолжали пребывать в оставленной им реальности и жить по старым законам, совершенно неподходящим Праведнику.
Словами противоречие не разрешалось, слова могли только разозлить Софью. Он достаточно долго прожил с ней бок о бок и поэтому, мгновенно представив реакцию на любой ответ, воспользовался мужской уловкой, замшелой, точно бока валуна сомнений у порога вечности.
— Давай поговорим об этом вечером, — предложил он, поспешно натягивая куртку. — Сейчас я очень спешу!
— Спеши, спеши, — предупредила Софья, вздымая вверх злосчастные купюры, — но на ужин не рассчитывай!
Уличный воздух, по-особенному пряный и острый после привычной затхлости домашних кухонных запахов, вскружил голову Праведнику. Будущее почудилось прямым, незамысловатым и четким.
«Указатели нашей дороги не обманывают», — припомнил он слова раввина и ускорил шаг.
Предчувствие не подвело. Раввин выслушал вопрос и тут же ответил:
— Нет ничего проще. Спросим Ребе, и делу конец. Как Ребе решит, так мы и поступим.
Он говорил «мы», и чувство общности захлестнуло Праведника. Ему впервые захотелось быть с кем-то вместе. Не по унылой жестокости жизненных коллизий, а по собственному, вольному выбору.
Ребе жил на другом конце света, но пространство мира, сократившегося до размеров клавиатуры компьютера, перестало быть помехой в общении. Раввин отстучал электронное письмо секретарю Ребе, получил подтверждение, что послание принято, и вернулся к занятиям.
— Ответ будет дня через два, — объяснил он Праведнику, раскрывая книгу. — Ведь Ребе ежедневно получает десятки записок со всех концов света.
Он не стал объяснять, откуда Ребе известно, как отвечать на эти записки. Праведник перевел взгляд на портрет, висевший в простенке, и успокоился. От лица пожилого еврея в черной шляпе исходила непонятная сила. Праведник попробовал подыскать иное определение для своих ощущений. Слово «сила» не совсем годилось; в нем слишком явно просматривались насилие и усилие, а человек на фотографии смотрел мягко и без натуги. Он ни к чему не взывал, никуда не вел и ничего не требовал. Ему было хорошо, и тому, кто совпадал с этим чувством, тоже становилось…
Нет, «хорошо» тоже не годилось. Праведник примерил несколько определений, нашел наиболее подходящее, но, испугавшись, отвел глаза и попробовал оттолкнуть его к краю сознания. От «благодати» несло свечами и ладаном, сонм окружающих спутников-ассоциаций не вязался с фотографией старого еврея в простенке. Но сколько Праведник ни думал, как ни шарил по закоулкам памяти, ничего более подходящего на ум не приходило.
В конце концов он решительно отставил в сторону беспомощное барахтанье с определениями и, повинуясь призывному взгляду раввина, открыл книгу, заложенную вырванным из дневника листком. На листке горестными эпитафиями по прошлой жизни синели даты несостоявшихся деловых встреч.
Праведник боялся вечернего разговора с женой и потому всячески оттягивал конец занятий. Сначала он долго приставал к раввину, выясняя мельчайшие подробности изучаемой темы. Потом четыре раза перечитал пройденный материал. Долго молился, уставив взгляд в стену, потом снова перечитывал, пересматривал уроки за неделю.
Вечерело. Узкий молочный клин между шторами потемнел, затем пожелтел, мутно преломляя свет уличных фонарей. Молящиеся разошлись, раввин работал в кабинете, отделенный от сумрака зала золотой полоской света, выбивающейся из-за неплотно прикрытой двери.
Праведник сидел в темноте, наслаждаясь тишиной и покоем. Мысли ни о чем маятниковыми дугами ниспадали в небытие, напоминая пожухлые листья дуба, опадающие в безветренный осенний день.
Вдруг дверь в кабинет распахнулась, и раввин возник на пороге, сжимая в руке листок бумаги.
— Ты здесь? — спросил он в темноту, точно зная, что Праведник не ушел.
— Да.
— Пришел факс от Ребе.
— Так быстро?
— Да, действительно быстро. Значит, вопрос по-настоящему важен.
Он протянул Праведнику сложенный листок. Тот подумал, что надо бы переждать, сбить волнение и, успокоившись, внимательно прочитать записку, но дрожащие от нетерпения пальцы сами собой развернули листок, и в отблеске света, падавшего из дверного проема, четко обозначились две короткие фразы: «С работой порвать немедленно. Продолжать уроки Учения».
Праведник протянул листок раввину. Тот поднес его к глазам, подержал несколько секунд и со вздохом опустил.
— Это не совет. Это приказ. Серьезные у тебя дела, парень.
Праведник не сел в троллейбус, а пошел пешком. Накрапывал, нашептывал дождик, кроссовки вышаркивали брызги из плохо различимых темно-шоколадных луж. Беспокойный ветерок приносил с близкой Невы ночную свежесть. Ответ Ребе не удивил Праведника. Он и сам знал, что поступить нужно именно таким образом. Ответ был нужен для Софьи.
Как человек скорее застенчивый, чем напористый, Праведник опасался предстоящего объяснения с Софьей. Оно казалось ему серьезным испытанием; зная взрывчатый характер жены, Праведник заранее воображал возможные повороты скандала. В том, что дело закончится криком и слезами, он не сомневался ни секунды. Сжимая зубы до свинцовой тяжести в челюстях, он еще и еще раз планировал начало разговора, подыскивал ответы на предполагаемые выпады. Шелест дождя то усиливался до громкости внятной речи, то стихал, сползая на едва слышный шепот.
Софья молча выслушала осторожные слова мужа и, против ожидания, не зашлась в негодующем вопле, а устало опустилась на кухонный табурет. Надиктованный перепуганным воображением вариант предполагаемого будущего, в котором муж, увлеченный блондинистой проходимкой с вертлявыми движениями плотно обтянутых прелестей, навсегда пропадал из обжитого пространства семьи, был несравненно хуже того, о котором ей было возвещено.
За прошедшую неделю Софья измучила себя бесконечным проворачиванием в голове сцены расставания, и когда муж в мокрой куртке и почерневших от грязи кроссовках с весьма решительным видом перешагнул порог дома, ее сердце оборвалось.
Остаться без заработка Софья не боялась. Она вообще ничего не боялась, будучи по натуре женщиной самостоятельной и упрямой. Однако за неделю болезненного планирования предстоящего одиночества Софья поняла, что любит мужа. Она привыкла к его постоянному присутствию, привыкла думать за и для двоих. Его скверные привычки и раздражающие черты характера под безжалостным прожектором расставания сникли до призрачной растворимости, а прежде заретушированные достоинства рельефно выпятились. Софья не хотела разлучаться с мужем, и когда он вместо чемоданных приготовлений стал объяснять про Ребе, учебу и работу, она обессиленно свалилась на табурет.
— Тебе плохо, Софочка? — Стакан с пахнущей хлоркой водопроводной водой возник перед ее носом.
— Нет, мне уже хорошо, — с чужой интонацией ответила Софья.
Она подумала немного, приходя в себя, и женская сметливость привычно отодвинула на второй план банальную чувствительность.
— Попроси у них денег за твою долю в бизнесе, — произнесла она, поднимаясь с табурета.
— Нет, — с непривычной для себя самого решительностью отрезал он. — Ребе велел порвать немедленно.
— Что он понимает в наших обстоятельствах, твой Ребе? — возразила Софья, переходя на обыкновенный для нее саркастический тон. Гроза прошла, черные тучи, испещренные кинжальными сполохами молний, унесло в сторону. Жизнь возвращалась в промятую колею.
— Нет, — сосредоточенно хмурясь, повторил он. — На работу я не вернусь. И брать у них ничего не стану. Порвать — значит порвать.
— Праведник! — ломко бросила Софья, и, как иногда случается, произнесенное в минуту раздражения словцо прилипло несмываемо, обратившись в визитную карточку.
Следующим утром Праведник позвонил в офис. Друзья-сотрудники восприняли его сообщение удивленно, но доброжелательно.
— Куда бы ни завел тебя духовный путь, — пообещал формальный президент фирмы, — твоя доля всегда останется в целостности.
— Не спеши отказываться, — словно соревнуясь с президентом в благородстве, добавил второй приятель, взявший параллельную трубку. — Давай вернемся к этому разговору через полгода. Твое место останется за тобой, мы даже стол занимать не будем.
— Угу, — весомо подтвердил президент.
И понеслись, замелькали дни. Трамвайными вагонами, вздрагивая на стыках дат, покатили месяцы. Праведник завел привычку раз в три-четыре недели проходить мимо офиса. Быстрой тенью по другой стороне улицы; чтобы не заметили, не выскочили, не потащили на разговоры. Он бы и сам не смог объяснить, для чего это делает. Видимо, не сразу отпускает прошлое, крепко держит сердечными крючочками, уцепившимися за стены, кору старых деревьев, швы юбок, крупную сетку мохеровых шарфиков.
Удивительно, но с его уходом дела в фирме явно пошли в гору. Сначала прибавился охранник перед подъездом, затем матовую заезженность отечественного разъездного бобика на четырех колесах сменил лакированный шик иномарки. Спустя три месяца офис расширился, захватив соседние помещения. Сменилась и вывеска, из завлекающе-цветастой став солидно-нейтральной. Когда же оконные стекла заменили на зеркальные, позволявшие обходиться без занавесок, Праведник явственно ощутил запах больших денег, стекавшихся в контору.
Этот запах ощутил не он один. Проходя в очередной раз по другой стороне улицы, он издалека заметил толпу, собравшуюся напротив офиса. Взволнованные зеваки плотным кольцом окружили косо припаркованную «скорую помощь» и милицейскую темно-синюю машину.
— Что случилось? — спросил Праведник, перейдя улицу. Ему никто не ответил.
— Несут! — крикнул кто-то из открытой двери парадного. Толпа расступилась, и санитары деловито вытащили одну за другой две пары носилок. Под окровавленными простынями угадывались очертания человеческих тел. Порыв ветра откинул угол простыни, и Праведник увидел бледно-синее лицо президента. Посередине лба чернела кровавая вмятина.
— Контрольный выстрел, — прокомментировали в толпе. — Профессионал работал.
— Заказали, значит, — равнодушно согласился другой голос. Праведник резко обернулся, но не успел увидеть говорившего.
— Одни воры других уложили, — злобно бросила краснолицая бабка, плотно повязанная дешевым платочком. — Стекла-то какие отгрохали, ни стыда ни совести. Людям есть нечего, а они, тьфу… — Бабка сплюнула и растерла слюну ногой.
— Нехорошо на покойников плевать-то, — произнес тот же голос.
— На воров можно, — отрезала бабка и плюнула еще раз.
«Да не воры они вовсе», — хотел возразить Праведник, но осекся на полувздохе. Слова были излишни.
На «скорой помощи» завертелась мигалка, и автомобиль начал медленно протискиваться через толпу.
— Папрашу асвабадить праезжую часть, — милиционер с мегафоном в руках был настроен весьма решительно. — Асвабаждаем праезжую часть! — бодро орал мегафон. — Паднимаемся на бардюр, все паднимаемся на бардюр.
— Деревня! — крикнули из толпы. — Не бордюр, а поребрик!
— Все паднимаемся на паребрик! — на той же ноте продолжил милиционер. — Асвабаждаем праезжую часть!
Праведник выбрался из толпы и побрел вдоль улицы. Смерть прошла так близко, так доступно. Пушкинское «и я бы мог» навязчиво повисло на полях сознания.
Мглистый вариант несостоявшегося будущего приводил в ужас. Своими силами он бы не отразил натиск Софьи и рано или поздно, а скорее всего рано, вернулся бы на работу. Да, вернулся, составив план условно-обязательных занятий по вечерам. И ему бы досталось удивленно взирать на профессионала, сноровисто извлекающего из-под плаща пистолет с глушителем.
Приказ Ребе спас его от контрольного выстрела, и теперь вся его жизнь, каждый шаг по черному, покрытому лужами асфальту, каждый вдох прозрачного осеннего воздуха, каждая мысль, приходящая в непробитую посреди лба голову, принадлежали Ребе.
Вместо синагоги Праведник отправился домой. Софья, удивленно поглядев на мужа, выслушала его сбивчивый, всмятку — скорлупа вместе с белком и капельками желтка — рассказ, охнула и прикрыла рот ладонью. На Праведника уставились два испуганных глаза. Она боялась, один из немногих на свете людей, страшащихся за его, Праведника, жизнь и благополучие.
Он неловко обнял Софью, ткнулся носом в щеку, полуприкрытую так и не опущенной ладонью, ощутил мокрое и горячее, капающее из глаза, и задохнулся от любви.
— Боже мой, — шептала Софья, растерянно вздрагивая, — боже, боже ты мой!
После освобождения от оков ежедневной занятости жизнь Праведника несколько лет оставалась неизменно-устойчивой. Каждое утро он отправлялся в синагогу, где проводил в молитвах и Учении большую часть дня. Их было пятеро, новичков, пустившихся вслед за раввином в путешествие по таинственному лесу чарующих сведений, изложенных плохо понимаемым языком.
Мелочь и медлительность привычного мира оставались вне стен синагоги, а внутри прямо по гладкой поверхности страниц были рассыпаны с безудержной щедростью драгоценные камни. Стоило поднести один из них к глазу, как за серым фасадом оцепеневшей реальности открывалась пульсирующая новизной явь.
Наверное, так мог бы почувствовать себя зритель, перенесенный по мановению волшебной палочки из угрюмого черно-белого синема начала двадцатого века, со смехотворно-быстрыми движениями героев на тусклом экране, сопровождаемыми развязным лабаньем усталого пианиста, в зал стереоскопического цветного кинотеатра, оснащенного квадрозвуковыми эффектами, подъемом и опусканием кресел, дрожанием пола и даже водяной пылью, смачивающей, по ходу развития сюжета, лица потрясенных зрителей.
Бродить по чудесному лесу можно было без конца. Праведник не собирался менять наладившийся распорядок существования. Его семья сносно тянула на Софьины заработки и помощь синагоги. Но если человек по воле своей обращается к Всевышнему, Тот так берется за человека, что выстраиваемые с любовным тщанием планы, надежды и перспективы переворачиваются в мгновение ока, открывая смущенному взору совершенно иные виды и малознакомые пейзажи.
Софья, прежде чем выйти замуж за Праведника и родить двоих детей, закончила Мухинку. В первые годы совместной жизни стены квартиры покрывали ее картины, а воздух наполняли запахи масляных красок и гуаши. Раз в неделю Софья отправлялась на пленэр и самозабвенно рисовала петербургские мосты, Лебяжью канавку, гулкие подворотни, облупившиеся стены с причудливыми разводами проступающих один из-под другого слоев краски.
Первый ребенок подрезал ее художественные амбиции ровно наполовину. Прежде всего она очистила дом от красок, ведь их запах плохо влиял на младенца. Затем куда-то отвезла труду картин, занимавших все свободное место у стен. Между рамами скапливалась пыль, которая тоже могла отрицательно сказаться на здоровье малыша. Праведник с удивлением наблюдал, как цунами материнского инстинкта сносит надстройки культуры, превращая изысканную художницу в неистовую мамашу.
Когда родился второй ребенок — девочка, Софья совсем ополоумела. Дети заслонили для нее весь мир, она остригла свои длинные волосы, приводившие Праведника в восторг, перестала носить французские береты и длинное пальто с обмотанным вокруг шеи свободно свисающим шарфом. Ее одежда стала простой, удобной для таскания детей и всегда перепачканной. Картины еще висели на стенах, но их рисовал другой человек, не имеющий к нынешней Софье почти никакого отношения.
Когда дети немного подросли и выяснилось, что обеспечить им достойное существование на деньги, приносимые мужем, невозможно, Софья окунулась в поиски работы. Пробегав пару недель по знакомым, она отыскала столь неожиданный вариант заработка, что Праведник поначалу оторопел.
Советская власть кончилась, в Петербурге восстанавливались десятки церквей, и в храмах катастрофически не хватало икон. Новодел не проходил, уважающий себя приход должен был выставить на обозрение прихожан нечто аутентичное, древнее, намоленное.
На подделки спонсоры, отстегивающие изрядные суммы, тоже не соглашались. Требовались, остро требовались настоящие, подлинные иконы. Их искали по деревням, скупали у коллекционеров, отыскивали в запасниках музеев. Но для алтаря большая часть из них не годилась. Годы пренебрежительного отношения изрядно подпортили доски. Краски потускнели, облупились, иконы вызывали лишь сожаление и горечь.
А спонсоры требовали экстаз и благоговение; икона должна была выглядеть старой, но красивой. И в дело пошли реставраторы. Их оказалось немного, поэтому деньги им платили очень приличные.
Один из хорошо зарабатывающих реставраторов оказался знакомым Софьи. То ли из жалости, то ли имея виды на молодую художницу — он еще не знал, что вольности закончились и под обличьем красивой женщины скрывается неистовая мать, отставившая в сторону телесные утехи, реставратор взял ее в обучение. Софья быстро освоила ремесло, и, к своему удивлению, реставратор обнаружил в потенциальной любовнице реальную помощницу. Спустя полгода Софья уже зарабатывала так, что могла содержать не только двух детей, но и мужа, носимого на утлом плотике так называемой фирмы по волнам большой коммерции.
Студенческие картины на стенах их дома сменили иконы. Запахи льняного, макового и конопляного масла для изготовления яичной темперы прочно поселились во всех углах. Супружескую спальню Софья превратила в мастерскую, теперь они спали на раскладном диване в комнате с детьми, зато в мастерской было достаточно места для баночек с морданом, санкирью, «твореного золота». На полочках дожидались своей очереди похожие на мрамор куски полимента, бруски пемзы для шлифовки левкаса, клей из кроличьих шкурок, альбомы лицевых подлинников.
В мастерской царили идеальный порядок и чистота, влажная уборка в ней проводилась семь раз в неделю, а на время золочения иконы Софья попросту заливала водой пол, ведь малейший волосок или пылинка, попавшие под позолоту, могли погубить весь труд.
Праведнику возня с иконами казалась забавной, в его глазах эти раскрашенные доски не имели никакого духовного смысла. Да, он с интересом слушал Софьины рассуждения об истории икон, разных школах, способах и манерах письма, но это были просто технические подробности ремесла, приносящего доход.
Иногда он ходил на открытие храмов, в реставрации которых принимала участие жена. В основном ради бесплатного обеда после службы, небесные аспекты литургии его мало интересовали. Как-то так получалось, что Праведника всегда выделяли из толпы, интересовались фамилией, начинали расспрашивать и, узнав, кто он такой, тут же приглашали на банкет. Кормили спонсоры знатно, а после обеда батюшка, отозвав в сторону и тряся длинной бородой, уговаривал приходить еще, но Праведник ни разу не воспользовался ни одним из этих любезных приглашений.
Когда он узнал Бога, его отношение к промыслу жены резко изменилось. Праведник постеснялся рассказать раввину об источнике доходов, отделавшись общими фразами о Софьиной работе в художественном кооперативе. Он говорил абсолютную правду: реставрационный бизнес изначально оформили как кооператив на имя неизвестного инвалида, чтобы воспользоваться всеми причитающимися скидками и льготами.
«Мало ли чем люди зарабатывают на жизнь», — утешал себя Праведник, но беспокойство глубокой занозой сидело в сознании. Самым простым и логически правильным решением было попросить Софью поискать другое приложение своему трудолюбию. Но об этом Праведник даже думать боялся: засыпать собственными руками единственный родник, увлажняющий семейную почву, казалось немыслимым.
Однажды ему приснился странный сон. Он понимал, что спит, но события прорисовывались четко и выпукло, точно наяву. В комнате-мастерской, прямо под огромной иконой, привезенной из Далматовского монастыря, сидел на стуле Ребе. Праведник видел его только до пояса, ниже белело непонятное марево, скрывающее ножки стула и ноги Ребе.
— Посчитай, сколько это весит, — произнес Ребе, протягивая Праведнику полоску листового золота.
Тот стал лихорадочно соображать, как выйти из положения. Кажется, нужно определить объем и умножить его на удельный вес. Вес можно отыскать в справочнике, а объем вычислить, измерив штангенциркулем ширину, высоту и длину листика. Но где отыскать справочник и откуда взять штангель?!
— С Божьей помощью, — уклончиво ответил Праведник, почтительно принимая листик, — я все выясню в самое ближайшее время.
— Нет! — решительно отказал Ребе. — Есть вещи, которые нужно знать самому. Без всякой помощи.
Он обернулся и ткнул пальцем в икону. Из пальца вылетела молния, раздался страшный грохот, икона рухнула на пол и разлетелась на куски.
— Уф, — Праведник сел на постели. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Светящиеся стрелки будильника показывали половину второго ночи.
— Ох, — поднялась рядом Софья.
— Ты чего подскочила? — спросил Праведник, опуская ноги на пол.
— Тут только глухой не проснется. Там взорвалось что-то, — Софья испуганно указала на дверь в мастерскую.
— Идем, посмотрим.
В мастерской все было по-прежнему, кроме огромной иконы из Далматовского монастыря, той самой, с выжженными огоньками лампад язычками вдоль нижней лузги. Софья долго колебалась, оставить их или восстановить левкас и закрасить прожженные места. В конце концов она решила ничего не менять. Хотя икона была сравнительно новой — лет сто, не больше, подпалины придавали ей вид древнего, намоленного образа.
Удалив слой грязи и копоти, Софья повесила ее сушиться на стену. Для этого ей пришлось прибегнуть к помощи мужа — сама поднять толстенную доску размерами полтора метра на метр она не могла.
Икону подвесили на толстой бельевой веревке, клочки которой валялись на полу, а сама икона, вдребезги разбив табурет, стояла, прислонившись к стене. Поглядев на лик, Праведник совершенно четко увидел, что его глаза закрыты.
Выслушав рассказ Праведника, раввин несколько раз потер лицо ладонями, словно хотел избавиться от прилипшей грязи.
— Значит, это ваш единственный источник пропитания? — наконец спросил он.
— Да, — подтвердил Праведник.
— Почему ты раньше ничего не рассказывал?
— Стеснялся.
— А сейчас почему решился?
— Так ведь Ребе велел, — удивился Праведник.
— Понятно, — раввин вел себя как человек, получивший ошеломительное известие. — Понятно. Сделаем так, — сказал он после долгой паузы. — Во-первых, твоя жена немедленно заканчивает все дела с этими… — он поморщился, словно забыв слово.
— Иконами, — подсказал Праведник.
— Да-да, — снова поморщился раввин. — На первый месяц я вам помогу выкрутиться.
— А дальше? — спросил Праведник.
— Дальше посмотрим. А пока напишем Ребе, попросим совета.
Когда подробное письмо улетело по невидимым интернет-проводам, Праведник отправился домой. Разговор обещал быть не из легких.
Выслушав мужа, Софья презрительно оттопырила нижнюю губу.
— И сколько он тебе даст? А что будет в следующем месяце? И как долго ты предполагаешь существовать на подачки?
Праведник молчал. Сказать было нечего. Спасти его мог только Ребе.
Ответ пришел на следующее утро: «Переезжайте на Святую землю, и в заслугу этого поступка Всевышний пошлет вам достойное пропитание и полное выздоровление сыну».
Потрясенная Софья сама позвонила раввину и долго уточняла подробности. Она не могла поверить, будто про хворь ее мальчика Ребе узнал не из письма мужа, а догадался сам, по закрытым для нормального человеческого восприятия каналам.
Мальчик страдал врожденной болезнью Крона. О полном исцелении речь даже не шла, врачи пытались лишь облегчить протекание недуга. О будущем Софья старалась не думать, перспективы прорисовывались самые мрачные. И вот — прямое обещание.
Ребе попал точно в центр материнского сердца. Казавшийся непосильным процесс выкорчевывания Софьи из иконного промысла занял всего несколько часов. На следующее утро они начали собирать документы, а спустя три месяца приземлились в тель-авивском аэропорту.
«Земля Израиля покупается страданиями», — повторял раввин на прощальной вечеринке. Так оно и есть на самом деле или его слова случайно угодили в пересечение мировых линий, но затоварилась семья Праведника по максимуму. Цена была установлена высокой и оплачена до последней слезинки.
Слова Ребе сбылись — мальчик выздоровел, и это огромное чудо уравновесило горечь покупки. Что же касается пропитания, то оно, несомненно, имело обещанный вид, хотя совсем не совпадало с ожиданиями.
Через месяц после прилета Софья устроилась на работу. В том садике, куда они отдали детей, требовалась помощница воспитательницы. Работа грязноватая и скудно оплачиваемая, но все-таки работа. Главное, конечно, была возможность целый день находиться с собственными детьми, получая за это деньги. Дети выросли, пошли в школу, а Софья так и осталась менять перепачканные подгузники.
— Лучше вытирать попки еврейским детям, — философски рассуждал Праведник, успокаивая жену в минуты отчаяния, — чем восстанавливать иконы.
— Тошно! — причитала Софья, колотя руками по столу. — Ради этого я живу, ради этого столько училась? Тошно!
Тошной была и нищета, относительная разумеется, но нищета. По сравнению с питерским житьем-бытьем устроилась семья Праведника вовсе недурно. Но стоило перевести взгляд на соседнюю улицу, застроенную двухэтажными виллами, послушать тихий рокот моторов роскошных автомобилей, на которых родители привозили детей в садик, прогуляться мимо витрин, одуревающих от японской электронной всячины, и фокус сразу смещался.
Праведника волны тошноты не доставали. На второй день после генеральной покупки он уже сидел за столом в синагоге и любовно поглаживал желтые страницы Талмуда. За учебу платили стипендию, маленькую, но постоянную, и в сочетании с Софьиной зарплатой получалась сумма, достаточная для достойного пропитания.
«Ребе обещал пропитание, — думал Праведник, выслушивая упреки жены. — И мы его получили. Речь не шла о машине, вилле и дорогой электронике, зачем же биться о борт корабля?»
Высказывать эти соображения Софье он не решался, предпочитая взирать на трудности быта через хрустальную призму отреченности. Да, Праведник полностью отрекся от собственного взгляда на жизнь, по любому вопросу обращаясь за советом к Ребе. Он писал ему каждую неделю, стараясь спрашивать только о главном и формулировать спрашиваемое наиболее лаконично. Но главного было так много, а выяснить хотелось столь подробно, что письмо получалось на пол-листа.
И Ребе отвечал! Чудо, диковина, небывальщина! На каждый вопрос приходил ответ с другого конца света, четкий и конкретный, не оставляющий сомнений ответ. Праведнику не хотели верить; старые хасиды, хранившие немногочисленные записки от Ребе в рамках под стеклом, удивленно хмурились. Но вид толстой пачки посланий, принесенных Праведником в синагогу, являл собой конкретный неоспоримый факт. Его невозможно было отрицать, оставалось только искать объяснение невероятной, ничем необъяснимой милости Ребе к совершенно заурядному, начинающему духовный путь человеку.
— Не иначе как один из твоих предков был нистаром, скрытым цадиком, — объясняли понимающие люди. — Ребе выписывает тебе аванс в счет его заслуг. Смотри, не провались.
И Праведник старался изо всех сил, точно исполняя все указания. И чем больше он спрашивал, тем больше приходилось выполнять, но отказаться от страсти еженедельных вопросов он уже не мог.
Правда, на один вопрос Ребе так и не ответил.
Кто был тот старик на эскалаторе, спросил Праведник после мучительных колебаний. Он был почти уверен, что встретился с самим… впрочем, это имя он даже мысленно не решался произнести. Но все-таки кто стукнул его по плечу, перевернув мир внутри и реальность снаружи? Ему так хотелось получить подтверждение своей догадки, но Ребе молчал.
— Значит, не твоего ума это дело, — решительно объяснила Софья. — Да и какая теперь разница?! Нашу жизнь ты уже опрокинул.
И хотя действительность, преломленная ее хрустальной призмой, выходила тошнотворной, Софья боялась что-либо менять. Ей казалось, будто отступившая болезнь Крона может вернуться и хрупкое равновесие здоровья мальчика держится на точности, с какой она и муж выполняют волю Ребе. Гипертрофированный материнский инстинкт, облекшись в одежды ревностного служения, породил диковинную гримасу хасидизма. Хасидизма довольно странного: отбросив в сторону крючкотворство синтаксиса и морфологии, Софья боялась не Бога, а Ребе, или Бога в лице Ребе, а может, Ребе на месте Бога. Ее слепое следование и безоговорочное исполнение произвели впечатление на женской половине синагоги, и Софью за глаза стали называть сумасшедшей праведницей.
И вот Ребе умер, ушел, бросил этот мир и своих последователей на растерзание хаосу детерминированной неизбежности. Открытый и прямой путь, по которому Праведник шел до сих пор, вдруг превратился в тропинку посреди зыбучих песков. Сжавшись, Праведник смотрел на плоский экран, на котором мелькали картинки с другого конца света, и вдруг в его мозгу возникло объяснение невозможного.
— Три тысячи лет назад сатана точно так же обвел вокруг пальца еврейский народ, показав в облаках похороны Моисея. Евреи не выдержали испытания и создали золотого тельца. Сегодня нас испытывают во второй раз.
Но где же Ребе? Неужели в гробу? Конечно, нет! Ребе тайно уехал на Святую землю и там, подобно ребе Шимону бар Йохаю, скрывается в пещере, дожидаясь благоприятного момента, когда он раскроется, как Мессия. Да, как Мессия! И нас, его верных учеников, не собьет с толку маскарадное представление! О, как ловко изображают скорбь бородатые хасиды, сколь натурально падают в мнимый обморок их жены. И все для того, чтобы обмануть сатану, показать, будто его ложь проглочена.
Праведник громко расхохотался и, не обращая внимания на сочувствующие взгляды соседей, с победоносным видом покинул комнату.
Его жизнь не изменилась ни на йоту, все в ней продолжало идти заведенным чередом по установленному порядку. Изменились только письма, теперь Праведник не жалел бумаги и каждый четверг вечером, уединяясь в своей комнате, долго и подробно описывал все произошедшее с ним за неделю, задавал десятки вопросов и просил подробнейших инструкций. Письмо факсом улетало на другой конец света, и секретарь Ребе утром отвозил его вместе с десятками других посланий к могиле.
— К могиле! Ха-ха! — презрительно усмехался Праведник. Им, адептам истинного знания, было ясно, что могилой называлось место сбора информации; мешки с записками перед субботой изымались с кладбища и по тайным каналам уходили в пещеру к Ребе.
А ответ… Да, ответ теперь не приходил в столь простой и открытой форме, как до мнимой смерти. Зато Ребе теперь не оставлял Праведника ни на минуту. Через день после отправки письма он вдруг получал четкое понимание о том, как нужно поступать. Стоило лишь закрыть глаза, представить лицо Ребе с его осторожной улыбкой, а затем воспроизвести в голове вопрос, как ответ сам собой возникал перед мысленным взором, четкий и конкретный, не оставляющий сомнений ответ.
Как-то раз Праведник столкнулся на улице со старым приятелем. Много лет назад, а лет действительно прошло немало, они вместе сидели на уроках у американского раввина, а после, возвращаясь домой, обсуждали услышанное. Мнения почти всегда не совпадали, но они, хотя и честили друг друга обормотами, не придавали разногласиям большого значения.
Вокруг стоял серый Петербург, мглистое небо с рваными тучами давило и принижало, а обормоты, позабыв о времени и не чувствуя холода, спорили и спорили, по три раза провожая один другого до входной двери. Удивительный мир веры лишь начинал приоткрывать перед ними скрытые чудеса, и ученикам казалось, будто главные тайны, полные непостижимой прелести и неги, ждут впереди.
Праведник с трудом узнал в человеке с небрежно заброшенной за спину короткоствольной автоматической винтовкой обормота Зеэва. Они обнялись, шумно хлопая друг друга по лопаткам, быстро перекинулись шпажными вопросами, которыми люди, бывшие когда-то достаточно близкими, бесцеремонно обмениваются при встрече, а потом Зеэв предложил:
— Приезжай к нам на субботу. Место у меня много, двухэтажный домина, посидим, покалякаем не спеша.
— А где ты живешь?
— Тапуах, деревенька такая в центре Самарии. Если на автобусе, сорок минут от Иерусалима. А на машине можно и за полчаса успеть.
— Хорошо, обязательно приедем. С женой только уточню, как и что.
— О! — Зеэв поднял вверх указательный палец. — С женой он уточнит! Это Софья с тобой уточнит, как и что. Ты думаешь, я забыл взгляд испуганного зайца перед парадной твоего дома?
— Испуганного зайца?! — поразился Праведник. — Ты меня ни с кем не путаешь?
— Конечно, путаю, — тут же согласился Зеэв. — Вас там целое стадо ходило, как не спутать.
Они рассмеялись, обменялись телефонами, пообещали обязательно созвониться и разбежались по своим делам. Праведник подивился, что Зеэв помнит имя Софьи. Сам он, как ни пытался припомнить жену товарища, не мог представить даже общий облик.
— Тапуах? — изумленно подняла брови Софья. — Это же поселение в гуще арабских деревень! Я туда поеду только на танке.
— Пассажирские танки пока не курсируют, — отшутился Праведник, с горечью понимая, что вопрос решен. — Но люди там живут, каждый день на работу ездят. А нам только туда и обратно!
Софья молча отвернулась.
— Ведь мы столько лет не виделись! — в отчаянии воскликнул Праведник. — Неужели…
— Ну так и поезжай себе, — с неожиданной мягкостью произнесла Софья. — Зачем семью тащить? Посидите в субботу за столом, выпьете, поговорите.
— А как же вы тут без меня?
— Да уж как-нибудь. Справимся, не переживай. Поезжай, поезжай, — добавила она завершающим разговор тоном.
Зеэв, которому Праведник позвонил через неделю, обрадованно предложил приехать днем раньше, чтобы получились два вечера для общения.
— Я тебя встречу на остановке. У нас тут вечерами туманы, почти как в Питере. Там с Невы наползало, а тут из ущелий несет, точно установка какая-то работает.
Праведник чуть помедлил с ответом, ведь в четверг вечером он обычно писал письмо Ребе. Но ради такого случая… впрочем, письмо можно написать и в Тапуахе.
— А факс у тебя есть? — спросил он. — Мне письмо нужно будет отправить.
— Есть, конечно, — удивился Зеэв. — У кого сегодня нет факса? Отправляй себе, что угодно и куда заблагорассудится.
И Праведник поехал. Туман действительно выползал из ущелий меж невысоких холмов, гордо именуемых Зеэвом горами, с такой силой, будто неизвестный противник устанавливал дымовую завесу. Красные черепичные крыши домов Тапуаха рдели под лучами заходящего солнца, а клубы тумана лежали на живых изгородях, точно хлопья снега, непонятно откуда взявшегося в Средиземноморье.
Оказавшись в отведенной ему комнате, Праведник первым делом аккуратно повесил в шкаф на плечики субботний костюм, достал подарки, расставил на столе шесть фотографий Ребе. У него в доме каждую комнату украшало восемнадцать портретов, ведь число восемнадцать символизирует жизнь, а Ребе, как известно, не умер. Но тащить в чужой дом такое количество Праведник не решился и ограничился только шестью фотографиями.
Лилю, жену Зеэва, маленькую смуглую женщину со вздернутым носиком и быстрым, оценивающе-острым взглядом блестящих глазок, он абсолютно не узнал. Она ему сразу не понравилась, но Праведник очень старался ничем не выказать возникшую антипатию.
Стол накрыли на балконе. Туман уже схлынул, сумерки заполнили ущелье перед домом, и там, в лиловой глубине, заливисто перебрехивались невидимые собаки. Разговор пошел, Лиля не вмешивалась, а только подносила блюда и меняла тарелки. После третьей рюмки Праведник пожалел о непонятно откуда взявшейся антипатии и, словно пытаясь искупить вину, ввернул несколько комплиментов, похвалив, возможно высокопарно и неуклюже, Лилину готовку. Она сухо поблагодарила, поджимая губы, и Праведник подумал, что все-таки ему не нравится нервный перебег ее маленьких глазок.
Разговор только начал набирать силу, когда Праведник вспомнил о письме. Зеэв, разумеется, хотел еще сидеть и сидеть, пришлось объяснить ему и Лиле о посланиях Ребе. Простым объяснением отделаться не удалось, изумленные хозяева засыпали гостя вопросами, и он оказался за письменным столом довольно поздно. Факс, по счастью, стоял в его комнате, поэтому можно было не торопиться.
Праведник надел субботний костюм, подпоясался гартлом, омыл руки и замер над чистым листом бумаги. К составлению письма он относился как к молитве и вел себя сосредоточенно и сурово. Три выпитые за ужином рюмки мешали, потребовалось небольшое усилие воли, чтобы отодвинуть в сторону дурные мысли, навеянные алкоголем. А дальше рука заскользила сама собой, неровные строчки сомнений, любви и грусти поползли поперек листа.
На следующий день «обормоты» много гуляли, раз десять обошли по периметру поселение, спустились в ущелье, подремали, прислонившись спинами к шершавой поверхности нагретых солнцем валунов. Говорили беспорядочно, разговор то и дело перескакивал с одной темы на другую. Утраченная с годами близость вновь теплой ниточкой повисла между сердцами.
Домой вернулись перед началом субботы, Лиля, вся в домашних хлопотах, холодно кивнула, и Праведник невольно сжался. Нет, не совпадала его душа с этой женщиной, никак не совпадала.
Суббота закружила, понесла вдоль привычных, отполированных до металлического блеска линий распорядка. Вечерняя молитва, ужин с вином, крепкий сон, ранний подъем в синагогу, два часа сладкой, завораживающей молитвы и снова застолье.
— К обеду, — предупредил Зеэв, — приглашены гости, хозяева соседнего дома. С гостями у нас туго, — добавил он, указывая подбородком в сторону арабской деревни, распластавшейся на другой стороне ущелья. — Боятся люди, думают, террористы стреляют из-за каждого пригорка. А на самом деле — тишина и спокойствие. Помнишь, как вчера по ущелью гуляли?
— Помню, — кивнул Праведник, и в ту же секунду лицо Софьи предстало перед его мысленным взором. Вот и она испугалась, а ведь как хорошо тут, как привольно и безмятежно.
— Вот так и ходим в гости: мы к соседям, а они к нам, — закончил Зеэв. — Будь у нас дети, обошлись бы без гостей. А вдвоем пустовато получается.
Перед обедом разошлись по комнатам, прийти в себя после молитвы. Праведник все пытался представить, как оно, жить без детей. И зачем Зеэву с Лилей такой огромный дом? Наверное, когда планировали строительство, думали, что родятся, а вот не получилось. Ох-ох, тяжело.
Ему до слез стало жаль Лилю, ее холодность и колючий взгляд перестали раздражать. Еще бы, день за днем в пустом доме, как не замерзнуть!
Ему захотелось сделать для нее что-нибудь приятное, подарить какую-нибудь вещь или сказать несколько теплых слов. Но дарить в субботу нельзя, а с комплиментами он вчера изрядно опозорился. Поразмышляв минуту-другую, Праведник выбрал самый лучший портрет Ребе, на цыпочках прошел в пустую гостиную и поставил картинку возле подсвечников с отгоревшими субботними свечами.
«Пусть Ребе посмотрит на Лилю, а она поглядит на Ребе, — подумал он, счастливо улыбаясь. — Взгляд праведника многое может изменить в этом мире».
Но вышло по-другому. Гости — семья с тремя детьми — заполнили собой все пространство. Пока усаживались вокруг стола, благословляли вино и хлеб, передавали друг другу закуски, на портрет никто не обращал внимания. Прошло минут двадцать, и гость, плотный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и начинающей седеть коротко подстриженной бородой, бесцеремонно указал пальцем на Ребе:
— О, я вижу, у вас перемены?
— Какие перемены? — вскинулась Лиля. Заметив портрет, она покрылась пунцовыми пятнами стыда.
— Это наш Праведник, — добродушно улыбнулся Зеэв. — Он, знаете ли, большой хасид умершего Ребе. Каждую неделю пишет ему письма.
— Ребе не умер, — хрипло произнес Праведник.
— Что значит не умер? — удивился отец семейства. — Были похороны, есть могила, известна дата смерти. Кто же тогда умер?
— Всевышний испытывает нас, — стал объяснять Праведник. — Помните историю с мнимой смертью Моисея?
О дальнейшем разговоре лучше не вспоминать. Ну что взять с непонимающих людей! Особенно обижало, как Лиля посреди спора поднялась и резким движением повернула Ребе лицом к стене.
Уснуть после обеда взволнованный Праведник не сумел. Он долго стоял у раскрытого окна в своей комнате, рассматривая пухлые облака, медленно проплывающие над холмами Самарии.
— Зачем ты его пригласил? — раздался голос Лили. Праведник отпрянул от проема, но быстро сообразил, что говорят в спальне второго этажа, откуда его не могут видеть, и снова придвинулся.
— Идолопоклонник какой-то, — продолжала Лиля. — Целый иконостас с собой притащил. Он, поди, молится на эти фотографии.
— Ну, Лилечка, не нужно преувеличивать. — Зеэв старался быть рассудительным, но Лиля не унималась.
— А письма эти? Тоже мне, капитан Колесников! И глаза, глаза блестят ненормальным блеском. Его бешеная собака не покусала?
— Лиля, Лиля, что ты такое говоришь?!
— Видеть его больше не хочу, вот что такое!
Праведник не выходил из своей комнаты до самого конца субботы. Сразу после выхода звезд он спустился вниз с уложенной дорожной сумкой. Его не стали расспрашивать, не стали уговаривать выпить чаю на дорогу. Еще раз приехать на субботу тоже предложено не было. Зеэв пошел проводить гостя.
Говорили о ничего не значащих мелочах, старательно обходя случившееся за обедом. И лишь когда Праведник занес ногу на ступеньку подкатившего автобуса, Зеэв виновато произнес:
— Ну не понравился ты ей. Бывает такое, не совпадают люди, — и сокрушенно развел руками.
— Бывает, конечно, бывает, — согласился Праведник.
Автобус тащился немилосердно долго, без конца застревая в пробках. В Иерусалиме он упустил рейс, убежавший перед самым носом, а следующего пришлось дожидаться больше часа. На свою остановку — конечную станцию маршрута — Праведник попал около двенадцати ночи.
Огромное асфальтовое поле станции, уставленное тушами спящих автобусов, дышало теплом. На стену перед выходом, прямо под желтым пятном фонаря, кто-то наклеил портрет Ребе. Праведник заглянул в глаза Ребе и замер. Ребе улыбался, совершенно явно и открыто улыбался, глядя прямо на Праведника. Он оглянулся, желая поделиться открытием, показать еще кому-нибудь живую улыбку Ребе. Но вокруг никого не было — немногие пассажиры автобуса быстро разошлись.
— Ребе, — прошептал Праведник, — Ребе — царь-Мессия! Да, — возвысил он голос, — да здравствует Ребе! Ребе — царь-избавитель, царь-учитель, царь-Мессия!
Луна молча глядела на Праведника, нежная тишина ночи приняла его возглас и бережно укрыла его в своих ладонях.
— Да здравствует Ребе! — крикнул во всю мочь Праведник. — Ребе — царь-избавитель, царь-учитель, царь-Мессия!
— Чего разорался?! — прозвучало из темноты.
На свет вышел охранник в форменной рубашке с большим пистолетом на боку. Праведник смущенно осекся.
— Чего разорался, спрашиваю? — раздраженно продолжил охранник. — Иди, иди отсюда. Дома ори.
Праведник обернулся и молча пошел к выходу.
— Позоришь своего Ребе! — крикнул ему вслед охранник. — Позоришь хасидизм, веру нашу позоришь.
Праведник не ответил, а только ускорил шаги и беззвучно заплакал. Он шел, глотая слезы, думая о несправедливости, о черствой ограниченности сердец человеческих и о том, как тяжело быть избранным.
Звали его Шолом (Сергей) Воскресенский. По отцовской линии он происходил из старинного поповского рода Воскресенских, хорошо известного в Петербурге, а по матери принадлежал к портняжной династии Гольденблаттов.
Под левым соском у него было большое родимое пятно, похожее на крест, и, опасаясь насмешек, Праведник боялся ходить в микву. Если бы он сумел преодолеть стыд и окунуться перед молитвой три дня подряд — Мессия пришел бы немедленно.
Эта история могла бы показаться невероятной, если бы не произошла на самом деле. Известны имена участников, место их проживания, точное время случившегося. И тем не менее события представляются странной небывальщиной, выдумкой гораздого на побасенки сочинителя. Но это было, причем именно так, как, я сейчас опишу. Не торопясь, во всех подробностях, не опуская ни одной мелочи. И пусть этот рассказ послужит еще одним доказательством удивительности нашего мира, который многим представляется плоским и примитивно устроенным, а на самом деде до облаков наполнен диковинными тайнами, большую часть которых нам не дано разгадать.
Там, где Иордан, сбегая с Хермона, втискивает бурные воды свои в узкое русло, прорезающее долину Хула, тянутся к небу малахитовые кроны деревьев, а под их сенью буйно и пышно живет дикая зелень. Шумит на перекатах Иордан, шумит, словно сердится, короток его век, каких-нибудь три десятка километров, и вот уже озеро — Кинерет. На другой его стороне снова рождается река, но, успокоенная озерным простором, уже не спеша, без кипения и страсти, важно катит до самого Мертвого моря.
В долине Хула Иордан еще молод, полон живучей энергии; выплескивая ее избытки вместе с брызгами и пеной, щедро питает он колючий кустарник, оплетающий вдоль берегов влажную землю. На вершинах деревьев устраивают гнезда аисты, скачут по ветвям вечно голодные вороны, вступая в драку с изумрудными попугаями. В тени остро и горько пахнет каперсами и редким листом-падалицей.
Невелик Иордан, куда ему тягаться с могучими реками Сибири, полноводным Дунаем, бесконечной Амазонкой или серо-коричневым, как пепел кремации, великим Гангом. Но так уж сложилась история человечества, что именно эта скромная, почти незаметная речушка поднимает в сердце волну восторга. Фраза «Я купался в Миссисипи» звучит достойно и привлекательно, но разве можно сравнить ее с воздействием, которые оказывают на душу просвещенного человека четыре простых слова: я окунался в Иордан.
Километрах в пяти от того места, где река впадает в озеро, предприимчивый Дима Волков нашел для своей семьи жилье и работу. Оказавшись по какой-то случайной надобности на берегу Иордана, он несколько минут глядел на пробегающую мимо воду, затем припомнил байдарочно-студенческое лето на Каме, и в его голове, словно высвеченное театральным прожектором, вспыхнуло видение: оранжевые резиновые лодки, плывущие по реке.
А в лодках туристы с веслами в руках. Много туристов: важные мужчины, женщины в цветастых купальниках, визжащие от восторга дети. И каждый купил билетик, дающий право на часовое катание по Иордану. А деньги заплатил ему, Диме.
Он запрокинул вверх голову, от чего кожа на загорелой шее натянулась, а двойной подбородок почти исчез, и почувствовал себя первопроходцем. Черт побери, почти Петром Первым, закладывающим город на бреге пустынной реки. Ну, честно говоря, масштабы в долине Хула были совсем не те, а назвать берега Иордана пустынными мог только человек, ничего вокруг себя не замечающий, и тем не менее аналогия явно напрашивалась. Кроме того, речь шла не о городе, а всего лишь о процветающем бизнесе.
Видение мелькнуло и пропало, но Дима опрометью бросился вдогонку. Нет преграды на свете, способной выстоять против желания увлеченного человека. Устремившись всем своим массивным, многопудовым телом вслед за мечтой, Волков подписал арендное соглашение с кибуцем, владевшим берегами реки. Напор и натиск плюс природное обаяние помогли ему очаровать правление сельскохозяйственной коммуны. Ссуду в банке под обзаведение каяками — так здесь называли резиновые лодки — кибуц взял на себя. А Дима получил исключительное право в ближайшие три года эксплуатировать им же открытую золотую жилу.
Кибуц требовал лишь одного — регулярно вносить арендную плату. Есть туристы, нет туристов, большой доход получился или маленький — правление совершенно не заботило. Убытки Волков покрывал из собственного кармана, за что получал право складывать в тот же самый карман дополнительную прибыль, буде такая образуется.
Арендная плата выглядела внушительно, но была вполне реальной. Быстро прикинув хвост к носу, Дима подсчитал, что даже после отчисления сей круглой, с румяными щечками суммы на счет кибуца ему перепадает очень жирный кус. Правда, для этого необходимо потрудиться. Крепко потрудиться.
И он потрудился. Жена Димы, пышная, под стать мужу, брюнетка Света жаловалась соседкам:
— У меня в доме нет ни мужа, ни помощника, ни друга, ни собеседника, ни собутыльника — только бизнесмен.
Зря вы думаете, будто собутыльника Света приплела для красного словца. Вскоре после замужества она обнаружила у мужа неприятную привычку тащиться куда-нибудь вечерком на поиски приключений. Диму распирало, энергия искала выхода, часто оборачиваясь зряшными драками со случайными людьми. Став законной совладелицей его судьбы, кошелька, души и тела, Света решительно и бесповоротно пресекла этот дурной гон.
Стоит ли объяснять, почему открытие свое она сделала именно на этой фазе развития супружеских отношений? В школе ей ничего похожего не объясняли, а глупые девчачьи пересуды всегда вызывали у Светы стойкое отвращение. Возможно, зря, иначе бы она вовремя сообразила, отчего до женитьбы Дима искал приключений рядом с ней, а после потянулся на чужие поля. Впрочем, Света быстро догадалась, а вернее, почувствовала, что ее поцелуи, колышущиеся формы и прочие сладостные утехи превратились из редкой награды в пусть роскошную, но все-таки привычную константу.
— Куда тебя несет по вечерам? — трезво и четко спросила она, когда Дима в очередной раз собрался из дома. — Мы всего полгода женаты, рано любовницу заводить!
Она тряхнула головой, шпильки вылетели, и густые черные волосы рассыпались по плечам, тонкой блестящей вуалью закрыв лицо. Света подняла полную руку с ямочкой у локтя и отбросила волосы назад.
— Для чего ты меня мучаешь, Димка?
Говорила она спокойно и даже холодно, но в ее голосе звучала столь неподдельная горечь, что Дима испугался. И пусть следующая фраза прозвучит странно и даже войдет в некий конфликт с предыдущими, но Волков действительно любил свою жену, а из дома рвался вовсе не для того, чтобы ей изменять. Он не мог, да и не умел объяснить происходившее с ним и выбрал объяснение, лежащее на самой поверхности.
— Светочка, — развязно, якобы пытаясь скрыть неловкость, произнес он, — видишь ли, милая, как бы это лучше сказать, в общем, твой муж не дурак заложить за воротник. Вовсе не для того чтобы опьянеть, а для наслаждения вкусом напитка. Чтобы окосеть, пьют водку, а я люблю виски.
Тут он был прав, за время их знакомства и недолгую совместную жизнь она обратила внимание на эту его особенность.
— Руки у тебя красивые, — примиряющим тоном сказал он и прикоснулся указательным пальцем к ямочке на локте. — Так вот, Светочка, вечером я встречаюсь с друзьями, и мы маленько принимаем на грудь. По чуть-чуть, только для расслабления и кайфа.
— Зачем тебе болтаться невесть где, — сказала Света, прижимая второй рукой палец мужа к своему локтю. — Давай будем закладывать вместе.
— Ты будешь пить виски?! — не веря своим ушам, воскликнул Дима. До сих пор ему не удалось уговорить Свету даже на бутылку пива. «Отстань, — обычно отказывалась она, отодвигая в сторону бокал. — Мне и без алкоголя хорошо».
— С тобой буду, — очень серьезно сказала она. — С тобой я все что угодно буду. Лишь бы с тобой.
Дима обнял жену. Камера писательского внимания стыдливо переводит свой взгляд в окно, экран гаснет, и с этого вечера на полке в доме Светы и Димы появляются красивые бутылки с мелодичными названиями «Гленморанж», «Гленфиддих», «Гленливед». Имена шотландских речушек журчали маняще, обещая прохладу и отдохновение, но от густой, крепкой влаги, наполняющей бутылки, бросало в жар.
Прошло несколько лет, и Света привыкла. Человек — выносливое животное, особенно в молодости, какой груз на него ни взвали, покряхтит, поохает и потащит. Поначалу ее хватало лишь на несколько капель, затем она научилась отпивать глоток, а потом… в общем, слово «собутыльник» было произнесено совсем не зря. Теперь, когда Дима пропадал «на объекте» с утра до позднего вечера, Света все чаще, покончив с делами, извлекала из бара бутылку, устраивала свое роскошное, но одинокое тело на диван, включала телевизор и — эх!
Да что там говорить, если бы судьба осветила их супружество ребеночком, а то и двумя, разве были бы у затурканной матери время и силы напиваться в одиночку? Так что во всем происшедшем обвинять нужно только судьбу, и лишь ее одну, а не людей, которыми она играет, как собака костью.
Весь избыток нерастраченной материнской страсти Света отдала любимому животному. Звали его Франклин — гордого представителя семейства эрдельтерьеров, купленного за большие деньги, сопровождала целая папка бумаг. Родословная у него была не хуже королевской, а может, и лучше, потому что ни один эрдель не принес столько вреда роду человеческому, сколько самовлюбленные дураки с коронами на головах.
Ай, и какая же умная была эта собака! Одного ей не хватало — дара речи. Но Света и Франклин успешно обходились без слов, понимая друг друга с полувзгляда, со свистка, взмаха руки, кивка, прищелкивания пальцев. Его одного она считала настоящим другом, ему одному могла пересказать обиду или похвастаться радостью. Франклин ее понимал, да-да, еще как понимал, выражая свое отношение хвостом, лапами, лаем, скулением и влажным розовым языком.
За год неустанных трудов Дима сумел поставить дело на ноги. По коричневой бьющейся реке, залитые солнечным светом, крутясь вокруг собственной оси, скользили пятьдесят оранжевых каяков. Течение приваливало их то к одному берегу, то к другому. Туристы, вминаясь в мягко клонившиеся кусты, визжали от восторга и, упираясь в землю веслами, отталкивали свой каяк, неминуемо сталкиваясь с другим, наплывающим сверху. Густо кишевшая в воздухе мошкара испуганно разлеталась, и только серые злые комары упорно висели над водой, безжалостно питаясь веселой туристской кровью.
Выгоревшие бурые отроги Голанских высот взирали на это игрище с одной стороны, а с другой в величавом безмолвии наблюдали зеленые вершины Галилеи. Горячий ветер пролетал над долиной Хула, горький от полыни, обвившей развалины замка крестоносцев на отрогах Хермона. Крылатый средиземноморский ветер шевелил острые листья эвкалиптов, тянущихся ровными рядами вдоль дорог, и, жарко прикасаясь к лицам туристов, сушил щеки, вызывая страстное желание насладиться речной прохладой. У места посадки в каяки стояла длинная очередь, и денежки шуршащим потоком лились в кассу.
Плавание занимало около часа, если, конечно, не пристать к берегу и, отыскав мелкое место, не поплескаться в свое удовольствие, наслаждаясь холодной водой. А вода в Иордане, берущем начало свое из подземных ледяных ключей, очень холодная. Даже летом, когда жарко калит землю безжалостное солнце, быстрые потоки помнят о ледяном своем происхождении и до самого Кинерета сохраняют прохладу и свежесть.
На каждого садящегося в каяк обязательно надевали спасательный жилет. Многие так и доплывали в нем до конечной точки маршрута. Перед самой дельтой, когда Иордан слегка разливался, впадая в озеро, с одного берега на другой был переброшен прочный трос, останавливающий каяки. Справа в берегу был вымыт небольшой залив, и там, под сенью могучих эвкалиптов, посаженных еще во время британского мандата, туристы выгружались. Работники, нанятые Димой, ловко затаскивали каяки в небольшой грузовичок и отвозили к месту посадки. Туда же каждый час возвращал туристов маленький автобус — мини-бус.
В точках выгрузки и посадки Дима поставил ларьки с едой, и туристы дружно скупали мороженое, ледяную колу и бутерброды, не обращая внимания на завышенные цены. Речная свежесть и купание подстегивали аппетит, и ларьки приносили доход, сравнимый с доходом от продажи билетов.
За рулем грузовичка, возвращавшего каяки, обычно сидел Чубайс. У него, разумеется, были имя и фамилия, но необъяснимый каприз природы создал его похожим как две капли воды на российского политика. «Две капли воды» телевизионного экрана, разумеется. Доведись им встретиться в жизни, Чубайс иорданский наверняка весьма бы отличался от Чубайса кремлевского. Но в долине Хула работника процветающего бизнеса каяков все называли только Чубайсом, а некоторые особо продвинутые остряки именовали Рыжим Толей. Чубайс иорданский охотно откликался и на имя, и на фамилию, не чувствуя ни дискомфорта, ни затруднений с самоидентификацией.
То ли прозвище оказало обратное воздействие на окружающих, а скорее всего, в силу личных качеств, но Толя Чубайс потихоньку выбился в бригадиры и, никем не будучи назначенным, стал считаться вторым человеком в бизнесе. Когда Дима отсутствовал, что случалось нечасто, но все-таки случалось, именно Чубайс усаживался в конторке возле причала, а свое место за рулем грузовичка передавал кому-нибудь другому. Дима молча выделял его среди работников и относился как к своему заместителю.
Когда встал вопрос о переселении поближе к бизнесу, то вместе с Димой на Иордан перебрался и Чубайс. Правда, свой караванчик — переносной домик — Дима поставил возле точки посадки, а Чубайс — в роще высадки. Так было удобнее вести дела. По долине Хула шныряли галилейские арабы и воровали что под руку попадется. Страховка возвращала стоимость украденного, но не всю и после долгих и тягомотных проволочек. Поэтому, вместо того чтобы нанимать сторожей и платить им зарплату из собственного кармана, Дима решил попросту поселиться возле имущества.
Находиться одновременно в двух местах он не мог, а продуктовый ларек в месте высадки каяков, набитый лакомой снедью, притягивал воришек, точно магнит железные опилки. И когда Чубайс вызвался переехать в караванчик рядом с ларьком, чтобы приглядывать за ним и прочим мелким инвентарем, хранящимся в сараюшке на берегу заливчика, Дима по достоинству оценил сей шаг преданности делу. Зарплата Чубайса сразу подскочила, а доверие со стороны владельца бизнеса выросло до небес.
Но если Диму и Свету смена места жительства обременила лишь дополнительными разъездами, то семья Чубайса — жена Люда и дочка Ляля — оказались пусть и в весьма романтичной эвкалиптовой роще, но все-таки у черта на куличках. Дочку Лялю каждый день приходилось возить в детский садик и обратно. Все стало далеко: магазины, кафе, парикмахерские, в любое место нужно было выезжать специально. Что тут говорить, жизнь на отшибе — не самое приятное событие в судьбе молодой женщины.
Белокурую красотку Люду Чубайс вывез из зауральской глубинки. В городок Шадринск его занесло по какому-то делу. По какому именно, он уже не мог вспомнить, ведь вся его российская жизнь представляла собой одно сплошное дело. Попади оно в руки прокурора, Чубайс непременно бы оказался за решеткой, впрочем, как и любой другой человек, вращающий колеса малого бизнеса на бескрайних просторах Сибири и Дальнего Востока. В европейскую часть Толя даже не совался, там все уже было схвачено крепкой мозолистой рукой братков и лиц кавказской национальности, а вот на бескрайних просторах, как ему представлялось, еще оставались ниши, куда можно было ввинтиться в поисках достойного пропитания. В конечном итоге все ниши и там оказались занятыми, и Чубайс, вспомнив о своей еврейской маме, спасся от долговых обязательств в далеком Израиле. Разумеется, кредиторы искали его и под средиземноморским солнцем, поэтому работа и проживание на пустынном берегу Иордана подходили беглецу как нельзя лучше.
Ах, Шадринск! Тихий зауральский городок, старые липы, деревянные домики, вороны в черных ветвях, птичьи следы крестиком, протянутые по белому покрову в пустых заснеженных парках.
Нет, все-таки это произошло весной или даже летом, ведь Люду он впервые увидел в сарафане, с косой, переброшенной на высокую грудь. Русская красавица, да, настоящая русская красавица, какой ее изображали нестеровы, мельниковы-печерские, левитаны и стасовы — прошу не придираться, имена великих из школьной программы слились в памяти Чубайса в один протяжный лермонтовский вой.
Он просто остолбенел — ведь такую лубочную, придуманную красоту ему до сих пор приходилось видеть только на картинках. Кокошника ей не хватало, да-да, кокошника и лукошка.
Девушка шла по улице прямо на него, чуть покачивая сумочкой. Гладко причесанные волосы цвета червонного золота разделяла белая полоска пробора. Голубые глаза, высокий лоб сметанного цвета, румяные щеки, пухловатые, бесстыдно приоткрытые вишневые губы. Ветерок перебирал на стройной шее мелкие пушистые завитки.
Солнце пробивало насквозь сарафан из тонкого батиста, позволяя различить смутные очертания полной груди, высоко поднятой просвечивающим через ткань черным бюстгальтером, и тонкую талию. Волнующийся край сарафана заканчивался чуть выше колен, показывая атласную гладкость оголенных ног. Толстая сказочная коса вздрагивала от ходьбы в ложбинке между грудей, два золотистых полукруга волос сияли, точно нимб.
Чубайс стоял, аки громом пораженный. Девушка заметила его оторопь и, проходя мимо, чуть раздвинула губы в насмешливой улыбке. Он уставился ей в спину, провел взглядом по продольной ложбинке позвоночника, опустился ниже, на качающиеся бедра, скользнул по обтянутым батистом круглым упругим ягодицам, сглотнул слюну и устремился следом.
— Девушка, — сказал Чубайс, когда та удивленно обернулась, — девушка, выходите за меня замуж.
— Прямо здесь? — спросила она. — Или позволите до дому дойти?
— Прямо здесь, — замотал головой Чубайс. — Здесь и сейчас!
Он остался в Шадринске на все лето и взял измором сердце русской красавицы. Разговор шел только о женитьбе, с этого Чубайс начал и ни о чем другом даже не хотел думать. Люда должна была принадлежать ему полностью и безраздельно, ему и только ему. Так было начертано на небесах, и свое понимание высшей предопределенности он в конце концов сумел внушить и ей.
Несмотря на кажущуюся развязность и опытность, Люда оказалась застенчивой провинциалкой, скромной нецелованной девушкой, мечтающей о суженом на белом лимузине. Лимузина у Чубайса пока не было, но зато он умел красиво говорить, а женское сердце, как известно, покоряет не внешность, не слава и даже не кошелек, а язык.
Прежде чем познакомить претендента с родителями, Люда произнесла несколько фраз, повергших Толю в полное изумление.
— Я хочу, чтобы ты знал с самого начала. Вдруг тебе это покажется неудобным или зазорным. Поэтому говорю сейчас, до первого поцелуя: моя мама — еврейка.
Если бы Люда врезала Чубайсу изо всех сил под ложечку, вряд ли бы ей удалось достичь большего эффекта. Толя открыл рот, часто заморгал и только спустя несколько секунд сумел вымолвить:
— А-а-а, собственно, каким образом?
— Моя бабушка, — пояснила, отодвигаясь, Людмила, перепутавшая изумление с презрением, — дочка раскулаченного литовца. Его семью выслали за Урал в сороковом году.
— Ну и… — промычал не улавливающий связи Чубайс.
— Чо «ну»? Его жена была еврейкой! Они все умерли в сорок третьем, от тифа. А бабушку воспитали в детском доме.
— Но ведь она литовка, а не еврейка!
— Кто-то в детском доме записал ее еврейкой, по матери. Замуж она вышла за русского, и мой папа тоже русский. Но все равно я хочу, чтобы ты знал.
— Да что мне знать! — вскричал Чубайс. — У меня самого такая же история!
— Чо-чо? — точно не расслышав, переспросила Люда.
— Папа русский, а мама еврейка, вот что! Мы с тобой одного поля ягоды. Одной крови, ты и я!
Но счастьем с молодой женой Чубайс наслаждался недолго. Потянула его тугая тоска, сжимающая сердце, потянула на новых красавиц, и, не привыкший себя сдерживать, потакающий своим желаниям, быстро загорающийся, точно бенгальский огонь, спустя полгода супружеской жизни он начал изменять Люде. Не по-серьезному, раз с одной, раз с другой. Возможности открывались всякие, женщин много есть на свете, и любую он хотел, ни одну не пропускал.
Тяжелая судьба и нелегкая ноша. Оковы собственных желаний — самые обременительные предметы на свете. Родись Чубайс в другое время и в другой семье, с ним бы, наверное, говорили о самодисциплине, об элементарной порядочности, минимальной чистоплотности, не говоря уже о борьбе со злом, но понятие греха, упраздненное советской властью, не спешило вернуться на просторы российской культуры.
Где-то вещали священники, облаченные в язычески пышные одежды, о чем-то талдычили деятели искусства с тусклыми глазами наркоманов, но масса народа, частью которой был Чубайс, продолжала пребывать в пространстве полной вседозволенности. Что сорвал, то твое, а не пойман — не вор. Не научили жить, не научили!
Измены свои Толя тщательно скрывал. Улик не было, но женское сердце — самый чуткий детектор лжи. Люда быстро почувствовала: в их семье что-то не заладилось. Что именно, она понять не сумела, Чубайс ловко маскировался и врал напропалую, но прошел год, за ним другой, Люде представился случай, и… она не устояла.
Течение жизни размывает самую твердую почву, а уж то, что изначально некрепко, быстро крошится и летит в бездну вверх корешками. Постепенно застенчивость нецелованной провинциалки отошла в сторону, а развязность и опытность, теперь уже не кажущиеся, но подлинные, заработанные жарким трудом, полностью овладели Людиным характером.
«Вот же стерва! — иногда в сердцах думал Чубайс. — И откуда такая взялась?! Ведь девочкой брал, чистой, как оконное стекло!»
Ему даже в голову не приходило, что он и есть причина Людиной развратности. Впрочем, если бы такая мысль и посетила его голову, время для перемен было безвозвратно упущено. Дерево выросло вкось, и выправить покривившийся ствол не было никаких возможностей. Только спилить.
Да, самым простым выходом был развод, но… кто мог гарантировать, что другая жена не окажется еще большей стервой? Кроме того, жизненные коллизии крепко прибили их к пустынному берегу Иордана, и Чубайс пока боялся резких поворотов. Нужно было отлежаться, скопить денег, осмотреться, а лишь потом разворачиваться для нового прыжка. Куда прыгать, зачем и с какой целью, он пока не знал, его давила и гнала все та же тугая тоска, то же тесное томление, не дающее покоя ни сердцу, ни мочеполовой системе, ни душе.
Так и жила эта странная парочка: эффектная молодая женщина, ее ловкий, подтянутый муж и очаровательное дитя шести лет, для которого пока самые главные и лучшие люди на свете были мама и папа.
Как облако закрывает собою солнце, так в длинные августовские дни покрывали Иордан толпы религиозных. Называли их харидеями, что в переводе значит трепещущие. Имелось в виду, будто публика сия трепещет перед Всевышним. Так оно или не так, разобрать сложно, поскольку отношения с высшей силой — дело глубоко интимное, недоступное посторонним взорам. Но бизнес Димы Волкова харидействующих туристов повергал в самый настоящий трепет.
Когда августовское солнце достигало вершины переносимого человеческим организмом зноя, в учебных заведениях — ешивах и колелях — объявляли трехнедельный отпуск, и тысячи харидеев с женами, детьми и плачущими младенцами забирались в каяки. Утомленные книгами глаза просили отдыха, и отдых, блаженный отдых на воде, приходил, обволакивая душу покоем.
«Пингвины» — так именовал харидеев Чубайс из-за их непонятной нормальному сознанию привычки в любую погоду надевать черные костюмы и белые рубашки. Сам Чубайс, экипированный наилегчайшим образом — короткие шорты, белая хлопковая футболка и вьетнамки — тяжело страдал от жары. Он и представить себе не мог, что ощущает существо, облаченное в майку, шерстяную накидку с длинными кисточками, белую рубашку, черный пиджак и шляпу. Просто самоубийство какое-то! Лишь хладнокровное животное родом из страны льдов и влекущее за собой, вернее внутри себя, шлейф арктического холода, было способно так наряжаться в сорокаградусной парилке Средиземноморья.
Волны религиозной публики захлестывали скромный бизнес Волкова. Так покрывают прибрежные утесы морские валы: наливаются силой, вздымаются, несутся, поднимаясь все выше и выше, несутся, несутся, пока не падают, погребая утес.
Мир под бутылочно-зеленым слоем воды замирает, будто говоря: вот и все, ребята, кончилось ваше время. Но волна проходит, пучась и подрагивая, ее масса в пузырьках пены с шумом опадает где-то там, за спиной, и снова выступает над поверхностью вершина утеса, и все звучнее, все мощнее и громче стучит сердце: а вот и не все!
В период нашествия «пингвинов» бизнес на Иордане работал с восхода до заката. Очередь к причалу не уменьшалась, дети носились по берегу, от нетерпения карабкаясь на деревья, младенцы орали, матери громко призывали их успокоиться, в общем, гвалт стоял невообразимый. Света полдня сидела на кассе, потом передавала смену и шла в караванчик — готовить обед и ужин и просто отдыхать. Окна приходилось запирать наглухо, иначе от «пингвиньего» писка и гомона впору было одуреть. Чтобы не задохнуться, Света включала на полную мощность кондиционер, ставила музычку, задергивала плотнее занавески и спустя пять минут, когда холодный воздух наполнял караванчик до потолка, покрытого желтыми моющимися обоями, изображающими доски, чувствовала себя почти счастливой.
На Диму нашествие арктических пришельцев действовало раздражающе. Он совсем не понимал эту публику. От его образа жизни, его понимания мира и того, как требовалось себя в нем вести, харидеев отделяло расстояние, пожалуй, большее, чем от Иордана до Антарктики. С одной стороны, он радовался наплыву клиентов и даже завез в ларьки сласти, употребляемые «пингвиньим» молодняком. Ведь каждая монетка, полученная сверх арендной платы, шла в его карман.
С другой стороны, постоянно пребывать под изучающим вниманием тысяч чужих глаз было тяжеловато. Харидеи смотрели на Диму как на диковинное насекомое, надевшее соломенную шляпу и научившееся говорить. Толпа, безропотно выстроившаяся в очередь, от нечего делать разглядывала Диму, главного распорядителя посадки на каяки. Изо дня в день, изо дня в день. И нигде и ни с кем Дима не ощущал такой пропастной разделенности. Было от чего нервничать.
Сияло солнце, в густой синеве неба с криком носились над Иорданом пронзительно белые чайки, а на загорелой Диминой шее все сильнее трепетала непокорная жилка. Пытаясь успокоить, он то и дело придавливал ее пальцем, и она на какое-то время послушно замирала, словно испугавшись нажима, но скоро вновь выходила из повиновения.
Единственным существом, равнодушно относившимся к нашествию «пингвинов», был Франклин. Он важно разгуливал между стволами эвкалиптов, безропотно снося поглаживания и почесывания. Когда «пингвиньи» детеныши окружали его особо плотным кольцом и, протягивая ручонки, пытались одновременно ухватить за ухо, за шерсть, за хвост, за что попало, он широко распахивал пасть, демонстрируя желтоватые клыки, и рычал — не зло, но упреждающе. Кольцо мгновенно распадалось, и Франклин, гордо подняв хвост, дефилировал между расступившимися детьми.
С чувством исполненного долга он заваливался где-нибудь в тенечке, вздремнуть пару часиков, а скучающая малышня в поисках развлечения продолжала рыскать по территории станции. Да, станции, потому что, спасаясь от воров, Дима огородил сарай, в котором хранились каяки, ларек с продуктами и свой караванчик высоким проволочным забором. Патентованная проволока была чрезвычайно прочной, ее невозможно было просто так перерезать или перекусить. Подобного рода операции потребовали бы значительного приложения усилий и, следовательно, шума, который, несомненно, привлек бы внимание Димы.
В один из дней произошел случай, на первый взгляд незначительный, но оказавший большое влияние на нашу историю. Собственно, без него никакой бы истории вовсе не произошло.
Харидействующий «пингвиненок» от молодого ухарства полез по голому стволу эвкалипта, нависающего над рекой. Как ему удалось забраться на высоту пяти метров, Дима так и не сумел понять. Наверно, гибкие пальчики и юные ступни сумели отыскать опору на самых малоприметных выступах ствола, с которых нога взрослого человека соскользнет не задерживаясь. Под восторженные вопли других «пингвинят» и истошный крик мамаши он стал перебираться со ствола на ветку, но сорвался и с воем полетел прямо в реку. Плавать мальчишка, по всей видимости, не умел, потому что камнем пошел на дно. Глубина Иордана в этом месте плевая, метра два с половиной, и, оттолкнувшись от дна, мальчишка выскочил из воды до плеч, заорал и снова погрузился с головой.
Дима долго не раздумывал: отшвырнув в сторону шляпу, он рыбкой кинулся в реку, вынырнул возле того места, где скрылся мальчишка, снова нырнул, отыскал его под водой и вытащил наружу. Бедолага уже захлебывался, еще несколько секунд, и случилось бы непоправимое. Двумя мощными гребками Дима подплыл к берегу, встал на ноги и прижал к себе трепещущее тельце.
Мальчишка закашлялся, потом его вырвало водой, а потом он заорал дурным голосом. Все было в этом крике: и ужас от пережитого, и радость спасения, и боль, и призыв. На призыв тут же примчалась «пингвинья» мамаша с белым, точно окаменевшим лицом. Под мышкой она держала совсем маленького «пингвинчика», который, невзирая на столь бесцеремонное отношение, флегматично жевал соску.
Вырвав утопленника из рук Димы, мамаша обцеловала его мокрые щеки, затем свободной рукой закатила увесистую оплеуху, после чего разрыдалась как ненормальная. Мальчишка тоже завыл, малыш под мышкой выплюнул соску и присоединился к дуэту. В общем, стало весело. Очередь развалилась, сочувствующие и просто любопытные столпились вокруг воющего семейства, а Дима пошел переодеваться.
Спустя десять минут порядок был восстановлен. Когда очередной каяк, блестя мокрыми оранжевыми боками, понес по Иордану вопящих от восторга «пингвинов», к Диме подошел харидей средних лет с длинной, чуть не до пояса, бородой. Его глаза, прикрытые тонкими линзами дорогих очков, смотрели внимательно и спокойно. От него исходила уверенность преуспевающего человека. Дима давно научился распознавать удачников по тону, взгляду и особенно по едва различимой небрежности, которую те позволяли себе в обращении к другим людям, по их, удачников, мнению, располагавшихся ниже на лестнице фортуны. Харидей чуть поклонился в знак приветствия и вежливо произнес:
— Я могу поговорить с вами по важному делу?
— Да-да, конечно, — ответил Дима, продолжая готовить следующий каяк. Пренебрежение в голосе удачника практически не ощущалось, но тренированное Димино ухо все же уловило в подчеркнуто вежливой фразе обертон превосходства.
— Вы только что совершили весьма благородный поступок, — произнес харидей, совершенно не обращая внимания на Димину возню с каяком. Он говорил так, будто собеседник стоял прямо перед ним, ловя каждое слово, и в этой уверенности было, все-таки было нечто унижающее.
— Ну-у-у… — с нарочито безразличным видом промямлил Дима. — Подумаешь… клиента из воды вытащил…
Он не стал объяснять, какие катастрофические последствия для его бизнеса могла вызвать смерть глупого мальчишки. Впрочем, это Дима сообразил потом; прыгая в воду, он не думал ни о деньгах, ни о дурной рекламе, а только о тонущем ребенке.
— Вы спасли жизнь мальчику, — продолжил харидей, засовывая руку в карман, — и благодарность нашей семьи не может быть ничем измерена.
— Да не нужно мне ничего, — буркнул Дима. Ему показалось, будто харидей начнет совать ему деньги. — Главное — жив мальчишка. А вы его отец?
— Нет, просто родственник, — ответил харидей. Он соображал на редкость быстро, уловив Димин намек с полудвижения. — Вы не только отважный, но к тому же и благородный человек, — продолжил он слегка удивленным тоном. — Честно говоря, я не рассчитывал встретить такое посреди вот этого… — И он обвел пренебрежительным жестом каяки, пристань и прочее хозяйство.
Дима слегка разозлился. Он хотел было сказать, что среди неверующих тоже попадаются благородные люди и, весьма вероятно, их число даже превышает число тех, кого харидей считает таковыми в своем «пингвиньем» стане. Звуки еще не успели сорваться с его уст, как Дима передумал. Зачем ссориться с клиентом? Ведь он хочет, чтобы этот харидей уехал довольным и послал на каяки своих друзей, родственников и соседей. И чтобы все они привезли в клювиках хрустящие ассигнации и потратили их без остатка на билеты, мороженое, кока-колу и всякую дребедень в ларьках.
Поэтому вместо гневной отповеди он просто кивнул и отвернулся, склонившись над каяком. Веревка в носовой проушине, за которую тот вытаскивали из воды, перетерлась и могла лопнуть в любой момент. Нужно было срочно перевязать узел, чем он и занялся.
Однако харидей оказался человеком, способным уловить происходящее в душе собеседника.
— О, — теперь уже по-настоящему уважительно произнес он. — Вы к тому же умеете управлять своими страстями. Качество, присущее настоящему герою.
— Герою? — от удивления Дима распрямился и бросил веревку. — При чем здесь героизм?
— Так написано в наших святых книгах, — пояснил харидей. — Кто настоящий герой? Тот, кто умеет совладать с обуревающими его страстями.
— Ну-ну, — Дима только головой покачал. — Вы уж простите, — добавил он, снова берясь за веревку, — меня люди ждут. Пора отправлять каяк.
— Да-да, — заторопился харидей. — Собственно говоря, мы уже закончили. Я только хотел добавить одну фразу.
Он замолчал, давая понять собеседнику, что вот сейчас-то и начнется главное, ради которого был затеян весь разговор.
— Я вас внимательно слушаю, — Дима затянул узел, отпустил веревку и встал прямо перед харидеем.
— Мальчик, которого вы спасли, — любимый внук самого Рашуля. Так зовут руководителя нашей общины. Рашуль — это сокращение: рабейну, наш учитель, Шмуэль. Понятно?
— Понятно, — безразлично повторил Дима. Ему, честное слово, было все равно, кем оказался мальчишка. Внуком Рашуля или Шмашуля, какая разница, иерархия «пингвиньего» стада совершенно не интересовала Диму.
— Наш учитель Рашуль известен как большой мудрец и великий чудотворец. Если у вас возникнет осложнение в жизни, не улыбайтесь, всякое бывает, приезжайте к нам в Явниэль, это совсем недалеко. Я секретарь Рашуля и проведу вас к нему без очереди. Вот, — харидей вытащил из кармана портмоне, извлек визитную карточку и подал Диме. — Положите ее в кошелек. Не пренебрегайте. — Он усмехнулся, давая понять, что увидел первое движение Диминой души. А первым движением было выбросить к чертовой матери этот клочок картона. Он, Дима, поедет к какому-то важному «пингвину» советоваться, просить о помощи! Да скорее горы Галилеи обрушатся в Кинерет!
— Жизнь по-всякому оборачивается, — продолжал харидей, — пусть карточка полежит в вашем кошельке. Мало ли что. Желаю удачи и всего доброго.
Он повернулся и ушел в хвост очереди. Дима не глядя сунул визитку в кошелек и спустя десять минут позабыл про Явниэль, Рашуля, харидея и визитку. А вот шустрого мальчонку он запомнил хорошо и спустя пару недель установил на всех деревьях станции проволочные сетки, мешающие юным шалопаям карабкаться по стволам.
Минуло несколько месяцев. Одним из вечеров, закрыв скрипучие ворота станции, Дима собрался культурно отдохнуть. Отдых заключался в приготовлении мяса на огне. Культура же состояла в том, что составить компанию был приглашен Чубайс с женой и дочкой, поэтому обыкновенная обжираловка после тяжелого трудового дня обретала статус приема гостей.
К мясу, разумеется, прилагалось холодное пиво для дам и ледяная водка для мужчин. Особо страждущих поджидала фляжка хорошего виски, пусть початая, но еще вполне способная удовлетворить средних размеров запрос. Дурманяще пахло нагретой за день землей, сено для пони, недавно заведенных Димой, источало томительный аромат сухой травы. Сами лошадки, на которых в ожидании каяков без устали катались юные шалопаи, мирно переминались с ноги на ногу в своем загончике. За катание, разумеется, нужно было платить, и эта забава, придуманная для отвлечения «пингвинят» от опасных игрищ, неожиданно оказалась весьма прибыльным делом.
Глухо ворковала вода в Иордане, омывая берега, поросшие бледно-зеленой травой. Чуть ниже станции Дима соорудил купальню, выгородил часть мелководья и поставил на мостках будочку для переодевания. Теперь можно было спокойно войти в реку, медленно протискивающуюся через частокол вбитых в дно бревен, искупаться, не опасаясь быть унесенным течением на сотни метров. После купания подняться в будочку, переодеться в сухое и не спеша вернуться на станцию, каждой клеточкой ощущая полноту жизни, ее важное, доброе движение.
Ляле насыпали конфет и дали электронную игрушку. Чубайс ловко раздул мангал, и вскоре манящий запах жареного мяса заструился по станции. Света и Люда настругали салаты, разложили по одноразовым тарелочкам готовые магазинные закуски, накрыли стол прямо на берегу Иордана, и пиршество началось.
Шло хорошо. Да и как может плохо идти горячая, прямо с огня, баранина? Водка согрела сердца и развязала языки. Вечерний туман низко стелился над рекой. Хотелось говорить о чем-то важном, высоком и таинственном. И тут Дима вспомнил про спасенного мальчишку.
— Ты помнишь огольца, который навернулся с эвкалипта? — спросил он Чубайса, обтирая рот салфеткой. Дима так поступал после каждой выпитой рюмки, будто водка оставляла на губах жирный след.
— Еще бы не помнить, — отозвался Чубайс. — Ты за ним сиганул в реку, точно за родным сыном.
— А знаешь, кто его дедушка?
Чубайс равнодушно пожал плечами.
— Известный раввин и большой чудотворец. Слыхал про Рашуля из Явниэля?
— Никогда в жизни. Но одно чудо он точно совершил. Благодаря его внуку у нас появились лошадки.
Чубайс полюбил пони и много времени проводил возле их стойла. Чистил их шелковистые спинки, расчесывал гривы, подсыпал еды, а то просто гладил задумчивые мордочки с удивленными миндалевидными глазами.
— А я знаешь что думаю? — Дима опьянел и говорил с особенным чувством. — Я думаю, что никаких чудес на свете не бывает. Выдумки все это, вранье, бабушкины сказки.
— Я тоже так думал, — ответил Чубайс, закуривая сигарету, — пока сам с чертями не столкнулся.
— С кем не столкнулся?! — удивленно воскликнула Света.
— Да не слушай ты его, — рассмеялась Люда. — Ни с кем он не сталкивался. Как выпьет, так начинает эту байку травить.
— А ты не слушай, если надоел, — чуть обиженно бросил Чубайс. — Только вовсе это не байка. Я за каждое слово готов ответ держать.
— Где ж ты чертей откопал? — спросил Дима. — С перепою небось?
— Да уж, с перепою. Грамм во рту был, но весьма скудный, прямо скажу, убогий грамм. Вот как все получилось. — Чубайс разлил еще по одной, выпил, зажевал водку кусочком остывшей баранины и, уставившись в Иордан, начал рассказывать.
Он говорил, не глядя на собеседников, словно рассматривая картинку в темной воде:
— Давно это было. Еще в СССР, в Ровенской области. Калымил я тогда в деревне Голубна. Курятник строил с пятью ребятами. Каждый вечер на танцы ходили, семь километров до райцентра туда, семь обратно. Чего по молодости не отчебучишь. Уж не спрашивай, каково было утром вставать, но поднимался и пахал часов двенадцать в полную силу. И-эх, где вы, годы молодые?!
— Да ты еще вовсе не стар, — бросила Света. — Женишок хоть куда.
Чубайс, казалось, пропустил ее слова мимо ушей. Однако у них, как вскоре выяснится, оказалось весьма весомое продолжение, играющее немаловажную роль в нашей истории.
— Как-то раз поругался я на танцах с ребятами. Уж не помню, по какому поводу и с кем именно, скорее всего, просто так, алкоголь взыграл. В общем, обиделся я на приятелей и пошел домой один. Дорога знакомая, много раз хоженая, ночь лунная, да и не поздно еще было, музыка на танцплощадке гремела вовсю.
А в Голубну из райцентра две дороги вели, одна покороче, сельский такой шлях, обычная грунтовка, а вторая асфальтовая, но километров на десять длиннее. Мы всегда по короткой ходили, а тут уж не помню почему, но свернул я на длинную дорогу. И ведь не хмельной был, выпил-то чуть-чуть, так, портвешка пригубил для начала, а дальше не успел принять, засобачился и свалил.
Не знаю почему, но, как асфальт под ногами почувствовал, на часы глянул, машинально руку поднял и глянул. Как раз луна за тучкой скрылась, с трудом стрелки рассмотрел, поэтому время четко запомнил. Иду себе, иду, минут десять прошло, машины то и дело мимо пролетают, то сюда, то туда. Попутным я рукой машу, аж подпрыгиваю, да никто не подбирает. Почему, мне потом объяснили. Я еще подумал, какое крутое движение в этой глухомани. И чего они все в Голубну ночью прут, совершенно непонятно?!
Делать нечего, топаю себе и топаю и вдруг соображаю, что не по той дороге пошел. Или портвешок выветрился, или… не знаю что, только я аж остановился от удивления. Какая нелегкая, думаю, меня сюда занесла! Может, стоит вернуться, чем такого кругаля давать? Подумал и все-таки решил дальше пилить, вдруг-таки найдется добрая душа и подкинет. Да и оттопал уже прилично.
Асфальт на дороге паршивый. Колдобины, трещины, трава дикая вьется по этим трещинам. Я сперва внимания не обратил, а потом, уже утром, допер: если по трассе такое бурное движение, как трава на дороге расти может? Но в тот момент мне это странным не показалось.
Вдруг слышу в ночной тишине чью-то беседу. Двое сзади меня идут вдоль дороги и травят. О чем речь — непонятно, слов разобрать не могу. Ну, я обрадовался, попутчики, вместе приятнее топать. Остановился даже подождать. Тут как раз машина навстречу, фарами их осветила. Белесые такие фигуры, вроде из тумана, метрах в трехстах от меня. На фоне тополей, что вдоль дороги росли, их хорошо было видно. Выделялись они на фоне листвы, явственно так, четко выделялись. Листва черно-зеленая, а они белесые.
Ну, на белесость эту я внимания не обратил, ночь, свет от фар, мало ли что поблазнится. А вот рост их запомнил, по сравнению с высотой тополей. Запомнил, но тоже значения не придал. Я в тот момент точно пьяный стал. Даже хуже пьяного. Все вижу, все помню, все соображаю, а выводы делаю неправильные. Вот так, видимо, и на дорогу эту меня занесло.
Чубайс наполнил рюмки, одним глотком осушил свою, ухватил ломтик авокадо, обильно политый свежевыжатым соком лимона, и продолжил.
— Только не понравились мне попутчики. Почему, чем, объяснить не могу. Не понравились, и все. Расхотелось их дожидаться, и пошел я себе сам, только чуть быстрее, чем раньше. Иду, а они сзади переговариваются. Шуры-муры, хо-хо да хи-хи. Чуть звук голосов усиливается, то есть нагоняют они меня, так и я ходу набавляю. Прошло минут пять, как шаг мой почти бегом сменился. Спортивная ходьба, да и только!
Шурую, значит, на всю катушку, а внутри что-то шепчет: повернись, повернись еще разок. Ну и почему бы не повернуться, никто же не мешает. И вроде согласен я, и уже почти шею начинаю крутить, да что-то внутри не пускает, не дает, страшится непонятно чего. А шепот в полный голос переходит, повернись, говорит, да повернись же! Но я с четкостью необыкновенной понимаю — нельзя поворачиваться, лопни, задавись, а назад не смотри!
Тут по моей спине пот потек, ручейками натуральными, причем не от ходьбы, а от тоски какой-то необъяснимой. Холодный — точно зимой под душ залез. А внутри уже не голос, а приказ: поворачивайся немедленно, прямо сейчас.
Но я знай себе шурую, только пыль летит. Ничего перед собой не вижу, будто в туман угодил. Наворачиваю, как что есть! Вдруг по ушам криком ударило: «Стой! Руки за голову! Лицом сюда!»
Перешел я на бег и дернул что было сил. Метров сто успел отмахать, не больше, и вдруг прямо в столб влетел. А на нем знак указательный. Как прочитал я, что на знаке-то написано, так по спине вместо холодного сразу горячий пот покатился. В жар меня бросило, будто в печку залез.
— И что же ты прочитал на указателе? — не выдержал Дима, слушавший рассказ Чубайса с иронической улыбкой.
— Деревня Голубна, вот что! Я сразу часы к глазам — сколько времени прошло. Восемь минут! С момента, как на дорогу вышел, до указателя — восемь минут. Я глазам своим не поверил, думаю, указатель неправильный. Думать-то думаю, а внутри точно знаю — нет тут ошибки. Из-за этого и потом прошибло!
Пошел я дальше и скоро в деревне оказался. Вот тут меня дрожь начала бить. Не может человек за восемь минут семнадцать километров отмахать. Хоть пьяный, хоть трезвый, хоть в дурмане, хоть под наркозом. По-любому — не может.
Пришел я на квартиру еле живой от страха. И вроде ничего особенного не случилось, но заломало меня, повело, раскорячило. Хозяйка наша не ждала скорого возвращения и прибирала у нас в комнатах. Жили мы грязно, прямо скажем, так чтобы хоть какой-то порядок поддерживать, маленько башляли хозяйке, и она в наше отсутствие наводила порядок.
«Ты чего такой белый? — спрашивает. — И так рано. Приболел, поди?»
Я рассказал ей, как дело было, она на скамейку молча опустилась, руки к груди своей престарелой прижала и говорит: «Долго жить, сыночка, будешь». — «А почему вы так уверены, мамаша?» — спрашиваю. «Ежли ты от чертей усклизнул, нескоро теперь к тебе смерть подберется». — «Каких еще чертей?» — с усмешечкой спрашиваю — мол, не верю ни в чистую силу, ни в нечистую. И тут у меня перед глазами сама собой картинка недавняя поднялась. Две белесые фигуры на фоне тополей, фарами освещенные. И вот только тогда я сообразил, что ростом они были в половину тополя, то есть метров шесть, если не больше. Бухнулся на скамейку рядом с хозяйкой, ни жив ни мертв.
«Мамаша, — говорю, а слова изо рта еле лезут, — мамаша, родненькая, выпить у вас не найдется?» — «Сейчас, милай, сейчас, соколик».
Притарабанила бабуля четвертинку водки, я крышку жестяную зубами сорвал и прямо из горлышка высадил. Только зубы по стеклу постукивали.
— А может, ты ее раньше высадил? — предположил Дима. — Припомни, милай! На танцплощадке заглотил, а уже потом в дорогу собрался. Тепленький… Так чертиков и увидел.
— Иди ты! — махнул рукой Чубайс. — Бабка пустую бутылку бережно прибрала и давай рассказывать, что на этой дороге который год люди пропадают. Поэтому по ней только днем на машинах ездят и никогда не останавливаются. Ремонтные работы из-за этого не ведут, ни одного рабочего туда палкой не загонишь. Лет двадцать назад власти уперлись и подрядили бригаду армян-калымщиков асфальт поправить. Только один уцелел. Остальные пропали. Бесследно исчезли. Там вдоль дороги болото, черти в него людей заманивают и топят.
«Не может быть, мамаша, — говорю, — там же машины носятся одна за другой. То сюда, то туда, не деревенский проселок, а Калининский проспект». — «Нет там никаких машин, сынок. На эту дорогу в темноте никто не сунется. Только черти. Или такие везунчики, как ты».
— Уф, страсти какие! — воскликнула Света.
— Да, страсти, — согласился Чубайс. — Вот с тех самых пор я верю, что в мире нашем что угодно может произойти.
— Первый шаг ты уже сделал, — с усмешкой заключил Дима, поднимая стопку. — Второй сделаешь по направлению к синагоге. А третий приведет тебя прямиком в «пингвиньи» ряды.
— Не-е-е-ет, — замотал головой Чубайс. — От чертей до синагоги дистанция огромного размера.
— А куда те черти подевались белесые? — спросила Света.
— Отстали, наверное. Я же не оборачивался. Ладно, давайте выпьем за все хорошее.
— И за мир во всем мире, — ехидно добавила Люда, подведя итог рассказу мужа.
Лето на Иордане заканчивалось поздно. До конца октября стояла знойная сухая погода, и лишь в первых числах ноября жар разжимал свои объятия. Над рекой начинал гулять свежий ветер, сезон каяков плавно подходил к концу, и чайки, законные хозяева водных пространств, сверкая крыльями, снова захватывали Иордан.
Пологие берега часто и жадно лизала мелкая волна, поднимаемая ветром. Нехотя, словно просыпаясь, сыпался из низких туч дождик, омывая пожелтевшую за долгое лето листву. Его серая накидка накрывала понурые кустарники вдоль русла, белые стволы эвкалиптов, испачканные птичьим пометом, редкие проплешины пляжей, покрытые пожухлой травой.
Сразу вслед за летом начиналась зима. И если выдавались три-четыре дождливые недели, наполненные моросящим счастьем дождя, молодо и свежо распускалась зелень, и прохладный запах новой жизни витал над водой. Убегающая вниз река занавешивалась прозрачной фиолетовой марью, дышалось легко и бодро, а будущее казалось наполненным добрыми ожиданиями и нескончаемой удачей.
Четыре зимних месяца бизнес Димы бездействовал, то есть не приносил дохода. Сплавляться на каяке по воде в такую погоду никому не хотелось. Дима и Чубайс тяжело и много работали все эти месяцы. В разгар летней страды, когда каждая минута звонкой монетой падала в ящик кассового аппарата, все выходящие из строя каяки складывались в большом сарае на краю станции. Дима не рисковал и при малейшей неисправности или даже подозрении на неисправность снимал каяк с маршрута. Авария или, не дай Бог, человеческие жертвы могли навсегда утопить дело.
Каяков хватало, кибуц закупил их оптом где-то в Америке и завез сразу на много лет вперед. Поэтому летом не тратили дорогое время на ремонт, а сразу уносили неисправный каяк в сарай, и к концу сезона тот заполнялся до крыши. Отправив всех прочих работников в отпуск до следующего лета, Дима вместе Чубайсом вытаскивали каяки из сарая и принимались за ремонт.
В одном протерлась резина, в другом сгнили и лопнули веревки, в третьем прохудился клапан и баллон травил воздух, а то и сам баллон, несмотря на прочность, порвался от ударов о камни.
Работали в охотку, не спеша, выполняя любую починку самым добросовестным образом. Длинные вечера были свободными, Дима со Светой часто уезжали в Тверию, ужинали в ресторанчике, шли в кино или просто сидели на набережной, разглядывая мерцающие огни по ту сторону озера.
Неосторожно брошенные Светой слова — женишок хоть куда — повлияли на Чубайса точно медленно действующий яд. Он давно исподтишка облизывался на пышные формы жены начальника, но вступать с ней в прямое взаимодействие не предполагал. Будь Света кассиршей или подсобницей на подхвате, уж он бы не дал этой роскоши безнаказанно колыхаться в его поле зрения. Но жена начальника — жена начальника, зажать ее в тихом месте могло оказаться себе дороже. Утехи утехами, а заработок тоже чего-то стоит.
Однако слова были произнесены, и воображение, подогреваемое гормонами, пустилось в свободный полет. Спустя два дня Чубайсу уже казалось, будто Света начала с ним заигрывать, через неделю он был почти уверен, что его мужские достоинства произвели на нее решающее впечатление, а спустя месяц, убедив себя в том, что дама его заманивает, приступил к ухаживаниям.
На самом-то деле признаки симпатии, выказываемые Светой, не выходили за границы дружеского расположения. Но для фантазии не существует границ, и любая объективная реальность с легкостью перерабатывается ею в желаемый продукт.
Чубайс решил действовать осторожно. Никаких зажимов, никаких резких приставаний.
«Любовь — вот та приманка, на которую ловится женское сердце», — сказал себе Чубайс и принялся изображать влюбленного. Как умел, как понимал это состояние.
Поначалу Света не могла взять в толк, почему балагур Толя вдруг погрустнел и стал бросать на нее томные взгляды. В те редкие моменты, когда ему случалось передавать ей или брать у нее какие-то хозяйственные предметы, он загадочным тоном произносил туманные фразы и словно невзначай норовил коснуться ее руки. А прикоснувшись, вздрагивал, точно ударенный током. Нельзя не отметить, что томность и загадочность проявлялись только в отсутствие Димы, когда тот был рядом, Чубайс вел себя совершенно здравым образом.
В один из дней, вернувшись из Тверии, он преподнес Свете розу. Точеный, хорошо распустившийся цветок темно-вишневого цвета.
— Ты чего? — спросила Света, уже понимавшая, к чему идет дело.
— Ах, — томно вздохнул Чубайс, — подобное притягивает подобное.
Света улыбнулась. Ухаживания Толи она не принимала всерьез, но, как известно, королеве льстит даже внимание конюха.
— Спасибо, — коротко бросила она, унесла цветок в домик и поставила его в бутылку из-под «Гленморанжа».
Света не знала, как вести себя с Чубайсом. Отвечать на его ухаживания она не собиралась, мужские стати Толи ей нравились вполне умеренно. А точнее, не вызывали отталкивания, он был вполне симпатичен и, возможно, чуть больше этого, но не дальше. Заводить с ним роман… нет уж, извините, совершенно ни к чему!
Его влюбленность льстила, Свете не хотелось обижать Чубайса резкой отповедью, тем более что до сих пор он не совершил ничего предосудительного. Ну, вздыхает мужик по бабе, что тут дурного? Нормальное действие мужского инстинкта. Пока руки не распускает, все в порядке!
«Скорее всего, — прикидывала Света, — его влюбленность быстро пройдет. Вряд ли это большое чувство, Толька волочится за мной то ли от скуки, то ли от пресыщенности. И хотя Людка просто красавица, мужикам все равно подавай другую бабу. Кто знает, чем занят мой Димка во время поездок в Тель-Авив? Постоянной любовницы у него нет, это я точно знаю, чувствую, но вполне может ухватывать, идя через мосточек.
Если поползновения не получат поддержки с моей стороны, то скоро сойдут на нет. Говорить Диме пока не стоит, он может психануть и выгнать Чубайса. А пока ведь и не за что, зачем же зря человека заработка лишать?»
И она решила выждать. Ее расчет был точен, Чубайс вряд ли бы осмелился перейти к более радикальным действиям. Но вмешался случай, ничтожная закорючка на беспредельном поле возможностей или слепая сила, безжалостно разрушающая стройные построения разума и рук человеческих. Впрочем, некоторые утверждают, будто никакой случайности в нашем мире не существует, а то, что люди по незнанию величают фортуной, роком, колесом судьбы, фатумом и еще Бог весть какими именами, на самом деле суть проявления четко действующего закона, до сих пор не открытого человечеством. И когда великолепное здание этого закона откроется нашим глазам, станет ясно, что все на свете, даже сколько раз перевернется листок в придорожной пыли под порывами ветра, рассчитано, взвешено, отмерено и учтено.
Дима на два дня уехал в Тель-Авив. По делам бизнеса или просто проветриться. Свету радовали его отлучки, в такие дни, предоставленная самой себе, она много читала, сидя в кресле возле Иордана. С реки несло сыростью, Света приносила одеяло, сигареты, чай в термосе и погружалась в придуманный мир.
Чубайс приехал с утра, вытащил каяк из сарая и принялся за ремонт. Поработав минут сорок, он вальяжной походкой приблизился к креслу, в котором устроилась Света, и спросил:
— Чаем не угостишь?
— Вот что, Толя, — твердо сказала Света, ожидавшая такого хода развития событий и приготовившаяся к нему. — Пока Димы нет, не подходи ко мне. Мало ли что могут подумать. А лучше всего подыщи себе на эти два дня занятие в другом месте. Проживут каяки без твоего ремонта.
— Да ты чего, мать? — деланно удивился Чубайс. — Чаю нельзя попросить?
— Сам прекрасно знаешь чего, — ответила Света, плотнее закутываясь в одеяло.
— Ну, как хочешь, — обиженно произнес Чубайс и вернулся к работе.
Света попробовала снова погрузиться в книгу, но не получалось. Разлетались мысли, словно ласточки перед дождем, метались в разные стороны. Может, зря человека обидела. Действительно, всего лишь чаю попросил, а она взяла и приложила мордой об стол. Ну так что теперь делать, не звать же его обратно?! Чувство вины точило ее сердце, чтобы скоро, уже очень скоро вырваться наружу в неожиданном для нее самой проявлении.
Приехав утром на станцию, Чубайс оставил ворота открытыми. Лень было снова вылезать из машины и затворять, все равно на обратном пути придется проделывать эти операции в обратном порядке. На станцию кроме него и Димы неделями никто не заглядывал, поэтому ни о какой опасности он даже не помыслил.
Пока Света пыталась сосредоточиться на книге, раздался рев мотора и на станцию ворвался зеленый джип «сузуки». Лихо подлетев к самой кромке воды, он замер как вкопанный. Из джипа вывалилась теплая компания: три парня хорошо навеселе и две накрашенные девахи, тоже принявшие на грудь. Где и когда они успели набраться с самого утра, осталось целиком на их совести, расследование сего вопроса выходит за рамки нашего повествования.
— Эй, хозяева! — бросил один из парней, нетвердым шагом приблизившись к Чубайсу. — Лодку нельзя взять? Покататься желаем!
Пускать эту компанию на реку означало нажить большие неприятности. Добром бы такая прогулка не кончилась и отвечать пришлось бы тому, кто, видя, в каком состоянии пребывают клиенты, все-таки позволил им сесть в лодку.
— Станция не работает, — миролюбиво ответил Чубайс. — Вода холодная…
— Зато мы горячие, — со смехом оборвал его второй парень, управлявший джипом. Он был трезвее других и настроен куда более решительно. — Давай плавсредство!
— Ничего не выйдет, ребята, — развел руками Чубайс. — Каяки сложены в сарае и заперты до начала сезона.
Девахи картинно взвыли.
— А этот? — водитель пнул носком кроссовки оранжевый бок лежащего перед Чубайсом каяка.
— Этот на ремонте. Вы на нем полдороги не пройдете, потонете на первом же пороге.
— Ладно, — пьяно махнул рукой первый парень. — Не везет нам сегодня, куда ни сунемся, все на фиг закрыто!
— Очень сожалею, — снова развел руками Чубайс. — Весной приезжайте, когда снег на Хермоне тает. Вот когда самое катание!
— Спасибо, утешил, — отозвался водитель. — До весны еще дожить нужно.
Компания забралась в джип, и водитель, желая компенсировать неудачу, помчался по станции, лавируя между эвкалиптами, точно лыжник на слаломе.
— Ненормальные! — закричала Света, вскочив с места. — Сейчас расшибетесь!
Но водитель хорошо владел машиной. Визжа тормозами и завывая мотором, джип пронесся сквозь станцию, вылетел через распахнутые ворота и скрылся. В наступившей тишине разнесся отчаянный собачий визг, моментально перешедший в жалобное скуление.
— Что это такое?! — вскричала Света. Сердце ее оборвалось. Она бросилась к месту, откуда доносился голос умирающей собаки, и ее глазам открылась ужасная картина. Лавируя между стволами, джип наехал на мирно спящего под эвкалиптом Франклина и раздавил его. Кровь, кишки, клочья шерсти разлетелись во все стороны. Когда Света подбежала к своему любимцу, Франклин еще скулил, но глаза его уже стекленели, и спустя несколько секунд душа собаки оставила бренное тело и умчалась в заоблачные выси.
Свете показалось, будто она теряет рассудок. Неожиданная смерть любимого существа сбила ее с ног. Она упала на колени возле изуродованного трупа Франклина.
— Неужели это навсегда? — шептала она, не в силах прикоснуться к залитой кровью и желудочной слизью шерсти. — Навсегда, навсегда, навсегда…
И вдруг, неожиданно для самой себя, Света начала молиться.
— Только об одном Тебя прошу, — горячечно шептала она, не веря, не в силах поверить случившемуся, — верни назад время, на какие-нибудь десять минут, верни его назад. Дай мне еще раз обнять живого Франклина, прижать к себе, укрыть от колес.
Слезы лились из глаз, текли минуты, а Франклин, вернее то, что от него осталось, лежал перед ней безучастный, бездыханный и уже совершенно чужой. Смерть властно и непреклонно провела между ними невидимую, но хорошо ощущаемую границу.
— Пойдем, Света, — Чубайс сначала осторожно прикоснулся к ее плечу, а затем подхватил под руки, поднял с колен и повел к домику. Он обнимал ее за плечи, но она не воспринимала его объятие как прикосновение мужчины, ее мысли и чувства были далеко.
В домике Чубайс усадил за стол безжизненно повисшую Свету и кинулся наружу.
— Сейчас, я сейчас! — крикнул он.
Прошло несколько томительных минут. Света безучастно смотрела в одну точку. Вместе с Франклином в ней умерла какая-то часть ее личности, и покалеченная душа судорожно зализывала место разрыва.
Чубайс возник на пороге, точно чертик из табакерки. В руках он держал бутылку виски.
— Вот, — сказал он, переступая порог. — Помянем собачку. Славный был песик.
Он по-хозяйски достал стаканы, налил Свете до краев, себе плеснул не меньше, однако пить не стал, а лишь пригубил. Света же большими глотками осушила свой стакан.
— Съешь что-нибудь, — Чубайс вытащил из холодильника нарезанный сыр. Света автоматически взяла ломтик, положила в рот.
Чубайс снова налил виски.
— Еще по одной?
Она отрицательно покачала головой. Мир поплыл и закачался, но сосущая боль под сердцем отступила. Она осталась одна, самого близкого существа уже не было рядом. Хотелось кричать, кататься по полу от невыносимой тоски, от каменной тяжести внезапно навалившегося горя, но слез не было, и от этого тяжесть казалась еще непереносимее.
— Я понимаю, как тяжело потерять такого друга, — вкрадчиво произнес Чубайс. — Есть потери, которые невозможно восполнить. Но не нужно так убиваться, пусть Франклин погиб, но жизнь-то не кончилась! Возьми себя в руки, в мире осталось так много прекрасного.
Он сжал руку Светы и стал гладить ее нежно и властно. Потом раскрыл ее ладонь и припал к ней губами.
Свете никто и никогда не целовал руку. Она только видела, как это делают в исторических фильмах, и прикосновение горячих мужских губ к ее открытой ладони оказало на Свету магнетическое воздействие. Было что-то сокровенно-интимное в этом поцелуе, словно Чубайс прикоснулся к самой скрытой части ее существа.
Когда Толя начал лизать внутреннюю поверхность ладони, наконец пошли слезы. Света задрожала от плача, и Чубайс, прижав ее к себе, стал жадно целовать мокрые от слез губы, глаза и щеки.
А дальше произошло нечто странное. Позже, вспоминая ту минуту, Светлана никак не могла понять, что толкнуло ее отдаться Чубайсу, отдаться бурно, страстно, бесстыдно. Отчаяние от несправедливости мира и протест против Того, кто не пожелал услышать ее молитву, — вот что толкнуло ее в призывно распахнутые объятия.
Когда наслаждение мутной волной прокатилось через ее тело, оставив за собой грязную лену стыда, она, уже понимая, что происходит, столкнула с себя тяжело дышащего Чубайса, поднялась с пола, брезгливо передернула плечами и полураздетой, в едва прикрывающей бедра футболке, выскочила из домика. Подойдя к Иордану, Света забралась по колено в ледяную, быстро несущуюся мимо воду и тщательно умылась, стирая с лица слюну Чубайса. Холод и злость разогнали хмель, мерзость от совершившегося тошнотворным комком застряла в груди.
Чубайс лениво поднялся с пола и двинулся вслед за любовницей. Ему было хорошо. Он подозревал, что за тихой сдержанностью манер Светы может прятаться бес, но такого урагана даже представить себе не мог. Хороша бестия! Приведя в порядок одежду, он уселся на скамейке возле крыльца и с наслаждением закурил.
Не глядя в его сторону, Света прошла мимо и скрылась в домике. Повернув голову, Чубайс охватил взглядом ее белые полные ноги, жадно отметил черную полоску криво натянутых трусиков и сглотнул. Случившееся казалось ему дивным сном.
«Вот же повезло Диме, — подумал Чубайс. — Такую бабу отхватил. А ведь по виду ни за что не скажешь!»
Света переоделась и вышла из домика. Чубайс вскочил со скамейки, подошел к ней и уверенно положил руку на плечо. Она сбросила ее брезгливым движением.
— Вот что, Толя, — сказала она дрожащим от ярости голосом. — Я не знаю, как это получилось, но больше пальцем ко мне не смей прикоснуться.
— Светушка, милая, — Чубайс попытался обнять ее за плечи, но та с силой оттолкнула его в сторону. Горе перешло в гнев, а с гневом ей было легче управиться, у него был адрес, и она знала, как нужно поступать.
— Отойди, сволочь рыжая! Ты подло воспользовался моей минутой слабости. Запомни, если посмеешь еще раз ко мне приблизиться или хоть слово об этом кому скажешь, пулей вылетишь с работы. Понял, гад?! А сейчас убирайся отсюда, и чтоб до приезда Димы глаза мои тебя не видели.
Света плюнула Чубайсу в лицо, затем отвесила ему звонкую пощечину, вошла в домик и заперла дверь.
Чубайс молча повернулся и пошел к своей машине. Он весь кипел. Давно его так не оскорбляли! Бывали в его жизни драки, и прежде случалось получать затрещины и расплачиваться той же монетой, но такого презрения от только что стонавшей под ним женщины и таких белых от ярости глаз он еще не встречал.
— Ах ты, сука! — шипел он сквозь сжатые от злости зубы. — Ах ты подлая, похотливая тварь! Это я отсюда пулей вылечу? Ну, это мы еще посмотрим, кто из нас двоих пуля и кто лучше умеет летать!
В его разгоряченном ненавистью мозгу тут же возник план мщения. План до того простой и ясный, что, садясь в машину, Чубайс даже засмеялся. Захлопнув дверь, он завел мотор, достал из бардачка пачку салфеток и, брезгливо передернувшись, вытер с лица плевок. Странно, всего несколько минут назад, катаясь со Светланой по полу, он с жадностью слизывал с ее губ эту самую слюну, сейчас же она вызывала в нем дрожь омерзения. Чубайс еще раз быстро прикинул в уме все пункты плана мщения и, внезапно успокоившись, снова рассмеялся.
Зло мир принимает просто. Оно как бы встроено в него изначально и потому понятно. Куда легче согласиться с мрачной перспективой, чем поверить в то, что тучи сами собой рассеются. Созидание сложнее деструкции, поэтому желающему разрушать судьба любезно предоставляет множество рычагов.
Каждую весну Дима обновлял договор с кибуцем. Процедура эта носила чисто условный характер, высокие договаривающиеся стороны вполне устраивали друг друга. Арендная плата за первые четыре года полностью покрыла понесенные кибуцем расходы, и начиная с пятого каяки приносили чистый червонный доход.
В прошлый раз Дима взял с собой Чубайса. По дороге надо было набрать товаров для открытия сезона, и Дима, любивший совмещать несколько дел, решил после короткой процедуры подписания заехать в Тверию и закупиться по полной. Всю дорогу Чубайс расспрашивал о кибуце, о его секретаре, с которым Дима вел дела, об условиях договора. Ничего не подозревавший Дима болтал без умолку. Он считал Чубайса почти компаньоном, да и скрывать было нечего, все дела бизнеса просматривались как на ладони.
Чубайс сам не понимал, для чего ему эти сведения, но по привычке подбирать любую плохо лежащую вещь расспрашивал обо всех подробностях. И вот пробил час. Дима давно забыл про тот разговор, а Чубайс, озаренный молнией злодейства, принялся за дело.
Выехав со станции, он покатил прямехонько в кибуц. Отыскать секретаря оказалось совсем непросто, поля кибуца были разбросаны по всей долине Хула, и точно указать, где сейчас находится его джип, никто толком не мог. Через два часа слегка опешивший от чубайсовского предложения секретарь, осанистый, умеренно полный мужчина средних лет с коричневой от загара треугольной плешью, с сомнением покачал головой.
— То, что вы говорите, звучит весьма заманчиво, но я сам не могу принять такое решение. Погодите два дня, я вынесу ваш вопрос на расширенное правление совета кибуца.
— Об одном вас попрошу, — деловым тоном ответил Чубайс. — Я и нынешний арендатор работаем вместе. Если ему станет известно о наших переговорах, то сами понимаете…
— Конечно, конечно, — заверил его секретарь. — Не волнуйтесь, все останется между нами.
Секретаря связывали с Волковым пять лет общения. Он помнил, как тот пришел к нему с идеей и как эта идея трудами и заботами Димы превратилось в живое, веселое дело. Но то, что предлагал Чубайс, выглядело весьма и весьма соблазнительно, хоть и не совсем, э-э-э, чистоплотно.
Чубайс просто и прямо предложил передать ему право на ведение бизнеса каяков и за это платить за аренду ровно в два раза больше. В холодном мире торговли не существует ни родственных связей, ни дружеских отношений. В конечном итоге все упирается в цифры. И поскольку особого злодейства в передаче подряда более выгодному заказчику правление не усмотрело, было решено договор с Волковым не продлевать. Впрочем, в качестве особого расположения и учитывая прошлые заслуги, секретарю позволялось предложить Диме те же условия, которые поступили от конкурента, и, если тот согласится, оставить дело в его руках.
Явившись, как обычно, продлевать договор, Дима сразу почувствовал неладное. Обычно приветливый и улыбчивый секретарь смотрел в сторону и разговаривал отстраненно и сухо. Вместо быстрого улаживания формальностей он передал Волкову выписку из постановления совета кибуца. Тот прочитал и опешил.
— Но вы же хотите забрать весь мой доход! — воскликнул Дима. — Неужели правление предполагает, что я стану работать бесплатно?
— Правление располагает предложением от другого заинтересованного лица, — холодно произнес секретарь.
— И это лицо согласно платить в два раза больше?
— Да.
— Но такого просто не может быть! Я знаю каждую веревку на каяках и говорю вам, что не только мне, но и рабочим почти ничего не останется. Тот, кто вам такое предложил, попросту ничего не понимает в деле.
— Уверяю, — заверил секретарь, — конкурент разбирается в каяках и веревках ничуть не хуже вашего.
— Значит, он попросту хочет выжить меня! По-другому это нельзя объяснить!
— Вполне вероятно, — сухо произнес секретарь, — что вы, господин Волков, хорошо умеете чинить каяки и организовывать обслуживание клиентов. Однако сии весьма достойные уважения качества вовсе не означают умение ладить с бухгалтерией. Этот бизнес может принести кибуцу большую пользу. Пять лет дело было в полном вашем распоряжении, и вы достигли неплохих результатов. Но теперь мы хотим дать возможность проявить себя другому подрядчику.
— Но это же мое дело! — вскричал Дима. — Я его придумал, я организовал. Не будь меня… — Он махнул рукой. — Э, что там говорить, вы дождались, пока я поставлю бизнес на крепкие рельсы, вернули затраты, а теперь решили передать дело своему человеку!
— Мы благодарны вам за деловую инициативу, — ответил секретарь. — Однако не нужно утрировать! Без начального капитала, внесенного кибуцем, и, самое главное, исключительного права пользования водным ресурсом, протекающим по нашей земле, ваша идея так бы и осталась пустой фантазией. Вы хорошо зарабатывали последние годы. — Он полистал бумаги в папке и уточнил: — Последние пять лет. Возможно, даже чересчур хорошо. А сейчас требуется перевести дело на более эффективные рельсы. Речь, в частности, идет и о том, что арендатору придется попросту меньше зарабатывать.
— Не меньше! — в отчаянии вскричал Волков. — Не меньше, а вообще не зарабатывать!
— Я не могу изменить решение совета кибуца, — закончил разговор секретарь. — Или вы принимаете условия, или передаете дело другому арендатору. Учтите, — добавил он более мягким тоном, — по правилам, для того чтобы получить подряд, требуется представить предложение лучшее, чем у конкурента. Но, учитывая ваши прошлые заслуги, мы согласны, чтобы оно было по крайней мере таким же.
— Таким же! — вспылил Дима. — Да найдите идиота, который захочет пахать по двенадцать часов в день за сумму, равную пособию по безработице!
— Такой идиот у нас уже есть, — секретарь встал, давая понять, что разговор закончен.
Возвращаясь домой, Волков то и дело бил руками о баранку и орал дурным голосом. Его мир, ставший привычным и прочным, мир, в котором он чувствовал себя так уютно, развалился за пять минут. Дима никак не мог поверить, что это происходит именно с ним. Ведь он приложил столько усилий, дабы обеспечить себе и Светке надежное будущее. Не ленился, думал только о бизнесе, внедрил столько маленьких, но эффективных улучшений, с работниками вел себя щедро и ровно. И вот, когда пришла пора чуть-чуть расправить плечи и немного насладиться плодами многолетнего труда, — трах-бац, на тебе! За что, почему? Чем он прогневил судьбу, в чем провинился?!
Сам того не подозревая, Дима Волков бросал в мировое пространство извечные вопросы, над которыми человечество ломает голову не один десяток веков.
В тот вечер было выпито много виски и произнесено немало обидных слов в адрес кибуца и анонимного конкурента. Свету тоже потрясла перспектива бросить обжитое место и перебираться неведомо куда. Она намеревалась прожить на станции много лет, купила семена цветов и луковицы тюльпанов, завезла жирную землю, собираясь украсить полянку перед домиком большой клумбой. Теперь и станции, и клумбе, и всем планам и намерениям Светы пришел конец. Принимать новые условия не имело смысла. Нужно было паковать вещи и уезжать, ведь старая аренда заканчивалась уже через неделю.
До открытия сезона оставалось меньше месяца. В принципе все было готово: каяки приведены в полный порядок, работники явятся в назначенный день, и каждый из них знает свои обязанности. Однако новому человеку будет весьма трудно увязать концы с концами. Собирая вещи, Дима думал про это с немалой долей мстительности. Он не собирался ничем помогать конкуренту. Пусть сам ломает голову, где лежит клей для резины и в каком гараже лучше всего обслуживать мини-бус, возвращающий туристов к месту высадки, не говоря уже о тысяче прочих мелочей, каждая из которых могла сильно застопорить отлаженный механизм бизнеса.
Не раз и не два он с трудом удерживался от того, чтобы обзвонить всех работников и уволить к чертовой матери всех подряд, до одного, прямо сейчас! Пусть новый хозяин сам подбирает себе команду. Дима даже брал сотовый телефон, но, прикоснувшись пальцами к гладким прохладным кнопочкам, останавливался. Его мир рухнул и рассыпался, он сам остался без работы, но почему такой же удар должны получить и другие люди?! Если новый хозяин захочет уволить старых работников и набрать новых, пусть делает это сам. И пусть горькая весть исходит из его уст.
Однако, к вящему удивлению Димы, соперник не спешил принимать дела. Он вообще не появлялся на станции, и мысль о злосчастном разговоре с секретарем начала представляться наваждением, дурным сном. Но вещи были уложены, снята квартира в Тверии, начаты поиски работы.
Сунувшись в несколько мест, Дима осознал, что стал известным человеком. За пять лет на каяках перекатались все кому не лень, и многие запомнили его лицо. Да, работы для него оказалось сколько угодно, нужно было лишь не продешевить и впрячься в новую лямку на хороших условиях. Однако самое выгодное предложение из всех им полученных едва достигало четверти того, что он зарабатывал на Иордане. Тем не менее жизнь снова начала приобретать вкус и смысл.
Наступил день отъезда. Конкурент так и не появился, и Дима решил запереть станцию на все замки и отбыть. Связку с ключами он планировал забросить секретарю кибуца, а дальше пусть новый арендатор сам разбирается, какой ключ подходит к какому замку.
Когда вещи были уложены в машину и он отправился запирать двери, на станцию вкатил автомобиль Чубайса.
«Попрощаться приехал», — с теплотой подумал Дима и приветственно помахал вылезающему из машины Чубайсу. Тот не ответил, скользнул по Волкову невидящим взглядом и быстро пошел к домику. Несколько дней назад Дима говорил с Чубайсом по телефону и объяснил, что происходит. Тот ничего не спросил, просто выслушал и попрощался. Диму это удивило, он все-таки ожидал какого-то сочувствия, нескольких фраз типа «вот же гад», «ну и сволочи». Но не дождался.
Войдя в домик, Чубайс по-хозяйски уселся на стул и вытянул ноги.
— Ты чего расселся? — удивленно спросила Света, запихивая в сумку чашки и тарелки, оставшиеся после завтрака. — Мы уезжаем, Дима сейчас запрет домик.
— Давай, давай, голубушка, — презрительно бросил Чубайс, — пулей лети отсюда. И чтоб глаза мои тебя больше не видели.
— Что-что? — Света распрямилась, и в ее глазах блеснуло осознание.
— То, что слышишь. А домик нечего запирать. Оставь ключи на столе, забирай свои манатки и вали из моего бизнеса.
— Так это ты? — она охнула и прикрыла рот рукой. — Ты и есть тот самый негодяй…
— Оценки держи при себе, я в них не нуждаюсь. И вали — пулей, пулей.
Света вышла из домика и сделала знак мужу.
— Не запирай, арендатор уже там.
— Что-о-о?
— Да-да, именно так!
Дима вытащил из кармана связку ключей и с силой бросил в недоделанную клумбу. Связка глубоко вонзилась в жирную землю. Стоявший в дверях домика Чубайс лишь усмехнулся. Он был на вершине блаженства. Ему рассказывали, будто нет на свете ничего слаще мести, и вот теперь представилась возможность лично убедиться в справедливости этого утверждения. Ему было так хорошо, что он даже жалел своих жертв и готов был простить Свете обиду и унижение.
Чубайс с вновь нахлынувшим аппетитом оглядел роскошные формы усаживающейся в машину женщины, но та, словно почувствовав его ощупывающий взгляд, подняла голову и посмотрела на него с такой ненавистью, что жалость сразу улетучилась.
«А и поделом тебе, сука!» — подумал Чубайс и плюнул на пол. Плюнул и сразу спохватился — ведь домик теперь принадлежал ему, и к вечеру он собирался перевезти сюда Люду с дочкой. Чубайс открыл кухонный шкафчик, отыскал пачку забытых салфеток, вытащил одну и тщательно затер плевок.
Дима и Света уселись в машину, взревел мотор, и станция поплыла назад, а вместе с ней и часть их жизни. Не самая худшая часть.
Прошла неделя. Чубайс перевез семью на станцию и потихоньку осваивал новое жилое пространство. До открытия сезона оставалось чуть больше двадцати дней, а дел никаких не было. Мстительным планам Димы не суждено было сбыться, новый арендатор не хуже его самого знал, на какой полке лежит клей и в каком гараже лучше всего обслуживать мини-бус. Как говорил Наполеон, чтобы победить, нужна внезапность, а значит — скрытность. И это наставление великого полководца Чубайс, сам того не подозревая, выполнил с величайшим тщанием. Удар получился таким, что Волков несколько дней не мог прийти в себя.
— Ну и подлец! — то и дело повторял он, изумленно крутя коротко остриженной головой. — Пригрел змею на груди, точнее не скажешь!
Света отмалчивалась. Она понимала, что несчастье пришло с ее стороны, но не решалась признаться. Не потому, что боялась рассказать мужу, как все было на самом деле, а жалея Диму. Ведь правда утяжелила бы обиду и усилила горечь.
Пока Волков разъезжал по окрестностям Тверии в поисках работы, Чубайс неспешно разгуливал вокруг станции. Первые два дня он лихорадочно проверял, все ли готово к открытию сезона. Совершенно ненужное, бессмысленное времяпрепровождение. Чубайс прекрасно знал, что все готово, но волнение делало свое дело, заставляя метаться от сарая с уложенными каяками до конторки с пачкой договоров с поставщиками. В конце концов он утешился заботами о пони. Лошадки с грустными глазами, как всегда, принесли ему покой. Когда же волнение и нервная дрожь схлынули, Чубайс принялся бродить по берегу Иордана.
Люда сразу почувствовала себя на станции как дома. Первые два дня она без устали мыла и чистила домик, нещадно ругая Свету.
— Вот же грязищу развела! — восклицала она, выныривая с перепачканной тряпкой в руках из-под кухонной раковины. — А с виду чистюля чистюлей!
Натянув резиновые перчатки, Люда истово драила сортир, презрительно перекосив вишневый ротик.
— Хозяйку узнают по раковине в кухне и унитазу, — сообщила она мужу, когда тот привез Лялю из детского садика.
— А ты что, — удивился Чубайс, — ни разу тут в туалет не ходила?
— Ходила, да только внимания не обращала!
— Вот и сейчас не обращай, — посоветовал Чубайс.
Люда пропустила его замечание мимо ушей, подала на стол вместо ужина колбасу и помидоры, а сама продолжила уборку.
Насытившись, Чубайс посадил Лялю перед телевизором, а сам вышел покурить. Он брея под сенью ветвей, солнце валилось за верхушки деревьев, и внизу уже царил приятный сумрак. Прошлогодние колеи от колес автомобилей бурно заросли свежей травой. В фиолетовом небе безмолвно и чарующе одна за другой зажигались звезды, отражаясь в Иордане. Пахло влажной травой, из быстро наливающихся чернотой крон тревожно покрикивала невидимая птица. Как только солнце скрылось из виду, по реке пополз серебристый туман и воздух немедленно наполнился сыростью.
Дурацкие мысли приползли вместе с туманом. Обида на Свету давно отступила, Чубайс регулярно будоражил, растравлял ее, вспоминая плевок и белые от ярости глаза женщины. Но злость выдохлась, и в голову хмелем ударили воспоминания о доброй работе вместе с Димой, о трех или четырех семейных пирушках, где они так дружески выпивали и закусывали, о сладких минутах наслаждения, подаренных ему Светой.
Разглядывая серебристый бархат тумана, он вдруг пожалел о своем поступке. Честное слово, было бы куда лучше, если бы все осталось по-прежнему. Нет, это еще не было раскаянием, но удовольствие от мести, сладкое томление в груди куда-то пропало, а ясная картина мира чуть потемнела, как темнеет блестящая поверхность реки под тенью набежавшей тучки, закрывшей солнце посередине летнего дня.
— Глупости! — воскликнул Чубайс и, словно выталкивая нежелательного гостя, энергично замахал руками. — Что сделано, то сделано. И с этим нужно жить дальше.
Пока Света расставляла вещи в квартире, Дима Волков носился по окрестностям Тверии в поисках работы. Ее оказалось много, больше, чем он мог предположить. Удачливого бизнесмена хотели все — и хозяева больших предприятий, и владельцы средних и малых туристических бизнесов. Вокруг Кинерета цвела индустрия развлечений: прогулки на катерах и джипах, конные экскурсии, водные лыжи, парашюты, виндсерфинг, багги — маленькие вездеходы, на которых можно было забраться куда угодно — прогулки по ущельям, рестораны, байдарки, аттракционы. И везде требовались удачливые и предприимчивые люди.
Дима с приятным удивлением осознал, что его мнение что-то значит в этом мире. С ним доверительно советовались, еще не приняв на работу, записывали его слова как важное деловое решение, его приглашали на обеды, делали заманчивые предложения.
Черт побери! Жизнь еще не кончилась! Каяки на Иордане, которые он воспринимал как конечную станцию своей карьеры, теперь представлялись только стартом, первой ступенькой лестницы, ведущей к расцвеченным бенгальскими огнями высотам успеха.
Денег, правда, пока обещали меньше, зато перспективы открывались куда обширнее. Одним прекрасным утром он не поехал искать работу, а уселся за стол, вывалил перед собой собранные визитные карточки с записанными на них предложениями и занялся сортировкой. Выбор представлялся нелегким, но когда-то нужно было его совершить. Перебирая карточки, он наткнулся на одну без всяких пометок. Она была сделана из плотного матового картона, имя владельца написано простым четким шрифтом. Он долго вертел ее, пытаясь вспомнить, о ком идет речь. Прошло несколько долгих минут, прежде чем перед его мысленным взором возникло лицо с длинной бородой.
«Жизнь по-всякому оборачивается, — зазвучал в ушах Димы голос харидействующего „пингвина“, — пусть карточка полежит в вашем кошельке. Мало ли что».
— Вот же оно, — прошептал Дима, сжимая карточку. — То самое «мало ли что»! Пусть чудотворец Рашуль поставит на место мерзавца Чубайса!
Поселок Явниэль расположен в нескольких километрах от озера. Нужно подняться вверх по узкой дороге, карабкающейся по склону горы, стараясь не смотреть на голубую гладь Кинерета, уткнувшуюся в розовый бок Голанских высот. Редкий водитель сумеет удержаться и не бросить хоть один взгляд на удивительную картину. Бросит и тут же переведет глаза на черную полосу асфальта; крутится, вьется дорога, стремительно бежит по краю обрыва; дорого, ох как дорого может обойтись зазевавшемуся водителю любование красотами Святой земли.
Явниэль прячется между желтыми буграми холмов, весь поселок — три улицы и разбросанные посреди окружающих его полей фермы. Отыскать Рашуля оказалось проще простого. Заметив нескольких человек, сидящих на скамейке перед одним из домиков, Дима остановил машину, опустил стекло и спросил, как отыскать чудотворца.
— Ты уже отыскал, — доброжелательно ответил один из них, высокий полный старик с окладистой, аккуратно подстриженной бородой и внимательными глазами. — Чудотворец здесь живет.
— Прекрасно! — воскликнул Дима. — Он сейчас принимает?
— Он-то принимает, — рассудительно произнес старик, — только очередь к нему за две недели занимать нужно. Ты записался?
— А как же, — буркнул Дима. Он запарковал машину и решительным шагом вошел в дом. Большая комната, видимо приемная, была заполнена посетителями. Они сидели на скамейках, расставленных вдоль стен, и сосредоточенно читали, уткнувшись в маленькие книжечки. Губы посетителей беззвучно шевелились, а вид у них был весьма взволнованный.
«Псалмы долдонят», — сообразил Дима.
Секретарь Рашуля узнал его сразу и с приветливой улыбкой поднялся из-за небольшого стола, преграждающего дверь во внутреннюю комнату. Чтобы подойти к двери, требовалось обогнуть стол и миновать секретаря.
— Добрый день, — сказал Дима. — Вот, решил воспользоваться вашим предложением.
— Учитель вчера предупредил, — с мягкой улыбкой произнес секретарь, — что сегодня к нам пожалует необычный гость. Я все пытался сообразить, кто бы это мог быть, но, честно признаюсь, о вас даже не подумал.
Он говорил самым обычным тоном, словно речь шла не о пророчестве, не о внезапном прогибе реальности, а о чем-то весьма обыденном, почти заурядном. Словно такого рода чудеса валялись в этом доме под ногами.
«Да он врет, — вдруг сообразил Дима. — Лепит горбатого, берет меня на фу-фу. Необычный гость! Так можно сказать о ком угодно, и каждый поверит!»
— Да вы не волнуйтесь, — сказал секретарь, неверно истолковав гримасу, исказившую лицо Димы. — Рашуль вас скоро примет. Садитесь вот здесь, — он гостеприимно указал на свой собственный стул. — Хотите псалмы почитать?
— Нет, спасибо, — отказался Дима. Ему было стыдно признаться, что читать на иврите он толком так и не научился. Разбирал самые простые слова, а когда дело доходило до документов, под самыми разными предлогами просил кого-нибудь из местных жителей прочитать их вслух. На слух Дима воспринимал куда быстрее и лучше. Ивритские буквы, напоминавшие маленьких черных червячков, уползали из зоны его внимания, будто глаз постоянно терял фокус, не в силах сосредоточиться на этих затейливых закорючках.
Он уселся на стул секретаря и еще раз окинул взглядом приемную. Ему не понравились сидевшие в ней люди. В каждом Дима усмотрел некую ущербность, внутреннюю трещину. Человек нормального душевного здоровья не станет сидеть с физиономией каменной бабы, истово шевеля губами.
Он понимал, что в эту комнату каждого привели разного рода несчастья и неприятности, сравнимые с его, Диминой, бедой. Но себя он видел наособицу. Его случай был отдельным, выпадающим из рамок привычных напастей, подлым, беззастенчивым случаем, свалившимся на него без всякой вины, по лихой воле негодяя.
«Человек должен сам решать свои проблемы, — подумал Дима. — Стыдно пользоваться костылями, тем более столь сомнительного свойства. Но куда денешься! Бывают ситуации, в которых ни вздохнуть, ни высморкаться! Ну что я могу сделать Чубайсу? Морду набить? Колеса в машине проколоть? Что, что? Вот и приходится искать нестандартный выход. А деляги от мистики тут нас и ловят. В общем, так, — твердо решил Дима, — если этот Рашуль попросит денег за помощь — я сразу поднимаюсь и ухожу. Все ясно. Да-да, все ясно!
А вообще как было бы славно приехать вечерком на станцию, поймать этого мерзавца и со всего размаху перетянуть его колом вдоль спины!»
Дима стал представлять себе эту сцену, и воображение тут же услужливо заторопилось, подсовывая картины одна красочнее другой. И чем дольше мечталось, тем кровожаднее становились грезы, страшнее увечья, острее муки. Вот Чубайс с переломанными руками валится в Иордан и, не в силах выплыть, булькая, уходит на дно, бросая на Диму последний, полный ужаса взгляд. И только пузыри плывут, лопаясь по воде. Пузыри и туман.
А вот Чубайс с разбитым в прах лицом оседает у эвкалипта и, выплевывая зубы, жалобно мычит, пуская кровавые пузыри. Рубашка на груди перепачкана сгустками красной мокроты, глаза бессмысленно выпячены от боли, тяжелое дыхание со свистом вырывается через искалеченный рот. И кровавые пузыри, пузыри, пузыри…
Почему-то именно они присутствовали во всех мечтаниях, составляя главный атрибут мести.
— Прошу, — секретарь осторожно тронул за плечо размечтавшегося Волкова. — Учитель ждет вас.
Рашуль походил на завскладом небольшого предприятия. Таким он показался Диме. Обстоятельных размеров человек в черном пиджаке, бархатной шапочке, прикрывающей лысину, с седой бородой во все лицо и цепким взглядом. Он сидел за роскошным буковым столом со столешницей из темно-коричневой кожи. На столе горели две свечи и стояла в серебряной рамочке табличка с письменами на иврите. Чудотворец опирался на спинку глубокого кресла, и, когда Дима уселся на предложенный секретарем стул, лицо Рашуля оказалось точно между огоньками свечей.
«Вот артист», — подумал Дима, и Рашуль, словно услышав его мысли, улыбнулся. Хорошо улыбнулся, весело и по-доброму, и от этой улыбки на душе у Димы стало спокойно. Невидимые нити доверия вдруг протянулись между ним и этим совсем незнакомым, чужим человеком.
— Знаешь, — спросил Рашуль приятным низким баритоном, — какая самая тяжелая заповедь на свете?
— Нет, — пожал плечами Дима. Он вообще про заповеди слышал полтора раза, а уж какая из них легкая, а какая тяжелая, не имел даже понятия.
— Всевышний освятил нас множеством повелений, — продолжил Рашуль. Его голос оказывал на Диму завораживающее действие. — И наиболее сложное из них — любить людей. Да, всех людей, вне зависимости от того, как они себя ведут и как относятся к нам. Проще всего, конечно, любить тех, кто похож на тебя. Но настоящее выполнение заповеди заключается в том, чтобы научиться дарить любовь каждому. Подобно дереву, которое делится своей тенью с любым, кто войдет под его крону.
«Какая, к черту, любовь? При чем здесь заповеди? Где я и где они? — возмущенно подумал Дима. — Он просто гипнотизирует меня своим голосом и взглядом. Как удав кролика, перед тем как заглотить его живьем!»
Волков хотел развить и продолжить эту мысль, но она вдруг исчезла, смытая валом тепла и доверия. В его организме началась удивительная химическая реакция, голос и взгляд Рашуля заставили работать какие-то тайные железы внутренней секреции, и они принялись вбрасывать в кровь ферменты, вызывающие блаженство. Диме стало не просто хорошо, а очень, очень хорошо, без водки и сигарет, непонятно почему хорошо. Вот так просто сидеть в комнате, смотреть на Учителя и слушать, что он говорит, наслаждаясь звуком голоса.
— На твоего обидчика, — продолжал тем временем Рашуль, — также распространяется действие заповеди. Скажи, по-твоему, любовь сопоставима с кровавыми пузырями?
Он снова улыбнулся, а Дима вздрогнул, выпадая из блаженного кайфа. Рашуль читал его мысли. Да, совершенно и однозначно цепкий глаз чудотворца проникал в самые сокровенные уголки Диминого сознания. Как же с этим жить дальше, ведь от такого контроля не спрячешься, не убежишь?!
— Расскажи мне про свою обиду, — мягко попросил Рашуль. — Да, я действительно кое-что могу увидеть, но не все, далеко не все. Только самые общие черты. Если ты хочешь, чтобы я помог, постарайся не пропустить ни одной, даже самой незначительной подробности.
— Да что тут рассказывать! — воскликнул Дима и начал говорить. К его собственному удивлению, рассказ получился довольно длинным. Рашуль внимательно слушал, глядя Диме прямо в лицо, а когда тот закончил, отвернулся к стене и долго барабанил пальцами по кожаному подлокотнику кресла. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая чуть слышным потрескиванием свечей. Проезжающие по дороге автомобили двигались совершенно бесшумно.
«Окна специальные поставили, — сообразил Дима. — Со звуковой изоляцией».
— Все совсем не так просто, как ты себе представляешь, — наконец произнес Рашуль. — За спиной твоего Чубайса кроются грозные силы.
— Да за этим задрыгой никто не стоит! — вскричал Дима, но тут же осекся. В присутствии Рашуля столь явное проявление эмоций казалось несусветной грубостью.
— Ты просто их не видишь, — пояснил Рашуль. — Но они есть, а Чубайс всего лишь марионетка в их руках. Самому тебе с ними не справиться.
— Как справиться с тем, кого не видишь? — возразил Дима.
— Резонное замечание, — улыбнулся Рашуль. — Давай поступим так. Ты отправишься на станцию и передашь Чубайсу, что он должен разорвать свой договор с кибуцем, выплатить, если понадобится, неустойку и вернуть тебе право на аренду.
— Чего? — выпучил глаза Дима. — Никаких шансов! Он же не сумасшедший!
— И в завершение своих слов, — не обращая внимания на реакцию Димы, продолжил Рашуль, — передай, если он откажется выполнить твои требования, ему придется иметь дело со мной.
— Да он про вас слыхом не слыхивал.
— Он, может, и не слыхивал, зато те, другие, хорошо со мной знакомы. Действуй, Дима, и держи меня в курсе событий.
— Как держать?
— Вот тебе номер моего сотового телефона, — Рашуль вытащил из ящика стола листок бумаги, извлек из внутреннего кармана пиджака остро заточенный карандаш и записал номер. — Звони. Я всегда на связи. Думаю, что твой недруг скоро сам придет к тебе и попросит вернуться на станцию.
Дима раскрыл рот, сначала от удивления, а потом решив произнести несколько благодарственных слов, но стоявший за спиной секретарь осторожно, однако вполне недвусмысленно толкнул его в плечо, давая понять, что прием завершен.
— Не вздумайте передавать третьему лицу номер Учителя, — предупредил секретарь, когда они вышли из комнаты. — Если позвонит чужой, он не возьмет трубку.
— А как Рашуль узнает, кто звонит? — поинтересовался Дима.
— Учитель узнает. Желаю вам удачи.
Секретарь повернулся к очереди и царственным жестом извлек из нее следующего посетителя. Дима посмотрел, как за их спинами закрылась дверь кабинета, повернулся и пошел к машине.
«Ну и задачка, — думал он, медленно спускаясь к Кинерету. — Я буду иметь вид полного идиота. Чубайс обхохочется. Заплати неустойку и верни аренду, а не то… будешь иметь дело с Рашулем. Тоже мне угроза! Но Учитель уверен, что его слова подействуют. И не просто подействуют, а Чубайс сам станет просить меня вернуться на станцию. Чудо дивное! Впрочем, чего еще ждать от чудотворца! За этим я к нему и пришел!»
Он на разные лады прокручивал в голове слова Рашуля, прекрасно понимал их нелепость, но с холодной ясностью осознавал, что выполнит все, что велел Учитель.
Марево горячего воздуха струилось над неровной кромкой Голанской возвышенности. Прихотливо извивавшаяся дорога открывала вид то на серебристые купы тополей, то на чайку, медленно взмахивающую крыльями перед самым обрывом, то на красные крыши домиков у склона горы.
Дима не стал советоваться с женой. Он нырнул в ситуацию, как в Иордан за тонущим мальчишкой, не задумываясь, головой вниз. Прямо из Явниэля он отправился на станцию. Ворота — конечно же! — были небрежно полуоткрыты. Дима по-хозяйски затворил их за собой, подъехал к домику и приветственно махнул рукой выскочившей Людмиле.
— Где Чубайс?
— Пошел прогуляться, — удивленно сказала она, вытирая руки кухонным полотенцем. — А зачем он тебе?
— Дело есть. Как его отыскать?
— Сейчас вызвоню, — она вернулась в домик и набрала сотовый мужа.
— Кто-кто? — переспросил Чубайс. — Волков? Хорошо, сейчас буду.
Дима отошел к берегу и остановился возле мостика, на котором он провел долгие-долгие дни, отправляя каяки, и обида с новой силой сжала его сердце. Случившееся было так несправедливо, так подло, что, когда за его спиной раздались шаги Чубайса, он, чтобы успокоиться, изо всех сил сжал кулаки, чувствуя, как ногти больно вонзаются в кожу.
— На работу приехал устраиваться? — насмешливо спросил Чубайс. Пока он шел к станции, фанфары свершившейся мести начисто заглушили шелест пробивающихся ростков раскаяния.
— Да, — ответил Дима. — И как можно быстрее.
Передать Чубайсу слова Рашуля заняло полминуты. Тот смотрел на Диму сначала с недоумением, а потом с жалостью.
— Ты что, парень, — вдруг спросил он нормальным, «старым» голосом, — совсем от обиды рехнулся? Хоть соображаешь немного, что говоришь?
— Да, — твердо сказал Волков. Деваться ему было уже некуда. Он сам, своими собственными руками загнал себя в совершенно идиотское положение, и выход из него был только один: до конца стоять на своем.
— Ты бы, это, к врачу обратился, — продолжал Чубайс. — Светка хоть знает, с чем ты сюда приехал?
— Не смей называть мою жену Светкой, — огрызнулся Волков. — Какая она тебе Светка?!
Чубайс на секунду замолчал, а потом открыл рот и уже собрался объяснить Волкову, кем ему доводится его благонравная супруга, но вдруг воздух раскололся от ужасающего рева. Прямо над Иорданом тройка истребителей «фантом» преодолела звуковой барьер. Когда на станции вновь воцарилась тишина, Чубайс успел опомниться.
— Я не могу принять твое предложение, — сказал он. — Оно мне кажется глупым и нереальным. Будь здоров, дорогой друг Волков. Придумай что-нибудь пооригинальнее. — Он окинул презрительным взглядом багрового от стыда и негодования Диму и пошел к домику.
— С чем он приходил? — спросила Люда.
— По-моему, Дима рехнулся, — ответил Чубайс, усаживаясь за стол. — Представляешь, он предложил мне отказаться от аренды, заплатить кибуцу неустойку и мотать удочки. А иначе, — тут Толя не смог удержать усмешку, — мне придется иметь дело с самим Рашулем из Явниэля.
— А кто это такой?
— «Пингвин» какой-то. Охмурили попы Диму. Знаешь, я уже не раз замечал, как люди в минуту несчастья попадались в лапы к религиозным. Они, точно охотники за бабочками, бродят по жизни с сачком и улавливают души.
— Голимые сволочи! — в сердцах воскликнула Люда. — И куда только Бог смотрит!
Следующий день выдался знойным. Воздух наполнил жаркий дух раскаленной земли, острый аромат нагретой солнцем свежей зелени придавал ему волнующую прелесть. Но уже чувствовалось приближение жгучего лета; осиянные солнцем облака потеряли холодность и белизну и напоминали смятое после бессонной ночи желтое пуховое одеяло.
К вечеру, устав от жары, Люда решила искупаться. Под боком была прекрасная купальня, которой она еще ни разу не воспользовалась. Чубайс придумал себе какое-то дело в Тверии и укатил на весь день. Перебросив полотенце через плечо и взяв за руку Лялю, Люда отправилась в купальню. Прохладная вода маняще журчала, теребя свесившиеся в поток ветки кустарника, шуршали метелки камыша, всплескивала в темнеющей заводи серебристая форель.
Люда посадила дочку на берегу перед входом в купальню, надорвала пакетик «Бамбы» и, оставив девочку уплетать лакомство, вошла внутрь. Дверь она оставила приоткрытой, чтобы слышать все, что происходит с ребенком. Сбросив платье, она оглядела себя в новом купальнике. Хороша, по-прежнему хороша!
Крепко держась за перила, она спустилась по ступенькам в обжигающую воду. Дыхание перехватило, и, чтобы поскорее адаптироваться, Люда прыгнула в Иордан.
А дальше случилось неожиданное. Доски, выгораживающие внутреннее пространство купальни, успели прогнить за зиму. То ли по реке прошла зыбь, то ли последней каплей стала волна, поднятая падением Люды, но часть загородки с треском рухнула и тут же уплыла, уносимая быстрым течением. Река, ворвавшаяся в купальню, подхватила вынырнувшую Люду, ударила об остатки загородки и оглушенную, почти потерявшую сознание, понесла дальше.
От испуга и шока Люда даже не пискнула, прошло всего несколько секунд, как она оказалась за изгибом русла и потеряла из виду купальню. В голове помутилось, Люда не понимала, что происходит, как очутилась в реке и вообще кто она такая. Жила лишь животная часть ее сознания, отчаянно борясь за жизнь, руки и ноги сами собой двигались, не давая телу пойти ко дну. Спустя сорок минут оглушенную, наглотавшуюся воды, ничего не соображающую Люду вынесло в Кинерет. С трудом доплыв до пляжа, она выбралась на берег и без чувств рухнула на пластиковый стул под цветастым зонтом.
Тем временем из глубин Иордана поднялось к поверхности диковинное существо, одно из тех, кого в старых сказках именуют водяными ведьмами. Современной науке еще предстоит изучить этот вид жизни, достоверно описать его, распяв на иголках классификации. Талмудические источники называют их промежуточной формой между человеческой расой и духовными сущностями. Подобно людям, они родятся, умирают, едят, пьют и размножаются. А как духовные сущности — летают от края до края мира и могут заглядывать в будущее. Они созданы из двух основ — огня и воздуха, тогда как все остальные земные создания из четырех — огня, воды, воздуха и земли. Их тела неполноценны в глазах человеческих и поэтому могут принимать самые разнообразные формы.
Поднявшись по ступенькам купальни, ведьма приобрела внешний вид Людмилы. Издалека, не различая лица, их можно было с легкостью перепутать. Быстро одевшись, ведьма набросила полотенце на голову, словно прикрыв мокрые волосы, и вышла наружу.
— Мама! — закричала Ляля. — Мама, я уже съела всю «Бамбу»!
Но «мама» прошла мимо нее, будто мимо неодушевленного предмета. Девочка недоуменно вскинула головку, вскочила на ноги и побежала следом.
Ведьма шла широким шагом, ее движения были быстры, но несколько угловаты. Одной рукой она придерживала край полотенца, закрывавшего лицо, второй отмахивала, точно строевой офицер на плацу. Ее тяжелую походку нельзя было даже сравнить с изящной поступью Людмилы.
— Мама, мама! — кричала Ляля, не в силах догнать ведьму. — Подожди меня, мама!
Ведьма ворвалась в домик, вошла в спальню, распахнула дверцы платяного шкафа и начала выбрасывать из него одежду. Отыскав косынку из полупрозрачной ткани, она накинула ее на лицо вместо полотенца и ринулась на кухню. Стоявшая у двери Ляля не успела освободить дорогу и, получив хороший пинок, растянулась на полу.
Слезы брызнули фонтаном, жалобный детский крик пронзил воздух. Но ведьма не обратила на это ни малейшего внимания. Вытащив из холодильника кастрюли с едой, она жадно набросилась на их содержимое. Ела ведьма точно зверь, загребая еду руками, урча и чавкая.
Ляля с расквашенным носиком, из которого сочилась кровь, выла на полу. В этот самый момент на станцию вернулся Чубайс.
— Люда, что случилось?! — воскликнул он, увидев жену, доедавшую вчерашний суп прямо из кастрюли. — Почему ребенок плачет?
— Папа, папочка! — закричала Ляля, поднимаясь с пола. Увидев окровавленную мордашку девочки, Чубайс подхватил ее на руки, отнес в душевую и осторожно умыл.
— Сильно болит, доченька?
— Уже нет.
— Ну, ничего страшного, расшибла немножко носик, до свадьбы заживет. А как это случилось?
— Мама меня толкнула.
— Мама?! — изумился Чубайс. Люда души не чаяла в дочке и оберегала ее от малейшей опасности. Она бы скорее дала отрубить себе руку, чем толкнула ребенка.
— Мама купалась в речке, а потом сильно захотела есть и побежала домой. Я тоже съела «Бамбу» и побежала за мамой. А потом… потом я помешала ей пройти на кухню, вот она и толкнула меня изо всех сил.
Чубайс слушал Лялю с нарастающим удивлением. Это настолько не походило на Люду, что он оставил ребенка и поспешил на кухню.
— Эй, подруга, что с тобой происходит? — спросил он и, приблизившись к жене, протянул руку, чтобы сорвать с ее лица косынку. Но Люда ловко уклонилась и ударила мужа кулаком в грудь так, что тот отлетел к дверям.
— Кончай жрать, как свинья, и немедленно сними эту дебильную косынку! — заорал Чубайс. — Ребенок весь в крови, а ты брюхо набиваешь! А ну… — рассвирепев от собственных слов, он бросился на жену. Кулак, который встретил его на полдороге, походил на железный толкач.
Чубайс очнулся на полу. Голова болела, во рту было солоно от крови. Люда продолжала жрать, пустые кастрюли громоздились на столе. И тут до Чубайса наконец дошло, что дело плохо. Что-то случилось с его женой, что-то непонятное и страшное.
— Людочка, милая, — он осторожно приблизился к жене, облизывающей пальцы. — Что случилось, расскажи! Тебя кто-то обидел?
Вместо ответа из-под косынки раздался хохот. Ужасный, угрожающий хохот, напоминающий скорее рев животного или завывание дикого зверя. Тяжелой поступью Людмила двинулась к выходу. Чубайс посторонился.
«Как она странно ходит, — подумал он. — Будто манекен. О Господи, что же тут произошло?!»
Ведьма вышла из домика и огляделась. Заметив сено для пони, сложенное под навесом, она устремилась к нему, взобралась на самый верх копны, зарылась поглубже и затихла.
— А где мама купалась? — спросил Чубайс у девочки. — Прямо в реке?
— Нет, в купальне. Она внутрь зашла, а я сидела на берегу и ела «Бамбу».
— Всю съела?
— Всю, до крошечки!
— Вот тебе еще! — Чубайс достал из кухонного шкафчика припрятанный Людой пакетик, надорвал упаковку и отдал Ляле. — Пойдем, прогуляемся до купальни.
Ему почему-то казалось, что несчастье связано с Иорданом. От суши он не ожидал подвоха, но мутная субстанция реки казалась ему опасной и ненадежной. Чубайс смотрел на быстро несущуюся воду с почти суеверным страхом. Иордан представлялся живым существом, гибким голодным зверем, мечущимся в клетке берегов.
Его подозрения подтвердились. Заглянув в купальню, Чубайс сразу понял, что произошло. Часть ограждения рухнула, подмытая течением, обломок доски ударил Люду по голове, и разум ее померк. А возможно, обошлось и без удара, она сильно испугалась, и то, что сейчас происходит, последствия пережитого шока.
Крепко держа дочку за руку. Чубайс поспешил домой. Темнело, сумерки важно наплывали на Иордан, серый туман стелился вдоль реки, оттеняя грустно-фиолетовые краски вечера.
«Надо еще раз поговорить», — решил Чубайс. Взяв фонарик, он подошел к стогу и стал шарить внутри сена, приговаривая:
— Людочка, это я, не бойся, все хорошо, я здесь, я с тобой.
Внезапно из сена высунулась рука, вырвала фонарик и резким движением отбросила его далеко в сторону, а затем раздался уже знакомый Чубайсу то ли рев, то ли хохот.
По его спине побежали мурашки. Нет, он не испугался, разве может мужчина бояться собственной жены?! Что-то давно забытое шевельнулось в его душе, смутная тень прошлого, опасная, тревожная тень мелькнула на краю сознания.
— Ладно, — миролюбиво произнес Чубайс. — Не хочешь говорить, не надо. Поспи себе до утра.
Он поднял фонарик и пошел к домику, надеясь, что благотворное действие сна целительно воздействует на помутившийся разум его несчастной жены.
Чубайс уложил Лялю в кроватку, поцеловал и хотел было погасить свет и выйти, но девочка захныкала:
— Папа, я боюсь! Папа, не оставляй меня одну!
Он сидел возле кроватки, хмурый, как осенняя туча, и долго пытался увязать в голове причины и следствия. Свалившееся несчастье было столь красноречивым, что его понимание вот-вот должно было само сорваться с языка. Разгадка крылась рядом, за одним поворотом стены, но он никак не мог преодолеть этот поворот.
Предупреждение Рашуля не раз и не два приходило Чубайсу в голову, но он сразу отбивал его в сторону, как хоккеист шайбу. Не было никакой связи между прогнившими досками купальни и договором на аренду. Ни-ка-кой!
Ляля лежала молча, крепко вцепившись в руку отца и посапывая разбитым носиком. Когда Чубайс уже решил, что она уснула, и начал потихоньку высвобождать пальцы, девочка спросила совершенно ясным голосом:
— Папа, почему мама со мной не разговаривает?
— Она заболела.
— Когда?
— Когда купалась. Ты видела, что купальня поломалась?
— Видела.
— Мама сильно испугалась и заболела.
— Ты завтра повезешь ее к доктору?
— Да. Или доктора к ней. Посмотрим, как получится.
— А я и не знала, что мама такая трусиха.
— Я тоже не знал. Спи, девочка.
Ляля уснула. Чубайс вышел из домика, уселся на влажном от росы крыльце и долго курил, вглядываясь в ночное небо и прислушиваясь. Он пытался уловить дыхание жены, но до навеса с сеном было слишком далеко.
Рано утром, когда Чубайс и Ляля еще лежали в постелях, ведьма ворвалась в домик, с грохотом распахнула холодильник, крепко ударив дверцу о стул, выгребла остатки съестного и принялась пожирать.
— Люда, Люда, — издалека, не решаясь переступить порог кухни, позвал ее подскочивший с постели Чубайс, но ответа не удостоился.
— Мамочка! — крикнула Ляля. — Ты повезешь меня в садик?
Опустошив холодильник, ведьма начала рыться в шкафчиках. Все шло в ход: сухие макароны, томатная паста, печенье, крупы. Пакетики с быстрорастворимыми супами она, надорвав, высыпала прямо в рот. Чубайс только головой качал от изумления.
Насытившись, ведьма вышла из домика и снова забилась в сено. Только тогда Чубайс и Ляля решились оставить комнату.
— Одевайся, я отвезу тебя в садик, — сказал Чубайс. — Позавтракаем где-нибудь по дороге, ты же видишь, что делается на кухне.
— Вижу, — очень серьезно сказала девочка.
— А потом я попрошу тетю Рути забрать тебя к себе на пару дней. Пока мы с мамой тут разберемся.
— Тетя Рути! — захлопала в ладоши Ляля. — Хочу к тете Рути!
Рути, одна из немногих подруг Люды, жила в Тверии, и с ее дочками Ляля частенько играла, пока мамы пили кофе и курили, обсуждая «сучность насущных проблем и смежность существования».
Закинув дочку в садик, Чубайс поехал к доктору. Их семейный врач, спортивного вида мужчина средних лет с заурядной фамилией Рабинович, любил пошутить и к Чубайсу относился с симпатий. Честно говоря, Чубайс подозревал, что подлинной причиной теплого отношения доктора была Людмила. Когда та входила в кабинет, Рабинович буквально таял, расплываясь в масляной улыбке, и постоянно назначал пациентке разного рода профилактические осмотры.
— Ему просто неймется увидеть тебя голой, — утверждал Чубайс. — И полапать, если удастся.
— Дурак, — отмахивалась Люда. — За все время доктор только один раз попросил меня раздеться. И то до пояса.
— Мало?! А ты бы хотела до пяток?
— Как есть голимый придурок, — презрительно фыркала Люда. — Техника развивается, сегодня пациентам уже не требуется снимать одежду. Доктор Рабинович осторожный и внимательный врач. А ты примитивный, ревнивый собственник. К тому же дурной на всю голову.
— Да что мне, жалко? — оправдывался Чубайс. — Пусть попользуется. Лишь бы тебе было хорошо.
— Ах вот, значит, как ты ко мне относишься! — заводилась Люда.
После этого разговор обычно переходил на повышенные тона и почти всегда завершался скандалом. В общем, доктора Рабиновича Чубайс не шибко любил, но больше идти было не к кому.
— Ест все подряд? — переспросил доктор.
— Ну да, метет как что есть, — подтвердил Чубайс.
— А вы ей на сегодня еду приготовили? Больная проснется, начнет искать, а на кухне пусто.
— Нет, — сокрушенно произнес Чубайс. — Даже в голову не пришло. О другом думал.
— Сделаем так, — подвел итог Рабинович. — Пока я заканчиваю прием, вы поезжайте в супермаркет, купите продукты. Судя по вашему рассказу, аппетит у Людочки — дай Бог, нужно подготовиться. А после приема поедем и осмотрим больную. Случай, прямо вам скажу, интересный.
— Доктор, есть шанс ее вылечить? — взволновался Чубайс.
— Ну откуда же мне знать? — развел руками Рабинович. — Я ведь не могу поставить диагноз на основании вашего рассказа. Как минимум необходимо произвести осмотр.
«Опять осмотр, — со злостью подумал Чубайс. — Ну ничего, получишь свою порцию, забудешь про осмотры».
— Боюсь, доктор, — все-таки решил предупредить он врача, — ничего из этого не получится. У нее в голове что-то помутилось, не разговаривает, рычит, точно дикий зверь. И дерется.
— Вы это уже рассказывали, — кивнул Рабинович, поднимаясь из-за стола. — Сначала проведем осмотр, а там видно будет.
Как Чубайс и предупреждал, ничего путного из визита доктора не получилось. Когда машина въехала на станцию, в открытые окна ворвался злобный рев. Так рычат голодные медведи.
— Это она? — с нескрываемым удивлением спросил Рабинович.
— Думаю, да.
В домике царил полный разгром. Не найдя еды, ведьма выместила свою злость на мебели. Рабинович задумчиво осмотрел завитую винтом металлическую опору вентилятора и перевел взгляд на Чубайса.
— Ваша жена и раньше отличалась особенной силой?
— Да никогда она ничем не отличалась! — в сердцах воскликнул Чубайс, осматривая разрушенное жилище. — Баба как баба. Вот вы, доктор, сможете так загнуть ножку вентилятора?
— Откуда, — пожал плечами Рабинович. — Даже близко не смогу.
— И я не смогу. И Людка никогда такого не могла. Точно бес в нее какой вселился. Слышите, как рычит?
Рев, перемежающийся диким хохотом, непрерывно доносился с сеновала.
— Возьмите еды и пойдем к ней, — предложил доктор.
Чубайс вытащил из багажника два больших пакета с жареной картошкой и протянул их Рабиновичу.
— Нет, нет, — ответил тот. — Вы будете кормить жену, а я исхитрюсь, подойду сбоку или сзади и накину на нее смирительную рубашку. Вдвоем мы свяжем Людмилу, и тогда я смогу провести осмотр.
— Ладно, давайте попробуем, — с иронической усмешкой произнес Чубайс.
— Что вас смущает? — спросил Рабинович, доставая из портфеля смирительную рубашку. — Неужели двое здоровых крепких мужчин не сумеют совладать с одной слабой женщиной?
— Боюсь, что не сумеют.
— Пошли, — произнес доктор тоном, не терпящим возражений.
— Люда, Людочка, — позвал Чубайс, войдя под навес с сеном. — Выходи, дорогая, посмотри, что я тебе принес.
Словно ветер пронесся над стогом, сено разлетелось, из его глубины одним прыжком выскочила ведьма в помятом, перепачканном платье. Ее голова была плотно обвязана косынкой, полностью скрывающей лицо. Оказавшись рядом с Чубайсом, ведьма выхватила из его рук пакеты с картошкой, надорвала один и принялась горстями запихивать ее в рот.
Рабинович улучил момент, когда одна рука Людмилы оказалась под косынкой, а вторая сжимала пакеты, подскочил сзади и набросил на голову смирительную рубашку. Чубайс ухватился с другой стороны, и вдвоем они резко потянули рубашку вниз.
Когда руки ведьмы скрылись под тканью, Чубайс и Рабинович налегли изо всех сил. Если бы им удалось опустить край рубашки до колен, то руки Людмилы оказались бы плотно прижатыми к туловищу, и тогда…
Ведьма, не ожидавшая такого напора, на несколько секунд замешкалась, и край рубашки оказался у ее пояса.
— Готово! — радостно воскликнул Рабинович. — Поймали голубушку!
Но его радость оказалась преждевременной. Ведьма развела руки, и крепкая, стеганая ткань разлетелась, словно гнилая мешковина. Освободившись, ведьма разразилась диким хохотом, а затем в считаные секунды разорвала рубашку в клочки. Схватив за шиворот остолбеневших от удивления Рабиновича и Чубайса, ведьма оторвала их от земли и начала кружиться вокруг своей оси. Кружилась она так быстро, что ее жертвы приподнялись под углом, словно на цепной карусели.
Крак, крак — разорвались рубашки, и Чубайс с Рабиновичем полетели каждый в свою сторону. Пока они, охая, поднимались на ноги, ведьма вытащила из открытого багажника несколько мешков с едой и укрылась в стоге сена.
— Боже мой, что же это такое! — не уставал повторять потрясенный Чубайс. — Это не Людка, это какое-то чудовище! Она нас закружила, как большая карусель в парке культуры и отдыха.
Никогда не бывавший в России Рабинович понятия не имел, что такое парк культуры и отдыха. Но поведение пациентки поразило доктора куда меньше, чем ее мужа.
— Безумие придает силы, — сказал он, растирая ушибленное плечо. — Вы и представить себе не можете, на что способен подвигнуть человека недуг. Пока я вижу типичный случай сильного нервного стресса. Несомненно, его причиной послужили внезапное падение в воду и удар доской по голове, о котором вы мне рассказали. Обычно первые дни протекания болезни отличаются агрессивностью и повышенным аппетитом, но потом то и другое приходит в норму.
Он поправил одежду, пригладил растрепавшиеся волосы и заговорил уже вполне докторским тоном.
— Итак, перед нами два пути лечения болезни. Можно вызвать психиатрическую службу, которая увезет больную в закрытую лечебницу.
Чубайс иронически хмыкнул:
— Боюсь, доктор, ничего из этого не выйдет. Вы же видели, как она нас закрутила.
— Думаю, четверо обученных санитаров сумеют с ней справиться, — ответил Рабинович. — Меня больше волнует другое. Конечно, поместить больную в клинику проще и надежнее всего. Но! — Тут он поучающе поднял вверх указательный палец. — Такого рода вмешательство может привести к непредсказуемым результатам. Первоначальный шок от стресса мы усилим вторичным шоком. Психиатрическая лечебница — непростое место. Больную там ожидает строгий распорядок дня, ей придется приспособиться к новой обстановке. В таком состоянии любое, самое незначительное обстоятельство может послужить причиной для необратимых изменений психики.
— Так что же делать, доктор?! — воскликнул Чубайс.
— Мне кажется, наиболее правильным будет оставить больную здесь, в окружении привычных предметов. Будем надеяться, что жизнь в своем доме постепенно приведет к просветлению сознания. Я выпишу успокоительное, и вы будете потихоньку капать его на хлеб и другие продукты.
— Конечно, доктор, давайте оставим ее здесь! А сколько может занять выздоровление? У меня через две недели сезон открывается, сами понимаете…
— Думаю, что больше, чем две недели. Но давайте не будем торопиться с выводами. Начнем лечение, а дней через пять-шесть посмотрим. В лечебницу мы всегда успеем ее отправить.
— Да-да, — закивал Чубайс, — да-да, конечно.
— И вот еще что. Нужно ослабить организм больной. Постарайтесь кормить Людмилу поскуднее. Ослабление тела, как правило, приводит к усилению духовной составляющей, и, может статься, подчеркиваю, не обязательно, но вполне вероятно, такого рода щадящее лечение приведет к положительным сдвигам.
Чубайс перетащил часть еды из багажника на кухню, запер станцию, отвез Рабиновича в Тверию и поехал в кибуц. В его голове созрел план действий, отличный от того, который предложил ему врач. У Чубайса не было сомнений, что в его жену вселился злой дух. Бес, черт, леший или домовой — он не умел правильно назвать незваного гостя, зато хорошо знал Людмилу и за годы совместной жизни успел изучить ее характер, привычки и повадки. Существо, прячущееся в сене, только внешне походило на его жену. Но это была не она, совершенно четко и явно не она, именно поэтому и прятала лицо под косынкой.
Месяца четыре назад, вскоре после окончания летнего сезона, Чубайс случайно познакомился со странным человеком. Тот бродил вокруг станции, держа в руках деревянный треугольник, словно проводя какие-то измерения. Волкову показалось, будто этот тип из налоговой инспекции, а дурацкий треугольник таскает для отвода глаз.
— Мало ли что он тут вынюхивает. Никогда не отгадаешь, с какой стороны эти гады могут подъехать.
— Щас, — заверил его Чубайс, — я мигом с ним разберусь. У меня глаз наметанный.
Вблизи тип выглядел более чем странно. Окладистая седая борода, которой не постыдился бы раввин, причудливо сочеталась с татуировками на лбу, щеках и даже веках. Золотая цепочка, свисавшая на шею, соединяла вместе магендовид, крест, полумесяц, инь-ян и закорючку, похожую на свастику. Разглядев украшения и татуировки, Чубайс сразу понял, что никакого отношения к налоговой инспекции этот тип иметь не может.
— Здорово, дед, — бросил он не очень дружелюбным тоном.
— Какой я тебе дед, — ответил тип. — Ты постарше меня будешь.
— Во загнул! — хлопнул себя по коленкам Чубайс. — А с каких щей у тебя борода седая до пояса?
— Не со щей, а от переживаний. А что такое щи, объясни-ка, будь любезен.
Непростая задача объяснить человеку, родившемуся между Иерусалимом и Тель-Авивом, что такое русские щи. Но с помощью подоспевшего Волкова все-таки удалось справиться с задачей. Беседа плавно перетекла в застолье. Сидели на скамейке возле реки, пили холодное пиво, закусывали свежеподжаренной картошкой и неспешно беседовали, глядя на быстро несущийся, будто куда-то опаздывающий Иордан. Бородача звали Симха. А профессию он себе обозначил совсем загадочную.
— Шаман, — сказал Симха, улыбаясь самыми кончиками губ. — Маг и волшебник.
— Иди ты! — махнул рукой Чубайс. — Не хочешь говорить — не надо. Никто не заставляет.
Но Симха действительно оказался шаманом, причем дипломированным. Лет десять назад он начал собирать материалы для диссертации на тему колдовства и магии и так увлекся предметом исследования, что забросил университет и полностью посвятил себя эзотерике. Впрочем, диссертацию он в конце концов все-таки защитил, но, по собственному выражению, из чисто спортивного интереса.
Куда только ни заносил Симху азарт исследователя! Он побывал у эскимосов, танцевал под рокот тамтамов в джунглях Мозамбика, год выдержал послушником в монгольском монастыре, бродил с аборигенами по великой австралийской пустыне. Когда же ему надоели бесприютные странствия, а в эзотерике он стал чувствовать себя словно на домашней кухне, он вернулся в родной кибуц, где наконец обрел успокоение под сенью финиковых пальм.
В кибуце Симха выполнял самые простые сельскохозяйственные работы вперемешку с ведением деловой переписки от имени секретариата. Кибуц оплатил его учебу в университете и поэтому имел право требовать отдачи. Все свободное время, а его у Симхи оказалось немало, поскольку супружескими обязательствами, отнимающими большую часть жизненных сил, он благоразумно пренебрег, шаман тратил на занятия магией, которую успел основательно изучить во время скитаний.
— Магия-шмагия, — слегка пренебрежительно бросил Чубайс после третьей банки пива. — Расскажи лучше, отчего у тебя борода поседела?
— Если расскажу — не поверишь. Лучше молчать.
— Ладно, — с неожиданной легкостью согласился Чубайс. — Не хочешь — не говори. А я вот тоже с нечистой силой встречался.
Волков, сообразив, что разговор неминуемо несется к истории про чертей, которую он уже успел выслушать по меньшей мере три раза, сослался на какое-то неотложное дело и ушел. Чубайс с Симхой до позднего вечера рассуждали о тайных тропах мироздания и невообразимости сущего. Впрочем, говорил в основном Симха, а Чубайс, захмелевший и потому добрый, лишь поддакивал да глупо улыбался, слушая шум реки.
Расстались они почти друзьями, но, хотя обещали поддерживать связь, друг другу так ни разу и не позвонили. Потом Чубайс купил новый смартфон и забыл перенести в него номер шамана. И вот пробил час. Чубайс спешил в кибуц, ему почему-то казалось, что Симха сумеет спасти Люду.
Шамана он отыскал в секретариате.
— Так это ты новый арендатор каяков? — спросил Симха после обмена приветствиями. — Видел я твой договор, круто ты, парень, дело завернул. — Он повертел головой и саркастически усмехнулся. — И как только духу у тебя хватило в такую кабалу влезть? Что, посоветоваться было не с кем? Мог бы ко мне в крайнем случае приехать. Я хотя и кибуцник, но постарался бы тебя отговорить от такой обираловки.
— Не о том сейчас речь, — перебил его Чубайс. — Лучше послушай, что с моей женой произошло.
По мере рассказа глаза Симхи разгорались все сильнее и сильнее. Когда Чубайс замолчал, он от возбуждения вскочил с места.
— Какой, к дьяволу, шок?! Этот докторишка ничего не понимает! Твоя жена одержимая!
— Одержимая?!
— Конечно! Кристальной простоты случай. В нее вселилась демонская сущность.
— И что теперь делать?
— Изгонять! Меня этому долго учили. Пошли, я соберу инструменты.
Из машины Симха выскочил, словно мальчик, легко и резво. Поднеся к губам заранее приготовленную дудочку, он затянул заунывную, постоянно повторяющуюся мелодию. Иногда звук поднимался так высоко, что до ушей Чубайса доносились лишь свист и шипение. Поиграв минут пять, шаман спрятал дудочку и озабоченно пробормотал:
— На звук не идет. Ладно, попробуем на запах.
Он вытащил из машины холщовую сумку, расшитую бисером. Разноцветные бусинки составляли затейливый узор. Чубайс присмотрелся и озадаченно хмыкнул. Ему показалось, будто узор изображает свиную морду в пенсне.
«Чушь какая-то!» — раздраженно подумал Чубайс.
Шаман тем временем достал из сумки высушенный плод, напоминающий желтую тыкву. В торце тыквы чернели дырочки. Симха осторожно поставил его на траву, вставил в отверстия ароматические палочки и поджег. Сладкий тяжелый запах наполнил воздух. Чубайс однажды нюхал нечто подобное, когда забрел в магазин индийских товаров. В нем курились похожие палочки, и аромат… нет, аромат там был менее резкий.
Из стога сена выскочила Людмила и устремилась прямо к тыкве. Присев на корточки, она придвинула лицо, закутанное в косынку, вплотную к палочкам и глубоко задышала, втягивая дымок. Чубайс внимательно оглядел ее. Впервые после несчастья он мог, не торопясь и не отрывая глаз, рассмотреть жену. Он знал каждый изгиб ее тела, сотни раз оглаживал его вдоль и поперек, его ладони хранили память о гладкой шелковистой коже.
Рукава платья задрались, и Чубайс хорошо видел грубые локти, покрытые ноздреватой, сморщившейся шкурой. Толстые пальцы, тянущиеся к палочкам, были скрючены, точно лапы дикого зверя, и вовсе не походили на тоненькие пальчики его жены с миндалевидными ногтями. Нет, это была не Люда. Спиной к Чубайсу, жадно вдыхая аромат, сидело на корточках иное существо, только внешне напоминающее женщину, его жену.
Шаман тем временем быстро обежал вокруг ведьмы, высыпая из коробочки черный порошок, напоминающий молотый перец. Замкнув круг, он спрятал коробочку в сумку и с облегчением вздохнул:
— Все, поймали голубушку!
Чубайс вспомнил, как совсем недавно эти же слова произнес Рабинович, напяливая на существо — теперь он уже не мог даже мысленно называть его Людой — смирительную рубашку.
— Изгонять будешь? — спросил он шамана.
Тот удовлетворенно потер ручей.
— Конечно! Еще как буду!
— А оно не сбежит? Как кинется обратно в сено, не удержишь!
— Теперь ей никуда не деться, — возразил Симха. — Вот, посмотри! — и он громко хлопнул в ладоши.
Существо вздрогнуло, вскочило на ноги и рванулось в сторону навеса. Сделав два шага, оно словно уперлось в невидимую стену. Пальцы босых ног почти прикасались к кругу, очерченному порошком из коробочки. Существо зарычало и начало метаться внутри круга, безуспешно пытаясь выломиться наружу.
— Видал? — довольно произнес шаман. — Сейчас начнем действовать. Принеси-ка мне водички из Иордана.
— Сколько? — спросил Чубайс.
— Стаканчика хватит.
Пока Чубайс отыскал в разгромленной кухне одноразовый стаканчик, наполнил его ледяной водой и принес шаману, тот уже приступил к «лечению». В его руках оказалось некое подобие лиры с одной струной, и Симха мерно дергал за нее, извлекая монотонный заунывный звук. Существо в такт звукам мерно ходило по кругу с бессильно опущенными руками и согнутой спиной.
Шаман подмигнул Чубайсу:
— Давай, облей ее водичкой.
— Как?
— Как получится. Постарайся попасть на голову.
Чубайс прицелился и ловко выплеснул содержимое стаканчика прямо на косынку. Существо вздрогнуло, замерло на несколько секунд, а затем разразилось ужасающим хохотом. Косынка облепила лицо, и то, что удалось рассмотреть, вызвало у Чубайса отвращение и ужас.
Существо распрямилось и пошло по направлению к навесу. Круг больше не сдерживал, подойдя к копне, оно снова разразилось хохотом, а затем скрылось в сене.
— Я что-то не так сделал? — испуганно спросил Чубайс.
— Нет-нет, — ответил шаман. — С тобой все в порядке. Но дело куда серьезнее, чем я предполагал.
Он начал укладывать инструменты обратно в сумку. Чубайс терпеливо ждал, хотя больше всего на свете ему хотелось засыпать шамана вопросами.
— Вот что, любезный, — сказал Симха, повесив сумку на плечо. Он не смотрел Чубайсу в глаза, а говорил, чуть отвернув лицо в сторону, точно от собеседника дурно пахло. — Я не знаю, как это произошло, но существо, сидящее у тебя в стогу, не земного происхождения.
— Инопланетянка?! — ахнул Чубайс.
— Да нет, — поморщился шаман. — Какая еще инопланетянка. Это водяная ведьма, из тех, кто живет в реках и болотах. Силы земной магии над ней не властны. Мне удалось овладеть ее волей до определенного предела, но когда мы попробовали пойти дальше и ты обрызгал ее водой, она вместо полного подчинения приобрела дополнительные силы и освободилась.
— А как же с ней справиться?
— Я не умею, — пожал плечами шаман. — Меня учили только обращению с земными сущностями. Кто-то очень знающий и весьма могущественный послал ее к тебе, и не в моих силах ему противостоять.
— Да кто же это такой?! — вскричал Чубайс.
— Тебе лучше знать, — ответил Симха. — Подумай хорошенько, кому ты в последнее время дорогу перебежал.
— Только Волкову. Неужели это он… — Чубайс не успел договорить, как вспомнил о предупреждении Рашуля из Явниэля, и слова застряли в его глотке.
— Думай, думай изо всех сил, кроме тебя этого никто понять не сумеет.
— А где же тогда Люда? Если это водяная ведьма, куда подевалась моя жена?
— Понятия не имею. Найди обиженного — думаю, все ответы у него. Ладно, я пойду. Не подвози меня, после такой встречи лучше всего прогуляться пешком.
— А как же быть с ведьмой? — Чубайс кивнул головой на стог.
— Не знаю, любезный, не знаю. Думай, думай хорошенько. Из этого болота тебя никто не вытащит. Только ты сам.
Шаман удалился, оставив Чубайса в состоянии полного душевного расстройства. С каждой проходившей минутой он все отчетливее понимал, что единственный оставшийся у него выход — идти на поклон к Рашулю. А это означало не только полную победу Волкова, но и серьезные финансовые проблемы. Чтобы спасти Люду, придется отказаться от аренды, то есть заплатить кибуцу неустойку. А откуда взять деньги? В таких ситуациях Чубайсу уже доводилось бывать. Там, на громадных просторах Евразии, вопрос решался бегством, среди тысяч городов и городков России немудрено было затеряться. Но здесь, в крохотном, насквозь компьютеризированном Израиле, его сумеют отыскать за полтора дня.
«Ну и государство, — в сердцах сплюнул Чубайс, — гулькин нос, а не государство!»
Он уселся за столик, закурил и стал думать о жене. Где она, жива ли? Куда занесла ее злая воля чудотворца из Явниэля? Чубайс с тихой грустью озирал знакомый до камешка берег, эвкалипты с сетками против «пингвинят», быстро несущуюся воду Иордана. Во всех своих несчастьях виноват он сам. И черт его дернул мстить Светке! Ну, не захотела баба продолжать, так спасибо и за один раз. Чего он так на нее взъелся?! И ведь как хорошо было тут, как спокойно и уверенно. Не иначе — бес попутал.
Удрученный воспоминаниями, Чубайс повалился на песок и уставился в распростертое над его головой вечереющее небо. Где-то там, в недостижимой высоте, неслись ярко освещенные солнцем облака, похожие на взбитые сливки. Наверху было ветрено и свежо, просто и понятно, а здесь, на остывающей земле, деревья уже тянули лиловые щупальца теней, тихо и грустно посвистывали суслики, словно предупреждая о надвигающейся опасности.
Чубайс проснулся в темноте и долго лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в скрип ветвей эвкалипта, шелест листьев, певучие напевы ночного ветра. Затем он решительно поднялся с земли, умылся, сел в машину и поехал в Явниэль.
Эти два дня Люда провела на пляже. Она не помнила, как оказалась на берегу Кинерета, не знала, кто она, не понимала, что делает здесь. Уцелела способность говорить о погоде, о голоде, про одежду. Имя свое она вспомнила спустя два часа, когда подсевший к ее стулу молодой человек, представившись, спросил, как ее зовут.
Красивая молодая блондинка в купальнике не пропадет даже на необитаемом острове, не то что на берегу Кинерета. Хотя лето по-настоящему еще не наступило, днем у воды было тепло, даже жарко. На пляж приезжали отдыхать со всей Галилеи, а не только из соседней Тверии. Дымились жаровни, шкворчащее на решетках мясо испускало умопомрачительный аромат, холодное пиво из сумок-холодильников и вино лились щедро и беззаботно.
Первый день Люда провела в компании студентов Хайфского техниона[16]. Они приехали без девушек и поэтому, познакомившись с Людой, ухаживали за ней все вместе, жадно пытаясь определить ее выбор. Но Люда никого не собиралась выбирать, а когда перед рассветом под ее одеяло, любезно предоставленное теми же студентами, полез один особенно шустрый, она тихо, но очень решительно произнесла «нет», и этого оказалось достаточно.
Утром студенты уехали. Особо шустрый умолял Люду дать ему номер телефона, она бы дала в качестве компенсации за ночной отказ, но просто не помнила цифр. Студент при ближайшем рассмотрении оказался очень миленьким и глядел так умоляюще и столь жалобно, что задержись он еще на одну ночь… Впрочем, к чему сожалеть о несостоявшихся грехах, куда полезнее сосредоточиться на совершенных благих поступках.
Распрощавшись со студентами, Люда проспала на стуле до полудня, а проснувшись, решила освежиться. Появление роскошного тела в смелом купальнике произвело среди отдыхающих подлинный фурор, и вскоре она опять сидела у жаровни, снисходительно позволяя накладывать на пластиковую тарелку кусочки баранины, покрытые желтыми капельками горячего жира, и наливать в бумажный стаканчик холодное красное вино.
Эти приехали из Тель-Авива. Трое художников, один с женой или подругой, и два одиночки. Люда всегда представляла себе художников бородачами с дымящимися трубками в зубах, в беретах и свитерах грубой вязки, но тель-авивцы были коротко подстрижены, курили обыкновенный «Парламент», а о свитерах и беретах на пляже не могло быть и речи. Подруга — худосочная девица в больших очках и с высокомерным выражением обильно смазанного солнцезащитным кремом личика — не выпускала из рук сигарету и старалась не смотреть в сторону Люды. Художники обращались к девице с подчеркнутой почтительностью. Судя по отдельным репликам, она сочиняла критические статьи в каком-то тель-авивском художественном журнале и от ее мнения зависело многое. Люду совершенно не заботили ни девица, ни ее мнение, ни сами художники. Она точно плавала в сером тумане беспамятства, сквозь который смутно проступали очертания знакомых берегов.
Художники пили стакан за стаканом и наперебой умоляли прекрасную блондинку уехать вместе с ними в Тель-Авив, позировать. И чем больше стаканчиков они опрокидывали, тем прекраснее становилось рисуемое ими будущее.
Худосочная девица, внезапно утратившая внимание спутников, предприняла решительные меры. Поставив пластиковый стул прямо в воду, она одним движением сбросила купальник до пояса и уселась на стул, подставив солнечному жару обнаженную грудь.
«Лучше бы ты этого не делала», — с сожалением отметила про себя Люда. Соблазнительно выпирающие полушария девицы, особенно заметные на фоне общей щуплости ее тела, оказались чашками купальника, скрывающими весьма унылую грудь. Девица закрыла глаза, якобы загорая, и не заметила, как художники, пару раз окинув опытными взорами открывшуюся убогость, развернули свои шезлонги и полностью переключились на свободно красующиеся перед ними подлинные прелести Людмилы.
Девица то ли действительно заснула, то ли погрузилась в медитацию, но часа полтора прошли без ее презрительного подергивания бровками и сигаретного дыма. В это время совсем упившийся художник беззастенчиво запустил пятерню под купальник прекрасной блондинки, за что был ею немедленно бит, хотя и шутливо, но вполне отрезвляюще. Двое других, как бы признав за ним право первопроходца, оставили парочку под зонтом и ушли купаться. Забредя по горло в воду, они завели бесконечный спор о перцептивных силах, аберрации, линотипии, полигамии и сомнительной пользе категорической абстиненции.
Художник, их товарищ, хмельно покачиваясь, сидел на песке у ног Людмилы и бубнил нечто застенчиво-ухарское:
— Ты и я, свободные люди, возьмем наше счастье, Людочка, вот и встретились две бесконечности, не бойся, я пьяный, но ласковый.
Люда молчала, а когда художник, покачиваясь, снова протягивал руку, пытаясь залезть под купальник, увесисто щелкала его по лбу. Так щелкала, что голову бедолаги отбрасывало назад, а глаза от удивления широко раскрывались.
Плоский берег лениво лизала волна. Дрожали в дымке зноя Голанские высоты, покрытые прозрачной сиреневой марью, далеко-далеко в синем поднебесье парили ослепительно белые чайки.
Девица проснулась и потребовала немедленно вернуться в гостиницу. Она, видите ли, обгорела до пояса, и теперь ей нужно срочно смягчить кожу специальным кремом, оставшимся в номере. Художники, протрезвевшие от долгого сидения в холодной воде, быстро собрали вещи, затащили в машину своего сомлевшего товарища и галантно распрощались с Людой, ни словом не обмолвившись о недавно сделанных предложениях. Обрисованные дымом в воздухе перспективы сладкой жизни натурщицы в Тель-Авиве улетучились, точно хмель.
Солнце садилось за высокий берег Тверии, прохладный ветерок тянул из глубины озера. Отдыхающие один за другим разъезжались, и скоро на пляже осталась одна Люда. Подобрав забытый кем-то купальный халат, она закуталась плотнее, уселась в шезлонг и стала наблюдать, как медленно гаснет сияющая поверхность воды. Короткие несвязные мысли грохотали в голове, точно леденцы в жестяной коробке. Она никак не могла сосредоточиться, стоило лишь начать думать о каком-либо предмете, как мысли тут же перескакивали на что-то совсем иное, не имеющее к первому ни малейшего отношения.
— Милочка, хотите чаю? — разбудил ее женский голос. На пляже было темно, одинокий фонарь на столбе не мог рассеять чернильную темноту юной ночи. С гор дул теплый ветер, в неровных разрывах туч одиноко посверкивали серебряные искорки звезд.
— Чо-чо? — спросонья не разобрав, переспросила Люда.
— Чаю теплого попейте, замерзли, наверное, в одном халате.
Голос принадлежал бабульке лет восьмидесяти. Свет фонаря едва освещал ее фигуру, черты лица скрывались в темноте, но возраст довольно точно угадывался по движениям и голосу.
— Мы с мужем приехали подышать свежим воздухом у воды. Видим, кто-то сидит в кресле, — словоохотливо пустилась в объяснения бабулька. — Сначала решили — позабытые вещи, а присмотрелись — человек спит, женщина. И как вам, милочка, не страшно одной в такую темень, вдали от людей? Давайте, выпейте чаю.
Раздался звук открываемой крышки термоса, звук льющейся воды, а затем в руку Люды ткнулось что-то твердое и горячее. Она нащупала чашку и поднесла к губам. Чай оказался яблочным, не сладким, но душистым и крепким. Люда с наслаждением отпила из чашки и сказала:
— Спасибо, вас мне сам Бог послал.
— Бог все посылает, милочка, — ответила старушка. — Без него и листок не пошевелится, а уже тем более человек. Допейте чаек и подсаживайтесь к нам, во-о-он в те кресла под фонарем. Если вам нужна помощь, не стесняйтесь, чем сумеем, пособим. А помощь, предполагаю, вам нужна. Не станет молодая женщина без причины сидеть ночью на пустом пляже в полном одиночестве.
В Явниэль Чубайс приехал около одиннадцати вечера. Тепло светились окна домов, мягкий желтый свет фонарей освещал уютную улицу, но на душе у Чубайса было холодно.
— Где тут Рашуль живет? — спросил он, затормозив возле первого попавшегося ему «пингвина».
— Видите трехэтажный дом у поворота дороги? Вон там.
— А он принимает?
— Он всегда принимает. Но не всех.
— Меня примет, — буркнул Чубайс и надавил педаль газа.
Пройдя мимо людей, сидевших в очереди, словно мимо неодушевленных предметов, Чубайс подошел к столу секретаря.
— Мне нужно поговорить с Рашулем.
— А как вас зовут?
Чубайс назвался.
— А-а-а, — подняв брови, протянул секретарь. — Учитель предупреждал меня о вашем визите. Посидите вот здесь, — он указал на табурет рядом со своим стулом, — сейчас я все узнаю.
«Чудотворец хренов, — с раздражением подумал Чубайс. — Провидец гребаный».
Спустя десять минут из кабинета Рашуля выскочил посетитель. Его бледное лицо покрывали крупные капли пота. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и несколько раз с шумом втянул воздух.
— Все образуется, — успокоил его секретарь. — Вот увидишь, все будет хорошо.
Посетитель сглотнул застрявший в горле комок, вытер лоб рукавом пиджака и бросился вон из приемной. Секретарь осторожно приотворил дверь и скользнул внутрь.
— Вас ждут, — произнес он, вынырнув из кабинета. Глаза его смотрели скорбно и сурово. Во всяком случае, так показалось Чубайсу.
Входя в кабинет, он ожидал увидеть «пингвина» в полном раввинском облачении, грозно взирающего на явившегося грешника. Однако за столом сидел совершенно обычно одетый человек с ничем не примечательной внешностью. Он ел пирожок, роняя крошки на аккуратно подставленное блюдечко.
Чубайс остановился и молча наблюдал, как чудотворец расправляется с пирожком. Доев, тот отхлебнул чай из большой чашки, что-то прошептал, отер рот салфеткой и с усмешкой заметил:
— Что-то я не замечаю следов раскаяния на твоем лице.
— Какое еще раскаяние! — огрызнулся Чубайс. — Прижимаете человека к стенке, гнете его в дугу, а потом хотите раскаяния?
— А ты думал, — жестко произнес Рашуль, — что в этом мире можно преуспеть ложью и подлостью? На всякую силу находится б
— Что с Людой? — спросил Чубайс.
— С Людой все в порядке. Скоро ты с ней встретишься.
— Чего вы от меня хотите?
— Чтобы ты собрал пожитки и завтра утром уехал отсюда. И чем дальше, тем лучше.
— В этой стране далеко не уедешь, — горько усмехнулся Чубайс. — А как быть с неустойкой кибуцу? Они же меня из-под земли достанут.
— Об этом не думай. На звонки из кибуца не отвечай. А лучше всего смени номер.
— Хорошо. Я уеду. Где Люда?
— Пляж возле дельты Иордана знаешь?
Чубайс молча кивнул.
— Найдешь ее там. Все у вас пойдет по-новому. Завтра утром, как рассветет, отвези жену на станцию и дай встретиться с гостьей.
— Зачем вы послали ко мне эту тварь?
— Ты сам ее вызвал.
— Я? Вызвал?!
— Конечно. Ты же меченый.
— Что значит «меченый»?
— Есть такое понятие — радиобуек. Болтается среди бескрайних волн, не видно его, не заметно, но тот, у кого есть приемник, отыщет его с легкостью. Вот и ты такой же.
— А кто меня пометил? — угрюмо спросил Чубайс, уже догадываясь, каким будет ответ.
— Они. Те самые. С которыми ты встречался много лет назад.
— Я со многими в своей жизни встречался, — набычился Чубайс. — Всех не упомнишь.
— Ну, — усмехнулся Рашуль, — ту встречу ты до конца жизни не забудешь. И будут еще.
— Еще встречи?! — с неподдельным ужасом вскричал Чубайс.
— Конечно. Если они взялись за человека, уже не отцепятся. Пока в своего не превратят.
— Как это «в своего»?
— В одного из них.
— А спастись можно?
— Можно.
— И как?
— Обратись к ближайшему раввину. Он тебе объяснит основы. А дальше — натягивай парус и плыви.
«Вот как душу в плен берут», — подумал Чубайс.
— Получается, они в своего меня хотят превратить, а вы в своего? — сказал он, выпятив нижнюю челюсть.
— Конечно, — согласился Рашуль. — Вот и решай, кем хочешь стать.
Он раскрыл лежащую на столе книгу и перевел взгляд на страницу, давая понять, что аудиенция закончена.
Чубайс повернулся и пошел к выходу.
— Вот еще что, — настиг его на пороге голос Рашуля. — Мой тебе совет, держись подальше от воды. Не селись возле моря или реки.
Чубайс кивнул, не оборачиваясь, и вышел. На пляже он был через полчаса. Что-то перевернулось в его душе, сдвинулось, поплыло. Совсем недавно он без зазрения совести изменял Люде и, случалось, всерьез подумывал о разводе. Однако, по зрелом размышлении, остаться одному выходило хуже, чем продолжать жить вдвоем, поэтому мысли о расставании Чубайс пока отодвигал в дальний угол. Но не вычеркивал, они всегда проступали фоном любой перспективы.
Теперь, спускаясь к Кинерету, он вдруг понял, что не может без Люды и Ляли и готов на все, лишь бы остаться вместе с ними. Перемена мыслей была удивительной. Придя в некоторое смятение, Чубайс прилаживал ее к будущей жизни то так, то этак, словно женщина, примеряющая платье. Время летело незаметно, Чубайс не успел обдумать и половину возможностей, открывавшихся с новой точки зрения, как оказался на пляже.
Там было темно и тихо. Под одиноким фонарем в желтом конусе света он увидел три шезлонга и сидящие в них фигуры. Он пошел к свету, кроссовки зарывались в песок, скользили, он шел, стараясь не закричать от счастья. Глаза еще ничего не успели различить, но сердце уже узнало, забилось, пытаясь выскочить из груди.
Одна из фигур поднялась, всплеснула руками и бросилась к нему. Чубайс обнял жену, прижал к себе и замер, вдыхая запах ее волос. Люда обхватила его за шею и оперлась подбородком о плечо. Память вернулась стремительно, одним прыжком. Несколько мгновений назад, увидев этого человека, она, сама не зная почему, побежала ему навстречу. А сейчас она стояла, обнимая мужа, с удивлением перебирая в памяти картины двух минувших дней.
Чубайс повез жену к Рути. Возвращаться в разгромленный домик не имело смысла. По дороге они без умолку говорили, перебивая друг друга, словно пытаясь переспорить собеседника, а на самом деле наслаждаясь звуком его голоса.
— Как, уже уезжаем? — недовольно прошептала Ляля, разбуженная поцелуями Люды.
— Завтра, доченька, завтра, — в ответ шептала она, не в силах оторвать губы от шелковой, тугой щечки дочери. — С утра встанем, позавтракаем, соберемся и поедем.
— А может, еще побудем у тети Рути? Мы завтра собрались на лодочках кататься.
— Папа тебя покатает на лодочке. Спи, зайчик, спи, сладкий.
Они до утра просидели на кухне. Сначала с Рути и ее мужем, потом сами. Говорили, говорили, говорили, точно пытаясь возместить недосказанное за годы, проведенные вместе, но врозь. Чубайс откровенно любовался женой. Ему нравилось в ней все: и поворот головы, и то, как она держит сигарету, и улыбка с быстрым промельком сахарных зубов за карминной полоской губ. Он млел и томился, как при первой встрече, но в двухкомнатной квартирке Рути не было свободной постели. Оставалось лишь стойко ждать.
Как только небо за стеклами начало голубеть, они сели в машину и покатили на станцию. Фары высвечивали кусты вдоль дороги, покрытой белой пресной пылью. Макушки старых эвкалиптов, посаженных еще при британском мандате, малиново рдели в первых лучах поднимающегося солнца. Чубайс положил руку на колено жены, и та ласково улыбнулась. У него обмерло сердце от восторга, нежности и любви. Чертов чудотворец, фарисей «пингвиньей» масти что-то сделал с его душой, и эта перемена была ему по сердцу.
Зайдя в домик, Люда первым делом сбросила купальный халат и переоделась. Рути, невысокая толстушка, предлагала ей свои кофточки и юбки, но их не имело смысла даже мерить. В удобной, ладно сидящей одежде Люда почувствовала себя уверенно. Поймав восхищенный взгляд Чубайса, она поощрительно улыбнулась и спросила:
— Ну, где это чудовище? Пойдем, посмотрим.
Ей нравилась обновленная влюбленность мужа. Вся эта история явно пошла на пользу их угасающим супружеским отношениям.
В стогу под навесом не просматривалось никакого движения. Чубайс покричал, похлопал в ладоши. Безрезультатно.
— Может, оно ушло? — предположила Люда.
— Вряд ли. Рашуль велел вам встретиться. Значит, она где-то здесь.
Сам того не замечая, Чубайс стал относиться ко всему, сказанному чудотворцем, как к абсолютной истине. Он еще покричал, потом принес из сарая весло и стал тыкать им в сено. После третьего толчка раздался ужасающий рев. Ведьма вылетела из стога, как пробка из бутылки. Ее лицо по-прежнему закрывала косынка, но платье изрядно оборвалось, и сквозь прорехи сквозила темная морщинистая кожа.
Выставив перед собой руки с растопыренными, точно когти, пальцами, она двинулась на обидчика. Чубайс попятился и занес весло над головой. В этот момент ведьма увидела Люду. Ее руки безвольно повисли вдоль туловища, а тело задергалось в конвульсиях.
— У-у-у, — завыла ведьма, — у-у-у!
Она словно пыталась произнести что-то осмысленное, но не могла. Люда сделала шаг ей навстречу, ведьма резко повернулась и бросилась к реке. Бежала она с трудом, ее ноги заплетались, казалось, еще шаг, и она свалится на землю.
Добравшись до берега, она с силой оттолкнулась и плашмя рухнула в воду. Поверхность реки сомкнулась над ней, словно над камнем. Чубайс и Люда подбежали к берегу. Вольно и мощно нес Иордан бурные воды свои по узкому руслу, с клекотом мчался поток от самого Хермона, кружа на поверхности сбитые ветром листья и вымытые из почвы травы. Огромный воздушный пузырь поднялся со дна реки и с бульканьем лопнул, выбросив разорванное платье. Понеслось цветное пятно, замелькало на стремнине и пропало за поворотом.
— Вот и все, — сказал Чубайс. — Собирай вещи, любушка.
Затем, вспомнив слова Рашуля, он вытащил сотовый телефон, извлек симкарту и бросил ее в реку.
— Здесь все уже кончено, — объяснил он в ответ на изумленный взгляд Люды. Взяв жену за руку, он отвел ее в домик и там, на супружеской кровати, сполна получил то, о чем мечтал начиная со вчерашнего вечера.
К вечеру следующего дня семья Чубайса была уже на другом конце страны. Памятуя о предупреждении чудотворца, они поселились посреди пустыни Негев, в крохотном поселке Иерухам.
Воды вокруг не было, только пески и верблюды. Цены на жилье в Иерухаме были смешными. За гроши Чубайс снял целый дом с двориком, Люда разобрала вещи, и потекло время, тягучее, как полуденный зной.
Прошло совсем немного времени, и Чубайс сообразил, чем можно заработать деньги в пустыне. Рецепт оставался прежним — туристы. Реки в Негеве не было, но были цветные пески. Неподалеку от Иерухама располагалось чудо природы: небольшое ущелье, стенки которого украшали полосы разноцветного песка. Синие, желтые, коричневые, белые, красные. Туристы наскребали песок слоями в бутылочки, увозя домой затейливые узоры. Бутылочки ставили на видное место в гостиной, получалось красивое и необычное украшение.
Чубайс договорился с бедуинами, и вскоре из Иерухама потянулись к цветным пескам караваны. Любители экзотических приключений минут сорок качались на верблюжьих спинах, ощущая себя странниками пустыни. Потом спешивались у настоящего бедуинского стойбища, где в черной палатке вкушали настоящий бедуинский кофе, сваренный в бронзовой джезве, стоящей прямо на углях. Затем на примитивном очаге прямо при них пекли настоящие бедуинские лепешки и подавали со свежим козьим сыром.
После отдыха путешествие продолжалось, и еще минут через сорок мерного раскачивания караван прибывал к ущелью. Там путники получали стеклянные бутылочки и принимались наскребать цветные пески. Из ущелья усталых и пропотевших туристов возвращал в Иерухам мини-бус с прекрасно работающим кондиционером и холодильником, забитым до самого верха жестянками с кока-колой. Стоило все это удовольствие немного, но и немало, главным в таком бизнесе было правильно выбрать цену. Чубайс не стал жадничать, и дело пошло, причем пошло совсем неплохо.
В суете и беготне он совсем позабыл про выбор, о котором его предупредил Рашуль. Вернее, отодвинул мысли о нем на край сознания, ведь иначе пришлось бы решать, а решение казалось неподъемным. Он не видел себя в «пингвиньем» облачении, а встреча с чертями под беспощадным солнцем пустыни, резко и однозначно обозначавшим силуэт реальности, казалась маловероятной, практически невозможной.
Бизнес разрастался и креп, вскоре Чубайс поставил неподалеку от ущелья вагончик и превратил его в свою контору. Так было проще вести дело с бедуинами. С ними не получалось договориться о чем-либо всерьез и надолго. Любая договоренность зависела от настроения шейха, и подтверждать ее приходилось чуть ли не ежедневно. Еженедельно, во всяком случае. А так как бизнес был полностью построен на бедуинах, Чубайсу пришлось стать своим человеком в стойбище. Для этого требовалось жить по соседству, вечером пить кофе в шатре у шейха, утром приветствовать его семью, дарить подарки, делить трапезу.
«Работа, — утешал себя Чубайс, — ничего не попишешь».
И хотя в прохладном иерухамском доме рядом с Людой ему было бы куда комфортнее и легче, частенько приходилось ночевать в раскаленном за день вагончике без кондиционера и вентилятора. Спасало лишь то, что ночью температура в Негеве падала на несколько градусов, тянул прохладный ветерок, и до утра можно было дышать полной грудью.
Впрочем, раскаленный вагончик в пустыне отделяли от дома Чубайса всего полчаса езды на машине. Случалось, он прощался с шейхом, потихоньку усаживался в автомобиль, медленно, стараясь не шуметь, отъезжал на приличное расстояние, а повернув за холм, выжимал газ и мчался во весь дух, пугая светом фар ночных ящериц.
К вечеру того самого дня, когда ведьма вернулась в Иордан, Волкову позвонил секретарь кибуца.
— Слушай, Дима, — сказал он прежним дружеским тоном, — ты бы не мог ко мне подскочить? Есть дело.
— Да какие у нас с тобой дела, — ответил Дима. — Кончились наши дела.
Секретарь смущенно покашлял в трубку.
— Я понимаю твою обиду, — сказал он. — Но дело все-таки есть. Подскакивай прямо сейчас. Поверь мне, оно того стоит.
— Мы теперь в Тверии живем, не забыл? — напомнил Дима. — Пока через все светофоры пробьюсь, пока до вас доеду — минимум полтора часа займет.
— Я буду ждать в конторе, — кротко ответил секретарь.
Волков не знал что и думать. Для чего он мог понадобиться секретарю? Возможно, тот хочет предложить ему какую-нибудь работу? Но после случившегося Дима не хотел даже думать о деловых отношениях с кибуцем.
А может, случилось нечто из ряда вон выходящее? Иначе бы зачем вызывать человека на ночь глядя? Мог бы и завтра пригласить, с самого утра. Хотя завтра он собирался съездить кое-куда, навести справки. Значит, послезавтра.
Он вдруг похолодел от догадки. Наверное, Чубайс заложил его налоговой инспекции, а те обратились в кибуц. Как и всякий нормальный предприниматель, Дима мухлевал с отчетами. Кое-что не вписывал, кое-какие цифры преуменьшал или, наоборот, увеличивал. Распознать это мог или очень опытный инспектор, потратив на расследование много часов работы, чего, разумеется, не могло произойти, ведь речь шла о весьма скромных суммах, или человек изнутри, такой, как Чубайс… И хотя голос секретаря не предвещал неприятностей, Дима всю оставшуюся до кибуца дорогу ерзал на сиденье и обливался потом.
Налоговая инспекция — самое страшное учреждение в Израиле. По осведомленности оно не уступает знаменитому «Моссаду» — внешней разведке, а по могуществу далеко обходит полицию.
Выйдя из машины, Дима тщательно обтер влажной салфеткой лицо и руки, постарался принять беззаботный вид и лишь после этого отворил дверь конторы кибуца.
Дело оказалось настолько неожиданным, что Дима опять вспотел, но уже от радостного волнения.
— Видишь ли, — извиняющимся тоном начал секретарь, — деньги деньгами, но мы же не сволочи и негодяи. Наш делопроизводитель, ты его знаешь, Симха, — Дима кивнул, — обратил внимание на несообразные условия контракта с новым арендатором. Правление рассмотрело вопрос и решило направить договор нашему юрисконсульту в Тель-Авив. Ну, это заняло время, сам понимаешь, у него на шее не один кибуц висит. Юрисконсульт человек опытный, взял да и запросил полицию, нет ли у них сведений о новом арендаторе. И выяснилось, что есть!
Три жалобы на него поданы российскими гражданами. Что-то он украл, или недодал, или скрыл. Суммы не очень большие, то есть не настолько, чтобы полиция отложила другие дела и стала ими заниматься. Да и сам понимаешь, чего стоят жалобы от частных лиц, вот если бы российская прокуратура прислала запрос, тут бы наши чиновники зашевелились. Однако, — секретарь поднял вверх указательный палец, — на основании полученных сведений юрисконсульт посоветовал расторгнуть контракт. Кибуц как юридическое лицо не может вступать в деловые отношения с подобного рода личностями.
Письмо из Тель-Авива я получил вчера вечером, обзвонил членов правления, и, разумеется, предложение юрисконсульта было принято единогласно. А сегодня я с самого утра пытаюсь отыскать арендатора, но безуспешно. Телефон его не отвечает, а на станции полный беспорядок.
— Каяки на месте? — не удержался Дима.
— Каяки на месте и вообще все имущество в целости и сохранности, разгром только в жилом помещении. В общем, Дима, — секретарь прокашлялся, — от имени правления кибуца я приношу тебе наши извинения, и, если ты согласен, мы готовы возобновить аренду на прежних условиях.
Дима возвращался в Тверию, не веря себе, не в силах принять случившееся. Поворот оказался столь неожиданным и резким, что он даже не позвонил жене.
«Приеду, поговорим», — в который раз повторял про себя Дима, автоматически управляя машиной. Путь от кибуца до дома он проехал на автопилоте, мысли витали далеко от шоссе и дорожных знаков.
Дома его ждал сюрприз. На празднично накрытом столе горели свечи, огни отражались в темном стекле бутылки дорогого вина, Светлана в платье и туфлях на высоких каблуках улыбалась загадочно и блаженно.
— Что случилось? — спросил Дима, присаживаясь к столу. — У тебя такой вид, будто мы выиграли в лотерею.
— Больше, Дима, больше, — продолжая улыбаться, ответила Света. Диме на миг привиделось в ее улыбке что-то вымученное, будто она заставляла себя улыбаться. Но он тотчас отогнал эту мысль, в самом деле, что могло заставить Свету деланно улыбаться? Это ему просто показалось от усталости и волнения.
— У меня тоже есть новости, — сказал он, беря в руки бутылку. — И такие, что позволят нам купить к завтрашнему ужину вино покруче.
— Нет, сначала я скажу, — Света присела напротив и, чуть перегнувшись, от чего ее грудь легла на стол, обнажив верхнюю часть красного бюстгальтера, накрыла его ладонь своей. — Произошло то, чего мы с тобой так долго ждали. Я беременна, Димка! У нас, — слово «нас» она произнесла с особенным нажимом, — будет ребенок!
В один из вечеров, когда Чубайс, изнемогая от жары, сидел по пояс голый на ступеньках вагончика, к нему подкатил черный джип «лендровер». Из машины враскорячку выбрался неказистого вида крепыш в белой футболке с желтой улыбчатой закорючкой «Don’t worry».
— Меня Рашуль прислал, — сразу заявил он, искоса глядя на Чубайса. — Он тут неподалеку. Просил привезти.
— А зачем? — спросил Чубайс. Ему совсем не улыбалось встречаться с чудотворцем. Жизнь наконец начала входить в устойчивое русло, и разного рода мистические приключения могли только помешать.
— Откуда ж мне знать? — пожал плечами «Don’t worry». — Я кто, я всего лишь посланник. Давай, забирайся и покатим. Там ужин затеяли, как раз подоспеем.
Он ни секунды не сомневался, что Чубайс поедет с ним, и тот действительно встал и, точно загипнотизированный, двинулся к машине.
— Чаво голым ломишься? — остановил его «Don’t worry». — Чай не к теще на блины собрался.
Чубайс вернулся в вагончик, надел рубашку, автоматически засунул в задний карман кошелек с документами и пошел к автомобилю. «Don’t worry» услужливо распахнул заднюю дверцу и, когда Чубайс уселся, с силой захлопнул ее.
«Не жалеет машину, — подумал Чубайс. — Значит, чужая. Своей бы дверцей так не хлопал».
Водитель ему попался отмороженный — так рванул с места, что Чубайса вдавило в спинку. Сначала джип мчался по накатанной колее, а потом свернул с дороги и затрясся по пустыне.
«Куда он едет? — терялся в догадках Чубайс. — В эту сторону на много километров нет жилья. Наверное, разбили палатки где-нибудь на бархане. Но зачем?»
Джип на полной скорости летел по бездорожью, фары высвечивали то желтый бок песчаного холма, то черный силуэт скалы. Шофер молча крутил руль и не сбавлял скорость.
«Почва тут плоская, — подумал Чубайс, — нет ни ущелий, ни расселин, но если так нестись, можно перевернуться и на ровном месте».
Свежий ветерок врывался в открытое окно и приятно освежал. Горьковатый запах пустыни ночью усилился, но потерял остроту, став приятным. Чубайс с наслаждением вдыхал его полной грудью. Мощная подвеска легко компенсировала неровности грунта, джип лишь слегка покачивался, проскакивая острые верхушки барханов. И вдруг все затихло. Мотор по-прежнему ровно шумел, воздух все так же врывался в окно, но фары светили в ровную темноту, а тряска полностью прекратилась.
Чубайс высунул голову в окошко, посмотрел вниз и обмер. При свете полной луны он четко видел несущуюся под ними поверхность земли. Она находилась метра на три-четыре ниже джипа. Машина мчалась по воздуху, точно самолет. Чубайс в отчаянии попытался открыть дверь, но ручка не поддавалась. «Don’t worry» заметил его попытку сбежать и зычно расхохотался. Его смех не походил на человеческий, а напоминал рев животного или завывание дикого зверя. Ведьма, пришедшая из Иордана, издавала подобного рода звуки. Чубайс еще раз попытался нажать ручку двери и вдруг с беспощадной ясностью понял, что попался. Не зря, ох не зря предостерегал его чудотворец!
— Чо ты дергаешься? — прекратив хохотать, бросил водитель. — Поздно пить боржоми, приехали, парень!
Джип снова плавно закачался, фары высветили трехэтажный дом с ярко освещенными окнами, стоящий на самом краю холма.
«Нет здесь таких домов, — подумал Чубайс. — И никогда не было. И окнам не с чего светиться, откуда электричеству посреди пустыни взяться? Неужто генератор гоняют?»
Водитель остановил джип у крыльца с мраморными колоннами, выскочил, обежал машину и услужливо распахнул дверцу.
— Прошу!
Чубайс выбрался наружу и огляделся. С вершины холма открывался чарующий вид на пустыню, освещенную лунным светом. Но пейзаж сейчас мало занимал Чубайса. Возле дома горел костер, в его пламени жарилась, насаженная на вертел, целая коровья туша. На крыльце, поджидая его, стоял Рашуль.
«Значит, он и есть главный черт, — сообразил Чубайс. — Ну да, от „пингвина“ до беса рукой подать».
Он поднялся по ступенькам и остановился напротив Рашуля.
— Прибыли! — радостно вскричал тот, в знак благодарности воздевая руки к небу. — Здравствуй, здравствуй, мой родной!
Голос был не тот, чересчур тонкий и слащавый. Да и сам Рашуль вблизи не походил на того, с которым Чубайс встречался в Явниэле. Черты лица были вроде те, но дальше общего сходства дело не шло. И говорил он, слегка запинаясь и растягивая звуки, словно человек после инсульта.
— Заходи в дом, что стоишь на пороге, — произнес Рашуль, приглашающе помахивая рукой.
Глянув на его руку, Чубайс понял, что перед ним стоит существо наподобие ведьмы из Иордана, только, видимо, более продвинутое по лестнице бесовской иерархии. Принадлежность к чертовому роду выдавали кисти; пальцы на них были скрючены, точно когти на звериной лапе, готовые вцепиться в бок или загривок жертвы.
— Не хочу, — произнес Чубайс. — Нечего мне у вас делать.
Лже-Рашуль усмехнулся:
— Поздно. Обратно дороги нет.
Чубайс попробовал повернуться, но ноги не слушались. Он мог идти только прямо, только в дверь, которую уже распахнул перед ним водитель.
Большой зал внутри был переполнен чертями. Настоящими, без маскировки, такими, как их изображали на картинах средневековых художников. Они сидели на лавках, плотно прижавшись друг к другу, точно птицы на ветке, и, хватая руками куски жареного мяса из глиняных чанов, рвали его острыми зубами. Завидев Чубайса, черти зашумели:
— Наш, наш!
Тот шел ни жив ни мертв. Сердце бешено колотилось от страха, а ватные ноги передвигались сами собой. Лже-Рашуль следовал за ним по пятам. Когда они оказались во главе стола, он положил руку на плечо Чубайса и произнес:
— Пришли, сынок. Садись, перекуси с дороги.
Ноги у Чубайса подкосились, и он повалился на скамейку рядом с чертом. Тот придвинул к нему тарелку, наполненную дымящимся мясом.
— Ломани, сынок. Сразу полегчает.
Запах жареного мяса шибал в нос, рот Чубайса наполнился слюной.
— А вилку можно попросить?
— У нас едят руками, привыкай.
— Нет. Не буду. Чего вообще вы от меня хотите? Зачем привезли сюда?
— Мы хотим, чтобы ты стал одним из нас.
— К чему я вам? Вон вас сколько, сесть негде.
Черт усмехнулся:
— Ты и представить себе не можешь, сколько нас на самом деле. Но не о том речь. У каждого своя задача, свой участок работы, которую за него никто не выполнит.
— А для меня что запланировано?
— Как это «что»? — удивился черт. — Ты же Чубайс!
Увидев, что мясо остается нетронутым, он взял бутылку водки.
— Не хочешь есть — давай выпьем. За встречу. И за все хорошее.
— А водка у вас какая? — спросил Чубайс. — Я плохую не пью.
— Что значит «какая»? — снова удивился черт. — Твоя водка, «Чубайсовка»!
— Нет-нет, — замотал головой Чубайс. — Эту гадость сами употребляйте.
— «Русский стандарт» для тебя хорош? — спросил черт.
— Хорош.
Тут же на столе оказалась нераспечатанная бутылка. Черт сорвал пробку, наполнил два стакана и придвинул один Чубайсу.
— Ну, поехали. За встречу.
Чубайс сделал глоток и тут же понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Эта была вовсе не водка, а что-то ужасно едкое и всепроникающее. Он попытался выплюнуть изо рта жидкость, но не смог. Огненным валом понеслась она по организму, проламывая, подменяя и трансформируя. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли черные круги.
Спустя секунду или вечность, время теперь воспринималось совсем по-другому, Чубайс открыл глаза.
— Ну вот, — будничным тоном произнес начальник, — теперь ты наш. И ты, и твой сын. Отправляйся к костру, покрути вертел, что-то мясо сыровато…
Чубайс хотел было возразить, что никакого сына у него нет и что он вовсе не их, а сам по себе и таковым намерен оставаться и впредь, но вместо этого послушно поднялся, поклонился начальнику и пошел к костру. В каждой клеточке его тела клокотала бешеная сила, которую он мог высвободить одним движением. Сомнения в непричастности отпали, кружевная завеса тумана, висящая перед глазами, вдруг отодвинулась, и реальность предстала перед ним во всем бесстыдстве наготы. С беспощадной резкостью Чубайс видел механизмы управления людьми и событиями. Он был настоящим хозяином мира и хотел поскорее вступить в свои права. Будущее манило нескончаемой чередой радужных перспектив. Ох, спасибо начальнику! Скорей бы за работу!
Взявшись за ручку вертела, он принялся вращать тушу. Угли почти прогорели, жар ослаб, и мясо плохо прожаривалось. Раздув угли, Чубайс подбросил дровишки, и вскоре костер весело затрещал.
Далеко внизу, за много километров от того места, где горел костер, в маленьком вагончике возле ущелья вспыхнул огонек. Поначалу едва заметный, почти искорка, он потихоньку разгорался, захватывая все новое и новое пространство, пока весь вагончик не заполыхал жарко и весело, стреляя во все стороны червонными угольками.
А в Иерухаме Ляля проснулась и заплакала.
— Что с тобой, доченька? — подбежала к ее кроватке Люда. — Почему ты плачешь?
— Сон плохой видела про папу.
— Глупости, зайчик. Сны — пустое. Завтра папа вернется и возьмет тебя в бассейн. Хочешь в бассейн?
Но Ляля не успокаивалась. Она плакала, словно от большого горя, слезы текли по щекам, падали на подушку. Люда взяла ее на руки и принялась тихонько раскачиваться. Большая холодная луна светила в окна, ночь плыла над пустыней, во дворе шумела жестяными листьями недавно посаженная пальма. И холодно было на сердце у Людмилы. Холодно и горько, как бывает только у молодой вдовы при живом муже.
Блюдо из слоеного теста, распространенное среди йеменских евреев. Пресное слоеное тесто для джахнуна делают из муки, воды и небольшого количества сахара и соли. —
Гёте. Фауст. Перевод Б. Пастернака.
Марраны — в средневековой Испании и Португалии евреи, официально принявшие христианство (главным образом после указа 1492 года, предписывавшего иудеям перейти в католичество или покинуть Испанию).
Одно из названий церсиса (или багряника); связано с легендой, гласящей, что именно на таком дереве повесился Иуда, после чего белые цветы дерева окрасились розовым. Более вероятно, что возникла путаница при переводе. Скорее всего, церсис назывался иудейским деревом, по месту его произрастания в древней Иудее.
Вы говорите на идише?
Да, я говорю.
Традиционные деревянные башмаки в Голландии и странах Прибалтики.
30 декабря 2006 года был повешен Саддам Хусейн.
Рабби Ицхок-Меир Алтер (1798–1866) — основатель и первый руководитель одного из известных течений в польском хасидизме — движения гурских хасидов. Известен как знаток Галахи (еврейского Закона) и автор книги «Хидушей ѓа-рим» с комментариями на «Шульхан орух» (кодекс основных положений Устного закона) и трактаты Талмуда.
Длиннополый кафтан определенного покроя, который носили хасиды Польши и Галиции.
Записка, которую подают ребе. В ней вкратце излагают суть просьбы.
Согласно еврейской традиции скорбящие во время траура сидят на полу или на невысоких подставках.
Святой язык, иврит.
Цитата из книги Берешит: «И сказал Бог всесильный: нехорошо человеку быть одному, сделаю ему подходящего помощника».
Запрет тхумин. В шабат запрещено выходить за пределы тхума (субботней границы), то есть удаляться более чем на 2000 амот (приблизительно 1000 метров) от места своего проживания.
Политехнический университет.