Несколько лет тому назад на самом окончании мыса Марабата стояла высокая башня, христиане называли её “Torre blanquilla” (Белая башня), а магометанам она была известна как Эль-Минар. С утра до вечера эта башня смотрела на море; по ночам её убаюкивал шёпот ветра на волнах. Да, это была древняя башня, чьи стены были увиты извилистыми лозами; под чьими камнями находили убежище скорпионы, а когда наступала ночь, неподалёку собирались злые джинны. Цыгане, знавшие всё и обо всём, рассказывали, что башню построили португальцы, прибывшие сюда, чтобы сражаться с магометанами. Жители Анджерских гор знают лучше – по их словам, башню воздвиг пират Ласс эль-Бебар, дабы спрятать в её стенах свои сокровища.

Ласс эль-Бебар пришёл из Рабата. Был он опытным мореходом, но также был искусен и в ещё более нелёгком деле – в умении управлять людьми. Слишком хорошо знали испанцы и итальянцы его имя. Флагман эль-Бебар а был строен и лёгок, словно ласточка. Вёсла сотни гребцов – невольников-христиан – заставляли его нестись над волнами. Этот корабль внушал большой страх, ибо его моряки были храбры, а пушки – все разные, захваченные пиратом на судах различных христианских народов – многочисленны.

Был Аасс эль-Бебар молод, красив и отважен. Множество захваченных христианок влюблялись в него всем сердцем, как и множество дочерей богатых и могущественных магометан. Но не нужна была ему любовь ни христианок, ни мусульманок, ибо куда больше женской красоты он ценил свой корабль. Он любил его, любил братство своих доблестных воинов, любил славные битвы, которые позднее воспевались в стихах и песнях. Но больше всего он любил море; любил он его так глубоко и страстно, что не мог жить вдали от него, и говорил он с морем так, как мужчины говорят со своими возлюбленными. Его воины могли бы поведать, что в часы намаза он отводил свой взгляд от направления на Мекку, лишь бы бросить его на море.

В день Ид аль-Кбир (праздник жертвоприношения) Аасс эль-Бебар отказался идти из своей деревушки Эль-Минар, где он жил со своими соратниками, в Танжер, чтобы услышать проповедь кади и помолиться вместе с благочестивыми.

«Идите, если вам надо, – сказал он своим людям. – Я же останусь здесь».

Он заперся в своей башне, откуда мог созерцать море и медленно шедшие на горизонте корабли. Шарки, этот скорее бриз, чем ветер, заставлял воду играть под тёплыми лучами летнего солнца.

«Даже самая лучшая проповедь кади, – думал эль-Бебар, – не способна сравниться с красотой этого вида. Какая молитва, даже самая безупречная, может сравниться с ласковым шёпотом морской зыби? Что на земле поспорит по могуществу с морем, простирающимся от одного края мира до другого? О, если бы эти волны стали женщиной, чтобы я мог взять её в жёны, а океан – мечетью, в которой бы я возносил молитвы».

И пока в его голове пробегали эти мысли, в западной стороне поднялась буря; она обрушилась на горы, равнины и ревела вокруг башни. В страхе кричали и улетали прочь морские чайки; стада овец, вне себя от ужаса, бежали в свои загоны. Ураган бушевал целый день и целую ночь.

Когда же ветер затих, а море прекратило реветь словно тысяча быков, Ласс эль-Бебар спустился со своей башни. На узкой песчаной косе, протянувшейся между скалами и водой, он увидел распростёртое тело лежащей женщины, белое и холодное. Он подошёл поближе.

«Должно быть она христианка, – сказал он про себя, – ведь её волосы цвета непотускневшего золота».

Он поднял её на руки и понёс.

«Быть может, она ещё жива».

Женщина открыла глаза; то были зелёные глаза, зелёные словно водоросли, что растут в трещинах прибрежных скал. Это была бахрия, джинири (женщина-джинн) моря. Волшебной была её красота, и эль-Бебар безумно влюбился в неё. Ради неё пренебрегал он своими воинами, позабыл свою стройную галеру, славу и даже молитвы к Аллаху.

«Ялюблю тебя больше всего на свете, – однажды сказал он ей, – больше своей жизни и своего спасения».

Во время равноденствия море снова в ярости билось о башню и вселяло ужас в близлежащую деревню. Воды моря смешивались с водами реки Шарф и даже достигали садов Танжер эль-Балия.

«Океан вздумал разрушить нашу башню, – сказал пират своей возлюбленной, – давай убежим в горы».

«Зачем бояться океана? – с улыбкой спросила бахрия. – Разве не любишь ты его превыше всего? Не ты ли всё время восславлял его силу и мощь? Не ты ли отворачивал голову от направления на Мекку, дабы взглянуть на него? Я дочь моря. Я пришла, чтобы вознаградить тебя за ту любовь, что ты питаешь к нему. Теперь же море призывает меня назад. Прощай, Ласс эль-Бебар, больше ты меня не увидишь».

«Не покидай меня, – взмолился пират, – не покидай меня, прошу тебя. Без тебя я больше никогда не познаю счастья».

«Счастье, – отвечала бахрия, – принадлежит лишь тем, кто боится Аллаха и восславляет Его. Я должна покинуть тебя. Я не смею ослушаться голоса, что зовёт меня, но ты можешь идти со мной, если пожелаешь».

Джинири вошла в воды прилива, и Ласс эль-Бебар последовал за ней в непроглядные глубины моря. Больше его никогда не видели. Он спит под волнами между Горой Тарика (Гибралтаром) и мысом Трес-Фокас. Он не проснётся до того дня, когда людей будут судить за их деяния, а земля станет лишь тенью тени, которая исчезнет.

Ибо Аллах – всемогущ.

Где-то с конца XVI и до XVIII века многие тысячи европейских мужчин – и женщин – приняли ислам. Большинство из них жили и работали в Алжире, Тунисе, Триполи и в области Рабат-Сале в Марокко – в так называемых государствах Варварийского берега. Большинство женщин становились мусульманками, выходя замуж за мусульман. В этом нет ничего загадочного, хотя и было бы весьма захватывающим делом попытаться проследить биографии некоторых из них в поисках какой-нибудь Изабель Эберхардт¹ XVII века. Но как быть с мужчинами? Что их заставляло менять веру?

Для таких мужчин у европейцев-христиан был особый термин: Renegadoes, «ренегаты»: отступники, перебежчики, изменники. У христиан имелись некоторые основания так считать, поскольку христианская Европа всё ещё находилась в состоянии войны с исламом. Крестовые походы, по сути, так никогда и не заканчивались. Последнее мавританское государство в Испании, Гранада, оказалось поглощено Реконкистой только в 1492 году, а последнее восстание мавров в Испании произошло в 1610 году. Могучая, блестящая, вооружённая до зубов Османская империя (так же как и современная ей елизаветинская/якобинская Англия) усиливала свой натиск на Европу на двух фронтах: по суше в направлении Вены, и на воде – в западном направлении, через Средиземное море.

В разговорных языках Европы слово «турок» означало любого мусульманина, включая и мавров Северной Африки. Про ренегатов говорили, что они «обратились в турок» (пьеса Роберта Даборна, поставленная в Лондоне в 1612 году, называлась «Христианин, обращённый в турка»)². Толстый Турок и Нечестивый Солдат населили страницы популярных книг, a “mussulmano!” до сих пор является смертельным оскорблением в Венеции. Ощутить лишь небольшую долю этого европейского невежества и предубеждённости можно, вспомнив американские медиа во время недавней Войны в заливе против Ирака. Начиная с XIX века, европейский подход к исламу становится куда более сложным, поскольку в это время Европа фактически завоёвывает и колонизирует большую часть Дар-аль-ислама. Однако в XVII веке такого взгляда на интерпретацию культур ещё не существовало, он был односторонним. Европа по большей части ненавидела и неверно понимала ислам. Что же касается ислама, то слово джихад, Священная война, суммирует его отношение к христианскому миру. По обе стороны этой культурной границы толерантности и понимания практически не существовало.

Именно поэтому для большинства европейцев ренегаты казались порождениями дьявольской загадки. Они не только «предали Господа нашего», но пошли ещё дальше и сами присоединились к джихаду. Практически все до одного эти ренегаты стали «варварийскими корсарами». Они нападали на европейские суда, грабили их и похищали захваченных христиан, отвозя их в Барбарию, чтобы продать там как рабов или получить за них выкуп. Разумеется, и христианские «корсары», включая мальтийских рыцарей, поступали точно так же с судами и командами мусульман. Но лишь крайне незначительное количество магометанских пленников «обратилось в христиан». Поток ренегатов шёл в основном в одном направлении.

Европейцы полагали, что эти отступники были кончеными подлецами, и мотивы для смены веры у них были самыми низкими из всех, какие только можно вообразить: жадность, озлобление, месть. К моменту своего обращения многие из них и так уже были «пиратами» – очевидно, они просто хотели получить оправдание для продолжения пиратства. Разумеется, кого-то из них пленили, предложив на выбор смену веры или рабство. Но будучи негодяями, они избирали отступничество и преступление³. Во всех европейских странах ренегатов убивали без суда, а в Испании сжигали на кострах (по крайней мере в теории), даже если они хотели вернуться в христианство. При таком подходе ислам считался не просто вражеской идеологией, а своего рода нравственной чумой.

Внутри исламского мира отношение к религиозному обращению можно описать как более открытое. Испанцы вынудили иудеев и мусульман перейти в христианство, но потом всё равно изгнали их из страны. Ислам же всё ещё сохранял свой образ новой религии, стремящейся к распространению всеми доступными средствами, в особенности миссионерским обращением. «Новые мусульмане» и теперь считаются благословлёнными и даже «счастливыми», в особенности на границах исламского мира. Столь различные подходы к акту религиозного обращения помогают объяснить, каким образом куда больше христиан «становилось турками», чем наоборот, однако вопрос «почему?» остаётся открытым⁴. Пожалуй, мы можем начать с предположения, что ни христианская, ни «турецкая» интерпретация ренегатов не способна удовлетворить наше любопытство. Мы вправе подвергать сомнению то, были ли все эти люди дьявольскими отродьями или же все они являлись ангелами джихада. Мы можем предположить, что наши ответы – если они сколько-нибудь возможны – покажутся куда более сложными, чем любая из этих теорий XVII века.

Весьма любопытно, что лишь немногие современные историки действительно всерьёз пытались понять явление ренегатов. Среди европейских историков всё ещё сохраняется эффект «теории демонизации», хотя он и был подвергнут рационализации, переработке и даже инвертирован в благовидно звучащую гипотезу. Осмысление идёт примерно таким путём: как получилось, что великие европейские державы на протяжении целых трёх веков не смогли искоренить варварийских корсаров? Само собой разумеется, что исламские военные и мореходные технологии уступали европейским. Как все прекрасно знают, из мусульман выходят скверные моряки. Как же тогда объяснить эту несомненную дилемму? Разумеется, при помощи ренегатов! Будучи европейцами, они привили мусульманам европейские технологии, а также и сражались за них. Тем самым получается, что варварийское пиратство было “ипе affaire des etrangers”[1]; без ренегатов его никогда бы не было⁵. Они были предателями самого худшего рода – но мастерами своего жестокого и разбойного дела. Пиратство презренно – но, в конце концов, у него есть налёт романтики!

Что касается мусульманских историков, то они, разумеется, отвергали любые предположения об отсталости ислама. Местные исторические хроники региона Рабат-Сале XIX и начала XX века, к примеру, весьма недвусмысленно утверждают, что мавры, берберы и арабы этой страны, в конечном счёте, внесли гораздо больший вклад в «священную войну на море», чем несколько тысяч европейцев, принявших ислам. Что же касается самих этих новообращённых, то их потомки до сих пор живут в Рабат-Сале – какими бы ни были их корни, они стали марокканцами. История корсаров это не «дело иностранцев», но часть истории Магриба, Дальнего Запада ислама и возникающей марокканской нации⁶.

Ян Янссон. Карта Барбарии. Амстердам. Ок. 1650

Ни одно из этих «объяснений» ренегатов не приближает нас к пониманию возможных мотивов принятия ими ислама и жизни варварийских корсаров. Блистательные предатели или ассимилировавшиеся герои – ни один стереотип не несёт в себе сколько-нибудь значительной глубины. В обоих из них есть частицы правды. Как мы увидим, пираты действительно привнесли в Барбарию определённые новшества в технике и стратегии. Кроме того, они действительно участвовали в жизни ислама не просто как наёмные головорезы – или «эксперты», – что в дальнейшем также будет показано. Однако у нас до сих пор нет даже смутного намёка на то, почему вообще возник этот феномен. Здесь следует отметить, что хотя некоторые из ренегатов и были грамотны, владея несколькими языками, никто из них не был литератором. У нас нет ни свидетельств из первых рук, ни текстов, написанных самими ренегатами. Их социальное происхождение не давало им возможности заняться самоанализом на письме; такая роскошь всё ещё оставалась монополией аристократии и возникающего среднего класса. Перо истории находится в руке врагов ренегатов, а сами они хранят молчание.

Возможно, поэтому мы никогда не сможем узнать их мотивы. Вероятно, мы можем лишь предложить несколько сложных и даже противоречащих друг другу впечатлений и соображений. И тем не менее мы всё же можем разобраться лучше, чем евроисторики-неоколониалисты или марокканские националисты – ведь и те, и другие рассматривают ренегатов только с точки зрения того, как они соотносятся с их идеологическими предубеждениями. Мы же можем попытаться оценить ренегатов самих по себе, как отдельных личностей (там, где это возможно) и как группу с их собственными интересами и планами, с их собственными ценностями, с их собственным ви́дением себя. Мы можем попытаться рассмотреть (насколько нам позволяют источники) этот феномен изнутри, вместо того чтобы зависеть от его освещения во внешних интерпретациях.

Концентрация внимания на истории специфического (или же «микроистории», как её обозначал К. Гинзбург), вероятно, поможет нам получить более точные представления о ренегатах ценой меньших усилий, чем если бы мы попытались применить глобальный подход к этому феномену в целом⁷. Использованная здесь методология заключается в прочтении исторических/этнографических текстов в свете «истории религий». Я, однако, предпочитаю называть такое построение историями религии по двум причинам: во-первых, дабы избежать инсинуаций в приверженности школе Элиаде, который практически монополизировал в свою пользу название «история религий». Я использую некоторые из категорий, разработанные Элиаде, а также Анри Корбеном, но, по моему мнению, они не столь полезны при работе с такими понятиями, как «сопротивление» или «стремление к мятежу». Это подводит нас ко второй причине для предпочтения термина истории религии: любая академическая дисциплина, называющая себя Историей чего только возможно, должна быть заподозрена в воздвижении a priori ложной тотальности, основанной на сомнительных абсолютизациях, которые будут служить лишь для маскировки и усиления идеологий элит. Таким образом, третий из основных методологических ингредиентов этого эссе берётся из ницшеанской истории идей, образов, эмоций, эстетических знаков и т. д. в том виде, в каком она была разработана Гастоном Башляром, Вальтером Беньямином, Жоржем Батаем, Мишелем Фуко и другими – из той исторической дисциплины, которая начинается с сомнений и критики абсолютности Истории как чего-то иного, чем идея, обладающая своей собственной историей. И наконец, главным методологическим инструментом здесь действительно является пиратология, которая – как всем известно – целиком относится к уделу самоучек – энтузиастов.

Поэтому мы сфокусируем наше исследование на изучении одного сообщества в один короткий промежуток времени (примерно 50 лет): это будет Рабат-Сале в первой половине XVII века. Из всех варварийских городов-государств Сале был единственным, где корсары добились независимости. Алжир, Тунис и Триполи были протекторатами Высокой Порты, но Сале – в течение нескольких десятилетий – управлялся диваном, или же советом корсарских капитанов. Это была настоящая «пиратская утопия», и потому мы можем надеяться обнаружить ренегата в его наивысшей форме, в его самых сложных политических и духовных состояниях развития именно здесь, в «Республике Бу-Регрег», в «мавританской», или же «корсарской Республике Сале».

Однако сначала мы также можем попробовать заняться тем, чего (насколько я знаю) пока не делал ни один историк в отношении ренегатов. Мы можем задаться вопросом – была ли Европа действительно монолитна в своей оппозиции исламу? Обладал ли ислам, так сказать, позитивной тенью, которая могла спрятаться внутри европейской культуры и повлиять на ренегатов ещё до их бегства на Варварийский берег? Мы можем предоставить им право сомневаться, а не просто предполагать, что мотивы их обращения были лишь низменными и лишёнными настоящей значимости. Мы можем задаться вопросом – мог ли ислам сам по себе (а не только одна лишь жажда пиратского золота) привлекать их в Северную Африку – или, если это был не «ислам сам по себе», то некий образ, слух, миф или неверное толкование ислама? И мог ли в таком случае матрос XVII века из рабочего класса почувствовать интерес или даже тяготение к исламу?

В эпоху крестовых походов идея «эзотерического ислама» начала проникать в Европу наряду со всевозможными специями и шелками, а также книгами, которые святые рыцари Христа сумели «высвободить» из Святой земли. Передали ли «ассасины»-исмаилиты тамплиерам некое тайное знание? И не потому ли тамплиеров запрещали, пытали, казнили и искореняли с такой, казалось бы, безумной ненавистью? И не пришли ли алхимия и неоплатонизм в остальную Европу, в особенности во Францию и Италию, через мавританскую Испанию? Не приносили ли с собой обратно Св. Франциск, Роджер Бекон и другие миссионеры-мистики, отправлявшиеся к сарацинам, какие-то элементы исламского гнозиса, герметической науки и суфизма?

В любом случае, имели место такие контакты на самом деле или нет, к началу XVII века некоторые европейские интеллектуалы верили, что они происходили, и что некая настоящая передача тайного знания действительно осуществлялась. (Реальность или нереальность таких контактов остаётся темой для исследований; нас же в этой ситуации заботит лишь история образов, верований и идей, которые оказывают глубокое влияние на человеческое общество, вне зависимости от того, основаны ли они на «исторической реальности»). У герметистов позднего Ренессанса начинают появляться признаки исламофилии. Около 1610 года (это дата последнего восстания мавров, или «морисков» в Испании) несколько немецких оккультистов опубликовали серию документов, описывающих историю тайного ордена, ордена розенкрейцеров. Согласно их данным, основатель Ордена, некий Христиан Розенкрейц, личность, по всей вероятности, легендарная, живший в XIV веке, много путешествовал по странам исламского мира (он побывал в Дамаске, Арабии, в мифическом городе, названном Дамкар, а также в марокканском Фесе) и получил там полный курс знаний о Герметической премудрости. Его могила, которая, как утверждалось, недавно снова была обнаружена, содержала достаточно зашифрованных сведений, чтобы сделать возможным возрождение этого Ордена. Документы розенкрейцеров вызвали большой ажиотаж среди учёных и набожных христиан, у которых войны и раздоры между католицизмом и протестантизмом вызывали сильное негодование; они жаждали универсальной религии, основанной скорее на знании, а не на вере. Исламская (а также и иудейская) наука и премудрость оказались теперь горячо желанными в силу их вклада в это окончательное герметическое откровение. Публично розенкрейцеры учили «терпимости даже к евреям и туркам»; втайне же они, вероятно, признавали, что ни у одной религии нет монополии на истину. Они оставались христианами, но были «вне сект». Ислам для них был всего-навсего ещё одной такой сектой, обладавшей некоторым истинным знанием (включая даже бесспорные истины об Иисусе), но ограниченной не более и не менее, чем католицизм или даже лютеранство. В силу этого, хотя розенкрейцеры и не переходили в ислам, они исповедовали куда меньшую ненависть и нетерпимость к нему, чем большинство христиан, и даже заходили столь далеко, что превозносили его за содержащиеся в нём эзотерические и оккультные традиции.

В более широком контексте ислам мог быть смутно притягателен для некоторых европейцев, настроенных антирелигиозно или, по меньшей мере, антиклерикально (как и поэзия, к примеру, елизаветинской «Школы ночи» и насмешливое заявление Марло «Моисей был мошенником»). Общее восприятие мусульманской свободы от любого авторитарного священничества или даже догмы просочилось в европейскую культуру или вот-вот должно было просочиться. Так было положено начало появлению длинного ряда европейских исламо-филов. Розенкрейцерство повлияло на масонство, которое повлияло на Просвещение, а оно, в свою очередь, на Ницше. Некоторые из этих течений и персоналий действительно кое-что знали об исламе, но по большей части они просто придерживались принципа «враг моего врага – мой друг». Попы ненавидят ислам; я ненавижу попов, поэтому мне ислам нравится. Даже в 1880-е годы взгляд Ницше на ислам всё ещё был достаточно двойственным – по всей видимости, он рассматривал его как братство аристократических воинов-монахов – однако его ви́дение ислама было и кульминацией традиции свободномыслящих, рассматривавших его прежде всего как некий вид антихристианства.

Герметизм, в свою очередь, оказал влияние на некоторые менее интеллектуальные течения внутри протестантизма. Многие из радикалов, которым было предназначено в 1640-е годы совершить Английскую революцию, находились под воздействием идей Якова Бёме и других христианских мистиков, близких к герметизму. Даже относящиеся к рабочему классу левеллеры, диггеры и рантеры были в определённой мере знакомы с идеями и идеалами герметизма – такими как эзотерическое толкование Писания; всеобщая терпимость; «пантеистический монизм»; взаимодействие с божественным напрямую, без посредничества священника или Церкви; склонность к антиномизму; вера в священность материальной Природы; тенденция рассматривать «Бога» как «Всемирный Разум» (или Душу); вера в способность воображения менять реальность; социальный эгалитаризм; вера в милленаризм или в то, что «Мир перевёрнут с ног на голову»[2], и т. д.

Титульный лист книги Джона Ридинга «Речи рантеров» (Лондон, 1650)

Нет никаких свидетельств о том, что хоть один рантер когда-либо проявлял интерес к исламу. Однако есть некоторые причины верить в наличие связей между рантеризмом и пиратством. «Бухта рантеров» на Мадагаскаре была убежищем для пиратской утопии позднее, в XVII веке, а некоторое количество рантеров было сослано на Карибские острова в период, когда там царил «Золотой век пиратства». Определённые аспекты исламской мысли вполне могли нравиться крайним протестантам – например, антитринитаризм, человеческая, но при этом сверхъестественная природа Иисуса, искусство толкования священного писания, «духовная демократия» и даже концепция «Священной войны». Райтеры (или другие сходные с ними секты), искушённые в дерзких и возмутительных духовных парадоксах и антиномистском экстремизме, могли оказывать некоторое влияние на тот тип маргинализованных и бунтующих людей, которым суждено было окончить свои дни в Алжире или Сале⁸.

Рантер, или проторантер, находивший удовольствие в «славном богохульстве» и проповедях в тавернах, когда при этом он мог курить, выпивать и располагать у себя на коленях очередную потаскушку, мог также быть привлечён европейским образом исламской чувственности. Ислам действительно более секс-позитивная религия, чем христианство, в некотором роде он рассматривает удовольствие как божью милость. Коранические описания рая с его гуриями, виночерпиями, садами и источниками вина всегда пользовались скандальной известностью у христиан, разочарованных акцентом своей собственной традиции на целомудрии, девственности и самоподавлении. На общедоступном уровне стереотип «сластолюбивого турка» сохранил в карикатурном виде эту святую чувственность ислама. Восток начал рассматриваться (обычно скрытно) как место, где могут найти воплощение запретные желания.

Наконец, ислам был врагом европейской христианской цивилизации. Как отмечал М. Редикер⁹, к XVII веку мореходный мир уже демонстрировал определённые аспекты индустриальной эпохи, начавшей чётко вырисовываться на горизонте будущего. Корабли были в некотором роде плавучими фабриками, а занятые на них моряки представляли собой своего рода протопролетариат. Условия труда на купеческих кораблях в Европе представляли собой ужасающую картину зарождавшегося капитализма в самой худшей его форме – при этом условия военной службы на флоте были ещё более жуткими. У моряка были все основания для того, чтобы считать себя самой низшей и презираемой фигурой во всей европейской системе экономики и управления – бесправным, малооплачиваемым, оскотиненным, измученным, страдающим от цинги и морских штормов, по сути рабом богатых купцов и судовладельцев, скаредных королей и алчных князей. К. Хилл и Редикер, основываясь на более ранних работах Дж. Лемиша, оба отмечают, что в таких условиях пиратство следует изучать как форму социального сопротивления. Пират, «сражавшийся против всего света» (по словам одного из опрашиваемых Дефо), был прежде всего и главным образом врагом своей собственной цивилизации. И снова тут «враг моего врага» может оказаться моим другом. Я ненавижу Европу. Европа ненавидит ислам. Поэтому… может быть, мне стоит любить ислам? Что мог знать об исламе грамотный, но не изучавший его целенаправленно английский читатель, скажем, в 1637 году? В том году посол из мавританской корсарской Республики Сале приехал в Лондон, и один профессиональный журналист разразился памфлетом об этом необычайном происшествии. Вот что он пишет:

В совокупности эти сведения представляют собой интересную и довольно благожелательную смесь фактов и выдумок¹⁰. Мы непременно вернёмся ко всем этим любопытным темам и попытаемся более подробно их рассмотреть в конкретном контексте корсарской Республики Сале. Но прежде чем мы предпримем такую операцию, нам следует больше узнать об историческом контексте этой республики и её основном экономическом ресурсе – пиратстве. А именно, нам следует больше узнать об истории всего Варварийского побережья и об Османских протекторатах Алжир, Тунис и Триполи.

Тунис, Триполи и в особенности Алжир были изучены куда более тщательно, чем Сале; интересующийся читатель с лёгкостью найдёт подробную библиографию – поэтому нам не стоит тратить время, уделяя слишком пристальное внимание государствам у побережья Средиземноморья. Практически в любой книге об истории пиратства найдётся что-нибудь об Алжире, множество работ было всецело посвящено его истории. Сале, государство не столь крупное и более удалённое от взора Европы, интересует нас здесь не только в силу того, что оно менее известно, но также и по причине его политической независимости. И даже в этом случае Сале был частью той «большой картины», которую мы должны знать хотя бы в общих чертах. «Британская энциклопедия» (издания 1953 года), даже не упоминая Сале в своей статье «Варварийские пираты», сообщает нам:

Заметьте, что ислам здесь назван «магометанством». Заметьте, что эти пиратствующие «магометане» отказывались «во многих случаях» позволить смену веры; тогда логически следует, что в некоторых случаях они-таки позволяли это – однако автор предпочитает не делать этого вывода, а говорить исключительно в негативных терминах о всего лишь «магометанах» и пиратах.

Также здесь использованы два политических термина – «анархический» и «капиталисты» – которые могут выглядеть не совсем уместными. Слово «капиталист» звучит слишком в духе XVIII–XIX веков, чтобы описывать купцов и капитанов-судовладельцев, питавших экономику корсарских государств. Более того, я полагаю, что автор словарной статьи не думал об анархизме, когда использовал термин «анархический», но просто помахал этим словом, чтобы так обозначить беспорядок с применением насилия. Алжир находился в подчинении у Османской империи, следовательно, он не мог установить у себя анархическую форму организации в сколько-нибудь точном смысле этого слова.

Герард ван Кёлен. Город Алжир с гаванью, молом и прилегающими цитаделями. 1690

Что же касается обвинений в «беспорядках с применением насилия», то некоторые учёные задавались вопросом, как на протяжении столетий Алжир мог выживать, будучи «корсарским государством», не обладая определённой степенью внутренней преемственности и стабильности. Предыдущие европоцентричные историки и гонящиеся за сенсациями авторы пиратских романов создали у нас впечатление об Алжире как о некоей ненасытной орде в состоянии непрерывного возбуждения, тогда как более современные и менее шовинистически настроенные учёные, такие как Уильям Спенсер (в своей работе 1976 года), склонны были отмечать стабильность Алжира и искать возможные объяснения его успешному и продолжительному существованию. Квазиморалистическая страшилка, воплощённая в таких словах, как «анархический», будучи применённой к Северной Африке, может заслонять от нас тот скрытый факт, что историки нередко участвуют в предоставлении ретроспективных оправданий империализма и колониализма (действительно омерзительной ненасытности) Европы XVIII–XIX веков. Если Алжир можно изображать как выгребную яму для всех достойных человеческих ценностей, то тогда мы будем вправе продолжать верить в «цивилизационную миссию» Европы в её последующих африканских и иных колониальных авантюрах. Отсюда проистекает необходимость серьёзного пересмотра истории как текста, написанного европейскими (и евро-американскими) псевдорационалистскими апологетами того пиратства, которое практиковалось белыми христианскими национальными государствами в противовес пиратству каких-то «анархиствующих»² мавров.

В реальности же управление Алжира не было ни анархиствующим, ни анархическим – но, скорее, в весьма странной и неожиданной манере, демократическим. В отличие от европейских стран, постепенно поддающихся королевскому абсолютизму, Алжир демонстрировал признаки более «горизонтальной» и эгалитарной структуры. Разумеется, теоретически всё это время он оставался подчинён турецкой имперской политике и курсу, но на практике этот город-государство управлялся различными «палатами» янычар и корсарского патрициата, проводивших свою собственную политику – и нередко заставлявших посланников Султана мчаться обратно в Стамбул с донесениями о категорическом отказе выполнять волю Высокой Порты.

До некоторой степени протектораты, или «наместничества» Алжира, Туниса и Триполи, действительно были «делами иностранцев», и, вероятно, их даже можно было бы назвать квазиколониями. В Алжире оджак, или правящая группа янычар, состоял – согласно закону – не из местных уроженцев региона (мавров, арабов, берберов), но, скорее, из «турок». Однако чтобы ситуация выглядела ещё более сложной, напомним, что изначально янычарские корпуса комплектовались не из выходцев из Анатолии и даже не из мусульман по рождению, а из рабов Султана, ещё детьми набранных согласно османскому «налогу кровью», применявшемуся в таких отдалённых уголках империи, как христианская Албания. Этих детей обращали в ислам, тренировали и поначалу использовали в качестве османского эквивалента преторианской гвардии. Братья Барбаросса, основавшие наместничество Алжира, были по рождению албанцами или, возможно, греками-островитянами. Однако они получили разрешение набирать в алжирские подразделения корпуса анатолийцев, а впоследствии было одобрено и вступление в них даже ренегатов-европейцев. Оджак, подобно рыцарям святого Иоанна на Мальте, включал в себя военный орден, предназначенный для священной войны, постоянно дислоцирующуюся армию и структуру управления – всё в одном. Похоже, что ни один из членов оджака никогда не был рождён в Северной Африке – и действительно, если янычар женился на местной женщине и заводил детей, то им членство в о джаке было запрещено (эта ситуация привела к нескольким неудачным восстаниям так называемых «полукровок»). Коренные алжирцы могли добиться (и действительно добивались) высокого положения и могущества – как корсары – но никогда как военные администраторы. Хамида Рейс, последний великий алжирский капитан (по-арабски ра’ис) XIX века, был чистокровным бербером-кабилом. Впрочем, его пример является некоторым исключением для Алжира. В любом случае, «демократия» оджака не включала коренных алжирцев – но и она склонялась ко всё большей и большей независимости от Турции. Если Алжир и был своего рода «колонией», он тем не менее лишь весьма слабо был связан с метрополией, в отличие от позднейших «департаментов» при французском правлении. А эти «турки» в силу общей религии всегда оставались ближе к местным, чем любые европейские колонисты XIX века. И как бы мавры и берберы ни ненавидели турок, они объединяли свои силы, когда на горизонте показывались флоты Испании или Франции.

Мы хотим сравнить управление Алжира и Сале, который, вероятно, отчасти строился по его образцу. Однако сравнение Сале с Алжиром будет полезно для нас лишь в ограниченной степени, именно в силу связей последнего с Османской империей. За столетия Алжир впитал множество элементов турецкой культуры. Янычары в основном являлись приверженцами суфийского ордена Бекташи, довольно неортодоксального братства, в котором проявлялось много черт тюркского шаманизма, а в ритуалах иногда использовалось вино³. Знаменитая маршевая музыка янычар изначально была суфийским изобретением. Отец Дан, священнослужитель, прибывший в Алжир в 1630-е годы с целью выкупа пленников и оставшийся там составлять важное для нас сочинение по истории этого наместничества, так описывал церемонию вступления в должность Абд аль-Хасана Али в 1634 году, вскоре после его прибытия из Константинополя, где его утвердили новым пашой на следующие три года:

Интересно, что отец Дан упоминает об ужасе, возникшем в «наших» европейских сердцах от музыки. Вероятно, янычары были самыми первыми войсками в истории, начавшими использовать военную маршевую музыку, и когда их оркестры появились перед воротами Вены со всем своим рёвом и гамом, то рассказывают, что христианские солдаты бросали своё оружие и бежали от одного этого звука. Было бы любопытно узнать, размещал ли когда-либо оджак такой оркестр на борту корсарского судна (алжирские янычары сопровождали пиратов в качестве тяжёлой пехоты, вступая в бой, только когда вражеский корабль брался на абордаж и захватывался силой). Европейские пираты, действовавшие в Карибском море и Индийском океане в XVII–XVIII веках, как сообщалось, были весьма большими любителями музыки и нанимали профессиональных музыкантов, когда могли себе это позволить, но очевидно, что музыка предназначалась для их собственного удовольствия, а не была формой психологической войны!⁵

Книга Пьера Дана «История Барбарии» (Париж, 1637).

На обложке гравюра неизвестного художника «Освобождение христианских рабов в Алжире монахами-доминиканцами»

В Сале, скорее всего, суфийская и военная турецкая музыка не были известны, но музыка андалусийская – сплав персидских, арабских, мавританских, иберийских и других влияний, на протяжении веков разрабатывавшаяся в исламской Испании и теперь неожиданно изгнанная в Северную Африку, – должна была проникнуть в Сале вместе с различными волнами мавров и морисков из Испании; в неё, вероятно, были привнесены новые берберские и африканские веяния, и эта смесь породила классическую музыку Северного Марокко примерно в том виде, в каком она исполняется и в настоящее время, – по прежнему называясь андалуси.

В отличие от других варварийских государств, Сале оставался неподвластным османскому контролю да и сколько-нибудь значительному влиянию. Тесные взаимоотношения между корсарами из Алжира и Сале (которые ещё будут рассмотрены ниже), вероятно, привели к некоторому культурному влиянию Турции в этом городе. Например, в Сале был особый праздник, когда, в соответствии со старинным турецким обычаем, устраивалось шествие с зажжёнными свечами. Но во все времена Сале оставался либо марокканским владением, либо вольным мавританско-корсарским государством, и никакие «иностранцы» никогда не захватывали в нём власть от имени чужого правительства.

С точки зрения структуры, наиболее примечательной чертой алжирского оджака была его система «демократии по старшинству». В теории – и по большей части даже и на практике – новобранец получал одно за другим повышения по рангу каждые три года. Если ему удавалось остаться в живых на протяжении достаточно долгого времени, он мог стать главнокомандующим, или «агой двух Лун»…на срок в два месяца. Затем он выходил в отставку и получал право голоса по всем важным вопросам и назначениям в диване или палате управления оджака. Всё это не имело никакого отношения к «заслугам» и было лишь вопросом выслуги лет. Самый низший невольник-албанец или крестьянский парень из анатолийской глуши, или же изгой – обращённый в ислам пленный европейский моряк, все они в равной степени могли надеяться однажды войти в правящую элиту – просто оставаясь в живых и служа «Корсарской республике», являвшейся реальной структурой власти внутри османского протектората. Как об этом писал отец Дан: «Это государство лишь по названию считается монархией, поскольку на деле они превратили её в республику». Неудивительно, что у оджака никогда не возникало проблем с набором новых членов. Где ещё в мире была возможна такая «восходящая мобильность»?

Сам же диван использовал одни из самых странных «правил распорядка», какие только были разработаны в мире:

В своей долгой погоне за деньгами Алжир повидал все возможные виды мошенничества, бунтов, восстаний, коррупции, политических убийств и неповиновений, которые только знало человечество, – и в то же время как-то умудрялся выживать и процветать. Некоторые дошли до того, что определяли его тип правления как «демократию путём политических убийств». Но было ли это государство хоть сколько-то более коррумпированным или насильственным, чем любое другое в XVII (или любом ином) веке? Было ли оно более хаотичным, чем, скажем, европейские монархии, настолько диким, что могло бы хвастаться добытой свободой – хотя бы для немногих везунчиков, – добываемой лишь через хаос? Или же сообщения (путешественников из Европы, разумеется) слишком сгущают негатив и демонстрируют нам злую карикатуру на Алжир? Я подозреваю, что повседневная жизнь этого Города на протяжении его долгого пути в истории была не более и не менее полна насилием, чем повседневная жизнь многих других сообществ людей. Но Алжир был другим, ведь сама его экономика зависела от насилия за пределами его границ – от действий корсаров. И он был более демократичен, чем европейские или исламские монархии. Связаны ли как-то эти две характеристики? Я предпочту оставить это под вопросом.

Корсарским аналогом дивана был тайффе реиси, или совет капитанов. К сожалению, о нём мы знаем гораздо меньше, чем о диване, поскольку у корсаров не было османских бюрократов и ходжей (обученных писцов), которые бы могли служить им архивистами. Тайффе сравнивали со средневековой гильдией, но это до такой степени неверно, что даже приводит к утверждениям о том, что, дескать, этот корсарский протопрофсоюз мог быть по сути правящим (или хотя бы совещательным) органом в наместничестве. Диван и тайффе иногда могли конкурировать или вступать в стычки в борьбе за власть, но мы можем быть уверены, что ни один из этих органов не пошёл бы с лёгкостью на риск отчуждения другого. Корсары зависели от оджака — им нужна была его политическая протекция, финансирование и пополнение войнами. Диван же зависел от тайффе, поскольку тот был экономическим сердцем, самим залогом процветания наместничества, так как оно в основном жило за счёт добычи от пиратства и выкупов за пленников. По всей видимости, диван города-государства Сале брал за основу структуру тайффе Алжира (а не структуру дивана оджака), поэтому остаётся только пожалеть, что мы так мало знаем об организации тайффе. В отличие от оджака, продвижение по старшинству явно не работало в нём в качестве механизма действия. Рейс был капитаном либо в силу одних лишь своих заслуг (или «удачи», как это называло большинство пиратов), или поскольку он владел одним или двумя кораблями. Разумеется, и здесь самый последний пиратский юнга (как, например, Хамида Рейс), из какого бы класса или народа он ни происходил, мог надеяться стать однажды адмиралом флота – что сильно отличалось от ситуации, скажем, в британских военно-морских силах! Мы также знаем, что тайффе решал вопросы демократическим голосованием и избирал своих предводителей. В целом, вполне можно допустить, что в XVI–XVII веках алжирская форма «двухпалатности» из дивана и тайффе была своего рода предшественником республиканских администраций в Америке и во Франции, появившихся только спустя века; что же касается настоящей Республики Сале, то она предшествовала даже структурам республики и протектората в революционной Англии (в 1640-е и 1650-е годы). Странно помыслить: неужели действительно европейская демократия напрямую обязана своим существованием корсарам? Никто и никогда не признал бы это открыто, разумеется, ведь варварийские корсары были нехристями — но, как отмечает Редикер, моряки были пролетариатом XVII века, и мы можем себе представить, как слухи о столь заманчивых свободах корсаров и ренегатов⁷ могли передаваться с корабля на корабль (ведь Англия в 1637 году послала к Сале флот!).

Нам придётся пропустить захватывающую тему политических пертурбаций в дальнейшей истории Алжира просто потому, что это не может существенно помочь в понимании главного интересующего нас объекта – Сале. Что же касается темы, которую можно обозначить как специфическая этнография или социальная история алжирского пиратства, то мы, конечно же, вернёмся к ней, используя её в качестве компаративного материала при обсуждении, скажем, эротических нравов или экономических порядков среди корсаров на берегах реки Бу-Регрег в Марокко. Но сейчас, прежде чем отправиться на Дальний Запад, мы должны задержаться на ещё одной алжирской теме – на самих ренегатах.

Действительно, значительная часть – а по мнению некоторых, и большинство алжирских капитанов и членов их команд были «иностранцами» того или иного рода. Мавры из Андалусии и мориски из Испании принесли с собой новые технологии в военном снаряжении и артиллерии, многие из них также доказали, что являются опытными мореходами. Сплав «левантийцев» из Восточного Средиземноморья – включая греков, египтян, сирийцев, жителей островов и обычного для каждого порта сброда и черни – участвовали в джихаде в Алжире. Разбойники из числа албанцев и других жителей гор на Балканах и в Османской империи наряду с турецкими отрядами участвовали в морских экспедициях. И разумеется, среди пиратов были и ренегаты из всех стран Европы (в особенности из омываемых Средиземным морем), как добровольцы, так и обращённые пленники:

Однажды целый отряд испанских солдат обратился в ислам, дабы избежать плена, и впоследствии был, видимо, полностью ассимилирован – как и немногочисленные чёрные африканцы, которые попадали на север с караванами невольников, выкупались на свободу и включались в эту грандиозную корсарскую гонку за богатствами. Евреи, как местные, так и иностранные (включая марранов и конвертадос из Испании, а также другие сефардские группы), во всех варварийских государствах занимались торговлей и финансовыми операциями и нередко достигали немалого веса в правительственных кругах. Европейские купцы, консулы, монахи и священники-редемпционисты представали небольшой группой изумлённых зрителей этого экзотического многоцветного объединения разбойников, и по счастью, некоторые из них записали свои впечатления и воспоминания. Сами же пираты не оставили о себе ни единого слова.

Героем и идеалом корсарской лихости был Хайреддин (Хизр) Барбаросса (Рыжебородый), величайший потомок семьи мореходов (вероятно, албанского происхождения, но живших на Лесбосе), впервые появившийся в Западном Средиземноморье в качестве представителя слабеющих египетских мамлюков.

Неизвестный итальянский художник.

Хайреддин Барбаросса. Ок. 1530–1560

Находясь в Тунисе, он вместе со своими братьями присоединился к маврам из Гренады для участия в набегах на испанские побережья. Они создали собственный вольный флот и продавали свои услуги различным североафриканским правителям; после чего, когда было возможно, они убивали нанимателей и брали под свой контроль город за гордом (Беджаю в 1512 году, Джиджель в 1514 году, Алжир в 1515 году); их штаб-квартирой на некоторое время стал остров Джерба. Примерно в 1518 году, испытав жестокий натиск Испании, Хайреддин обратился за помощью к османскому султану Селиму I («Грозному») и был назначен наместником, или бейлербеем Алжира. Ему наконец удалось в 1529 году изгнать испанцев из их островной крепости в бухте Алжира и захватить Тунис в 1534 году². Султан назначил его адмиралом всего турецкого флота. В этот период у османов было соглашение с Францией, и Барбаросса в качестве союзника совершал свои операции от берегов Прованса. Но сила его была столь велика, что он запретил колокольные звоны церквей (этот звук считается оскорбительным в исламской традиции), пока его флот стоял в порту. Он умер в постели в своём стамбульском дворце, а место бейлербея Алжира унаследовал его сын Хасан Барбаросса. Вот пример настоящего пиратского эпоса – путь от лохмотьев до богатств: такова мечта ренегатов³.

Героем ренегатов следующего поколения был Мурат-реис «Старший», ещё один албанец, прославивший своё имя пленением герцога Сицилии и захватом папской галеры.

По-видимому, Мурат-рейс инициировал особую «связь с Сале» в Алжире, что привело к появлению уникальной схемы, работавшей на благо обоих городов. Когда Алжир подписывал мирный договор с какой-либо европейской державой – что бывало довольно часто в сложной сети дипломатических интриг в средиземноморском бассейне – то тогда он соглашался не нападать на корабли этой страны – скажем, Англии. В это же время, допустим, у Сале временный мир с Францией, и потому французские корабли оказываются запретными целями для «разбойников из Сале». Таким образом… когда алжирский корсар приближается к французскому кораблю, он поднимает флаг Сале и тем самым не возбуждает подозрений. Захватив французское судно, он снова поднимает алжирские цвета и возвращается в Алжир (где дозволены французские трофеи), чтобы продать захваченных пленников и груз. А корабль из Сале может проделать тот же трюк с английским судном. Нетрудно представить и дальнейшие последствия такого сотрудничества, в особенности свободное использование кораблями из Алжира и Сале портов друг друга для ремонта, продажи добычи и отдыха.

В этот же период (с 1630-х по 1660-е годы) в Алжире процветало дело Али Бичнина (так было переиначено его изначальное имя Пиченино), а в Марокко была основана Республика Бу-Регрег – это демонстрирует, что та эпоха была настоящим золотым веком варварийских корсаров.

Андриес ван Эртвельт. Стычка испанцев с варварийскими корсарами. Первая пол. XVII в.

Симон Дансер, или «Старый Плясун», или «Диабло» Рейс, был знаменитым корсаром, который первым (по крайней мере так гласит легенда) научил северо-африканцев отказаться от своих устаревших средиземноморских гребных галер с латинскими парусами и начать ходить на «круглых кораблях», то есть построенных по европейскому образцу двухмачтовых судах (наподобие каравеллы, ставшей знаменитой благодаря Колумбу). Дансер и его товарищ капитан Уорд (с которым мы ещё встретимся позднее) достигли такой известности, что оказались персонажами в пьесе Томаса Деккера «Если эта пьеса не хороша, то в ней кроется Дьявол» (1612)⁶. Будучи изначально голландцем из Дордрехта,

Однако Старый Плясун действительно оказался casus belli[6] для войны между Францией и Алжиром. Похоже что…

В конце концов орудия всё же были возвращены в Алжир – возможно, это было самое худшее унижение, которое Франция когда-либо претерпевала от своей будущей колонии.

Мы могли бы продолжать отыскивать имена многих обосновавшихся в Алжире ренегатов и даже названия кораблей, на которых они плавали и которые захватывали, но мы не узнаем существенно больше о том, как они жили, а с ещё меньшей вероятностью – об их мыслях и чувствах. Нет нужды говорить, что некоторые из них были мусульманами в лучшем случае лишь по имени и презирались благочестивыми единоверцами за то, что продолжали употреблять алкоголь, сквернословить и «петь, как христиане» даже после своего обращения. Но как быть с тем моряком из Сен-Тропе, вызвавшим дипломатический инцидент, когда французский консул попытался предотвратить его «превращение в турка»? Каковы были его мотивы? Как быть с мечетью и банями Али Бичнина? Это архитектурный памятник циничного лицемерия – или же знак более неоднозначных эмоций, наполовину эгоизма, наполовину чего-то ещё? В конце концов, абсолютная неискренность весьма редка в истории человеческой души. Большинство людей склонны оправдывать свой выбор и свои действия некой апелляцией к идеям и идеалам – и прежде всего, оправдывать эти поступки в своих собственных глазах. Когда своекорыстные интересы и свой воображаемый образ совпадают с идеологической риторикой и целями, то идеологии успешно воспринимаются. Было бы слишком наивно предполагать, что все ренегаты были позёрами и интриганами в макиавеллиевском духе. Куда более убедительно представить, что, по крайней мере, некоторые из них пришли к «вере» там, где они изображали веру.

Неоднозначность ренегатов отражалась даже в языке. Смешение народов в Алжире должно было порождать мультиязычный кошмар неправильного перевода. Был необходим лингва франка – язык межэтнического общения, и он в самом деле появился под названием франко, язык «франков» (то есть в широком смысле, всех иноземцев из Европы), или сабир (от испанского «знать, понимать»). В этом типичном портовом арго смешались арабский, испанский, турецкий, итальянский и провансальский. Если бы параллельный диалект появился в Сале, он мог бы использовать черты арабского, берберского, испано-арабского (языка морисков), а также испанского, португальского, французского и английского языков. «Новые» языки отражают новые и уникальные крупномасштабные явления в обществе; они не просто средства коммуникации, но также и модели мышления, двигатели внутреннего и внешнего опыта говорящих на них, для их нового чувства общности (communitas) и их новой (или недавно принятой) идеологии. Франко умер вместе с корсарами, но его призрачное существование говорит о том, что ренегаты стали – пусть неуловимо – «народом», языковой общностью. В благоприятных исторических обстоятельствах lingua franca может стать полностью самостоятельным литературным языком, как это случилось с урду или малайским. Но франко так и не дошёл до этого уровня – однако знание о том, что он существовал, должно поменять наши взгляды на ренегатов. Мы больше не вправе рассматривать их как случайную горстку потерянных отступников. Язык (пусть даже грубый и наскоро собранный) – это культура, или, по крайней мере, верный признак появления культуры.

Прежде чем мы, наконец, отправимся в плаванье к Сале, мы должны сделать ещё один краткий вояж по Средиземноморью в поисках ренегатов. Чрезвычайно разочаровывает то, что у нас нет биографии ни одного из этих мужчин (как и ни одной из женщин). В большинстве случаев единственное, что остаётся от их памяти – это один или два исторических анекдота, возможно, захватывающее описание морского сражения, но из всего этого практически ничего не говорит нам о психологии ренегатов, их мыслях, их мотивации. Однако время от времени короткой вспышкой мелькнёт внезапное открытие, рассеивая сумрак чистых предположений. Вот, к примеру, английский ренегат Питер Эстон:

Книга Даниэля Дефо «Всеобщая история пиратов» (Лондон, 1724), вышедшая под именем Чарльза Джонсона

Как-то однажды Эстону рассказали, что Яков I Английский предлагает ему помилование. «С какой стати я должен слушаться приказов короля, – спросил тогда он, – если я и сам по себе король?» Эта насмешка воскрешает в памяти те бесчисленные речи, которые помещены в книге Дефо «Всеобщая история пиратов», что намекает на существование некоей пиратской «идеологии» (если этот термин тут не слишком громок), своего рода прото-анархо-индивидуалистического подхода, пусть и нефилософского, который, по всей видимости, вдохновил более образованных и классово-сознательных буканьеров и корсаров. Дефо сообщает, что пират по имени Капитан Беллами произнёс следующую речь, обращаясь к шкиперу захваченного им торгового судна. Тот только что отклонил приглашение вступить в ряды пиратов:

Когда же шкипер ответил, что его совесть не позволяет ему преступить законы Божеские и человеческие, пират Беллами продолжил:

Любопытно сравнить Эстона, «сельского батрака» с сердцем короля, и Генри Мейнуоринга, пирата благородного происхождения, действительно принявшего амнистию Англии и (подобно Генри Моргану годы спустя) предавшего своих бывших товарищей-подчинённых. Или давайте рассмотрим подробнее единственного настоящего аристократа, «ставшего турком» (насколько мне известно), сэра Фрэнсиса Верни:

Четырьмя годами позже он скончался в госпитале Санта Мария делла Пьета в Мессине³. Воистину, он «плохо кончил», как неизменно писали хроникёры старых времён о пиратах – независимо от того, насколько это соответствовало истине.

Ещё одним английским ренегатом-«джентльменом» (из Корнуолла) был Амбруаз Сейер⁴. В 1613 году он командовал алжирским судном, захваченным возле Сале английским кораблём, чей капитан решил доставить корсаров в Лондон, чтобы предать их суду. Тоби Гленвилл, один из соратников Сейера, понял, что «игра проиграна, и несколько раз пытался покончить с собой; наконец это ему удалось, когда он бросился с кормы корабля за борт»⁵. По всей видимости, как и большинство моряков, он так никогда и не научился плавать. Капитан Сейер же был привезён на родину и осуждён как пират, но каким-то образом ему удалось сбежать – и, очевидно, затаиться, поскольку о нём больше ничего не было слышно.

Наверное, корсар, о котором мы знаем больше всего, – это Джон Уорд. Он удостоился чести стать «звездой» в качестве главного отрицательного персонажа Вест-Эндского хита 1612 года – пьесы «Христианин, обращённый в Турка»; Уорд также оказался героем по меньшей мере двух грошовых лубочных памфлетов и двух народных баллад – этих базарных таблоидов старых добрых времён – которые, конечно, могут быть полны ошибок и откровенного вранья, однако живописуют весьма интересную картину⁶.

Уорд, «отродье бедного рыбака», родился приблизительно в 1553 году в Фавершаме (графство Кент). В последний год царствования Елизаветы и в первый год Якова[7] мы обнаруживаем его без гроша в кармане в Плимуте – пятидесятилетним, «располневшим, облысевшим и поседевшим» – очевидно, его весьма длительная карьера приватира была к тому времени позади. В 1603 году его угораздило «загреметь на службу» в военный флот – то есть его забрали силой – и он вынужден служить на борту корабля «Львёнок» под командованием капитана Томаса Соквелла (также впоследствии ставшего пиратом). Как уже отмечалось многими историками, низкое или вовсе отсутствующее жалованье, тяжёлая изматывающая работа и жестокие телесные наказания делали жизнь на военных кораблях в то время «одним из самых худших уделов, какие только могут выпасть на долю человека»⁷. Говорят, что Уорд оплакивал дни своего приватирского юношества, «когда мы могли петь, развратничать, сквернословить и убивать людей так же вольно, как твои кондитеры прихлопывают мух; когда всё море было нашим царством, где мы свободно промышляли грабежами, а мир был нашим садом, где мы беззаботно гуляли». После всего лишь двух недель такой флотской дисциплины Уорд снова уверился в себе и подговорил тридцать других моряков устроить побег с корабля, угнать небольшой барк из плимутской гавани⁸ и наконец-то вольными людьми пуститься в плаванье навстречу Удаче. Пятидесятилетним Уорд начал новую и удивительную карьеру – карьеру пирата.

Сначала Уорд направился к южной Ирландии, вероятно, в Берехавен[8] или в Болтимор, скрытные и отдалённые небольшие портовые поселения, известные своим го-9 степриимством, оказываемым пиратам.

Где-то в этом районе в ноябре 1603 года он случайно встретился с кораблём «Фиалка», шедшим из Лондона, и захватил его.

Уорд дал этому кораблю новое имя – «Малыш Джон»[9] – что позволяет нам сделать важную догадку о его идеях и ви́дении самого себя: он явно считал себя своего рода Робин Гудом на море. У нас есть некоторые свидетельства, что он решительно был настроен грабить богатых и отдавать бедным¹¹.

После этого в последний раз он тайно навестил Плимут, где набрал команду для своего главного корабля, и направился на юг – и на Восток – чтобы больше уже никогда не вернуться.

По пути на юг Уорд захватил стотонный флибот к северу от Лиссабона, а затем уже вошёл в Гибралтарский пролив. Он направился к Алжиру, но встретил там враждебный приём, поскольку Ричард Гиффорд, английский искатель приключений на службе у герцога Тосканского, незадолго до этого попытался напасть и сжечь корабли, стоявшие в гавани. Поэтому Уорд продолжил бороздить Средиземное море, всё время увеличивая свою силу и богатство. В декабре 1604 года он был у острова Закинф, где в его руки попала «Санта Мария», венецианское судно, гружёное изюмом и шёлком, а на рождество того же года он ограбил фламандский корабль, вёзший груз перца, воска и индиго.

Сбыв свою добычу в различных портах Средиземноморья, Уорд затем опять прошёл через пролив – его кораблям снова был нужен уход и пополнение запасов. Это оказалось возможным сделать в Сале, на атлантическом побережье Марокко, где его экипаж также пополнился ещё двадцатью тремя англичанами. Эти люди, команда судна «Благословение», с нидерландским каперским свидетельством при себе, находились в плачевном состоянии, едва избежав разгрома от испанского боевого корабля. Когда они увидели, что Уорд и его ребята были «при деньгах и хороших кораблях», они с готовностью согласились бросить свою посудину и объединить свои силы с ним. Вскоре их число ещё больше возросло в Ла-раше, когда ещё одна английская команда решила связать свою судьбу с Уордом. Их капитан, Майкл, вскоре возвратился домой, в Англию, однако лейтенант из этой же группы, Энтони Джонсон, остался с Уордом и стал одним из его самых доверенных людей.

К 1605 году Уорду удалось собрать вокруг себя внушительную силу. Его флагманский корабль, который он весьма подходяще назвал «Дар», был 32-пушечным фли-ботом водоизмещением более чем в 200 тонн с командой порядка 100 человек. В дополнение к нему во время своих походов он включал в состав своего флота любые захваченные суда, которые считал подходящими для этой цели. Среди его людей в основном преобладали англичане, но также было немало голландцев. Разумеется, недостатка в умелых моряках, готовых вступить в его банду, никогда не возникало. Эндрю Баркер, описывавший Уорда в памфлетах, давал ещё более похвальную оценку способностям его пиратов, утверждая, что многие из них были «людьми высокого духа, чья решительность, будь они нацелены на совершение достойных деяний, как на море, так и на берегу… была бы оценена и одобрена для службы и у самого великого Государя из ныне здравствующих».

В 1603 году Уорд был простым моряком, жившим в бедности и вынужденным служить в ужасающих условиях на борту одного из королевских кораблей. К пятидесяти годам можно было предположить, что лучшее в его жизни уже позади. Но сейчас, спустя менее чем два года, он стал богачом, командующим превосходным мощным судном и уважаемым предводителем крупной банды отчаянных разбойников.

Книга «Уорд и Дансекер, два отъявленных пирата» (Лондон, 1609)

Пиратские действия Уорда продолжались на протяжении зимы 1605–1606 годов. В ноябре 1605-го в кипрских водах он ограбил корабль из Мессины, захватив шёлка, бархата и камчи на сумму в 5 500 фунтов. Примерно в это же время в ходе рейда на Модон[10] в его руки попало французское судно, гружёное пряностями, лекарствами и хлопком, а затем, в апреле 1606 года – фламандский корабль, шедший на Сардинию с грузом тканей. Эти захваты могли только подчеркнуть растущую необходимость обзавестись собственной надёжной оперативной базой, где было бы можно продавать награбленное и хранить свои сокровища. К 1606 году нашлась такая укромная гавань у турок в Тунисе. В августе этого же года сообщалось, что Уорд живёт в этом городе и что он оказал помощь некоторым англичанам, попавшим в затруднительное положение.

Покровителем Уорда в Тунисе был Кара Осман, который, будучи командиром янычар, с 1594 года обладал абсолютным контролем над городом. Между этими двумя людьми было достигнуто соглашение, в силу которого за Османом оставалось право первого выбора из всех товаров, которые пираты ввозили в Тунис. Затем эти товары хранились на местных складах и с немалой прибылью перепродавались христианским купцам. Всё указывает на тот факт, что у Османа и Уорда было отличное рабочее сотрудничество, и возможно, они сами стали близкими друзьями, поскольку пират называл турка «братом». Всё же остаётся подозрение, что все сливки от этой сделки получал именно Осман. Однако пираты действительно полностью зависели от его дружбы, без которой им, по всей видимости, отказали бы в использовании Туниса как своей базы. Томас Мильтон, проживший в Тунисе три года и ходивший в море вместе с Уордом, подтвердил эти показания, когда свидетельствовал в суде адмиралтейства:

Уорд ушёл в свой первый поход из этой новой базы в октябре 1606 года. Кара Осман оплатил четверть всего провианта на пиратском корабле, старом флагмане Уорда «Дар». Команда целиком состояла из англичан, за исключением дюжины турок, включённых в состав Османом, оплачивавшим их содержание. Своей первой жертвы Уорду не пришлось ждать долго. 1 ноября возле Корони он захватил 90-тонное судно «Иоанн Креститель», принадлежавшее неким лондонским купцам и зафрахтованное для местной береговой торговли. В этом бою кораблю Уорда содействовал пятидесятитонный пинас под командованием Энтони Джонсона, и это даёт основания заключить, что эти два корабля вместе вышли в плаванье из Туниса.

Следующей добычей, попавшей в руки пиратов, стало куда более богатое судно, «Руби», венецианский торговый корабль водоизмещением в 300 тонн, возвращавшийся из Александрии с грузом пряностей и 3 000 золотыми слитками. «Дар», шедший под голландским флагом, заметил «Руби» 28 января 1607 года в сорока милях от побережья Морей[11], и Уорд со своей командой, сполна воспользовавшись эффектом неожиданности, взяли его на абордаж «весьма внезапно, отчаянно и без страха». За этим успехом последовал новый – было захвачено ещё одно венецианское судно, «Карминати», шедшее домой после плаванья в Нафплион и Афины. Вполне довольный тем, как прошёл его рейд, Уорд с триумфом возвратился в Тунис, ведя за собой под охраной эти два венецианских трофея.

Как и ранее в этом веке, именно венецианцам снова пришлось испытать на себе основной удар английских грабежей. Но самые впечатляющие потери им ещё только предстояло понести.

Уорд снарядил свои корабли и снова вышел в море в начале 1607 года. На этот раз он шёл на «Руби», своём венецианском трофее, который он переоборудовал в военный корабль и снабдил командой из 140 человек, преимущественно англичан. Кара Осман снова профинансировал четверть расходов предприятия, предоставив пиратам пушки, порох, фитили и ядра из турецких арсеналов. Но на этот раз в экспедиции турки не участвовали.

Событием, потрясшим Венецианскую республику и так сильно обогатившим пиратов, стала потеря 600-тонного торгового судна «Рениера и Содерина». Этот крупный корабль был взят, когда попал в штиль неподалёку от Кипра, двумя судами под началом Уорда, на борту каждого из них, как говорили, было по сорок пушек и по меньшей мере по сотне вооружённых людей. Среди баснословного груза «Содерины» были индиго, шёлк, корица и хлопок, стоившие по меньшей мере 100 000 фунтов (одна чудовищно преувеличенная английская реляция оценивала их стоимость в «не менее чем два миллиона»). Но не только размер этой потери в финансах вызвал переполох в Риальто[12]. Сама манера, в которой была захвачена «Содерина», была оскорблением для Республики Св. Марка. Из одного из описаний той битвы становится ясно, что венецианская команда была повергнута в ужас свирепостью пиратского нападения и не оказала практически никакого сопротивления:

И словно бы этой добычи было ему недостаточно, Уорд отметился захватом ещё одного венецианского корабля, прежде чем возвратиться наконец на базу. В один июньский день 1607 года он и его люди бросили якорь в Ла Голете, порту Туниса, добыв трофеев не меньше чем на 400000 крон. Уорд не захотел высаживаться на берег и тем самым терять свои шансы на хорошую выручку от продажи награбленного и…

Наконец Уорд и Кара Осман договорились на цену в 70000 крон – чуть более одной шестой от реальной стоимости товаров.

Теперь Уорд оказался на гребне своих успехов. Один английский моряк, видевший его в 1608 году в Тунисе, оставил описание этого архипирата:

торговых делах – совершенный дурак и невежда.

Но каким бы ни был уровень его познаний «в своих торговых делах», теперь Уорд был в зените успехов внутри торговли. Он…

И как отмечает один из его биографов, в народной балладе под названием «Славная морская битва между капитаном Уордом и кораблём “Радуга”» есть строчки: «Иди и скажи королю Англии, передай ему от меня ⁄ Коль скоро он король на суше, то морем буду править я».

Как-то в 1607 году известный дипломат сэр Энтони Шерли «написал Уорду в Тунис, стараясь отговорить его от такой жизни и греховных занятий». Уорд был в такой ярости, что пообещал отпустить только что захваченный им корабль при условии, что его капитан найдёт сэра Энтони и передаст ему от Уорда вызов на дуэль. Зная о таких цветистых жестах, вряд ли можно согласиться с его репутацией тупоголового.

Однажды Уорд заколол некоего Веста, помощника капитана, и его команда взбунтовалась. Во время сильного шторма в проливе около Саракоты Лонгкэсл и другие пираты призвали его к покаянной молитве, но он отказался, заявив, что «не боится ни Бога, ни дьявола»¹⁴.

По-видимому, теперь Уорд принял решение остаться в Барбарии и отказаться от надежды на мирный отход от дел. Он…

Книга Уильяма Литгоу «Полное описание редкостных приключений и тягостных странствий за долгие девятнадцать лет тяжёлого труда» (Лондон, 1632)

В 1616 году известный сплетник, шотландский путешественник Уильям Литгоу встретился с Уордом в Тунисе:

Как об этом поётся в народной балладе:

Вопреки благочестивой надежде автора этой баллады, архитектурные прихоти Уорда отнюдь не окончились его позором.

Литгоу также рассказывает нам о том, что в пожилом возрасте Уорд заинтересовался возможностью выращивания птенцов из яиц, используя верблюжьи экскременты в качестве инкубатора. Можно представить себе, как он возится в своём алебастровом дворце с горшками, наполненными этой благоухающей мульчёй, в окружении любопытных цыплят. Неизбежный «плохой конец», который по обыкновению ждёт всех пиратов, обеспечила ему чума, в 1623 году нанеся один из своих регулярных визитов в Северную Африку. В возрасте около семидесяти лет Уорд скончался в постели и был похоронен в море, так, как он всегда ожидал и надеялся.

Клайв Сениор, автор этой «эпитафии», разумеется, не мог не испытывать симпатию к Уорду, несмотря на всю жестокость, заблуждения и отступничество последнего. Тот, кого мы могли бы назвать Малышом Джоном, – туповатый морской волк, без сомнения, продолжавший бессвязно разглагольствовать о старых добрых деньках, сидя за обеденным столом¹⁹, довольно странно сочетается с тунисским джентльменом, порой проявлявшим сдержанность, «щедрость» и, кто знает, – возможно, даже умеренную благочестивость. (Интересно отметить, что Уорд перешёл в ислам довольно поздно в своей тунисской карьере, что, видимо, указывает на абсолютную добровольность и даже искренность его обращения.) С этим дополнением мы получаем практически полный анализ его личности, в котором и без того уже порядком противоречий и парадоксов, чтобы выглядеть психологически достоверным. Ни один другой ренегат не приходит к нам сквозь водоворот времени, являясь столь полно реализовавшейся личностью, – исключение, наверное, составляет лишь Мурат-рейс из Сале, с которым мы встретимся позднее. В самом деле, Уорд не может не вызывать симпатию – хотя, подобно Уильяму Литгоу, не всякий может решиться провести ночь в его алебастровом дворце, опасаясь наутро обнаружить пропажу своих часов и бумажника!

Окрестности Сале, кажется, были обитаемы задолго до появления homo sapiens sapiens. В этой местности хорошо представлена культура медного века, а также «олдувайская культура», жили здесь и неандертальцы. Отмечены все стадии палеолита, и, разумеется, неолита, или «культуры атлантических мегалитов»¹. Название «Сале» (Сала или Сла) может быть чрезвычайно древним и происходить от берберского слова asla, означающего «скала». Старый некрополь в Сале, называемый Челла (то есть фактически вновь то же название), датируется, по меньшей мере, временами Карфагена (около VII века до н. э.). Римляне называли эту местность Sala Colonia, она была частью их провинции Мавритания Тингитанская. Она упоминается у Плиния Старшего (как заброшенный городок, заполонённый слонами!). Вандалы подвергали эту округу вандализму в V веке н. э. и оставили после себя некоторое количество светловолосых, голубоглазых берберов. В VII веке арабы сохранили это старое название и считали, что оно происходит от Салы, сына Хама, внука Ноя, они говорили, что Сале был первым из всех городов, построенных берберами.

Георг Браун и Франц Хогенберг. Город Сале. 1572

Сале, по всей видимости, довольно запоздало принял ислам и среди мусульман стал известен как «пограничный город»; но к IX веку он уже был определённо исламским, а границей стал сам океан. В X веке, когда исмаилитский халифат каирских Фатимидов завоевал Дальний Запад Африки, Сале, очевидно, служил местом размещения военного гарнизона: крепость, или рибат, построенная на южном берегу реки Бу-Регрег, напротив Сале, стала поселением, позднее известным как Рабат. Военные кампании были направлены против местных берберских племён, принявших хариджитскую доктрину (своего рода фундаментализм, равно противостоящий и шиитской, и суннитской ортодоксии). К XI веку Сале превратился в оформившийся крупный город с теми самыми характерными чертами, которые сохраняются у него и до настоящего времени. Чтобы вникнуть в ход последующих событий, важно визуально представлять себе географическую и городскую топографию, поэтому ниже представлена схематическая карта.

Впоследствии европейские комментаторы использовали название Сале (иногда также в вариантах Салле или Салли) по отношению ко всему этому комплексу поселений, но на самом деле здесь представлено три различных «города», каждый из которых выработает свой собственный характер и свою участь: первый – это «Старый» Сале (современный город Сале). Второй – «Касба» на южном берегу реки, небольшой, обнесённый стенами самостоятельный анклав. И третий – «Новый» Сале (основа того, что в конце концов станет известно как Рабат, современная столица Марокко). Для простоты понимания мы будем называть эти поселения соответственно – Сале, Касба и Рабат.

В XI веке в Сале из Кордовы прибыли первые испанские мусульмане, или «андалусийцы», принеся с собой свою величественную и утончённую мавританскую культуру, архитектуру, музыку, духовность, кухню, нравы и т. д. К этому времени Сале уже сформировался в социологическом плане – как портовый город, где встречались, перемешивались и развивались городская «арабо»-андалусийская и сельская берберская культуры, образуя культуру марокканскую.

В период правления Альморавидов (1061–1164) и Альмохадов (1130–1269) Сале развился в важное связующее звено в торговле с Европой и с Африкой (знаменитые ежегодные золотые караваны), и стал также одним из общепризнанных центров мавританской культуры, образования, благочестия и учёности. Прибывали новые андалусийцы, в особенности из Гранады. Сале уже был известен как место прибежища для набожных людей, как город марабутов, гробниц, святых и святынь. Некоторые из этих святых сыграют активную роль в нашей истории – даже (или, вероятно, в особенности) после своей смерти. Здесь оказались представлены два типа духовности, сопоставимых с «городскими» андалусийскими и «сельскими» берберскими элементами в этой культурной смеси. Некоторые святые были ортодоксами, в высшей степени праведными, вовлечёнными в классический учёный суфизм ордена Шазилийя²; другие же были более «марабутского» типа, то есть неортодоксальными, народными святыми, чудотворцами. Многие из важнейших святых Сале появились на протяжении XIII столетия, во время «золотого века» династии Маринидов (1216–1645), когда оживлённая торговля с Европой и относительные мир и процветание в Магрибе и Испании привели к грандиозному расцвету культуры и архитектуры. Знаменитые мечеть и медресе (богословская школа) Сале, до сих пор считающиеся одними из самых живописных сооружений Марокко, были построены при Маринидах, так же как и больница, акведук, странноприимный дом для суфиев и другие общественные здания.

Изгнанный из Гранады визирь Лисан аль-Дин («Язык Веры») ибн-Хатиб посетил Сале в середине XIV века и восхищался его красотой и прелестями его базаров, включая «самых изысканных из абиссинских рабынь»; вероятно, он думал о них, когда написал стих, ставший неофициальным девизом Сале:

Примерно в то же время в городе поселился один из важнейших святых Сале – из числа их учёной и ортодоксальной разновидности – Сиди Ахмад ибн Ашир, «доктор», учитель таких столь знаменитых суфиев, как Ибн Аббад аль-Рунди, а также более марабутской личности, некоего ловца кораллов из Турции, известного просто как «Турок», ставшего своего рода святым покровителем местных моряков. Сам Сиди Ахмад ибн Ашир мог благословлять океан и усмирять шторма, так что его могила позднее стала популярным местом паломничества для пиратов.

После смерти ибн Ашира в 1362 году Сале и Мариниды начали медленно клониться к упадку – но это был мирный и всё ещё весьма благоденствующий декаданс. Лев Африканский, посетивший город в XVI веке, оставил следующее его описание:

К этому же периоду (конец XV – начало XVI века) относится и возникновение культа официального святого покровителя города Сале – Сиди Абдуллы ибн Хассуна, который – по меньшей мере в духовном смысле – был глубоко вовлечён в сотворение последующей уникальной истории Сале. Сиди Абдулла представляет собой интересный пример смешения учёной и марабутской традиций. Он не обладал выдающимся образованием и не вёл свою родословную от Пророка⁵, но зарабатывал на жизнь написанием магических текстов для амулетов. После его прибытия в Сале за ним последовала ходячая пальма, пустившая корни на месте будущего мавзолея святого. Суфии города пришли в такое исступление, что превратились в птиц. Когда же к нему явились женщины города, он сам обратился в женщину, чтобы принять их, не вызывая скандала! Празднество в его честь всё ещё отмечается накануне дня рождения Пророка (Мавлид), а его главным событием является процессия со свечами (основанная на турецком обычае), пользовавшаяся особой любовью корсаров; они шествовали облачёнными в свои самые красочные и роскошные одежды. Самым известным учеником Сиди Абдуллы был марабут и воин джихада по имени Мухаммад аль-Аййаши, сыгравший важную роль в великой эре корсаров, которая вот-вот должна была начаться.

Кристоф Вейдиц. Мориски в Гранаде. 1529

Граждане Сале всегда были рады видеть в своём сообществе мавров, прибывавших из Испании как до, так и после 1492 года. В первом десятилетии XVII века начал появляться новый тип иммигранта. Последние мавры Испании, будь то всё ещё остающиеся приверженцы ислама (мудехары) или же номинально обращённые в христианство «мориски» (в Сале называвшиеся «андалусийцами»), из-за расистской и реваншистской политики Испании оказались ввергнуты в череду восстаний и массово изгнаны из страны, согласно серии эдиктов Филиппа II в период между 1609 и 1614 годами. Один из традиционных историков Сале утверждает, что когда эти новые беженцы появились и попытались снять себе дома, то «в силу их немусульманского поведения, испанской одежды, языка и манер, из-за нехватки у них чувства стыда и достоинства, им не позволили» остаться⁷. В 1610 году прибыли «орначерос» (от названия деревни Орначос в Эстремадуре) – сплочённая группа всё ещё убеждённых мусульман, говоривших по-арабски, притом весьма состоятельных. К сожалению, по-видимому, их богатство проистекало от того, что они подкупили христианских чиновников, разрешивших им носить оружие, и стали заниматься разбоем и фальшивомонетничеством; заселение орначерос в старый Сале, в город святых и святынь не было признано сотте il faut[13]. Поэтому они переместились южнее, за реку, и построили пригород Касба, где и обосновались⁸.

Новоприбывшие мориски были, однако, ещё более чужеродными – они говорили на испано-арабском или даже просто испанском языке, носили христианские имена, совсем не были богаты и казались даже ещё более простонародными, чем орначерос. Поэтому морискам пришлось удовольствоваться землёй за Касбой (частью современного Рабата), где они образовали свою совершенно самостоятельную общину. Они жаждали отомстить Испании и в скорости стали горячими приверженцами корсарства.

Когда Мариниды потерпели окончательный крах, позволив всему Марокко погрузиться в состояние хаоса, гражданской воины и династических интриг⁹, все эти три города на реке Бу-Регрег уже были населены. Номинальными правителями страны теперь стали Саадиты, не сумевшие установить должную организацию, к тому же они происходили из Марракеша, лежащего далеко к югу.

Между тем марабут аль-Аййаши прославлял своё имя в джихаде против Испании и других христианских держав, вторгавшихся в Марокко, – и действительно, его до сих пор помнят как великого героя марокканского национализма. Он отправился на путь священной войны, послушавшись своего господина, Сиди Абдуллу ибн Хассуна, и сумел стать наместником Аземмура; его не любили ни европейцы, ни саадиты Марракеша – попытавшиеся наслать на него убийц в 1614 году, а затем выславшие против него войско.

Аль-Аййаши отступил в Сале, где правители всех трёх городов согласились его защищать. Вскоре (точная дата неизвестна) мориски Рабата провозгласили себя независимой республикой во главе с правителем, или «Великим Адмиралом», избиравшимся лишь на очень короткий срок – один год – и диваном, или советом, состоявшим из четырнадцати старейшин, советников или капитанов. Касба следовала за этими веяниями и в 1627 году или около того создала республику Орна-черо. Обе эти республики поначалу согласились признавать власть аль-Аййаши как «предводителя джихада», при условии, что тот будет уважать их автономию, – но этим дружественным отношениям не было суждено продлиться долго.

Аль-Аййаши занял резиденцию в Старом Сале и построил себе два форта сразу за городскими стенами, обращёнными к Рабату, и с подземным туннелем (сохранившимся до настоящего времени), ведущим к его дворцу внутри крепости. Его самыми горячими сторонниками были автократы старого города, и теперь Сале также объявил себя независимым под его духовной и политической властью. Теперь на берегах Бу-Регрега располагались три республики – все они были вовлечены в Священную войну, в пиратство и в восстание против Саадитов – а также в непрестанные раздоры друг с другом.

Около 1614 года, когда прибрежный город Мамора[14] был захвачен испанцами, множество пиратов самого разного происхождения бежали в Сале и были тепло приняты орначерос и андалусийцами¹⁰. Они стали ядром ренегатского сообщества и поселились в Рабате – поэтому на самом деле «пираты из Сале» были рабатскими пиратами, хотя оба этих поселения часто называли Сале, а в корсарской торговле участвовали все три эти республики. Вероятно, можно представить их напоминающими три клана разбойников на англо-шотландской границе, беспрерывно враждующих между собой, но объединяющихся ради набегов на Англию. Язвительные колкости, перебранки, ссоры, оскорбления чести и другие забавы время от времени уступали место открытой гражданской войне, в особенности в период между 1627 и 1641 годами, но никому не позволялось мешать ведению бизнеса или препятствовать притоку добычи.

Это запутанная ситуация, источники также запутаны, но насколько я понимаю, дело обстояло следующим образом: орначерос финансировали пиратство и строили флот, они были склонны как возмущаться старыми автократами Сале, так и третировать принадлежащих к низшему классу морисков или андалусийцев Рабата. Эти последние в основном служили рядовыми на корсарских судах, а иногда занимались шпионажем (поскольку могли сойти за испанцев). В их городе Рабате и обитало интернациональное корсарское сообщество, а также европейские купцы и консулы (на существующей и поныне улице Консулов), по всей вероятности, большинство таверн и борделей также находилось в этом районе¹¹. Из всех трёх групп андалусийцы менее других были сторонниками аль-Аййаши и Священной войны, несмотря на то, что они первоначально приняли его, разделяя с ним общую ненависть к Испании. Их раздражал его авторитаризм, а также, вероятно, его попытки вмешаться в политические дела их республики. В конце концов, возмутившись, они отказались в дальнейшем поддерживать его новые войны за веру – вследствие чего аль-Аййаши обратил на них свой священный гнев, открыв огонь по Рабату из своих любимых пушек (как железных, так и куда более качественных бронзовых), установленных на стенах его фортов в Сале.

Старый Сале был заинтересован в первую очередь в джихаде аль-Аййаши и восстании против Саадитов – однако жители Сале явно не хотели участвовать в корсарских предприятиях – ни в качестве инвесторов, капитанов, матросов, солдат, ни как скупщики добычи, пленников и рабов. Тем не менее по иронии судьбы Сале остался в памяти именно как корсарский город, хотя этот романтический титул с куда большим основанием должен был принадлежать Касбе или Рабату – поселениям на другом берегу реки. Соперничество между Сале и Рабатом сохраняется и в наши дни. Как пишет К. Браун:

Первоначально ссоры между андалусийцами Рабата и орначерос Касбы фокусировались на доходах таможни, которыми орначерос отказывались делиться, говоря, что все эти средства нужны им для обороны и ремонта укреплений. Андалусийцев эти аргументы не убеждали, и к 1630 году «гордые хозяева Касбы и обделённые наследством жители нижнего города уже в открытую находились в состоянии гражданской войны»¹³. Старый Сале принял сторону орначерос, и по иронии мир был восстановлен лишь при дипломатическом вмешательстве английского консула Джона Харрисона¹⁴, который в мае 1630 года составил соглашение, положившее конец военным действиям. Тремя пунктами этого соглашения были:

1-й, андалусийцы будут избирать собственного руководителя, или каида, однако его резиденция будет в Касбе¹⁵;

2-й, диван будет состоять из 16 представителей от Касбы и стольких же от Нового Сале;

3-й, доходы (включая морские трофеи и таможенные пошлины) будут равно распределяться между Касбой и Новым Сале.

Таким образом, два города оставались независимыми как друг от друга, так и от Старого Сале, однако «по сути Касба стала главным центром мавританской Республики Сале, а её правители начали пользоваться более или менее преобладающей властью над городами по обоим берегам [реки Бу-Регрег]»¹⁶.

Новый баланс сил оказался непрочным, и в 1631 году аль-Аййаши снова нарушил мир. Андалусийцы предали его, отказавшись послать ему штурмовые лестницы, в которых он нуждался при осаде Маморы. Он попросил религиозных руководителей Старого Сале составить фетву, или решение, позволяющее ему усмирить корсаров Нового Сале и Касбы, «ибо они воспротивились Аллаху и его Пророку, помогли неверным и дали им советы… они распоряжаются по своему усмотрению собственностью мусульман, лишая их дохода и монополизируя торговлю к своей выгоде»¹⁷. Аль-Аййаши подверг обстрелу из своих орудий и взял южный берег реки в осаду, продолжавшуюся до октября 1632 года, когда она закончилась неудачей.

Мир воцарился лишь на короткое время, и в 1636 году андалусийцы предприняли нападение на Касбу, которое увенчалось успехом. Многие орначерос бежали из города, оставив его в полной власти морисков. Теперь победоносные андалусийцы обратили свой гнев против Старого Сале. Они построили понтонный мост через Бу-Регрег и осадили город на северном берегу. Аль-Аййаши, отсутствовавший из-за джихада, поспешил вернуться для защиты своих людей.

К несчастью для андалусийцев, баланс сил (доселе, как казалось, благоволивший им) поменялся не в их пользу с новым появлением 3 апреля 1637 года английского флота, возглавляемого адмиралом Рейнсборо, уже посещавшего Сале с целью выкупа английских пленников годом ранее (под командованием лорда Картерета, основателя Нью-Джерси). Один бывший пират, служивший под началом Рейнсборо, оставил нам интересный рассказ об этой экспедиции¹⁸.

Англичане решили иметь дело только с аль-Аййаши, которого они называли (несомненно, с типичной британской иронией) «Святым». Возможно, этот марабут отказался отпустить пленников, пока ему не окажут помощь, и Рейнсборо с явным энтузиазмом полез в драку, переместив некоторые из своих мощных и новейших пушек с кораблей на берег и начав бомбардировку Нового Сале. Понтонные мосты затонули, и осада была сорвана. С британской помощью аль-Аййаши удалось действенно отрезать все пути снабжения в район Касбы и Рабата, а также сжечь поля за городскими стенами.

Рейнсборо снялся с якоря 30 августа 1637 года, но андалусийцы уже получили сполна. Они капитулировали, согласились восстановить повреждения, причинённые Старому Сале, позволить орначерос вернуться и снова распределять пошлины и добычу в пропорции 50/50.

В этот момент в дело вновь решил вмешаться саадитский султан Марокко; он нанял одного из капитанов-ренегатов, француза по имени Мурат-рейс (его не следует путать ни с албанским ⁄ алжирским капитаном с таким же именем, о котором уже рассказывалось ранее, ни с голландским ренегатом Мурат-рейсом («Младшим»), с которым мы встретимся позднее), чтобы тот захватил для Султана Касбу. Теперь андалусийцам и орначерос пришлось отбросить свою враждебность и объединить силы, чтобы изгнать людей Султана, снова установивших ненавистный десятипроцентный налог. Им удалось одержать победу. Но мир опять оказался непрочным; спустя несколько месяцев аль-Аййаши вновь решил уничтожить рабатских “gens sans foi ni loi”[16]. На этот раз попавшие в нелёгкое положение мавры и корсары решили, что им нужна помощь союзника. Аль-Аййаши был суфием, поэтому они решили заручиться поддержкой соперничающего суфия – некоего Мухаммада аль-Хаджа ибн Абу Бакра аль-Дала’и.

Дед Мухаммада аль-Хаджа был великим святым области Среднего Атласа, где он основал важный суфийский центр и преобразовал местные берберские племена в крупное братство – далаиййа. Он учил джазулий-скому/шазилийскому направлению суфизма, концентрировавшемуся на почитании Пророка, а также обширной программе общественных работ и благотворительности. Не слишком интересовавшемуся политикой деду наследовал сын, сохранивший добросердечные отношения и с аль-Аййаши, и с саадитскими султанами (что, несомненно, служит доказательством если не его святости, то дипломатичности!) – однако его сын – Мухаммад аль-Хадж уже имел политические амбиции, начавшие портить репутацию рода как нейтрального. В конечном счёте, М. аль-Хадж унаследовал после своего отца руководство Орденом, став его третьим главой (в 1636 году) и принялся преобразовывать его в армию¹⁹.

Джон Огилби. Порт Сале. 1670

В 1638 году саадитский султан послал своё войско из Марракеша в Средний Атлас в попытке пресечь всё возрастающие амбиции аль-Хаджа, но саадиты были наголову разгромлены берберскими войсками аль-Хаджа и бежали на юг, снова оставив весь этот регион в его власти. Теперь он посчитал, что его новому гоуаите[17]нужен морской порт, и обратил свой священный взор на Сале. По совпадению, как раз в этот момент ему пришло отчаянное обращение от андалусийцев, в очередной раз оказавшихся осаждёнными в Рабате «Святым» аль-Аййаши.

С поражением аль-Аййаши далаиййа получило возможность занять Сале.

Быть может, при режиме далаиййа Республика Бу-Регрег и потеряла часть своей автономии, но также кое-что и приобрела – по крайней мере, определённый мир и баланс в номинальном султанате этого суфийского ордена. В любом случае, последние два десятилетия этой тройственной республики были её самым золотым временем, по крайней мере, в отношении пиратства. Избавленные, наконец, от междоусобных столкновений, все три города-государства смогли направить свою враждебность во внешний мир – в форме корсарской Священной войны. Более того, если считать корсарские республики в их чистейшей форме (1614–1640) уникальными политическими образованиями, то режим кондоминиума корсаров и суфиев, продолжавшийся с 1640 по 1660 год, можно лишь характеризовать плеоназмами вроде «был ещё более уникальным». Этот режим поражает воображение – ив самом деле, он был слишком хорош, чтобы оказаться долговечным. Андалусийцы и пираты всё сильнее и сильнее начинали ощущать тяжесть руки ордена далаиййа и его главы в Сале – Сиди Абдуллы, «князя Салийского». Они принялись выискивать какие-то возможности восстановить своё первоначальное положение абсолютной независимости, которая теперь начала приобретать весь ореол древней и почитаемой традиции.

Тем временем… один из учеников ставшего мучеником марабута аль-Аййаши, араб из Эль-Араиша (и уже потому враг берберов братства далаиййа, этих «безрубашечных животных», как их называл один исламский историк; «звери, которых может сдерживать только пьянство или террор» – как с типичным для городских арабов предубеждением писал другой), взялся за оружие и основал собственную монархию на Севере²¹. Этот человек, носивший имя Гайлан, выглядел для андалусийцев Рабата потенциальным избавителем. Они подняли восстание и осадили в Касбе «Князя» Абдуллу. Глава ордена далаиййа М. аль-Хадж выслал на подмогу сыну войско, но оно было разбито Гайланом в июне 1660 года. Однако Абдулла продолжал отважно держаться в Касбе ещё год, получая помощь в снабжении по морю от английского наместника Танжера. Наконец, когда в июне 1661 года у него закончилось продовольствие, ему пришлось сдать крепость.

К этому времени андалусийцы разочаровались в Гайлане так же сильно, как они невзлюбили далаиййа, – а по правде сказать, даже сильнее. Несмотря на то что они только что изгнали далаиййа, горожане приняли решение снова стать на сторону этого режима, дабы отбросить Гайлана, пока он не стал для них ещё худшим повелителем. В течение четырёх лет они играли в недотрог, но в 1664 году капитулировали перед Гайланом и согласились выплачивать ему ненавистный десятипроцентный налог.

В конце концов, последние остатки вольности Сале были сметены в 1668 году возвышением династии Алауитов и их султаном Мулай Рашидом, сумевшим впервые с 1603 года объединить всю страну. У него не было намерения прекращать весьма доходную священную войну городов на реке Бу-Регрег против Европы, и он обещал корсарам своё покровительство. Таким образом, хотя республика и исчезла, пиратство сохранилось – до поры до времени. К сожалению, Алауиты отличались непомерным аппетитом и раз за разом увеличивали свой «кусок» с 10 % до более чем половины. Наконец корсары осознали, что значительные прибыли больше им уже не светят. Мавританские пираты оставались здесь и становились капитанами в султанском «флоте», вероятно, так же поступали и некоторые из ренегатов. Другие же, вероятно, испытывали искушение переместиться в Карибский бассейн или на Мадагаскар, где расцвет пиратства только начинался. Нас не должна заботить позднейшая история Сале да и Варварийского берега в целом. С исчезновением республики теряются и свидетельства наших ренегатов, поэтому в следующих главах мы возвратимся к времени расцвета республики (1614–1660) и попытаемся исследовать непосредственно самих ренегатов, а также повседневную жизнь этих новообращённых – после того, как рассмотрели их политическую/военную историю.

Как бы нам ни хотелось встретиться с полной командой разбойников из Сале, с людьми, имеющими имена, даты, биографии, которые мы бы могли изучать, чьи «казусы» мы бы могли анализировать, чтобы лучше понимать характеры и судьбы ренегатов, но, к сожалению, такое исследование невозможно. Если нам мало известно о перешедших в ислам в Алжире и Тунисе, то ещё меньше мы знаем о новообращённых в Сале. Я задавался вопросом, почему так получается, и могу лишь предположить, что Сале считался (по крайней мере у европейских путешественников и хроникёров) более захолустным, чем Алжир или Тунис, и, вероятно, также более труднодоступной и даже более опасной дырой. Даже старый добрый отец Дан, предоставивший нам небольшую главу о Сале, по всей видимости, никогда не посещал этот город и описывал его на основании слухов; а немногие свидетельства из первых рук не слишком информативны. В любом случае, те, кто описывал Сале, – то есть образованные европейцы, – не слишком интересовались ренегатами, которых они боялись и презирали, и изображали их в самой, насколько это было возможно, нарочито сенсационной манере. В то же время те, кто мог бы рассказать нам что-то действительно интересное, – сами ренегаты, – писателями не были. Все категории, в каких мы могли бы обсуждать корсаров, были предопределены обращённой на них извне враждебностью и пропагандой. Такова судьба историка-ревизиониста, пытающегося исследовать культуру – или политику сопротивления – давно исчезнувшего неписьменного сообщества. В последнее время, разумеется, и сами ревизионисты разработали (или воскресили) некоторые собственные категории. Марксистские или марксиствующие историки «социального бандитизма» и миллениализма, такие как Эрик Хобсбаум и Норман Кон, предоставляют полезную методологию, в то время как авторы более либертарно-левого уклона (как Кристофер Хилл, Джесси Лемиш, Питер Лайнбах и Маркус Редикер) на деле создали целую новую историографию морского радикализма. Но никто из них не рассматривал ренегатов. Насколько я знаю, не возникло соответствующего направления и среди марокканских, алжирских или тунисских историков, которые, возможно, имеют доступ к неопубликованным письменным источникам (если допускать, что они существуют); ориенталисты же игнорируют этот вопрос либо в силу своего извечного культурного консерватизма, либо потому, что такие тексты невозможно найти; таким образом, faute de mieux[18], это исследовательское поле осталось нам, пиратологам-любителям.

Роже Куандро¹ на основе данных архивов и неизданных материалов в европейских собраниях документов удалось наскрести короткий список морских разбойников из Сале. Так, в нём значится Эль-Хадж Али, вероятно, мавр, 14 октября 1624 года у мыса Финистерре захвативший голландский корабль под командованием некоего Эваута Хенрикса в тот период, когда Сале был предположительно в мире с Нидерландами, и потому пираты должны были воздерживаться от нападений на их суда. Хадж Али потребовал, чтобы капитан Хенрике под угрозой быть сброшенным в море признал свой корабль французским и тем самым легитимировал его взятие.

Рейс Шафер (Джа’фар), английский ренегат (упомянут в 1630-м), Хассан Ибрагим (вероятно, местный уроженец, 1636) и Майме-рейс, голландский ренегат (1636). Этот последний, командуя 13-пушечным кораблём водоизмещением в 200 тонн, взял английское судно, но по дороге обратно в Сале был захвачен сам.

Шабан-реис, ренегат из Португалии, в 1646 году командовал алжирским кораблём «Краб» (16 пушек и 175 человек команды), остановился в Сале, чтобы пополнить припасы и вооружение. За три месяца в море его единственной добычей стали английское судно с грузом соли и рыбацкая лодка в Бискайском заливе, а 22 июля сам был взят на абордаж голландским пиратом Корнелисом Вербеком.

Ахмед эль-Кортоби, испанский ренегат (или мориск?) из Кордовы, был «толстяком». 6 октября 1658 года, командуя салийским кораблём «Солнце», он повстречался с голландским флотом у мыса Финистерре. В это время Голландия и Сале снова должны были находиться в состоянии мира, и Ахмед-рейс решил нанести дружественный визит на флагманский корабль. Возвратившись к себе на борт, он с ужасом обнаружил, что одно из голландских судов, «Пророк Даниил» из Любека под командованием капитана Питера Ноеля, внезапно его атаковал. Несколько корсаров были убиты, а остальные – включая и Ахмеда – взяты в плен. Затем голландцы ограбили «Солнце», подожгли и потопили его. Этот исключительный инцидент вызвал колоссальный дипломатический скандал. Сале потребовал компенсации, и голландцы, озабоченные сохранением мира, отнеслись к этому делу весьма серьёзно. В январе 1659 года Адмиралтейство оштрафовало капитана корабля «Пророк Даниил» на 9 500 флоринов и отдало Сале судно, соответствующее по тоннажу и вооружению потопленному «Солнцу», а сам «Пророк Даниил» был присуждён Ахмеду эль-Кортоби².

Ян Лёйкен. Корсары топят европейские суда у Сале. Иллюстрация к изданию «Истории Барбарии» Пьера Дана (Амстердам, 1684)

Али Кампос (Испания), Касе Марейс (Англия) и Куртебей (сын Ахмеда эль-Кортоби, который, наверное, был в той же мере «коротышкой», в какой его отец слыл «толстяком» – если считать, что его имя является просто искажением «Кортоби») – вот ещё несколько имён к этому списку; упомянем также и Венецию, итальянского ренегата, прославившегося своей дерзостью и отвагой. На этом список ренегатов Сале республиканского периода в основном исчерпывается – с одним важным исключением.

Мурат-рейс «Младший» (также известный как Морат, Джон Барбер, Капитан Джон, Каид Морато) – самый известный из всех морских разбойников Сале, урождённый Ян Янс[19], родился в Харлеме, Нидерланды, год и дата рождения неизвестны.

Попав в плен к варварийским корсарам у острова Лан-сароте в 1618 году, Янс в Алжире отрёкся от христианства – и хотя его обращение в ислам и могло быть совершено под принуждением, оно, видимо, глубоко на него повлияло, поскольку Мурат никогда не обращался с просьбами о помиловании и не проявлял ни малейших признаков желания вернуться в лоно христианства. Он принялся за своё ремесло под началом великого алжирского корсара Сулейман-рейса (который также мог быть по происхождению голландцем), скончавшегося, однако, в следующем, 1619 году. Мурат демонстрирует собой превосходный пример связей между Алжиром и Сале, поскольку теперь он постоянно перемещался между ними, словно человек, имеющий двойное гражданство.

Вот что Госс писал о Мурате:

Другие источники утверждают, что Мурат был назначен наместником Сале марокканским султаном Мулай Зайданом в 1624 году, однако такое разночтение скорее всего происходит из того обстоятельства, что султан, желая сохранить хотя бы внешний блеск суверенности, лишь согласился с fait accompli[20] избрания Мурата. Мы можем предположить, что Мурат был харизматичным и по-настоящему талантливым лидером, обладавшим качеством, которое пираты ценили выше всех прочих, – удачей. Мы можем предположить, что он был горячим сторонником корсарской республики и, возможно, её главным идеологом, так же как и первым избранным адмиралом. Можно пойти ещё дальше и допустить, что человек с таким очевидным интеллектом и храбростью обладал определённой степенью политического мышления и революционного рвения.

К 1627 году политическая ситуация в Сале несколько накалилась. В этом году орначерос провозгласили в Касбе свою собственную республику, а аль-Аййаши активно устанавливал свою власть в Старом Сале. Пребывание Мурата на посту адмирала, мешавшее ему ходить в море, возможно, плохо бы для него закончилось; так или иначе, после возвращения из Исландии он вместе со своей магрибской семьёй перебрался обратно в Алжир и сразу же возобновил активную корсарскую деятельность. В 1631 году он организовал ещё одну выдающуюся авантюру, разграбление города Болтимор в ирландском графстве Корк.

В истории разграбления Болтимора настоящим и до сих пор остающимся без ответа вопросом является не вопрос «как?». Хотя Мурат, разумеется, был великолепным мореходом, в этом предприятии он отнюдь не являлся первопроходцем, в отличие от похода в Исландию. «Малыш Джон» Уорд несколько раз устраивал экспедиции к ирландским берегам, и мы также можем с уверенностью полагать, что он был не единственным корсаром, следовавшим по этому маршруту⁶.

Пьер Франческо Мола. Восточный воин (Мурат-рейс). 1650

Настоящим вопросом в истории разграбления Болтимора является «почему?». И здесь единственный раз в наших изысканиях туман утерянной истории, кажется, чуть проясняется, демонстрируя некоторые проблески возможных мотивов.

Прежде всего, Южная и Западная Ирландия в этот период кишела пиратами почти так же, как и Варварийский берег. Знаменитая пиратка Грейс О’Мэлли правила своим небольшим королевством в Мейо во времена Елизаветы и в 1593 году даже нанесла своего рода государственный визит этой правительнице – как королева к королеве⁷. Что же касается графства Корк, то мы узнаём следующее (из довольно редкой книги «Пиратские гавани и их тайны» Б. Фуллера и Р. Лесли-Мелвилла):

Осада замка Данбой в 1602 году. Гравюра XVII в.

Что же касается Болтимора, то мы признательны за рассказ о нём ирландскому источнику – книге «Разграбление Болтимора» Г. Барнби (1969). Сэр Финин О’Дрисколл Корабельный, который предстаёт нам обаятельным злодеем в книге «Пиратские гавани и их тайны», теперь теряет свой романтический ореол. Он оказывается сообщником англичан; он присоединился к ним при восстании Десмонда. Он выдал властям нескольких «убийц» (восставших?) и столь глубоко погряз в долгах, что принялся сдавать в аренду свои владения английским колонистам. Его ирландские подданные были брошены им на произвол судьбы.

Представляется вероятным и действительно допускается некоторыми авторами (например, авторами «Пиратских гаваней»), что после смерти Крука жители Болтимора решили начать вести честный образ жизни. Их промысел по ловле сардин доказывал свою отличную доходность, а власти медленно усиливали свой контроль в «беззаконных» регионах. Можно предположить, что в 1624 году старейшины Болтимора тайным способом уведомили пиратов, что дни гостеприимства закончились, и их порт теперь закрыт для всех видов нелегальной деятельности за исключением толики безобидной контрабанды.

Джон Деррик. Вождь ирландского клана за обедом. Ок. 1581

Между тем беспомощный сэр Финин всё глубже увязал в долгах. На сцене появился кредитор.

Итак, подведём итоги – в 1629 году кредитор сэр Уолтер Коппингер был обведён вокруг пальца и не получил Болтимор во владение. Сэр Уолтер ненавидел англичан и неоднократно прибегал к насилию против них. Он ненавидел жителей Болтимора, потому что они успешно противостояли его экспансии, а также потому что они были империалистами-протестантами. У сэра Уолтера было два весьма веских мотива – по крайней мере, по его мнению, – чтобы причинить урон этой небольшой колонии: патриотизм и прибыль. Двумя годами позже на Болтимор действительно обрушилось великое бедствие. Cui bono?[25] — как говорят юристы.

Капитаном одной из этих лодок оказался католик по имени Хакетт. С этого момента будем пристально следить за этим человеком. Всё, что он предпринимает, выглядит подозрительным.

Неожиданно мне пришло в голову – хотя это только гипотеза, – что у Хакетта могла быть «более глубокая» причина такого странного поведения. Всё, что мы знаем о нём, мы знаем из его признания на суде, когда он, очевидно, пытался найти оправдание своим действиям с помощью легенды-прикрытия. А что если «захват» судна Хакетта у Кинсейла был не случайностью, а запланированной встречей? Что если католик Хакетт был агентом католика сэра Уолтера Коппингера? Что если Коппингер контактировал с представителями корсаров – а в графстве Корк это было довольно просто, как можно заметить, – и предложил устроить набег на Болтимор? Возможно, он описал его как более богатый трофей, чем таковой был в действительности, или, может быть, подкрепил свою рекомендацию предложением заплатить – он мог себе это позволить. И, быть может, 19 июня Хакетт преднамеренно направил свою лодку навстречу «захватчикам» так, чтобы стать для корсаров лоцманом и проводником. (Мы знаем, что корсары всегда выискивали подобных экспертов, вроде тех морисков, которые шпионили для них в Испании, или того датского раба, направившего Мурата в Исландию.) Конечно, здесь много чистейшей воды догадок. Но… давайте присмотримся к Хакетту.

Юго-западное побережье Ирландии с городом Болтимор. Фрагмент карты Фрэнсиса Джобсона «Провинция Манстер». 1589

Это выглядит так, как будто свободу дали только кельтам\ «Захваченные» ирландцы и корнец отпущены, а английские пленники отвезены в Алжир! И главное, этот вездесущий Хакетт, настолько осведомлённый, настолько… готовый ухватиться за возможность сотрудничать с мавританскими корсарами! Ему бы лучше было остаться с Муратом и сбежать в Алжир. Но, вероятно, у него были причины остаться в Ирландии – может быть, чтобы отчитаться перед сэром Уолтером? Получить вознаграждение?

В английских официальных архивах уцелел удивительный отчёт, описывающий тщетную попытку преследовать Мурат-реиса:

Таким образом, пиратам удалось ускользнуть и от Хука, и от Крука. (Как мы увидим, Хук позднее поплатился головой, поскольку, по всей видимости, вся ответственность лежала на нём и именно он был обвинён в этой неудаче.)

Иллюстрация из книги Уильяма Окли «Эбенезер, или Небольшой памятник Великому Милосердию» (Лондон, 1675). Подписи: Турки берут в плен англичан ⁄ Продают невольников в Алжире ⁄ Казнь через побивание палками ⁄ Турки сжигают монаха ⁄ Различные зверства ⁄ Изготовление лодки и побег на Майорку

Великолепную работу, отследив дальнейшую судьбу Болтиморских пленников, проделал Барнби.

Что ж, так или иначе, сэр Уолтер Коппингер потерял даже крепость Дунашед, которая должна была отойти ему как компенсация за лишение его прав на Болтимор. Почему же с сэром Уолтером так скверно обошлись? Подозревали ли англичане о какой-то его роли в болтиморских событиях? Что же касается Хакетта, то он был повешен – но не двумя годами позднее, как утверждают некоторые, а очень скоро, настолько скоро, насколько это было возможно. В 1844 году националистически настроенный ирландский поэт по имени Томас Дэвис написал балладу о разграблении Болтимора, в которой он настаивал, что Хакетт был предателем Ирландии:

Ирония заключается в том, что Хакетт был предателем не Ирландии, а Англии; его казнили англичане за предательство английских интересов в Ирландии. По современным меркам Хакетт считался бы ирландским патриотом, а Мурат-реиса можно было бы сравнить с теми немцами, нанятыми Роджером Кейсментом в 1916 году (впрочем, они так и не появились, и Пасхальное восстание[27] потерпело крах без их участия) – Мурат был мавританским союзником Ирландского дела.

Чем же окончилась история этих пленников:

– Из Англии для их выкупа не было выслано никаких денег, поскольку позиция властей состояла в том, что такой успех лишь побудит пиратов предпринимать новые нападения. «Никаких переговоров с террористами», – как мы могли бы сказать сейчас.

– Для консула Джеймса Фризелла в Алжире наступили нелёгкие времена. Имеются сведения, что его отчаянное финансовое положение вынудило его прибегнуть к недостойным приёмам. Один английский пленник в письме своей жене в 1632 году просил её выслать выкуп за его освобождение мистеру Легхорну. Он заклинал её ни при каких условиях не высылать его брокерам-евреям консула Фризелла, так как эти люди имеют обыкновение придерживать у себя деньги на выкуп до тех пор, пока невольник, которому они предназначались, не умирал, а после этого уже никто больше не слышал об этих средствах.

– К 1633 году лишь один пленник (женщина) был выкуплен на свободу, выкуп внёс загадочный персонаж по имени Джоб Фрог Мартино из Лугано. Все же остальные, согласно сведениям консула Фризелла, либо умерли, либо были «обращены в турок».

– В списке, предоставленном лордами-судьями и Советом Ирландии Тайному совету, который приведён в календаре государственных документов Ирландии на 10 июля 1631 года, перечислено одиннадцать мальчиков; также в этом списке отмечено ещё несколько детей. Так как едва ли все эти дети были одного пола, логично предположить, что термин «мальчик» в этом перечне означал ребёнка мужского пола, достаточно взрослого, чтобы быть отлучённым от матери. Именно «мальчики» такого возраста больше всего интересовали набожных мусульман, и весьма вероятно, что эти одиннадцать ребят были убеждены алжирцами принять ислам. Все записи, оставленные христианами, находившимися в алжирской неволе, начиная от сделанных Сервантесом в XVI веке и заканчивая теми, что велись в последние дни эялета Алжир в начале XIX века, говорят о настойчивых попытках заставить пленённых мальчиков обратиться в мусульманскую веру. Большинство из этих обращений было совершено вследствие доброго отношения, ибо туркам и ренегатам, похоже, доставляло удовольствие лицезреть жизнерадостное поведение их юных новообращённых; но, к сожалению, имеются огорчительные свидетельства о применении силы, когда юноши сопротивлялись обращению.

– Принимая в расчёт некоторое число переходов в ислам и несколько продаж рабов в другие части Северной Африки и Леванта, по-прежнему остаётся впечатление, что довольно много пленников умерло в течение первых двух с половиной лет их неволи. Впрочем, болтиморским пленникам ещё повезло, что чума, регулярно и масштабно навещавшая побережье Северной Африки, не отмечалась в Алжире с 1624 года. Тем не менее оспа, холера, брюшной и сыпной тиф, а также корь постоянно забирали здесь жизни людей, а кто-то из совсем маленьких детей мог вскоре погибнуть от новых штаммов дизентерии.

– Всё возрастающая уверенность в том, что они забыты семьями и властями у них на родине, должна была заставить многих пожать плечами и целиком принять своё новое положение, в которое их так жестоко ввергла судьба. Очень может быть, что болтиморцы, увидев, как обосновались в Алжире исландцы, могли решить, что у Средиземноморского побережья есть некоторые преимущества в сравнении с открытыми ветрам берегами Северной Атлантики.

– После Английской революции Кромвель решил выкупить всех английских пленников в Алжире и послал некоего Эдмунда Карсона договариваться об их освобождении.

По прошествии некоторого времени после возвращения Мурат-реиса из Ирландии ему на удивление перестало везти – он даже попал в плен к мальтийским рыцарям – впервые в своей жизни. Когда пришло известие об этой беде, наш старый приятель отец Дан находился в Алжире. «Однажды я увидел на улице более сотни женщин, беспорядочной толпой спешивших утешить жену этого ренегата и корсара [Мурат-реиса]; что они и сделали, соперничая друг с другом в выражении своей скорби и печали, не обходясь и без плачей, как искренних, так и притворных, ибо таков их обычай при наступлении столь горестных и фатальных обстоятельств».

В 1640 году – никто не знает, как, – Мурат-реису удалось освободиться или сбежать от грозных рыцарей «Веры» и снова объявиться в знакомых краях. Он вернулся в Марокко, где султан решил назначить его наместником крепости Уалидия, неподалёку от прибрежного города Сафи, по соседству со старыми угодьями Сале. По выражению Куандро, это была своего рода «золотая пенсия» для постаревшего пирата.

Разумеется, будучи пиратом, Мурат должен был кончить плохо. Но здесь благочестивый биограф не может призвать даже чуму (как в случае капитана Уорда), чтобы вызвать в воображении некую устрашающую и поучительную кончину Яна Янса. Судя по всему, он умер во сне в своей постели – возможно, даже по милости Аллаха.

На протяжении нашего исследования мы использовали слова корсар и пират так, словно они являются синонимами, но на самом деле это не совсем так. В строгом смысле слова, пират – это преступник, орудующий на море, тогда как корсар действует как приватир, имеющий «каперское свидетельство», или полномочия от одного правительства нападать на суда другого. Приватир считается преступником только с позиции тех кораблей, которые он атакует, по его же собственному суждению, он совершает легитимное военное действие. В случае корсаров ситуация усложняется понятием религиозной войны, стоящей выше национальных интересов. Алжир, Тунис и Триполи снаряжали приватиров от имени Высокой Порты, а она ожидала от корсаров уважения ко всем заключённым османами договорам и отказа от нападений на страны, состоящие в мире с Турцией. Несколько раз предпринимались попытки навести дисциплину среди тех корсаров, кто нарушал эти правила. Если такие попытки были нерешительными и, как правило, безуспешными, то корсары – в соответствии со своими собственными принципами – просто подчинялись более высокой силе, требованиям постоянного джихада. Браун приводит цитаты из марокканских историков, чтобы показать идеологические основы действий Сале:

Разумеется, Сале-Рабат в первой половине XVII века не зависел ни от каких иноземных правителей, но снаряжал корсарские экспедиции во имя республики; а республика более или менее и состояла из самих корсаров. Алжир, Тунис и Триполи были названы «корсарскими государствами», но, по правде сказать, лишь Сале заслуживает такого определения.

Лорейс а Кастро. Морской бой с варварийскими корсарами.

После 1681

Понять разницу между пиратом и приватиром легче всего, изучив, как по-разному они распределяли добычу. Капитаны у пиратов очень часто забирали себе только полторы или две доли, другие командиры от одной с четвертью до полутора, каждому члену команды полагалась одна доля, а некомбатантам (юнгам и музыкантам!) – от половины до трёх четвертей доли. Напротив, капитан приватиров обычно получал долю в 40 раз большую, чем рядовой член команды. Разумеется, одна доля в успешном приватирском походе могла быть больше, чем жалованье на торговом корабле – или неоплачиваемая принудительная служба на военно-морском флоте, – однако контраст при сравнении с эгалитаризмом пиратов действительно поражает. Пираты чистом виде были почти что коммунистами. Учёные, рассматривающие их как всего лишь протокапиталистов, совершают серьёзную ошибку. Пираты не укладываются в марксистское определение «социального бандита» (т. е. «примитивного революционера»), поскольку у пиратов нет «социального» контекста, нет крестьянского общества, для которого они могли бы служить центральными элементами сопротивления. Марксисты вроде Хобсбаума никогда не включали пиратов в число одобренных ими «предтеч» истинного радикализма, так как рассматривали пиратов в лучшем случае как отдельных личностей, вовлечённых в сопротивление просто как в способ выразить стремление к власти и богатству и к примитивному накоплению. Они забывают, что группы пиратов формировали свои собственные социальные пространства, и «управление» этих групп (как это формулировалось в корабельных «артикулах») было и анархическим, поскольку дозволяло максимальные личные свободы, и коммунистическим, поскольку ликвидировало экономическую иерархию. Социальная организация пиратов не имеет аналогов ни в одном из государств XV–XVIII веков – за исключением Рабата-Сале. Республика Бу-Регрег была не чистой пиратской утопией, но государством, основанным на пиратских принципах, по сути, это было единственное государство, когда-либо основанное на таких принципах².

И вновь анализ распределения добычи даст нам точную картину структуры корсарского общества. В государствах Варварийского берега, бывших вассалами Османской империи:

Можно видеть, что судовладельцы получали половину доходов после вычета «налогов», но во многих случаях сами капитаны являлись владельцами своих кораблей. Даже при этом такая практика явно выглядит протока-питалистической. С другой стороны, капитан на правах капитана (а не владельца) получал только в 10 или 12 раз больше, чем самый малооплачиваемый член команды, в то время как капитаны у европейских приватиров получали в 40 раз больше. Это, по-видимому, указывает на своего рода эгалитаристский подход.

Данные из Сале интерпретировать не так легко. Согласно Куандро,

Нет добычи – нет и платы, с этим все пираты были согласны – но даже в случае безрезультатного рейса с команды не брали плату за провиант.

Это не говорит нам о том, сколько капитан получал в том случае, когда не был владельцем или снаряжающим корабль, но направлялся напрямую решением дивана (который сам владел кораблями) или же какой-то группы пайщиков или судовладельцев. Если допустить, что капитан сам владел кораблём и его снаряжал, то он получал 45 %, примерно столько же, сколько и капитан у приватиров-европейцев. В противном случае, по всей вероятности, ему доставалось где-то 10–12 %, как и алжирским капитанам. Капитаны, владевшие многими судами, могли стать чрезвычайно богатыми людьми, как это было в случае Мурат-реиса, нидерландского ренегата, действительно поднявшегося до верхов власти в республике.

Понятно, что Рабат-Сале не был организован как чисто пиратское предприятие – но он не был похож по своему устройству и на европейскую либо исламскую монархию. Значительное различие между Алжиром и Сале состояло в том, что взимавшийся «налог» в первом случае шёл в Стамбул, тогда как во втором оставался в Сале. Он использовался во благо корсаров (ремонт защитных сооружений, финансирование экспедиций и т. д.), а не на обогащение какого-то далёкого султана. Войны, которые Сале вёл против Саадитов, марабута аль-Аййаши, династии Алауитов и других, всегда финансировались на те 10 %, которые были и символом, и ценой корсарской независимости. Сале не был ни таким анархическим, ни таким коммунистическим, как «Либертатия» (о которой речь пойдёт ниже) или другие реально существовавшие пиратские утопии – однако он был таковым в куда большей степени, чем любая другая европейская страна. Его адмирал-наместник и диван избирались и могли быть отстранены в ходе ежегодных выборов, если им не удавалось представлять интересы граждан. Каждый, кто был способен управлять кораблём, имел шанс разбогатеть. Даже «военнопленные» могли заработать свободу и состояние, став ренегатами. Что же касается профессиональных пиратов, присоединившихся к республике, то мы снова видим, что хотя они и теряли чистую автономию настоящего пиратства, но получали дом, общество, источник поддержки, рынок и место, где можно наслаждаться своим богатством, – то есть всё, чего пирату могло так не хватать и к чему он мог страстно стремиться. Бесспорно, ради того, чтобы всё это заполучить, стоило согласиться на меньшую плату.

Устье реки Бу-Регрег, служившее Рабату-Сале гаванью, было защищено коварной песчаной отмелью, не дававшей военным флотам европейских держав и другим вражеским кораблям с их глубокими килями приблизиться к берегу настолько, чтобы их артобстрел был эффективным, – но эта особенность также ограничивала и корсаров в некоторых ситуациях. Например, их суда, – даже «круглые корабли» – должны были быть малыми и с небольшой осадкой, что затрудняло длительные морские походы. Удирая от погони в порт, они могли задержаться из-за медленного прилива и оказаться захваченными врагом на виду у родного города, что и происходило в нескольких прискорбных случаях. Но если чего-то салийским кораблям не хватало – к примеру, места для хранения припасов, или тоннажа, достаточного для того, чтобы нести на борту более тяжёлые орудия, – то они компенсировали это скоростью и манёвренностью, а также искусными мореходными навыками своих капитанов. Более того, мусульманские навигаторы знали (и даже изобрели) такие научные инструменты, как астролябия, и больше не зависели от неэффективных вычислений или тактической необходимости держаться у берегов. И начальство, и команды мирились с крайне скудными припасами и весьма неудобным размещением на борту. Поэтому сфера активности корсаров была значительней, чем можно было бы ожидать; набег на Исландию был исключением, но даже Ла-Манш не был безопасным местом (однажды морской разбойник из Сале был захвачен прямо в устье Темзы).

Зима в XVII веке всё ещё означала отсутствие навигации для купеческих кораблей, корсаров и даже крупных военных флотов. Корсары следовали этому сезонному расписанию и ежегодно проводили по меньшей мере три или четыре месяца дома в Сале, занимаясь делами политическими или амурными, супружеской жизнью или дебошами, куплей-продажей, ремонтом и кораблестроением – или, возможно, даже суфийскими практиками – в соответствии с собственными привычками и желаниями.

Когда приходила весенняя пора, то обычно в мае корсар стремился найти себе место на флоте, состоявшем, вероятно (в описываемое нами время), из сорока или шестидесяти небольших кораблей тех типов, которые изображены у Куандро.

Парусные суда корсаров. Каравелла, тартана, полакр, шебека, шнява. Изображения XVI–XVIII вв.

Почти половина флота уходила на север, по всей видимости, к богатым охотничьим угодьям у иберийских берегов, а другая половина разворачивалась на юг, к Канарским и Азорским островам, где они могли в засаде ожидать отставшие от больших испанских и португальских флотилий корабли, возвращавшиеся из Нового света с грузом золота. Для обычных походов объединялись два или три корабля; в случае, когда они захватывали трофей, один из корсарских кораблей мог быть отряжён для сопровождения захваченного судна в Сале, тогда как остальные продолжали поиски добычи в море. Каждый корабль вёз ограниченный запас букана⁵ и кус-куса, самое большее на пару месяцев. Если кораблям требовалось пополнение запасов еды или ремонт, корсары могли пристать в любом из имевшихся марокканских прибрежных городков (по крайней мере, в периоды, когда те не находились под контролем европейских держав), таких как Тетуан, Мамора, Федала[28], Аземмур или Сафи. Иногда какая-то часть флота проходила через Гибралтарский пролив и нападала на суда или даже города на средиземноморском побережье Испании и Франции – но обычно эти места считались относящимися к сфере активности корсаров Алжира, Туниса и Триполи. Однако другие корсары варварийских государств редко (если вообще такое случалось) заходили так далеко в Атлантику, как это делали морские разбойники Сале. В 1625 году они похищали людей из Плимута в Англии; в 1626 году ими были захвачены пять кораблей у берегов Уэльса; в 1627 году они добрались до Исландии и разграбили город Рейкьявик, где добыча хоть и оказалась скудной, но светловолосые пленники, без сомнений, оказались популярными на невольничьих рынках. Значительная часть активности концентрировалась в водах между Англией и Ирландией, и можно предположить, что корсары имели дружеские связи с контрабандистами Южной и Западной Ирландии и пользовались их некоторыми отдалёнными и неподконтрольными властям портами. В течение двух лет на отмелях Ньюфаундленда салийский флот захватил более чем 40 рыболовецких судов, а в 1624 году около дюжины кораблей из Сале показались у берегов Акадии (Новой Шотландии). Когда в 1637 году английский флот подошёл к Сале, его целью было выкупить несчастных рыбаков с английских судов, захваченных возле Ньюфаундленда.

Не стоит представлять типичного салийского пирата – да и вообще любого здравомыслящего пирата – как жаждущего насилия или чрезвычайно жестокого. Граф де Кастри давал такую характеристику: «Вместо возможности получить славу в сражении они предпочитают нападать на безоружные и мирные жертвы»⁶. Это клише историков – говорить, что XVII век был «жестоким», или что вообще «жестоким» было любое столетие вплоть до XIX или XX века. Если лишить модернистский евро-американский шовинизм этих ремарок, то мы увидим заметную разницу между «тогда» и «сейчас». Новое время успешно справлялось с подавлением осознания своей собственной жестокости, сглаживая действие и его восприятие посредством технологии. Мы с наслаждением вызываем в сознании образы насилия, совершаемого такими способами, которые показались бы совершенно дьявольскими самому отъявленному головорезу в Республике Бу-Регрег, и мы же сеем смерть и разрушение самым лёгким и отчуждающим способом – просто нажимая на кнопку. В XVII веке, несмотря на развитие артиллерии, большинство смертельных столкновений должны были решаться в рукопашных схватках, использующих технологии, не слишком продвинувшиеся со времён Бронзового века. (И действительно, Уильяма Лемприера, легковерного европейского путешественника, одному «туземному информатору»-шутнику в Сале удалось даже убедить в том, что основной тактикой корсаров было швырять камни в другие корабли – и ему это показалось вполне логичным, пусть даже и несколько примитивным.)⁷ Немногие пираты, такие как Лоу и Чёрная Борода, оказывались морскими садистами в самом точном и клиническом смысле этого термина и, без сомнения, Сале привлекал и таких типов. Однако правда в том, что сражение опасно и представляет собой тяжкую работу. Корсаров же интересовала добыча, а не «слава» (как мог бы предположить француз) и не «мужество» (как мог бы предположить англичанин); пока они выигрывали, они были рады считаться «трусами и забияками». И поэтому в первую очередь они прибегали к уловкам и маскировке, а за свои мушкеты с ятаганами брались только в самом крайнем случае. Пиратство может рассматриваться как крайний пример ментальности нульработы: пять или шесть месяцев ленивого зависания в мавританских кофейнях, затем летнее плаванье по прекрасному голубому океану, несколько часов напряжённых усилий и вуаля – вот средства на ещё один год праздности. Не будь пираты ленивцами, они бы становились сапожниками или рудокопами на разработках свинца, или рыбаками – но подобно гангстерам в старых фильмах, они считали, что «работа для лохов», и использовали все средства, чтобы её избежать. По словам отца Дана: «Корсары не преследуют ни одно христианское торговое судно, если не считают себя сильнее; ибо если они не обладают многократным превосходством в силах или многочисленными крупными кораблями против одного небольшого, то нападают редко, – истинно, что эти бесчестные пираты в душе являются подлыми трусами и никогда не принимают боя, не обладая большим преимуществом»⁸.

Разумеется, у каждого корсарского корабля на борту была богатая коллекция флагов и вымпелов всех стран, и они прежде всего старались выдать себя за англичан, встречая английский корабль, или за испанцев, встречая испанское судно; их же собственный флаг, лицо человека в полумесяце, без сомнения, увидеть можно было редко⁹, Уювка алжирских корсаров с подменой флагов уже была описана выше.

В своих мемуарах Генри Мейнуоринг сообщает, что салийские разбойники убирали все свои паруса на рассвете и отправляли на верхушку мачты смотрящего выискивать на горизонте подходящую добычу – и когда потенциальную жертву засекали, её тщательно разглядывали и обсуждали: купеческий это корабль или военный? Слишком большой, чтобы с ним можно было совладать, или слишком незначительный, чтобы с ним связываться? К какой стратегии прибегнуть, какой флаг развернуть и т. д.?¹⁰

Определившись с преследованием и своими действиями, корсары могли надеяться, что несколько выстрелов из пушек склонят вражеского капитана мыслить рационально (в особенности если его корабль был застрахован!) и сразу же сдаться. В противном же случае они шли на абордаж. «Ужасно, – писал отец Дан, – видеть, с какой яростью они атакуют корабль. Они заполоняют палубу полуюта с рукавами, засученными по локти, и ятаганами в руках, производя все вместе невообразимый шум и гам, чтобы лишить мужества своих жертв». Они надеялись, что демонстрация угрозы и дикие вопли сработают – ведь настоящее сражение было крайней мерой и менее всего желаемой тактикой.

Вне зависимости от того, были ли на борту корабля деньги или груз любой ценности, его команда и пассажиры представляли собой гарантированный источник дохода¹¹. Согласно законам ислама, «пленники (священной) войны» не относились к той же категории, что и «рабы», однако в некотором отношении их положение было даже хуже. В конце концов, по закону у рабов были определённые права, тогда как пленники были всего лишь человеческой добычей. То, что Сале финансировал свою свободу за счёт выкупов и продажи людей, естественно, порочит эту свободу в наших глазах, однако нам стоит помедлить с приложением наших современных отношений лишь к одному Сале. Такая же экономика была и у мальтийских рыцарей, но у них не было протодемократических свобод – а британский военно-морской флот насильно вербовал рекрутов фактически в рабство. В любом случае, поскольку марокканские моряки отказались от использования гребных галер, лишь немногие пленники теперь страдали от такой судьбы, ранее постигшей тысячи и тысячи тех (например, Мигеля де Сервантеса или раннего американского анархиста Уильяма Харриса с Род-Айленда)¹², кто томился в качестве «рабов на галерах» в алжирском флоте – или, раз на то пошло, и на мальтийских и испанских кораблях.

Дефо описывает жизнь Робинзона Крузо в рабстве в Сале более реалистично, чем собиравшие пожертвования фанатики, которые бродили по Европе, потчуя зрителей рассказами об экзотических пытках и насилиях, и которых даже в те времена нередко подозревали в «желтизне». Вокруг Сале не было обширных сельскохозяйственных земель, где бы могли использоваться рабы, как это было в Америке, не было там и предприятий, которым бы требовался неквалифицированный подневольный труд. Пленники, прежде всего, были товаром, и как это всегда случается с товаром, в отношении них действовало правило «если ты поломал, так тебе и покупать». За трупы никто выкуп не платит.

Поэтому первейшей задачей корсара, требовавшей внимания сразу же после получения добычи, было определить личности или, по крайней мере, качества своих пленников. Их допрашивали ренегаты, говорившие на их языках, прибегая для вытягивания подробностей скорее к уловкам, чем к пыткам. Корсары хорошо научились различать людей по рукам: мягкие руки у аристократа или купца, мозолистые у простого моряка, специфические признаки и деформации были присущи определённым занятиям и ремёслам, характерные пятна чернил говорили о способности писать и читать, даже линии хиромантии рассказывали о здоровье, судьбе, личности. Некоторым пленникам – слишком бедным, чтобы их выкупили, но обладавшим ценными умениями, – оружейникам, металлургам, корабелам, – предлагалась свобода, если они обратятся в турок, такие специальности очень ценились, а грамотный человек мог надеяться стать корабельным писцом (каждой команде полагался один такой, чтобы читать захваченные на корабле декларации груза и судовые журналы), или даже получить работу секретаря в диване, а может быть, у какого-нибудь купца или посланника.

Молодой ирландец из Голуэя по имени Ричард Джойс был захвачен алжирскими корсарами в 1675 году по пути в Вест-Индию и содержался в плену в течение 14 лет. Когда его привезли в порт,

Секретом успеха Джойса, если верить этой голуэйской легенде, было кольцо, сделанное им в Алжире на основе мавританских символов, коронованное сердце (иногда изображающееся с розой), поддерживаемое двумя руками, – знаменитое кладдахское кольцо, символ любви и дружбы, практически настолько же «ирландское», как трилистник.

Джойс не был единственным варварийским пленником, которому за период пребывания в плену удалось достичь успеха, занявшись или даже овладев каким-либо 15 ремеслом.

Одно из редких непосредственных свидетельств о Сале, написанных пленниками, принадлежит французу Жермену Муэтту, «захваченному на море 16 декабря 1670 года, проданному в Сале в День Всех Святых за сумму в 360 экю».

Иост Амман. Мавританка, одетая в домашнее по бетиканской или гранадской моде. Ок. 1577

Преуспев «в деле» или нет, но к концу октября каждый салийский морской разбойник возвращался в порт, а корабли – в канал (проходя между стенами Старого Сале и рекой, он был хорошо защищён), корсары обустраивались на своих зимних квартирах, варьировавшихся по своему богатству от практически загородных дворцов до нищенских снимаемых комнатушек вдалеке от улицы Консулов в шумных кварталах морисков Рабата. Что же касается самого города, то каждый, кто бывал в Марокко, может себе с лёгкостью его представить, поскольку структура городского пространства XVII века (или в данном случае X века) всё ещё сохраняется во всех его старых городках и даже больших городах. В отличие от Рабата Сале сопротивлялся модернизации и по-прежнему сохраняет всё ту же простую модель узких извилистых улочек, проходящих между стенами без окон, базарами, мечетями, банями, тенистыми чайными домиками, общественными фонтанами, облицованными синей и белой плиткой, – где всё движение состоит из пешеходов и ослов, а воздух наполнен запахами пряностей, дров и сточных вод, прорезаемых прохладным солёным ветром, дующим с океана.

Рабат, или Новый Сале, был в основном построен морисками из Андалусии и использует схему решётки улиц в отличие от извилистых проходов в других марокканских городах. Архитектура домов несёт в себе андалусийское влияние. Город существовал на нескольких уровнях, включая таинственные подземные туннели, некоторые из которых расходятся лучами от «Башни пиратов» или проходят под знаменитой старой «Мавританской кофейней» или «Чёртовой лестницей». Город был окружён оборонительными стенами, и возвышающаяся над ним Касба больше всего напоминала средневековый замок – которым, по сути, и была.

Дома мавританского типа остаются неизменными и до сих пор строятся в Испании и Северной Африке (всеми, кто достаточно благоразумен или достаточно беден, чтобы предпочитать традиционную архитектуру бетону и листовому металлу), и эта модель была привнесена даже в Мексику и Калифорнию – тот же самый саман и побелка, те же самые обильно украшенные деревянные двери и резные ставни, те же самые толстые стены, окружающие 2- или 3-этажный квадрат из комнат с расположенным внутри него садиком с фруктовыми и тенистыми деревьями, кипарисами, розами, пряными травами, облицованным изразцами фонтанчиком, а, возможно, и с беседкой, устланной коврами и подушками, где можно обедать на свежем воздухе или курить кальян с чашечкой кофе или мятного чая. Пират, «женившийся на племяннице» или заполучивший богатство путём corso[29], вполне мог наслаждаться таким домом, и, вероятно, холостые моряки со средствами также могли вскладчину его арендовать. В 1630 году Мурат-рейс и другие властители земли приветствовали прибытие французской дипломатической миссии и встретили посланников в Касбе, в комнате, «убранной одними коврами», где они восседали или полулежали на валиках или «подушечках алого дамаста»; а «секретарь делал записи на столе не выше его локтя». Так типичное мавританское убранство было описано посольским писцом, монахом-капуцином. В 1642 году другая французская религиозная, посланная вызволять пленников миссия была принята «князем» Абдуллой, давшим аудиенцию, «сидя на овечьей шкуре, натянутой между двумя треногами, под навесом из пихтовых досок: таков был его трон и помост»¹⁷.

Зимой корсарская диета превосходила их корабельные рационы, включая в себя пряные таджины с мясом и фруктами, подаваемые с кус-кусом или рисом, белый хлеб со сливочным маслом и мёдом, молоко и йогурт, куриные пироги с сахаром и гуммиарабиком, целиком зажаренных ягнят, фаршированных финиками и шафрановым рисом, тягучие сладости и сладкий мятный чай. А для нетвёрдых в вере тут были прекрасные Канарские вина и портвейны, мадера, херес, другие креплёные вина и фруктовые бренди – корсары приберегали все лучшие марочные напитки для себя, или, по крайней мере, так поговаривали.

Если ренегаты наслаждались радостями жизни, то, пожалуй, так нельзя было сказать про некоторых других обитателей квартала экспатов в Рабате, купцов и посланников различных более или менее дружественных европейских держав. Нелегко понять, почему там год за годом пребывали некоторые консулы типа персонажей Грэма Грина[30], в этом месте, столь очевидно чуждом всем их ценностям. Гаспар де Растен, французский вице-консул, чей дом был в 1637 году разграблен толпой, пока он прозябал в тюрьме (будучи арестован за слишком рьяное участие в судьбе некоторых французских пленников), так никогда и не получил никакой компенсации ни от Сале, ни от Франции, и «поняв, что от двора ему не получить ничего кроме пустых обещаний, он скончался от полнейшего разочарования в 1643 году»¹⁸. Нидерландский консул Давид де Врис пострадал куда сильнее, и, тем не менее, продолжал возвращаться на своё место. Впервые он прибыл в Сале из Бразилии как пленник в 1650 году и был выкуплен за сумасшедшую сумму. В 1651 году он снова появился в Рабате в качестве консула и на этот раз был торжественно встречен суфиями тариката Дилаиййа, которые тогда правили городом. Но вскоре де Врис начал входить в свою роль «самого притесняемого из всех европейских консулов»¹⁹. Толпа, разгневанная захватом голландцами салийского судна, окружила его дом, крича: «Смерть консулу! Убейте его!» Французский историк Кайе замечает, что такого рода действия толпы можно считать свидетельством «общественной жизни… и роли народа в политике… при демократической и республиканской форме правления»²⁰. В 1654 году на де Вриса вновь напали, спустили его с собственной же лестницы и приволокли в Матаморе, подземную тюрьму, в то время как его дом был разграблен подчистую. Проведя в этой грязной дыре четыре ночи, консул был выпущен, но к нему приставили «охрану» из четырёх мавров, которые к тому же возжелали получить от него «жалованье» в 30 риалов за ночь! «Здесь нет ни порядка, ни справедливости», – жаловался голландец; а в другом своём письме домой он сетовал на трудную жизнь «в этой варварской стране, где невозможно найти ни капли радости»²¹. И всё же де Врис продолжал здесь работать, и так и скончался на своём посту в 1662 году.

Большинство европейцев, посещавших Сале, испытывали к этому городу ненависть: «Прибежище негодяев, логово воров, вместилище пиратов, место сбора ренегатов, бойня варварской жестокости и дикого варварства, проклятие и расстройство для купцов и торговли и жалкое скорбное узилище для несчастных пленённых христиан»²². Нов силу различных странных причин, некоторым европейцам Сале всё-таки нравился.

Одно из лучших описаний корсарской республики было сделано Джоном Харрисоном, своего рода английским «агентом 007» того времени, предшественником позднейших романтических шпионов-исламофобов вроде сэра Ричарда Бёртона, Томаса Эдварда Лоуренса или Гертруды Белл. Благодаря Харрисону Англия стала первой европейской страной, установившей дипломатические отношения с Республикой Бу-Регрег. В 1627 году контакты Харрисона в Сале дали ему немного заманчивой информации – или дезинформации:

Чезаре Вечеллио. Мавр из Барбарии. Ок. 1590 После этого приключения Харрисон встретился с Яном Янсом (Мурат-реисом), отдавшим ему в качестве жеста доброй воли нескольких английских пленников.

Затем Харрисон возвращается в Англию, чтобы вызволить некоторое число мавританских пленников из рабства в Европе (напоминая в своём секретном докладе королю о том, что рабство осуждено по божьим законам, цитируя Его Величеству 21 стих из книги Исход!) и снова едет в Сале с восемью освобождёнными. Когда он прибыл,

При столь радушном приёме неудивительно, что Харрисон испытывал такое воодушевление в отношении своих новых друзей, андалусийских морисков Сале. Он отстаивает их интересы перед английским королём, сравнивая их затруднительное положение (массовое изгнание из Испании) с той ситуацией, в которой оказались библейские иудеи или же троянцы после падения Трои.

Особо сильное впечатление на Харрисона произвёл аль-Аййаши, суфийский «святой» Сале:

Согласно Харрисону, новые власти Сале желают полноценного сотрудничества с Англией, чтобы добиться освобождения пленников:

Харрисон – это британский Синдбад – совершил семь путешествий в Сале и, к сожалению, оказался глубоко в долгах, стремясь воплотить свою мечту – обратить морисков в протестантизм и заключить между ними и Англией тесный союз. Он не только был разочарован, но, в конце концов, даже стал судиться с английскими властями из-за невыплаченного жалования. Так и не добившись успеха, он предпринял своё седьмое и последнее путешествие. Очевидно, его укусила муха одержимости.

Во время своего последнего длительного пребывания в Сале Харрисон глубоко окунулся в местные политические дела – он, можно сказать, вовремя подоспел к конфликту между орначерос и морисками 1629 года:

Харрисон проводит своё время в Сале за переговорами в интересах Франции и Британии, а также в спорах с другими европейскими искателями приключений (которых он обвиняет в безбожии). Он продолжает тревожиться по поводу проблемы ренегатства:

В своём финальном отчёте, составленном в 1631 году, Харрисон отчасти утратил свой прежний энтузиазм по поводу «святых»:

Но даже теперь Харрисон растерял не все свои романтические представления. Он всё ещё старается убедить короля в том, что мориски созрели для обращения в христианство или для англификации, или для того и другого:

Харрисон, этот Лоуренс Аравийский, опередивший своё время, заканчивает своё письмо так: «Занимаюсь тем, чтобы собрать десять тысяч этих морисков, готовых служить Вашему Величеству»!

Что касается печально известного скверного поведения корсаров – пьянства, походов по шлюхам, кутежей и бунтов – то, разумеется, даже самый буйный негодяй не мог заниматься всем этим всё время с осени до весны. Мало-помалу европейцы, и в особенности ренегаты вливались в мавританские ритмы жизни – повседневность, заполненную либо работой, либо общением в кофейнях, прерываемую свадьбами, похоронами, обрезаниями, празднествами, выступлениями на публике дервишей, и разумеется, иногда возникающими вспышками вражды между Сале и Рабатом. В ренегате интерес к религии мог проснуться разве что от скуки – в конце концов, местная культура была основательно смешана с духовностью, пропитана ею – от её влияния было сложно ускользнуть. Если наш ренегат немного освоил арабский или женился на девушке из семьи испаноговорящих морисков, он мог многое узнать, просто слушая и наблюдая. А кто-то мог зайти и так далеко, что оказывался погружённым в религию в той или иной степени.

Неизвестный художник. Дервиш. Ок. 1664

Такие видные общественные фигуры, как аль-Аййаши или Мухаммад аль-Хадж из далаиййа, представляли собой весьма ортодоксальный, но в то же время и глубоко мистический вариант ислама, который мы можем назвать классическим городским учёным суфизмом. Теософия и даже богопознание таких важных писателей, как живший в Андалусии XIII века суфий Ибн Араби, находилась внутри структуры строгой суннитской практики, сурового благочестия и аскезы. Суфийские ордена были очень тщательно организованы и имели жёсткую систему рангов, от всемогущего харизматического шейха, или му р ши да (сравнимого с гуру в индуизме), до самого последнего и низшего ученика, или мюрида. Медитация, уединение, призыв и чтение молитв на маджалисах, или собраниях ордена, составляли духовную практику, добавлявшуюся к обычной религиозной практике намаза, поста, раздачи милостыни и прочего. Колоссальный престиж, которым обладали отдельные шейхи, мог проявляться как политическая сила. Кажется весьма маловероятным, чтобы какой-либо из этих орденов обращался к ренегатам или был готов принять их в свои ряды, однако это не было совсем уж невероятным. Существует захватывающий документ, дающий отчёт об истории пленения св. Викентия де Поля, откуда можно узнать, что образованный пленник и образованный мавр могли одинаково испытывать притягательную силу мистицизма. К сожалению, недавние исследования относят это произведение к псевдоэпиграфии; но к счастью, Госс в своей блестящей и увлекательной книге «История пиратов» по-прежнему разделяет веру в аутентичность этого текста и цитирует весь этот эпизод. Возможно, он не является истинным, однако он чрезвычайно важен, потому что в его истинность верили — потому что он был правдоподобен. (Тот же самый аргумент будет приведён и в отношении, вероятно, апокрифического описания Либертатии капитана Миссона у Дефо.)

Якоб Фолькема. Странствующий дервиш. Ок. 1741

Вот этот фрагмент:

Именно такой персонаж, как мавританский алхимик, описывается в классической «Алхимии» Холмйарда, где одна из глав посвящена его дружбе с марокканским адептом этого учения в XX веке. Такой человек по определению принадлежит к одному из классических суфийских орденов. И если бы Св. Викентий обратился в турка, он мог бы закончить свои дни в таком братстве, как Шазилийя, где иногда обучают этим оккультным тайным знаниям.

Ещё раз обратите внимание на ауру соблазнения, окружающую картину религиозного обращения в тексте Св. Викентия: «.. обещая мне богатство… и все секреты своих знаний…» – как и на «большую приязнь», которую мавр испытывал к Викентию. Это выглядит практически обязательным тропом в «нарративе пленника» как литературном жанре, и я буду настаивать, что это иллюстрирует мой тезис о «позитивной тени» ислама, потаённо внедрённой в европейский дискурс религиозной и расовой нетерпимости. Здесь это интеллектуальный эквивалент тех «мавританских племянниц». Эти тексты беременны невысказанным, весьма эротическим по своему тону желанием пасть в объятия врага всего христианского мира. Это напоминает о других «нарративах пленных», написанных женщинами и детьми, которые были похищены индейцами в Новой Англии. Отнюдь не все они хотели вернуться обратно к цивилизации, и многие активно сопротивлялись своим повторным пленениям их пуританскими мужьями и отцами. Они были вполне счастливы (некоторые из них) «обратиться в индейцев» и сбежать от пуританского патриархата. Их рассказы также пропитаны ароматом соблазнения.

Только редкий ренегат мог заинтересоваться алхимией или суфизмом, однако марокканский ислам знает и другие формы мистицизма, которые можно назвать сельскими/неучёными по контрасту с городской учёностью Шазилийи. Изучением «марабутских орденов» в некоторой степени занимались обычно антропологи, а не исследователи суфизма, и я не буду пытаться здесь о них рассказывать³². Однако на нескольких широких темах всё же стоит остановиться. Эти народные ордена часто выстраивались вокруг гробницы какого-либо святого и сопутствующих ей чудес – как правило, исцелений от болезней, – но также (насколько нам известно) и усмирений океанских штормов и благословлений джихада, то есть дела весьма важного для корсара. Некоторые из орденов участвовали и в более сложных ритуалах излечения, обычно связанных с одержимостью джиннами (духами). Как и в случае тарантеллы, симптомы одержимости (паралич, нервное расстройство, истерия и т. д.) могли быть облегчены только музыкой и танцами. Для каждого джинна (так же как и для каждого «паука» в Южной Италии) были свой цвет, пища, благовоние, ритм и танец. Некоторые ордена занимались конкретными джиннами, например, таким джинном, как Айша Кандиша (по-видимому, являющимся сохранившимся отголоском финикийской и ханаанейской богини Кадуши), или же богом-козлом Буджалудом, почитаемым и задабриваемым современными Master Musicians of Joujouka[38], и, возможно, являющимся (если верить Брайону Гайсину) марокканским реликтом самого Пана³³. Обычным путём вступления в такой орден было оказаться одержимым, так, чтобы само душевное и физическое состояние попадали в зависимость от церемоний этой секты. Как и в случае с вуду, одержимость играет здесь и позитивную, и негативную роль. Магический опыт исцеления обеспечивает экзистенциальное «доказательство» магического мировоззрения, и в то же время общественная природа полученного опыта создаёт групповую солидарность и усиливает социальную сплочённость. В отличие от классических суфийских орденов, марабуты и культы излечения являются народными, публичными и весьма наглядными. Поскольку моряки известны своей «суеверностью», мы можем предположить, что наши ренегаты могли как минимум интересоваться фольклорно-магическим аспектом этих орденов.

Другим распространённым путём к мистицизму в Марокко является психоделическая техника употребления кифа — гашиша, опиума, дурмана и других наркотических растений. По меньшей мере один марокканский орден, Хеддауия, целиком посвятил себя ритуальному, медитативному и магическому использованию каннабиса. В своих образах тех, кто пользуется кифом, марокканский фольклор сохраняет атмосферу богемной расслабленности, интуиции, мечтательности, ирреального знания, остроумия и бараки (духовной силы)³⁴. И мы можем вообразить, насколько опустошительным мог быть психоделический опыт для европейца, знавшего только дионисийскую тайну вина. Употребляли ли ренегаты каннабис? Я полагаю, что у меня есть доказательства этого. На гравюре, изображающей отдыхающих европейских ренегатов, из книги Н. де Николе “Les Quatre premiers livres des navigations et peregrinations Orientales”[39] (1568) мы видим трёх бродяг, одетых наполовину по-турецки, наполовину по-европейски, что намекает на Алжир или на Тунис как место действия; но мы можем экстраполировать это и на Марокко. Мы не видим бутылок вина, хотя эти корсары явно блуждают в весёлом настроении. Один в шапке дервиша, украшенной жасмином или каким-то другим цветком, собирается съесть что-то, напоминающее конфету. Что же это может быть, если не мажун, знаменитая североафриканская смесь из гашиша, орехов, фруктов, мёда, масла и прочего, которую так скверно имитировали Бодлер и его товарищи своими конфитюрами из мятного желе?

Рассматривая религиозную жизнь Сале, мы также должны обратить внимание на важную роль, которую там в XVII веке играла еврейская община. Первоначальное еврейское население, относящееся, возможно, ещё к доисламскому периоду, называлось «поселенцы» (тошавим) и обитало в основном в Старом Сале и в Мелла, или еврейском квартале, неподалёку от медицинского училища Маранидов. Однако с 1492 года в этот город на двух берегах начинается иммиграция новой группы еврейского населения и также испанских марранов (номинально обращённых в христианство иудеев, подобных в этом морискам) и других беженцев из Иберии, называвшихся «изгнанниками» (мгурашим), а кроме них существовал также приток сефардских и ашкеназских купцов. За некоторыми исключениями обычно Сале встречал евреев спокойно, если не гостеприимно – хотя «поселенцы» явно невзлюбили «изгнанников» за их чужеземные обычаи и бо́льшую изысканность точно так же, как давнишние мавры Старого Сале невзлюбили морисков. Вероятно, поэтому большинство новоприбывших поселилось в Рабате. В конце XVI века 400 вдов, изгнанных из Португалии, прибыли в Сале и принесли с собой своё искусство вышивки серебряными и золотыми нитями. Однако большинство евреев были торговцами (подобно тому рабби, который владел частью господина Муэтта), некоторые из них были очень богаты и влиятельны – Браун упоминает некоего Амрана бен Хаюта, надпись на могильной плите которого провозглашала его министром финансов³⁵.

Я встретил упоминание только одного еврея, корсарского рейса, работавшего на Алжир, «Еврея из Смирны» Синана, которого подозревали в занятиях колдовством, потому что он был экспертом в мореходстве³⁶. На самом деле повсюду в исламском мире, а особенно в Марокко, евреи использовали (или сносили) репутацию колдунов. Вплоть до 1970-х годов, когда многие евреи покинули Марокко, мусульманин обращался преимущественно к евреям в таких вопросах, как амулеты и талисманы, некоторые виды сельскохозяйственной магии, любовные заклинания и т. п. Будучи «другим», еврей рассматривался как необычный, оказываясь одновременно и вне, и внутри общества, ниже «правоверных», но неким образом также более сверхъестественно одарённым. Но вполне могли быть и другие еврейские пираты, включая и некоторых ренегатов с еврейскими корнями. Для такой гипотезы есть веские основания. Рабби И. Саспортас, потомок Маймонида, родился в Оране и жил в Сале «большую часть XVII века. Затем он перебрался в Европу, но, будучи в Сале, всегда имел контакты и принимал посетителей из таких отдалённых мест, как Иерусалим, Ливорно, Гамбург и Амстердам: султан Марокко использовал его как посла при испанском дворе». Очевидно, Саспортас был лидером тех «изгнанников», кто принял учение «лжемессии» Шабтая Цви. Этот энтузиазм стал одним из краеугольных камней в споре между «изгнанниками» и «поселенцами», так как последняя группа категорически отвергала мессианское рвение первых. Шабтай Цви (также выходец из Смирны) объявил себя Мессией и учил некоей антиномистской Каббале – ослаблению религиозных законов в пользу чистой эзотерики. Великий Гершом Шолем посвятил одну из своих самых ценных и скрупулёзных работ исследованию этого движения, поэтому у меня нет необходимости много о нём говорить, – стоит только отметить тот факт, что в 1666 году (когда многие ожидали конца света), этот мессия был арестован в Стамбуле и обратился в ислам³¹. Такой акт отступничества повлёк за собой дезертирство большинства его последователей, но осталось достаточное количество ему преданных, которые, формально приняв ислам, сформировали секту под названием Донмех, сохранившуюся в Турции до сегодняшнего дня. Изначально эта секта имела более широкое распространение, и в неё могли также входить некоторые из единомышленников рабби Саспортаса в Сале. После 1666 года, в эпоху постреспубликанского пиратства, при династии шерифов Алауитов, Сале вполне мог пользоваться услугами и ренегатов-саббати-анцев³⁸. В любом случае рабби-мистики часто дружили с суфиями-мистиками, а мессианские и каббалистические идеи, по всей видимости, были известны и обсуждались и за пределами еврейской общины. Идеи Шабтая были весьма схожи со взглядами различных протестантских мистиков и групп, таких как «Люди пятой монархии», которые также отдавались хилиастическим настроениям. Английская революция усилила бесчисленное множество мистически настроенных миллениаристов, многие из которых принадлежали к рабочему классу, и, я полагаю, что вполне правомерно прийти к гипотезе, что ренегаты были наслышаны о таких движениях и взглядах. Н. Кон и К. Хилл показали, что миллениум, или «переворот мира с ног на голову», служил не только как религиозный образ, но также и одновременно представлял собой составную часть революционной (прото)идеологии, использовавшей духовный язык для выражения политических смыслов и намерений. Уравнивание, уничтожение богатых и анархия у рантеров, коммунизм у диггеров – всё это выражалось одновременно и как мистические состояния, и как причины для восстания. Я бы предложил в определённой степени рассматривать и интерпретировать ренегатов в свете этого духовного и политического брожения, при котором социальное сопротивление всегда выражается в некоей религиозной форме. Отступничество Шабтая вполне могло быть воспринято в Сале (ив Барбарии в целом) как своего рода подтверждение ренегатского опыта или, по крайней мере, как эзотерическое углубление его смысла. В конце концов, ислам является самым молодым из трёх западных монотеизмов и потому содержит в себе революционную критику иудаизма и христианства. Отступничество от своей веры самопровозглашённого мессии или анонимного бедного моряка тем самым неизбежно будет рассматриваться как акт восстания. Ислам до некоторой степени был Интернационалом XVII века – а Сале, вероятно, единственным истинным его «советом». При первом упоминании о Сале этот город кажется довольно нечестивым местом, гнездом необузданных безбожных пиратов – но чем внимательнее о нём слушаешь, тем больше начинает казаться, что Сале вторит эхом давним голосам, остро дискутирующим или исступлённо проповедующим. Тексты потеряны или, возможно, никогда и не существовали; это устная культура, культура ауры… последний исчезающий шёпот которой почти невозможно уловить… но не абсолютно невозможно!

Шабтай Цви восседает на троне. Фронтиспис «Тиккун», молитвенника в честь Шабтая Цви (Амстердам, 1666)

Мы начали историю Сале с легенды о корсаре и русалке, которая указывает на интенсивную и довольно странную эротическую природу мавританского пиратства. Такой эрос неизбежно должен был казаться неестественным тем, кто «оставался дома» внутри своей собственной культурной/нравственной вселенной и никогда не пытался вырваться в пространственный номадизм пирата или духовный номадизм еретика. Мы уже отмечали, что мавританские женщины представлялись (тем остающимся дома душам) опасными чародейками, нечеловечески прекрасными и ненасытными. И вот что любопытно: правда состоит в том, что (для мужчин по крайней мере) исламский мир был куда более сексуально-раскрепощённой культурой, чем мир христианский. Шариат дозволяет и полигамию, и наложниц, также разрешены разводы. Пророк несколько раз одобрительно говорил о сексуальном удовольствии, а Ибн Араби (оказавший сильнейшее влияние на марокканских суфиев) пишет в чрезвычайно тантрической манере о сексуальном удовольствии как форме мистического постижения³⁹. На общедоступном уровне не может быть сомнений, что это позитивное отношение к удовольствию в исламе всегда выглядело опасно-привлекательным для некоторых душ в христианском мире, и мы можем быть уверены, что оно вдохновляло ренегатов. Мы также можем быть уверены – поскольку хорошо информированы такими свидетелями, как добрый отец Дан, – что широко распространённый на Востоке обычай педерастии выглядел привлекательным для некоторых ренегатов.

Разумеется, гомосексуальность в исламских законах запрещена, как и в большинстве предписаний других религий. Однако в христианском обществе отношение к этим практикам было значительно более негативным, чем в исламском. В Северной Африке, как и повсюду на территории Дар аль-Ислам, и практика, и идеал однополой любви были более «социализированы» (если использовать терминологию социологии), чем в Европе. На общественном уровне их терпели, а на уровне идей – высоко ценили – как мы наглядно можем понять по столь частому использованию педерастическо-романтической лирики в суфийской поэзии. В какой-то мере можно даже сказать, что гомосексуальность была институционализирована – вопреки шариату – как признаваемый образ жизни. Отец Дан с благочестивым отвращением излагает, что захваченные мальчики рискуют стать «миньонами» разнузданных мавров и ренегатов⁴⁰. В Алжире, как и в целом в регионе, часто в роли половых партнёров предпочитали еврейских и христианских мальчиков, отчасти из-за некоторой социальной стигматизации, окружавшей пассивных партнёров и, следовательно, девственность мусульманских мальчиков лучше охранялась, а отчасти и в силу экзотичности красоты исландских или ирландских или сефардских мальчиков. Мальчики-немусульмане были более доступны – иногда будучи рабами – но они также с большей готовностью могли «обратиться в турок», чем взрослые пленники. Великий алжирский корсар-ренегат, родившийся в албанской семье, Мурат-рейс «Старший» (которого не следует путать с Мурат-рейсом из Сале) впервые получил под своё командование корабль, когда ему было 12 или 13 лет, от пиратского капитана, влюбившегося в него до безумия! (Однако Мурат оправдал это сумасшествие капитана своим быстрым успехом и последующей блестящей карьерой в пиратстве.)

«Содомия и традиция пиратства» Бурга (1984) делает весьма логичное заключение о том, что всецело мужское общество пиратов, свободное от всех законов и общепринятой морали, должно было казаться очевидным убежищем для преследуемых в Европе XVII–XVIII веков гомосексуалов – в особенности для моряков, уже известных такими наклонностями. Бург настаивает, что обычные гомосексуальные отношения у пиратов были между взрослыми людьми, то есть это была «андрофильная» гомосексуальность. Но к несчастью для этого тезиса, Бург не может предъявить документальные подтверждения многочисленности таких отношений и вместо этого вынужден приводить примеры как раз любителей мальчиков. А в этом случае имеется много казуальных и даже архивных свидетельств. Однако Бург продолжает стигматизировать отношения взрослого с ребёнком, называя их «педофилией», современным термином, неодобряемым медицинским сообществом и эквивалентным «надругательству над детьми». Бург, настаивающий, что его социологические оценки основаны на идеологии «освобождения геев» (исключающей любовь к мальчикам из своего списка политкорректного), заходит так далеко, что прилагает современные медицинские характеристики к пиратам-педерастам, которых он обвиняет в «низкой самооценке», «чувствах неполноценности, незрелости, и пассивности»; якобы они страдали от «глубоко укоренившихся чувств неполноценности или враждебности по отношению к более высоким людям в обществе», и т. д. и т. п. По Бургу, истинным пиратским идеалом были «взаимоудовлетворяющие отношения между мужчинами».

Я полагаю, что Бурга можно критиковать за применение в его анализе пиратов XVII–XVIII веков категорий конца XIX века. Фукоианская история сексуальностей способна продемонстрировать, что такие феномены, как педерастия или андрофильная гомосексуальность, являются скорее поведениями, нежели категориями. Рассматривая их как категории, эти феномены можно обозначить исключительно как социальные конструкты, а не как естественные состояния существования. Вменение «нормальности» или возвышение одного сексуального поведения над другим действительно являются обоюдоострым мечом для любой теории гомосексуальности, поскольку именно эти термины использует теория гетеросексуальности для дискредитации и осуждения любой однополой любви. В любом случае, слово «гомосексуальный» относится к концу XIX века, а концепции андрофилии и педофилии являются ещё более поздними изысками. XVII век не знал таких слов и не признавал никаких категорий, которые бы могли быть выражены этими словами. Он знал определённые типы поведения – он знал любовь двух матросов с одного корабля, или мателотов, ему была известна любовь мужчины и подростка, капитана и юнги, мавра и его миньона. В исламском мире секс и роман между двумя взрослыми мужчинами считался более неестественным, чем любовь к прекрасному мальчику, которую даже Пророк считал «естественной», но при этом «запретной» (в Раю, наряду с гуриями, есть и виночерпии). Суфии прославляли любовь к мальчикам, алжирские янычары её практиковали, и мы можем быть уверены, что некоторые из салийских морских разбойников также ей занимались. Педерастия – а не «андро-» или «педофилия» – вот категория, известная и широко принимавшаяся в исламском мире как «нормальная», несмотря на коранические инструкции. Я не стану пытаться доказать, что такая же ситуация была и с европейскими пиратами у Бурга (он никогда не рассматривал варварийских корсаров), однако буду утверждать, что именно так обстояло дело в Сале и Рабате в XVII веке. Как и в случае с поэтами, устремившимися в Танжер в 1950-е годы, мы можем быть уверены, что Марокко даже в 1630-е годы было известно как убежище для мужчин, любивших мальчиков. Но (к сожалению жадных до текстов историков) они были не поэтами, а пиратами.

Итак, пройдя по зиме – общественному сезону календаря наших корсаров, мы возвращаемся в весну и к неудержимому стремлению снова отправиться в плаванье и бороздить открытое море. Не могу сказать, что эти разрозненные образы культуры ренегатов представляли собой нечто, похожее на гипотезу или теорию, или даже довольно связную картину. Нам, конечно же, пришлось прибегнуть к своему воображению в большей степени, чем это может позволить себе «настоящий» историк, воздвигая множество предположений на шатком каркасе обобщений и добавляя толику фантазии (да и какой пиратолог мог когда-либо устоять перед фантазированием?). Я лишь могу сказать, что удовлетворил собственное любопытство, по крайней мере до этого предела: я установил, что нечто вроде культуры ренегатов могло существовать; что все компоненты для этого были в наличии, существовали в соприкосновении друг с другом и синхронно. Более того, есть и хорошее косвенное свидетельство этой культуры в том, что мы можем назвать её единственным крупным артефактом мавританскую корсарскую Республику (или республики) Бу-Регрег. Столь оригинальная концепция выглядит почти полностью зависящей от значимости источника, который можно отнести исключительно к категории «культурного», то есть социологически сложного и достаточно погружённого в себя, чтобы быть названным (и называть себя) другим. Мафия называет себя «Наше Дело»; корсары же своё «дело» называли Республикой Сале – это не просто притон или безопасная гавань, но пиратская утопия, сформированная по плану структура для корсарского общества. Возможно, в Сале, так же как и в Алжире, возник свой язык франко, или lingua franca, хотя никаких свидетельств этого у нас нет. Но у Сале был свой собственный язык знаков и институтов, отношений и идей, товаров и людей, которые явно сливались в некую опознаваемую социальную общность. Изгнанники – будь они евреями, морисками или же европейскими преступниками – создали кросскультурную синергию (на мавританском фоне), которую можно назвать, скорее, новым синтезом, нежели просто смешением стилей. В своём заключении мы попытаемся проанализировать эту культуру как модель обращений, буквальных межкультурных приключений, преобразований.

В качестве предварительного шага для этого анализа представляется интересным сравнить политическую структуру тройственной республики с другими политическими структурами. Наум сразу же приходят два очевидных сравнения – во-первых, с другими варварийскими государствами, в особенности с Алжиром; а во-вторых, с другими «пиратскими утопиями» по всему свету.

Мы уже отмечали, что хотя Алжир так никогда и не смог добиться реальной независимости от Высокой Порты, он, тем не менее, сумел соорудить для себя некую причудливую разновидность свободы из горячих перепалок оджака в диване, молчаливого одобрения пиратского тайффе, очевидной трусости различных османских бюрократов и – если всё остальное не срабатывало, – «демократии политических убийств». Структура законодательной власти Республики Бу-Регрег была практически целиком построена по модели алжирского тайффе – бывали даже случаи, когда у этих двух органов были общие члены. Нов Сале тайффе правил в одиночку, как диван, без участия других, ограничивающих власть институтов, как это было в Алжире. Очевидно, что диван, или, вернее, диваны Сале были организованы более демократично по сравнению с алжирской моделью. Великих Адмиралов избирали на срок в один год, а в собрании участвовало 14 или 16 капитанов. Производились назначения на бюрократические посты – таможня и акцизное управление, чиновники в порту, стражи правопорядка (этот удел был не слишком эффективным, как можно заключить) и т. д. – однако при этом существовало ясное и очевидное стремление предотвратить закостенение или даже стабилизацию политической власти в сколько-нибудь существенной степени. Очевидно, что андалусийцы и корсары предпочитали изменчивый порядок вещей – вплоть до уровня турбулентности. Все попытки установить реальный контроль хотя бы в Рабате и Касбе наталкивались на немедленные вспышки насилия.

Можем ли мы сделать вывод, что такая автономия значила для корсаров нечто большее, чем всего лишь шанс максимизировать свои доходы? Была ли по сути их версия «перманентной революции» действительно совместима со сколько-нибудь серьёзными капиталистическими проектами и амбициями? Разве монархия (и предпочтительно коррумпированная монархия) не служила бы лучше этим целям простого денежного обогащения? Нет ли в самом феномене Республики Бу-Регрег чего-то донкихотского? За вероятными исключениями венецианской или нидерландской олигархических республик и тайффе в Алжире, у корсаров не было никаких реально существовавших образцов для их демократического эксперимента¹. Однако идея республики витала в воздухе – и к 1640 году она воплотится в европейской истории революциями в Англии, затем в Америке, а затем во Франции. Было ли исторической случайностью, что всему этому должна была предшествовать Республика Сале? Или, может быть, мы должны переписать историческую последовательность, чтобы читать так: Сале, Англия, Америка, Франция? Эта мысль способна смутить: мавританские пираты и ренегаты, перешедшие в ислам, как тайные праотцы Демократии. Уж лучше её не развивать.

Буканьер и копчение мяса.

Фрагмент карты Америки Николя де Фера. 1698

В конце XVII и начале XVIII века повсюду в мире начинают возникать независимые «пиратские утопии». Самой известной из них была Эспаньола, где буканьеры создали своё собственное недолговечное, весьма анархическое общество, Либертатия на Мадагаскаре, а также Нассау на Багамах, ставший последней классической пиратской утопией.

Большинство историков не смогли заметить важность пиратских наземных анклавов, рассматривая их как всего лишь места отдыха в перерывах между экспедициями. Само понятие пиратское общество является логической несообразностью в большинстве исторических теорий, как марксистских, так и других, – однако буканьеры с Эспаньолы (современного острова Санто-Доминго) представляли собой именно такое общество. Эспаньола была своего рода закрытой зоной в конце XVI – начале XVII века; коренное индейское население вымерло, и ни одна европейская держава не претендовала всерьёз на эту территорию. На этом острове начали селиться потерпевшие кораблекрушение моряки, дезертиры, беглые рабы, подневольные люди («маруны») и другие изгои, оказавшиеся свободными от всякого управления и способные существовать охотой. Леса изобиловали дичью и одичавшим рогатым скотом и свиньями, оставшимися от неудачных и исчезнувших поселений. Букан, или копчёное мясо (техника его приготовления была заимствована у индейцев-карибов), мог обмениваться у проходящих кораблей на другие товары. Отсюда берёт начало «береговое братство», вполне осознающее свою свободу и организованное (в минимальной степени и на эгалитарной основе) для её сохранения. Позднее такие общества появились и на Тортуге, а также на острове Нью-Провиденс. Лишь постепенно буканьеры стали обращаться к пиратству, а когда обратились, то организовались сообща под объединяющими их «Артикулами», или корабельными конституциями, которые были частично процитированы у Эксквемелина (единственного настоящего очевидца активности буканьеров в период их «золотого века»). Эти Артикулы являются практически единственным из сохранившихся аутентичных пиратских документов. Они обычно призывали к выборам всех начальников, за исключением старшины корабля и других «мастеров» вроде изготовителя парусов, кока или музыканта. Капитанов также избирали, и они получали жалованье всего лишь в полтора или два раза больше рядового члена команды. Телесные наказания были вне закона, а разногласия даже между командирами и рядовыми решались посредством чрезвычайных судов или согласно дуэльному кодексу. Иногда какой-нибудь суровый валлийский пират (вроде «Чёрного Барта» Робертса) добавлял статью, воспрещавшую доступ на корабль женщинам и мальчикам – но обычно она всё же отсутствовала. Алкоголь никогда не запрещался. Пиратские суда были настоящими республиками, а каждый корабль (или флот) – независимой плавучей демократией.

Первые буканьеры жили довольно идиллической жизнью в лесах, жизнью, отмеченной крайней скудостью и изобилием, жестокостью и великодушием, жизнью, отмеченной отчаянными плаваниями по морю на утлых каноэ и сколоченных из чего попало шлюпах. Буканьерский образ жизни обладал очевидной привлекательностью: расовой гармонией, классовой солидарностью, свободой от властей, приключениями и возможной славой. Появлялись и другие устремления. Первопоселенцами Белиза были буканьеры. Город Порт-Ройал на Ямайке стал их излюбленным местом; его заброшенные руины всё ещё можно видеть под волнами моря, затопившего его целиком в 1692 году. Но ещё до такой библейской развязки буканьерская жизнь уже подошла к концу. Блестящий Генри Морган, отважный и удачливый, стал вождём, организовал удивительную буканьерскую экспедицию к Панаме в 1671 году – а затем получил от английских властей прощение вместе с назначением на пост Губернатора и Верховного Судьи и вернулся к былым местам, но уже как палач своих старых товарищей. Это было очевидным концом всей эры; выжившие буканьеры, отрезанные от своих постоянных баз на суше, стали пиратами.

Однако мечта о «золотом веке» продолжала жить: лесная идиллия Эспаньолы стала одновременно и основополагающим мифом, и политической целью. Отныне, как только у пиратов появлялась хоть какая-то возможность, они старались основать постоянные или долгосрочные анклавы на суше. Идеальные для этого условия подразумевали близость к морским путям, дружественных индейцев (и их женщин), изолированность и отдалённость от реальности и всех предписаний европейских держав, приятный тропический климат, а также, возможно, торговую факторию или таверну, где бы они могли проматывать свою добычу. Они были готовы признавать временное руководство во время боя, но на берегу предпочитали абсолютную свободу даже ценой насилия. В жажде добычи они были готовы жить и умирать по законам радикальной демократии как организующих принципов, но, наслаждаясь добычей, они настаивали на анархии. Некоторые береговые анклавы представляли собой не более чем укромную гавань, песчаный берег, где можно было очищать днища кораблей, и источник чистой воды. Другие были небольшими злачными портами, вроде Порт-Ройала или Болтимора, управлявшимися «респектабельными» мошенниками вроде Томаса Крука, по сути просто паразитировавшими на пиратстве. Однако другие анклавы действительно были не чем иным, как интернациональными сообществами, – в конце концов, они задумывались как коммуны и были именно таковыми – и потому по праву могут считаться пиратскими утопиями.

В начале 1700-х годов пиратская активность переместилась из Карибского региона в Индийский океан. Европа начала свои колониально-империалистические отношения с «Ближним» Востоком и Индией, но немалая часть территорий ещё оставалась «неприрученной». Мадагаскар, будучи удобно расположен рядом с морскими маршрутами исламского паломничества в Аравию и Мекку, оказался превосходным местом для наземных анклавов. Знаменитый капитан Эвери породил легенду, захватив дау[40] императора Великих Моголов, когда оно шло из Индии в хадж, и заполучив бриллиант размером с яйцо, а также «женившись» на могольской принцессе. Этот бриллиант и другие сокровища, как говорят, были погребены в бостонской гавани или где-то неподалёку и так никогда и не были найдены. У других пиратов не было желания возвращаться в Америку или Европу, а Мадагаскар выглядел многообещающим. На этот гигантский остров не проникли ни ислам, ни христианство, он оставался племенным, языческим, даже «мегалитическим», будучи поделённым на сотни туземных «королевств»². Некоторые племена жаждали союзов с пиратами, желали этого и некоторые их женщины. Климат был идеален, появилось несколько торговых факторий, и идея о пиратской утопии возродилась. В отдельных случаях какой-то искатель приключений мог «жениться на дочери вождя» или иным образом влиться в туземное общество; в других случаях группа пиратов основывала своё собственное поселение неподалёку от дружественного племени и вырабатывала свои собственные социальные установки.

Одна такая утопия была основана в «Бухте рантера» – название этой местности, как указывает К. Хилл, делает более обоснованным предположение, что среди пиратов могли быть приверженцы радикальных антиномистских сект³. Если верить роману Даниеля Дефо «Король пиратов», вышедшему в 1720 году, сам капитан Эвери какое-то время пребывал на Мадагаскаре в качестве «мнимого короля». Хилл отмечает, что «Дефо подчёркивает либертарные аспекты в устройстве поселения Эвери. “В том свободном государстве, где мы жили, каждый был волен идти куда пожелает”»⁴. Другое поселение на Мадагаскаре появилось благодаря некоему капитану Норту и его команде. Однако, без сомнений, самой интересной и самой знаменитой из мадагаскарских утопий – и однозначно самой утопической — была «Либертатия» (или Либерталия).

Нашим единственным источником сведений о Либертатии и её основателе, капитане Миссоне, является книга «Всеобщая история пиратов», написанная в 1724–1728 годах Даниелем Дефо под псевдонимом Капитан Чарльз Джонсон. Это не художественное произведение, и большинство содержащейся там информации может быть подтверждено архивными материалами, однако оно явно было написано как популярная книга, очень красочная и эмоциональная, но не слишком документальная. Дефо заявлял, что всю информацию о Либертатии он подчерпнул из находящегося в его собственности «Манускрипта Миссона». Согласно Дефо, в манускрипте была описана следующая история:

Будучи самым младшим сыном в старинной провансальской семье, в возрасте 15 лет Миссон покидает дом, чтобы учиться в военной академии в Анжере, а затем добровольцем служит на борту французского военного корабля в Средиземном море. Находясь в отпуске в Риме, он встречает «распутного» доминиканского монаха по имени Караччиоли, разочаровавшегося в своей вере и решившего отправиться в плаванье вместе с Миссоном. В сражении с пиратами они оба отличились своей отвагой. Постепенно Караччиоли убеждает Миссона стать атеистом и коммунистом, а точнее, принять «идеальный деизм».

Затем в бою с английским кораблём были убиты французский капитан и офицеры корабля. Караччиоли предлагает Миссону стать капитаном, и они оба обращаются с длинными речами к команде, агитируя тех в пользу своих революционных замыслов (и упоминая в качестве вдохновляющих личностей Александра Македонского, Генрихов IV и VII английских, а также «Магомета»!). Им удаётся убедить команду основать «новую морскую республику». «Каждый человек рождён свободным и имеет столько же прав на всё, что поддерживает его, как и на воздух, которым он дышит».

Боцман Матьё ле Тондер предлагает сделать своим знаменем чёрный флаг (известный как «Весёлый Роджер») – но Караччиоли возражает, говоря, что «мы не пираты, а люди, решившие нести Свободу, которую нам дали Бог и Природа». Он упоминает о «правах и свободах народа», «колеблющих иго тирании» и «бедствиях угнетения и бедности». «Пираты были людьми без принципов, ведшими беспутную жизнь; однако их жизнь должна быть мужественной, честной и беспорочной». Для своей эмблемы они выбирают белое полотнище с девизом «За Бога и Свободу». (Всё это похоже скорее на деизм, нежели на «атеизм», но в начале XVIII века эти термины всё ещё были практически взаимозаменяемыми.)

Теперь Миссоп и вся команда устраивают ряд удачных нападений на корабли, в качестве добычи забирая лишь то, в чём нуждаются сами, а затем отпуская их на свободу. Проявления рыцарственности и доброты перемежаются с эпизодами отваги и насилия. У побережья Африки они захватывают голландское работорговое судно; Миссон снова произносит перед командой длинную речь, утверждая, что «торговле своими же собственными собратьями не может быть оправданий в глазах божественной Справедливости. Ни у одного человека нет власти над Свободой другого, и хотя те, кто утверждает, что обладает более просвещённым знанием о Боге, продают людей как скот, они лишь доказывают этим, что их религия – это всего лишь маска!» Миссон продолжает дальше, говоря, что «его шея тоже может познать унизительное ярмо рабства, и он не для того отстаивал свою свободу, чтобы порабощать других», и призывает моряков принять африканцев в свою команду – что они и делают.

Некоторое время спустя они обосновываются на острове Джоанна[41] в Индийском океане, где Миссон женится на дочери «местной смуглой королевы», команда тоже находит там себе жён. В течение нескольких лет Миссон продолжает произносить речи, грабить корабли, а иногда – когда вынуждают обстоятельства – и убивать своих врагов. (О Миссоне можно сказать словами лорда Байрона: он «отличался ⁄ От озорных любителей разбоя – ⁄ Как джентльмен, пристойно он держался. ⁄ И мог, как дипломат, владеть собою»⁵).

Миссон решается на рискованное предприятие в объединённом общей идеей коллективе и вместе со своими людьми перебирается на Мадагаскар⁶. Здесь они начинают строить чисто социалистическое общество, в котором упразднена частная собственность, а все богатства находятся в общей сокровищнице. Никакие изгороди не разделяют земельные наделы пиратов. Строятся доки и укрепления, а два новых корабля «Детство» и «Свобода» посланы картографировать побережье. Построен Дом собраний, и Миссон выбран лордом-консерватором на срок в три года. Избранная ассамблея собирается раз в год, и ничто из текущих дел не может предприниматься без её одобрения. Печатаются и распространяются законы, поскольку «среди них нашлись печатники и наборщики». Английский пират капитан Тью – адмирал флота, Караччиоли – Государственный секретарь, а Совет состоит из самых знающих пиратов, «без различия нации или цвета кожи». Изобретён новый язык, смесь французского, английского, нидерландского, португальского и других языков. Этот прогрессивный режим не удовлетворяет нескольких радикалов (включая и капитана Тью), которые отделяются, чтобы основать собственное поселение, основанное на чистом анархизме – без законов и чиновников. В течение нескольких лет (в манускрипте есть неясность относительно хронологии) Пиратская утопия процветает. Когда же, наконец, она рушится, это происходит не по причине внутренних противоречий, но из-за внешней агрессии: нападения враждебного туземного племени; жители оттесняются к морю на свои корабли, но их уничтожает чудовищный ураган.

Сам Дефо жил в период последнего расцвета пиратства, и большая часть его сведений была получена из разговоров с пиратами, находившимися в заключении в Лондоне. Множество его читателей, вероятно, много чего знали о пиратстве конца XVII – начала XVIII века, хотя бы только из памфлетов с последними новостями и площадных баллад. Однако, насколько мы можем видеть, ни один из тогдашних читателей никогда не ставил под сомнение существование капитана Миссона. Несмотря на тот факт, что две главы из книги Дефо, посвящённые Миссону, читаются словно страницы Руссо или Байрона! (из которых к тому времени ещё никто не появился на свет), – и несмотря на тот факт, что политика в Либертатии была в чём-то куда более радикальной, чем политика революционной Америки (1776 года) или Франции (1793 года) или даже России (1917 года), если уж на то пошло, – несмотря на всё это, никто в 1728 году не освистывал «капитана Джонсона» и не обвинял его в том, что история Миссона – это чистой воды фантазия. Этим материалам верили, вероятно, потому, что они были правдоподобными по своей сути. Конечно же, многие также верили и в Лемюэля Гулливера и барона Мюнхгаузена; на основании народной веры нельзя ничего доказать, тем не менее существование капитана Миссона принималось как факт вплоть до 1972 года.

В этом году Мануэль Шёнхорн подготовил новое издание «Всеобщей истории пиратов». Во введении к этой работе реальность капитана Миссона была подвергнута мощной критике по двум основным аспектам. Во-первых, отсутствие свидетельств: нет никаких архивных материалов, подтверждающих его существование (хотя, конечно же, они могли пропасть). Однако куда более изобличающей была проблема капитана Тью. По нему есть множество архивных и исторических материалов, и поэтому в его существовании сомнений нет – но эти материалы показывают, что Тью не мог находиться на Мадагаскаре настолько долго, чтобы вписать своё имя в рассказ о Либертатии. На этом основании был сделан вывод, что история Миссона – выдумка, своего рода подделка по типу Робинзона Крузо, включённая в исторический (или более или менее исторический) в остальных отношениях текст. Целью этой фальшивки было создать агитпроп радикальных вигов. Никакой «рукописи Миссона» никогда не было. Либертатия была у-топией в буквальном смысле: её не было «нигде»!

Первое издание «Робинзона Крузо» Д. Дефо (Лондон, 1719).

Портрет Робинзона выполнен Джоном Кларком и Джоном Пайном

Мы должны признать, что проблема Тью представляет рассказ о Миссоне в несколько апокрифическом свете; однако же я полагаю вердикт о несуществовании навязанным и слишком поспешным. Следует рассмотреть и несколько иных логичных вариантов: а) Миссон существовал, как и приписываемый ему манускрипт, но в нём содержалась неверная информация о капитане Тью (возможно, это имя использовалось, чтобы скрыть другое лицо), которую Дефо некритически принял; б) этот манускрипт существовал и описывал реальные события, но уже сам Дефо выдумал эпизоды, касающиеся Тью (включая и раскол, устроенный «анархистами»), руководствуясь своими соображениями, возможно, с целью оживить бедный по содержанию рассказ; в) этого манускрипта никогда не было, так же как и личностей с именами Миссон или Караччиоли, – но какой-то эксперимент, похожий на Либертатию, действительно имел место на Мадагаскаре, а затем был неубедительно пересказан Дефо в художественной форме (у Робинзона Крузо был реальный прототип по имени Александр Селькирк, настоящий моряк, выживший в изгнании). «Джонсон» добавил имя реального пирата, Тью, чтобы усилить правдоподобие текста, не сумев понять, что тем самым он раскрывает карты будущим историкам. Ни одну из этих гипотез невозможно подтвердить или опровергнуть на основании проблемы Тью. Поэтому ревизионистская разоблачающая гипотеза – о полной выдумке — также должна остаться недоказанной. Само по себе страстное стремление разоблачать не должно толкать нас к отказу от обоснованной историчности революционного героя или реальной утопии⁷. Бухта рантеров была вполне реальной, так же как и «королевства», основанные на Мадагаскаре «полукровками» – детьми пиратов⁸. Буканьеры существовали на самом деле, так же как и дикие команды в Нассау в Багамском архипелаге (в их число входили Чёрная Борода и «Калико Джек» Рекхем, а также две его пиратские жены – Энн Бонни и Мэри Рид), процветавшие несколько лет в начале XVIII века. Либертатия могла быть реальной и должна была быть реальной; этого будет достаточно для почитателей капитана Миссона. Например, Кристофер Хилл отказывается признавать Миссона чистейшей выдумкой. Он указывает, что хотя в юности Дефо и был пламенным радикалом, к 1720-му он стал литературным подёнщиком и приверженцем буржуазных прав собственности. «Именно это и делает правдоподобность описания Либертатии столь заметной. Было бы удивительным, если бы он выдумал всё это, если только не слушал рассказы старых моряков и не видел возможности использовать Либертатию для критики тех аспектов капиталистического общества, которые его раздражали»⁹.

Однако если предположить, ради поддержания спора, что раздел, посвящённый Миссону во «Всеобщей истории пиратов», настолько же выдуман, как и «Робинзон Крузо», то возникает интересный вопрос. Похоже, что Дефо знал довольно много о Республике Сале. В первых главах «Робинзона Крузо» главный герой оказывается в плену у «салийских морских разбойников», затем его привозят в Марокко, где и продают. Как и в случае Св. Викентия де Поля и месье Муэтта, Робинзон обнаруживает, что его мавританский хозяин не такой уж плохой парень: он предлагает английскому моряку возможность стать свободным, приняв ислам. Однако Крузо решает попытаться сбежать, и в конечном счёте ему удаётся угнать небольшую лодку. Его сопровождает симпатичный мальчик из морисков, языка которого он не знает, – явный предшественник Пятницы, его любимого товарища. Кажется, Дефо мог использовать Сале отчасти как прототип для Либертатии.

Вместе с тем, не стоит распространять это сравнение слишком далеко. Бесспорно, Сале был более либертарным, чем другие государства на Варварийском берегу – Алжир, Тунис и Триполи, но, конечно же, его структура была значительно более консервативной, чем в любой из чистых пиратских утопий. Пираты Сале явно решили принять республиканскую форму правления (и налог в 10 %) с целью защитить свои вольности (при благоприятном развитии) на постоянной основе; Сале можно рассматривать как своего рода компромисс.

По всей вероятности, они пошли на этот шаг намеренно и осознанно, пусть и без всяких идеологических/интеллектуальных построений, за исключением ненависти к европейскому классовому гнёту и восхищения исламом (или, как минимум, его принятия). Так называемые «демократические» аспекты ислама могли содействовать появлению этого уникального эксперимента в Сале, но не могут полностью его объяснить (поскольку исламские власти повсюду были монархическими). Протестантский экстремизм (с его отрицанием всех земных «властей» или правительств) также мог быть фактором – но этого фактора было недостаточно для того, чтобы уберечь ренегатов от вероотступничества! Не имея никаких текстов из Сале, мы не можем утверждать наверняка – но похоже, что Республика Бу-Регрег могла быть напрямую порождена андалусийскими морисками и европейскими ренегатами не без (возможно) толики вдохновляющего влияния некоторых суфиев – это был истинный акт спонтанного политического гения.

После исчезновения ренегатов от них не осталось никакого «результата» – никакого очевидного и постоянного следа их существования. На Мадагаскаре «полукровки» – дети пиратов – породили новую культуру, но в Северной Африке новообращённые и их потомки были просто абсорбированы основной массой населения. Их влияние на европейскую цивилизацию выглядит нулевым или даже менее того: о них не упоминают, словно об опозорившихся родственниках, – они не просто забыты, они забыты намеренно. Они не сделали ничего для расширения границ исламского мира на Запад, несмотря на столетия своего участия в джихаде. Они не совершили ничего выдающегося в искусстве и даже не оставили после себя ни единой страницы «литературы». Несколько имён, несколько рассказов о примерах жестокости… а всё остальное исчезло. Несмотря на полную аномальность загадки их существования – ведь в XVII веке тысячи европейцев обратились в ислам! – им не уделяли практически никакого внимания ни историки-аналитики, ни историки-интерпретаторы; они не возбуждали любопытства у историков религий; они оказались низведены до незначительности, почти до невидимости.

Пираты, апостаты, предатели, дегенераты, еретики – разве можно ожидать появления позитивного смысла от такого мерзкого сочетания? Неужели мы должны просто признать привлекательность такого извращения? Ведь в конце концов именно это и является истинными мотивами пиратолога, несмотря на все возмущения шокированной оскорблённой морали, разве нет? Не говоря уже о ересиологах!

Чтобы ответить на это возражение, я всего лишь отмечу (и это я подчёркивал повсюду, например, см. введение к Wilson, 1991), что ересь есть средство культурного переноса. Когда религия из одной культуры проникает в другую, она чаще всего совершает это (по крайней мере, на первых стадиях) как «ересь»; и только потом приходит ортодоксальная власть, чтобы всех построить по струнке и заставить строго подчиняться установлениям. Так, к примеру, раннее кельтское христианство вобрало в себя многое от друидизма и рассматривалось Римом как «еретическое». В ходе этого процесса не только христианская культура пришла в Ирландию, но и кельтская культура также была привнесена (более потаённо) в христианство, или, скорее, в христианскую европейскую культуру. Случился культурный перенос, и эта кросс-культурная синергия представляла собой нечто новое – нечто, породившее, к примеру, Келлскую книгу. В эпоху мавров Испания представляла собой культуру, основанную на трёхстороннем переносе между исламской, еврейской и христианской традициями, в особенности в таких «еретических» областях, как алхимия (или поэзия!). Алхимия в качестве «ереси», посредством ислама, перенесла греческую науку в христианский мир Ренессанса. И так далее, и тому подобное.

Как особый случай «ереси» можно рассматривать религиозное отступничество. И в случае ренегатов одной из самых очевидных областей для культурного переноса были технологии мореходства. Мы можем предположить, что ренегаты не только внедрили в исламский мир «круглые корабли» и более продвинутые методы металлургии, но также могли познакомить европейских мореходов с исламской навигационной математикой и такими приборами, как астролябия. Эта проницаемая граница между Востоком и Западом была более всего заметна в мавританской Испании, где взаимный осмос, в конечном счёте, привёл к появлению Колумба, и, без сомнения, этот процесс продолжался и в XVII веке. Нам следует остерегаться интерпретации этого технического переноса как лишённого всякой духовной значимости, – вспомните того еврейского капитана из Смирны, которого считали колдуном за его познания в навигации. Занятие мореходством было тайной, и моряк (так же, как и кочевник в пустыне) был человеком сомнительной правоверности.

Мы обсуждали, что моряки XVII века делились чем-то большим, чем тайнами своего занятия, – они также вполне могли делиться и определёнными потаёнными идеями: идеей демократии, например, или, раз на то пошло, идеей духовной свободы, свободы от «христианской цивилизации» и всех её бедствий. Если среди образованных масонов циркулировали исламофильские представления, то почему таких же мыслей не могло быть среди «масонства» бедных моряков? От корабля к кораблю шёпотом передавались слухи, рассказы о Варварийском береге, где богатства и «мавританские племянницы» ожидают, когда их завоюют храбрецы – те немногие свободные души, у которых хватает смелости отринуть христианство. И если у нас нет письменных свидетельств об этом «заговоре», мы также можем спросить – а какие вообще документы когда-либо порождаются устной и неписьменной (суб)культурой? Нам не нужны никакие тексты, потому что доказательства заговора у нас есть в самом историческом факте тысяч переходов в ислам, необъяснимых иным образом, переходах не просто добровольных, но целенаправленных; фактически, у нас есть реальные свидетельства массового вероотступничества.

Здесь мы видим пример не только ереси как средства культурного перехода, но также (что даже более интересно) ереси как средства социального сопротивления. И именно в этом (как я уже настаивал) я вижу «смысл» ренегатов и их потерянного мира. Верно, что такую теорию или «ви́дение» пиратов можно заподозрить в том, что она является продолжением моих собственных субъективных взглядов – притом даже, скорее, «романтическим» продолжением. Но также верно и то, что никакой субъективный взгляд не является целиком уникальным. Если я решаюсь интерпретировать опыт ренегатов, то потому, что, в определённом смысле, я его признаю. Каждая история содержит в себе в некоторой степени «историю настоящего» (как говорит Фуко), а возможно, даже более того, историю себя. Однако «каждая история» не должна в силу этого считаться лишённой «объективности» или представляться всего лишь субъективной и романтической.

Полагаю, что я признаю ренегатов, потому что они некоторым образом тоже «современные». Когда полковника Каддафи и Ирландскую республиканскую армию обвиняют в сговоре и незаконном ввозе оружия, будет ли заблуждением упомянуть о давних-давних связях через Атлантику между кельтами и североафриканцами? Точно так же как европейский консенсус XVII века осудил этот сговор как предательство и отступничество, наши современные медиа отвергают его как «терроризм». Мы не привыкли смотреть на историю с точки зрения террористов, то есть с точки зрения нравственной борьбы и революционной экспроприации. В нашем современном консенсусном взгляде моральное право на убийство и воровство (то есть на войну и налоги) принадлежит только Государству, а в особенности – рациональному, светскому, корпоративному Государству. Те же, кто достаточно иррационален, чтобы верить в религию (или в революцию) как в причину действовать на мировой арене, – это «опасные фанатики». Очевидно, с 1600-х годов не так много изменилось. С одной стороны, у нас есть общество, с другой – сопротивление.

XVII век не знал светской идеологии. Ни государства, ни личности не оправдывали свои действия философскими обращениями к науке, социологии, экономике, «естественным правам» или «диалектическому материализму». Практически все социальные конструкты были основаны на религиозных ценностях или (по крайней мере) излагались на языке религии. Что касается идеологии христианского монархического империализма – или в нашем случае, идеологии исламского пиратства, – то мы вольны интерпретировать и ту, и другую как всего лишь приукрашивание, лицемерное пустословие, полную фальшь или даже галлюцинацию, но это сводит историю к психологии насилия и грабежа, лишённым всякого мышления и намерения. Вопрос влияния «идей» на «историю» остаётся проблематичным и даже таинственным – в особенности когда мы гипостазируем такие туманные сложности, как категории или даже абсолюты. Однако из этого не следует, что мы не можем сказать ничего содержательного об идеях или об истории. По крайней мере, мы должны признать, что у идей есть истории.

История склонна рассматривать нарратив о ренегатах как бессмысленный, как всего лишь сбой на ровном и неотвратимом пути прогресса европейской культуры к мировому доминированию. Пираты были необразованы, бедны, маргинализованы – и посему (предполагалось) у них не могло быть настоящих идей или стремлений. Их рассматривают как малозначительные частицы, оторвавшиеся от магистральной истории в силу странного порыва или завихрения экзотической иррациональности. Тысячи обращений в веру Другого ничего не значат; столетия сопротивления европейско-христианской гегемонии ничего не значат. Ни один из прочитанных мной текстов по этой теме даже не упоминал о возможности преднамеренного действия и сопротивления, не говоря уже об идее «пиратской утопии». Идея о «позитивной тени» ислама – это категория ad hoc pro tern[42], выстроенная мной, чтобы попытаться понять загадку вероотступничества. Ни один историк (насколько я знаю) никогда не утверждал о связи между интеллектуальной исламофилией розенкрейцерства и Просвещения и необычным феноменом ренегатов. Никто никогда не рассматривал своё обращение в ислам как радикальную форму рантеризма или как средство сбежать от (и отомстить) цивилизации экономической и сексуальной нищеты – сбежать от самодовольного христианства, основанного на рабстве, подавлении и привилегиях элит. Отступничество ренегатов как самовыражение – массовое отступничество как классовое выражение – ренегаты как вид протопролетарского «авангарда»: концепций, подобных этой, нет за пределами этой книги, и я даже сомневаюсь, развивать ли их как нечто большее, чем причудливые гипотезы. «Авангард» потерпел неудачу, ренегаты исчезли, и их зарождавшаяся культура сопротивления улетучилась вместе с ними. Но их опыт не был бессмысленным, и они не заслуживают того, чтобы оставаться преданными забвению. Кто-то должен отдать честь их бунтарскому рвению и их «временной автономной зоне» на берегах реки Бу-Регрег в Марокко. Так пусть же эта книга послужит им памятником и этим позволит ренегатам снова войти в беспокойные сны цивилизации.

Несколько лет назад я пришёл в главное отделение Публичной библиотеки Нью-Йорка в поисках книги, которая бы поведала мне всё о «пиратских утопиях», пиратских поселениях на суше. Я не сумел обнаружить ни одну такую книгу. Насколько я понимаю, тогда такой просто не было. Получалось, что если я хочу прочитать её, то кто-то сначала должен её написать.

Оказалось, что в нью-йоркской Публичной библиотеке имеется множество книг о пиратстве, большинство из них (в то время) хранились в корпусе по 11-й авеню. Я лениво почитал кое-какие из них и собрал подчерпнутые из них сведения для лекции на эту же тему для анархистского форума (либертарного книжного клуба) старого Кружка Рабочих[43] в Нью-Йорке. Лекция была очень тепло встречена, однако никто из аудитории не принял мой вызов написать книгу о пиратских утопиях. Шли годы, я устал ждать и решил написать её сам.

Так я и сделал. В 1995 году издательство “Autono-media” её выпустило¹.

Некоторое время спустя я снова бродил по главному отделению библиотеки, когда вдруг какой-то незнакомый мне библиотекарь дотронулся до моего плеча и сказал: «А вы знаете, что один из ваших мавританских корсаров окончил свои дни в Новом Амстердаме и был одним из первых поселенцев в Бруклине? Его звали Энтони Янсен, вы найдёте информацию о нём в генеалогическом собрании Нью-Йорка – ведь он оставил так много потомков. Он был известен как “Буйный Турок”».

Нет, этого я не знал. Я изумился, как неизменно высоки знания библиотекарей в отделе НЙПБ на 42-й улице. И пообещал добавить главу к любому будущему переизданию «Пиратских утопий». Вот она.

Энтони Янсен ван Сале (или ван Фес)² родился в марокканском Сале. Он был сыном Яна Янса (Мурат – реиса), выдающегося голландского ренегата, грабившего Исландию и Ирландию и служившего Великим Адмиралом корсарской республики Сале. У Мурат-реиса была голландская жена и дети, но он также женился на неизвестной по имени «мавританской принцессе» или «испанской девушке» после своего вероотступничества. Энтони явно был марокканским ребёнком Мурат-реиса, так как позднее в Новом Свете его называли мулатом. Энтони прибыл в голландскую колонию Новый Амстердам на острове Манхэттен за несколько лет до 1638 года, именно тогда его имя впервые оказалось упомянуто в записях.

Энтони родился где-то в первом десятилетии XVII века (поскольку утверждалось, что ему было «около семидесяти» в 1669 году, а умер он в 1676-м). Исходя из этого, Мурат-рейс должен был приехать или даже поселиться в Сале самое позднее до 1610 года. В “Les Sources inedites de 1’histoire du Maroc”[44] под редакцией Кастри действительно упоминается пребывание Энтони в Сале в 1623–1624 годах, когда он уже был юношей. Поэтому когда он появился на Манхэттене, ему должно было быть около 30 лет или чуть больше³.

К 1638 году Энтони уже успел приобрести небольшую ферму на Манхэттене и жениться на Гритце Рейнере, бывшей служанке в трактире из Амстердама, весьма шумной и сварливой женщине. Сам же Энтони, должно быть, производил довольно пугающее впечатление, не столько в силу своей внешности, но потому, что он «был человеком великой силы… поразительного телосложения и мощи» (и даже о его потомках отзывались как о гигантах, славившихся своей силой) и явно вспыльчивым. По сути, его манеры и были пиратскими.

Эти новобрачные быстро попали на страницы судебных записей Нового Амстердама со своими буйствами. С 1638 по 1639 год они оказались участниками 15 из 93 дел, слушавшихся в судах, то есть более 10 % от общего числа преступлений. Голландцы старого Манхэттена (а их тогда там проживало около 2 000) тратили много своего времени на препирательства в суде, но Янсены выделялись даже на фоне такого несдержанного окружения. Недруги Этнони называли его негодяем и рогатым зверем, и в основном он был известен как «Буйный Турок» (то есть мусульманин).

Свой дебют в судебных разбирательствах Янсены ван Сале открыли делом, включавшим в себя неоплаченный долг Домину Богарду су, которого Гритце обвинила в клевете. А Энтони якобы высказался: «Если постановят, что Домин должен получить деньги немедленно, так мне лучше голову с плеч, чем платить ему таким образом, а коли он будет настаивать, так кровь прольётся».

Лизберт Диркс, повивальная бабка, привлечённая к судебному разбирательству для дачи показаний, засвидетельствовала, что она помогала Гритце при её последних родах. После них Гритце спросила Лизберт, кажется ли ей новорождённый больше похожим на некоего Андриеса Худдена (дворянина, члена городского Совета) или на Энтони, её мужа. Повитуха сухо отвечала: «Если ты не знаешь, кто отец, то как я могу знать? Однако же ребёнок довольно смугловат».

Янсены проиграли это дело, а скоро снова влипли в неприятности. Энтони обвинили в клевете, а Гритце в публичной демонстрации ягодиц перед проходившими кораблями. Моряки кричали с палубы Гритце на берегу: «Шлюха, шлюха, жирная шлюха!» – и тогда «она приподняла свою нижнюю юбку и повернувшись к команде, показала на свой зад» или же шлёпнула себя по ягодицам, выкрикнув: “Blaes mij daer achterin!”[45] Чтобы дополнить такой образ миссис Янсен, другие свидетели рассказали, что она (по другому поводу) говорила: «Я долго была шлюхой для знати; отныне я буду шлюхой для черни!» Янсены проиграли это дело.

За этим последовали другие: боров Энтони убил чью-то собаку. Штраф остался невыплаченным. Он размахивал пистолетом. Были украдены дрова. Пьянство. Клевета. Ещё новые задолженности. О бытности Гритце служанкой в таверне в старом Амстердаме рассказывали непотребные истории. А в Новом Амстердаме «она вытаскивала у некоторых моряков рубахи из штанов, а ещё дома у себя замеряла мужские достоинства трёх моряков при помощи метлы». В конце концов, всё это оказалось чересчур даже для склонных к сутяжничеству колонистов, и всё хозяйство Янсенов (теперь включавшее и нескольких их дочерей) было изгнано с Манхэттена по вердикту суда.

По меркам нашего времени, они не уехали слишком далеко – всего лишь в Бруклин. Но в те времена Бруклин едва начинал своё существование, и они оказались первыми неиндейскими поселенцами в районе Грейвсенд (тогда – Новый Утрехт) будущего города. Энтони также владел участком на острове Кони-Айленд. Все свои земли он приобрёл у индейцев⁴. Его поместья называли «Плантацией Турка».

Спустя несколько лет Энтони снова принялся наведываться в Манхэттен и скоро также приобрёл там имущество. Его ферма процветала. Некоторые члены его семьи (уже тогда состоявшей из четырёх взрослых, вышедших замуж дочерей с детьми) поселились в Бруклине, другие – на Манхэттене, а у Энтони сохранялись интересы и там, и там. Эта неистовая парочка, Турок и трактирная служанка, по-видимому, стали несколько мягче в период их сельской жизни и отказались от некоторых из своих наиболее вопиющих пиратских манер. Постепенно они вошли в число респектабельных людей.

Возможно, тем не менее, не в число слишком респектабельного патрициата. Имя Энтони не исчезло из судебных хроник, хотя теперь большинство из разбирательств касались границ владений в Бруклине. Энтони был занят постоянными путешествиями по воде в суд на Манхэттене и обратно, однако теперь ему иногда удавалось выигрывать в тяжбах и делах.

Приблизительно в 1669 году Гритце скончалась в Грейвсенде, и пожилой уже Энтони женился вторично, на вдове из Манхэттена по имени Метье Греванрет. С ней он перебрался в манхэттенский дом на Бридж-стрит (который будет потом изображён в «Образах острова Манхэттен», изумительном собрании старых карт и городских видов). Конечно же, к этому времени Новый Амстердам перешёл в руки англичан и стал Нью-Йорком.

Возможно, Метье принадлежала к квакерам, и именно по её вине Энтони был приговорён судом к штрафу (в размере одной бобровой шкурки) за то, что они предоставили ночлег английскому квакеру в своём доме на Бридж-стрит (который периодически отдавали под гостиницу).

Это дело заставляет задуматься о религии Энтони Янсена. Он и его первая жена Гритце не славились своим благочестием и воцерковлённостью; похоже, что об Энтони думали, что он мусульманин, «Турок». Поскольку он вырос в Марокко, это выглядит достаточно вероятным. Позднее в своей жизни он, очевидно, стал приверженцем Нидерландской церкви и даже просил (безуспешно) прислать священника в Грейвсенд. Но в период своей юности Энтони мог испытывать влияние суфизма и грубого духа терпимости и радикализма, царившего среди ренегатов. Вместе со своей второй женой он также мог воспринимать и квакерские идеи. В данном контексте интересно отметить, что после 1643 года ближайшим соседом Янсенов в Бруклине была небольшая колония английских анабаптистов, которую возглавляла эксцентричная леди Дебора Муди, изгнанная за ересь из колонии Плимутского залива. Леди Муди дружила с губернатором Стёйвесантом, а Янсены были с ней в хороших отношениях.

С собой из Марокко Энтони привёз несколько ценных вещей: гравированный медный поднос и «чайник», а также экземпляр Корана. Он не умел читать ни по-голландски, ни по-английски, а свои показания и документы подписывал особым «знаком»:

 Это знак, собственноручно начертанный ЭНТОНИ ЯНСЕНОМ ВАН ФЕСОМ

но, может быть, он умел писать по-арабски. Его Коран – возможно, самый первый в Новом Свете – переходил по наследству в семьях ван Сикленов и Гюликов, происходивших от Янсена, пока около 1886 года не был продан некоему Ричарду М. Джонсону «за пустяшную сумму». (Сам же Джонсон мог также быть одним из потомков Янсена, поскольку его семья поменяла свою фамилию в пользу такого более английского варианта.) Позднее Джонсон продал его старому торговцу-еврею в Трентоне, известному как Иерусалим. Сам Джонсон понятия не имел, что это была за книга, однако Иерусалим распознал её и предложил за неё 50 долларов. Увы, Джонсону удалось получить за неё лишь 25, так как торговец умер, не успев совершить финальную выплату. Дальше этот Коран пропадает из виду и оказывается потерян для истории.

Свои последние годы Энтони Янсен ван Сале прожил на Бридж-стрит и умер в марте 1676 года. Его вторая жена пережила его на 10 лет, продолжая жить в том же доме до своей смерти⁵.

Слова «турок» и «мавр» в европейских языках XVII века не всегда использовались для обозначения жителей Турции и Северной Африки, иногда они служили синонимами понятию «мусульманин». (Так, испанцы называли мусульман Филиппин «маврами» – моро.) В этом смысле мы можем сказать, что в Нью-Йорке есть что-то «мавританское», и рассматривать рассказ об Энтони Янсене как первую главу в книге, которую можно озаглавить как «Тайная мавританская история Нью-Йорка». Эту книгу ещё только предстоит написать. Но ради блага каждого, кто может взяться за это дело, вот несколько глав, которые она может включать:

Хотя голландцы, вероятно, имели рабов из мавританской части Африки, они также принесли в Новый Амстердам образ «мавританского» пророка, а именно, одного из трёх библейских восточных царей-волхвов – Каспара, – изображавшегося чернолицым и в тюрбане на голландских рождественских сценках.

По всей видимости, Янсен не был первым пиратом, поселившимся в старом Нью-Йорке, и уж точно не был последним. При английском правлении этот город превратился в одно из крупнейших пиратских пристанищ – однако же отнюдь не в пиратскую утопию⁶. Сам Энтони успел увидеть рассвет широкомасштабного пиратства в Нью-Йорке, но к тому времени большинство пиратских экспедиций фокусировалось уже не на Средиземноморье, ни даже на Карибском море, а в Индийском океане. Мадагаскар и Малабарское побережье Индии кишели пиратами, у моголов захватывались крупные трофеи. Роль Нью-Йорка была в основном экономической: здесь планировались и отсюда финансировались экспедиции, здесь сбывали добычу. Благородные семейства Манхэттена, такие как Ливингстоны, были глубоко вовлечены в эти занятия. Катастрофа антипиратского рейда капитана Кидда в 1699 году вызвала страх и трепет в высоких кругах Нью-Йорка, и Кидда отослали в Лондон, чтобы его повешение стало жертвой политическим и финансовым интересам вигов.

В конце XVII и начале XVIII веков Нью-Йорк оказался затронут влиянием экзотических культур из Африки, Северной Африки, Мадагаскара и Индии. Множество малагасийских рабов окончили свои дни на Манхэттене. Их упоминают в документах о невольничье-индийско-ирландском восстании, произошедшем в городе на день св. Патрика в 1741 году. Насколько я знаю, им были посвящены лишь немногие исследования.

Америка сразу после завоевания независимости установила тесные отношения с Северной Африкой: Марокко стало её первым дипломатическим партнёром, а Триполи – первым врагом, с которым она вступила в войну. Уильям Рей, ньюйоркец, моряк военного флота США, был захвачен в плен корсарами из Триполи в 1803 году и позднее написал о своём плене настоящий блокбастер, книгу «Ужасы рабства» (1808). Рей скорее восхищался этим экзотическим и лихим врагом. Будучи радикальным вольнодумцем в духе Пейна и Джефферсона, он приберёг свою самую острую критику для флота США и своей резкой риторикой вызвал скандал. Рей вышел в отставку и переехал в Оберн, деревушку в северной части штата, где стал поэтом и доморощенным философом.

Самый большой всплеск интереса к маврам в Нью-Йорке был вызван путешествием Вашингтона Ирвинга в Испанию, где он поддался чарам исчезнувшего великолепия. За его книгой «Легенды Альгамбры» (вероятно, первой американской книгой мирового значения) последовали «Жизнь Магомета» и другие исламофильские произведения. Компаньон и секретарь Ирвинга в его испанском путешествии, Джей Рэй Моулд, стал архитектором и сотрудничал с Фредериком Ло Олмстедом в создании Центрального Парка – Моулд спроектировал прелестную Мавританскую аркаду вокруг Центрального фонтана. Мавромания стала одной из важнейших тем американского романтизма – по крайней мере, в Нью-Йорке. Поэт, журналист, путешественник и любитель гашиша Бейард Тейлор совершал променады по Бродвею, облачившись в халат и тюрбан. Художник Фредерик Чёрч выстроил дворец в мавританском стиле под названием Олано в округе Колумбия с видами на Гудзон и Катскилл[46], присоединившись тем самым к люминизму, романтизму и ориентализму, чтобы участвовать в «Школе реки Гудзон»[47].

В 1850-е годы нью-йоркский художник, журналист и масон Альберт Роусон путешествовал по Востоку, где встретил юную и прекрасную Елену Блаватскую и начал с ней роман. Роусон был (он утверждал) принят бедуинами, его посвятили в свои тайны друзы, он имел связи с суфиями в Турции и встречался с великим алжирским шейхом и мистиком-суфием эмиром Абд аль-Кадиром, также принадлежавшим к масонам. Роусон и Блаватская экспериментировали с употреблением гашиша. После их возвращения в Нью-Йорк Блаватская основала Теософское общество (основывавшееся в основном на египетских мистериях), а Роусон стал основателем «Масонской знати мистического Святилища» – так называемых «святынников» (shriners). Замечательная хартия этого братства утверждает, что оно приняло полномочия от турецких масонов, великого шерифа Мекки и суфийского ордена бекташи.

В свою очередь, Роусон и Блаватская повлияли на выдающегося афроамериканского самоучку Паскаля Беверли Рэндольфа, использовавшего гашиш в духовных целях и утверждавшего, что он прошёл посвящение в сексуальную магию у сирийских нусайритов, крайней шиитской секты. Рэндольф распространял свои учения при помощи самоизданных памфлетов и заказываемых по почте инициаций.

Другим афроамериканцем, на которого оказали влияние Роусон и Блаватская, оказался Тимоти Дрю, бывший железнодорожный грузчик и цирковой иллюзионист, называвший себя Благородный Дрю Али и утверждавший, что получил инициацию в большой пирамиде Египта и полномочия от шерифа Мекки; он основал Мавританский научный храм Америки в Ньюарке, штат Нью-Джерси, в 1913 году. Многие из ритуалов Нобла Дрю были основаны на практиках Чёрных Святынников, ответвления от ордена Роусона, а также на основе написанной Дрю книги «Коран седьмого круга», содержащей большие выдержки из теософского трактата «Иисусово евангелие водолея».

Мавританская наука оказалась довольно популярной в Бруклине, и в настоящее время одна из располагающихся там площадей обветшавшего и заполонённого преступниками жилого комплекса названа в честь Нобла Дрю. Энтони Янсен был первым мавром в Бруклине, но не последним. Первая суннитская мечеть в США занимает старое здание из бурого песчаника в Бруклине, на Грин-стрит, неподалёку от Атлантик-авеню, она была основана в 1920-х годах моряками из Йемена. Возможно, первыми афроамериканцами, ставшими её прихожанами, были те, кто сохранил старинные семейные традиции своих исламских предков. В наши дни в Бруклине мечетей уже множество, причём не только в старом «арабском» квартале у Атлантик-авеню. И у американского ислама есть свой собственный святой мученик, Малкольм Икс, чья жизнь оборвалась в Нью-Йорке.

Первое издание «Пиратских утопий» оказалось весьма популярной книгой. Она выиграла таинственную награду «Ром и содомия». Её перевели на венгерский (как мне говорили, очень изящно), также появилась и великолепная большая французская версия со множеством цветных иллюстраций. Я рад, что у меня есть возможность добавить эту главу о «Мавританском пирате в старом Нью-Йорке». Надеюсь, однажды я увижу эту книгу переведённой и изданной на арабском – Иншаллах!

Май 2003