«Затем особенность его характера составляло соединение двух обыкновенно взаимоисключающих качеств — чарующей мягкости в отношении к людям (кроме тех, кто становился ему поперек пути) с необычайно твердой, железной волей и редкой неустрашимостью. Этот человек действительно не боялся ничего, не боялся ни за свое положение, ни даже за свою жизнь. Он делал то, что находил полезным, совершенно не считаясь с тем, как отнесутся к его действиям люди, имевшие большое влияние в высших сферах. В случае давления свыше у него всегда была простая дилемма: или переубедить, или оставить свой пост, но никогда никаких компромиссов.

Быть может, в своей настойчивости он шел даже несколько далеко. Прежде чем принять решение, он охотно советовался и выслушивал чужие мнения. Но раз решение было принято, он не отступал от него, хотя бы явились новые аргументы или возникли не предусмотренные ранее обстоятельства. Отмеченный «недостаток» был следствием целостности и благородства его натуры».

«Столыпин тогда, на первых порах, производил на меня самое лучшее впечатление: молодой, энергичный, с верой в будущность России, он решительно взялся на реформы. До созыва 2-й Думы Совет министров, действуя по ст. 87 Основных законов, получал обширнейшую законодательную власть, которой Столыпин пользовался широко для проведения новых законов, подчас весьма крупных. Эта полнота власти, к сожалению, оказала дурное влияние на Совет и в особенности — на Столыпина, так как породила у них преувеличенное представление об их значении и положила начало той мании величия, которая, в конце концов, овладела Столыпиным».

«Это и государственный человек, это и русский человек, и националист хорошей марки. Его недостаток, порок — это убийственное честолюбие. Но это недостаток, с которым можно примириться».

«Придворные круги были во власти двух противоречивых в своей сущности комплексов: зависти к успешной государственной деятельности Столыпина и ненависти к быстро растущему влиянию Распутина. Столыпин, полный творческих сил, был гениальным человеком, задушившим анархию. Распутин являлся орудием в руках международных авантюристов. Рано или поздно государь должен был решить, даст ли он возможность Столыпину осуществить задуманные им реформы или же позволить распутинской клике назначать министров».

«Я не переоцениваю себя и хорошо осознаю, что трачу лишь капитал, собранный предками и нам завещанный… Это — сокровище нерасточимо, но о котором легко забывают. Каждого кто к нему прикоснется и в нем черпает, ждет удача.

Вот почему мне всегда как-то совестно слушать похвалы. Но по той же причине я хорошо сознаю, что источник сочувствия ко мне некоторых русских людей не во мне самом, а в общности наших русских чувств».

Оболенский Алексей Васильевич (1877–1969) — князь, титулярный советник; правитель канцелярии гродненского губернатора. Впоследствии чиновник особых поручений при министре внутренних дел.

Недолго пришлось мне работать с князем Урусовым. Он был назначен в Полтаву, и на его место прибыл в Гродно П. А. Столыпин. «Кого бы вы могли рекомендовать в Гродно губернатором?» — спросил государь члена Государственного совета графа Тышкевича.

П. А. Столыпин был помещик Ковенской губернии, предводитель дворянства Ковенского уезда, а также энергичный председатель сельскохозяйственного общества Ковенской губернии. Поляки очень любили и уважали его. Граф Тышкевич назвал его государю. Через некоторое время Столыпин был назначен губернатором в Гродно.

Я не был знаком с Петром Аркадьевичем и не знал, как решит мою судьбу новый губернатор. Столыпин оставил меня на своем посту, и потекла наша «совместная работа» почти на два года. «На память о совместной работе», — он сам написал мне эти слова на своем портрете при уходе из Гродненской губернии.

Имя П. А. Столыпина принадлежит истории и сердцу народному. Он завершил незаконченную реформу императора Александра II — раскрепощение крестьян. Время его службы государству можно назвать столыпинской эпохой.

За два последних царствования он был, по-моему, единственный государственный человек, кроме самого императора Александра III, ходя и осадившего Россию властной рукой. Граф Витте имел задатки государственного деятеля, но его мелко придирчивое, чиновное отношение к реформам Столыпина умаляло его достоинство. Не о величии России думал он, а о своем.

Не чиновник, не царедворец, беззаветно любящий Россию и преданный государю, Петр Аркадьевич обладал ясным умом и твердым характером.

Выраженье глаз было глубокое, проникновенное, немного грустное.

Высокий, представительный, великолепно воспитанный, всесторонне образованный, Петр Аркадьевич, когда говорил, то громко, убедительно. Большим благородством веяло от его слов и поступков, что располагало к нему даже его политических противников. В нужных случаях он действовал решительно. Так, на второй день своего назначения в Гродно Столыпин закрыл польский клуб, где господствовало повстанческое настроение. Проявление твердой власти в малом облегчало правление в более существенном. Несмотря на это, польское общество продолжало любить и уважать его. Кисть правой руки была повреждена у Петра Аркадьевича, и когда он писал, то придерживал ее левой рукой, а писал обыкновенно легким гусиным пером, которое умело обчинивал один мой сослуживец в канцелярии. Я тоже потом стал писать такими перьями. Свое пребывание в Гродно Столыпин считал лучшим временем своей служебной карьеры.

Тихо и мирно протекала жизнь в Гродно. Гродненская губерния огромная — и промышленная, и сельскохозяйственная. Климат мягкий, и чудные леса. Беловежская пуща в сто пятьдесят тысяч десятин великолепного разнородного леса с тысячелетними дубами, зубрами и массой всякой дичи. Душистая трава зубровка и особая порода ели, очень ценная для музыкальных инструментов и роялей, росли в Беловежье. Царская охота. Браконьерство строго преследовалось, а звери часто портили крестьянские поля, прилегающие к лесу. Убытки щедро вознаграждались. Как красиво и далеко было слышно весной пенье тетеревов, и, отдыхая только среди своей семьи, Столыпин с грустью расставался с Гродно, предчувствуя, что испытания и страдания ожидают его впереди.

Петр Аркадьевич был женат на О. Б. Нейгардт. Она была невестой его старшего брата, и, когда тот неожиданно скончался еще женихом, Петр Аркадьевич женился на Ольге Борисовне.

Он был примерный семьянин. Гостеприимный, радушный, веселый и остроумный, когда не был чем-либо озабочен, — он был образцом всех мужских добродетелей, строгий к себе, снисходительный к ошибкам подчиненных.

Он не был честолюбив, и все неблагородное и нечистое было противно его высокой душе. Он был рыцарь без страха и упрека. Борец за лучшее будущее России в дружной работе с народными представителями под державной властью государя, преданный ему без лести.

Будь жив Столыпин, не было бы революции.

Назначенный из Гродно губернатором в Саратовской губернии, самой трудной, благодаря революционно настроенному населению из-за земельного неустройства, подвергаясь там неоднократным покушениям, Петр Аркадьевич с честью там завершил управление губернией, не превышая и не злоупотребляя властью. Там окончательно созрела в его уме земельная реформа, которая одна могла прекратить земельные беспорядки и приобщить крестьянство к нормальной жизни.

Постоянно заботясь о крестьянах и в бытность свою предводителем дворянства в Ковно, в крестьянах видел он оплот русской государственности.

Чем дальше повышался Столыпин в своих назначениях, тем более чувствовал ответственность перед родиной, тем больше жертвовал собой, борясь с сопротивлением своим идеям не только от врагов, но часто и от «своих». Чем ближе к правящему Петербургу, чем ближе к трону, тем больше интриг. В трудную минуту принял Петр Аркадьевич назначение министром внутренних дел и председателем Совета министров.

Ликвидация японской войны и революционного движения, убийства министров и губернаторов, неспокойная Государственная дума — вот обстановка, в которой пришлось работать Столыпину. Дружной работы добивался он с народными представителями, но работы, а не демагогии, и был доволен поддержкой правительства Третьей Думой, изменив предварительно систему выборов.

Опираясь на думский центр, Столыпин отбивался направо и налево, не уступая в преследуемой им цели. Лидер центра Гучков тогда еще не обнаруживал ту революционную активность, которую он не скрывал позднее. Государь не любил Гучкова, и это отражалось на его отношениях к Столыпину. С каждым годом положение его становилось труднее. Интриги крайне правых в Государственном совете — П. Дурново, Трепова и Витте, противников его земельной реформы в Западном крае — и влияние разных посторонних лиц при дворе, которым не сочувствовал и был чужд Петр Аркадьевич и которые настраивали против него государя, мешали осуществлению его замыслов.

Он не видел поддержки, начинал чувствовать свое одиночество и как бы недоверие трона.

Как жалко, что отставка Столыпина, носившаяся в воздухе, не спасла нам его для России.

Все было бы по-другому, если бы он был жив.

Его [П. А. Столыпина] полные достоинства и государственной мудрости речи и отповеди в Государственной думе, его земельная реформа, окончательно раскрепощающая крестьянство, не давали покоя темным силам. Реформы сверху, ведущие к благоденствию русского народа, — не в их интересах. «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Как пророчески звучали эти слова, как поражал в самое сердце врагов отечества на поле политической брани этот борец, равный по силе и духу бессмертному Суворову. «Не легко мне даются эти выступления», — говорил Петр Аркадьевич. Расширение и болезнь сердца дают себя чувствовать. Угрозы и покушения преследовали Петра Аркадьевича. Он никогда не был уверен, вернется ли домой, выезжая куда-нибудь.

Охрана государства, которой ведал товарищ министра внутренних дел, командующий корпусом жандармов генерал Кур лов, была плохо поставлена. Столыпин не был доволен Курловым, но вопреки воле государя не мог заменить его. Во время приезда государя в Киев вся охрана была вверена генералу Курлову, и вот выстрел провокатора Богрова в театре, предназначенный, в сущности, для государя и в последнюю минуту изменивший решение убийцы и направленный в Столыпина, доказал столь большой ценой всю несостоятельность и несогласованность власти, которая после Столыпина все более и более теряла авторитет. Курлов и его помощники были отданы под суд (оказалось, что никто не виноват в убийстве Столыпина), и государь велел прекратить дело. Богров получил билет в театр от Курлова и был известен Департаменту полиции как провокатор. Богров признался, что он не стрелял в государя только потому, что боялся еврейского погрома. Но и по смерти Столыпина погром не был допущен, были приняты меры.

Петр Аркадьевич резко восставал против всякой попытки натравливания на какую-либо национальность или воспитания молодого поколения в этом духе. Русское национальное самосознание и величие только выигрывает от этого.

Между прочим, министру внутренних дел отпускалось ежегодно 100 тысяч рублей в безотчетное распоряжение. Эти деньги Столыпин расходовал исключительно на нужды государства при строгом контроле.

Столыпин очень задумывался и о подрастающем поколении. Он сознавал, что школа мало давала людей, преданных родине, не вырабатывала воли, а влияние семьи значительно ослабевало. В новых организациях молодежи: в скаутах, соколах, разведчиках — он думал найти поддержку этим недостаткам и шел навстречу этим течениям.

Дряблость, безволие, национальное безразличие, царившие в массе во времена революции, погубили Россию. Он предвидел это.

Некем было заменить верного сына Отечества.

Россия потеряла своего кормчего, и пошла потом свистопляска с назначением министров, один незначительнее другого.

Председателем Совета министров стал Коковцев. Почтенный и умный министр финансов, но, по выражению Столыпина, он не обладал твердой волей и мог лишь топтаться на месте.

Иван Дмитриевич Сытин (1851–1934) — российский предприниматель, книгоиздатель, просветитель.

Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, мой личный знакомый, сообщил мне, что мной очень недоволен П. А. Столыпин и что издательская деятельность моя вызывает его упреки. Это было для меня неожиданным. Но, зная, как много в этих случаях зависит от шептунов и личных недоброжелателей, не останавливающихся ни перед клеветой, ни перед сплетней, я попросил Макарова, чтобы он мне устроил свидание с министром, рассчитывая, что в очной беседе мне удастся выяснить недоразумение и, может быть, рассеять наговоры, если они были.

Макаров обещал все устроить, и действительно скоро ко мне в Москву пришла телеграмма П. А. Столыпина. Меня вызывали в Зимний дворец к 2-м часам дня на личный прием.

Признаюсь, что свидание меня несколько взволновало. Что такое могли ему наговорить и чем, собственно, он недоволен? Опыт жизни приучил меня к мысли, что министры редко бывают недовольны сами по себе: обыкновенно им кто-нибудь «докладывает», и только после «доклада» они бывают милостивы либо недовольны. Мой билет на прием П. А. Столыпину был 12-й, но почему-то меня не вызывали, когда пришла моя очередь, и пропустили. Почему бы это? — думаю. Вот прошел в кабине № 15-й, и 20-й, и 30-й, а меня все не вызывают. Наконец в приемной уже никого не осталось, я был последним, и меня позвали:

— Пожалуйста!

Столыпин принимал в просторном кабинете Александра П. Он сидел за небольшим столом, и в сидячем положении чувствовался его крупный рост и вся его внушительная крупная фигура. Чернобородое, несколько бледное лицо казалось чуть-чуть усталым.

— Господин Сытин? Прошу садиться. — Министр указал рукой на кресло, и я сел. — У вас, я знаю, очень большое дело народных изданий?

— Да, Ваше Превосходительство, дело большое, очень трудное…

— На вас жалуются… Дело ваше большое, но слишком сумбурное. Вы много либеральничаете, а между тем именно в вашем положении народного издателя нужна особая осторожность, чтобы не развратить русскую душу.

— Ваше Превосходительство, вас информировали пристрастные люди. Я веду дело с глубокой предусмотрительностью и более чем осторожно. Свою задачу я понимаю просто и подхожу к ней тоже просто, без всяких задних мыслей. Наш народ темен, его надо учить, а я стараюсь дать ему полезную и дешевую книгу по всем отраслям знания. Если, Ваше Превосходительство, благоволите заглянуть в наш каталог, вы увидите все результаты нашей работы.

— Хорошо, я посмотрю ваш каталог, но вы должны понимать, что и знание народу надо давать чистое, а не разрушительное.

Из этих слов я понял, что большого неудовлетворения против меня не питают и что если был какой-нибудь доклад о нашей работе, то не слишком злой.

— Я с радостью предоставляю Вашему Превосходительству все обширные материалы и планы моей работы.

— Вот и чудесно. Я, признаюсь, тоже имею некоторые виды на вас и хотел воспользоваться вашей опытностью для распространения в народе сельскохозяйственных книг. Наша программа хуторского хозяйства требует полезной книги для народа… Кстати, в вашей газете нашу программу раскритиковали, и довольно жестоко… А вы как на это смотрите?

— Я, Ваше Превосходительство, в этом пункте не разделяю взглядов моей газеты. Я смотрю на отрубное хозяйство с величайшим удовлетворением. Я сам крестьянин и знаю, что нужно крестьянину.

— Да? Мне это очень приятно слышать… Значит, мы с вами одного мнения? Тогда давайте вместе работать. Дадим мужику хорошую народную библиотеку: серию книг по сельскому хозяйству, по ремеслам и вообще по всем кустарным мастерствам… А? Как вы на это смотрите? Я нахожу, что давно пора устраивать в деревнях специальные читальни с необходимыми научными пособиями и показательными станками и орудиями обработки. В этом отношении мы очень отстали.

Признаюсь, эти слова сурового министра, которого вся наша печать рисовала чуть ли не временщиком, поставленным в сословных интересах дворянства, показались мне очень неожиданными. Так не говорят люди, занятые сословными интересами. По крайней мере, в самом тоне голоса Столыпина мне почувствовалась любовь к России, ко всей России, а не к одному классу.

— Ваше Превосходительство говорит о том, что давно составляло нашу мечту. Вот уже десять лет, если не больше, мы все ждали, что правительство наконец пойдет навстречу и, по крайней мере, разрешит делать другим то, чего само не будет делать. И вдруг вы сами хотите подойти к насущным нуждам деревни. Это такое доброе дело, что я был бы счастлив, если бы мог оказать посильное содействие Вашему Превосходительству… И не только моей работой, но и материальными жертвами… Я верю в жизненность отрубного хозяйства, я знаю, что значит зависимость крестьянина от общины, и если мужику, наконец, развяжут руки и [он] будет сам себе господин, то и обработка земли, и все хозяйство пойдет по-другому. А пример хорошего хозяина всю округу заразит… Я хорошо знаю это дело, я тоже сын крестьянина. Да еще если при этом будет изба-читальня. Если к мужику дойдет, наконец, книга, которая была спрятана от него за семью замками, так русская деревня через десять лет станет неузнаваемой.

— Значит, мы с вами одного мнения? Я очень рад… Давайте же вместе работать…

Расстались мы со Столыпиным совсем иначе, чем встретились. А через неделю ко мне в Москву приехал от него чиновник П. П. Зубовский и попросил, чтобы я дал ему программу будущих изданий для народа. Я ему показал целый ряд каталогов и обратил его внимание, что три четверти книг для предполагаемой избы-читальни уже есть в совершенно готовом виде и что надо будет добавить только учебники для взрослых да хорошенько подобрать библиотечки по кустарным производствам. Со своей стороны П. П. Зубовский обратил внимание на приближающийся юбилей крестьянской реформы и Отечественной войны и спросил, что мы думаем сделать для этих юбилеев. Но так как вопрос этот занимал и нас и мы разработали программу юбилейных изданий в самом широком и даже грандиозном масштабе (над этим делом у нас трудилось 50 профессоров), то осталось подумать лишь о серии самых дешевых народных брошюр и картин. Вообще из разговора с Зубовским я вынес впечатление, что Столыпину очень запал в душу наш разговор об избе-читальне и что планы у него созрели самые широкие. К сожалению, однако, П. А. Столыпин скоро предпринял роковую для него поездку в Киев на торжества и там исполнилось его давнишнее предчувствие, которое он отметил в своем завещании: «Похоронить там, где убьют».

Шидловский Сергей Илиодорович (1861–1922) — общественный и политический деятель, действительный статский советник. В 1889 г. окончил Александровский лицей.

…Столыпин был на редкость выдающийся человек, если не по своим государственным способностям, то по благородству характера, чистоте убеждений и способности всецело забывать все, кроме интересов государства, как он их понимал. Такие натуры встречаются вообще не часто, рыцарство, присущее Столыпину, почти исчезло в жизни, и если ему приходилось выдерживать столько нападок со стороны противников, то только потому, что он являлся представителем враждебного им строя, а давно известно, что, чем сильнее и талантливее противник, тем сильнее на него нападки.

Столыпин был в полном смысле слова лучшим представителем отжившего дворянского сословного строя, против которого так энергично боролись все остальные политические партии. Он отчетливо сознавал, что этот строй пережил себя, что необходимо его коренное изменение, но в самый ход этой реформы он вносил известную постепенность, которой не допускала оппозиция, а главное — он сам происходил из этой столь ненавистной среды, и допустить, чтобы такое упразднение самое себя исходило из этой среды, она не могла. При этом под влиянием современного учения о классовой борьбе, совершенно ошибочно допускающего со стороны какого-либо сословия лишь защиту своих материальных интересов и совершенно не понимающего возможности принесения их в жертву общей пользе, оппозиция считала, что направление внутренней политики, известное в последнее время под названием дворянского, далеко не пользовалось симпатиями всего дворянства, а лишь известной, далеко не лучшей части его.

Забывали при этом, что все реформы демократического свойства проводились в свое время дворянством всегда в ущерб интересам личным и сословным, если под последними понимать материальные выгоды. Дворянство сваливали в одну кучу с буржуазией в смысле тождественности их интересов и психологии, что было совершенно неправильно. Я считаю сословность утратившей ныне всякое значение, но с точки зрения исторической справедливости должен протестовать против отождествления дворянства с буржуазией. Буржуазия руководствуется материальными интересами, являющимися для нее главными, дворянство же руководствовалось принципами, стоящими выше, и не останавливалось перед имущественными требованиями, когда они требовались. Вот существенная разница между этими двумя сословиями, и если она перестанет существовать, то либо дворянство обращается в буржуазию, либо буржуазия — в дворянство.

Правительство за последние 40 лет усиленно подчеркивало значение дворянства, все время при этом напоминая, кстати и некстати, о значении его в государственном деле, забывая при этом, что значение это оно имело до тех пор, пока не обращалось в буржуазию, и соответствовало определению, данному выше.

Дворянство не удержалось на той позиции, которую занимали лучшие его представители в прежние времена, и начало обуржуазиваться, но из этого совершенно не следует, что каждый дворянин по самому происхождению своему — буржуй и что Столыпин является сторонником той дворянской политики, которая велась в конце XIX столетия.

Разумеется, у Столыпина были и недостатки, без которых не обходится ни один человек. Самый главный его недостаток, особенно губительный для человека, признанного стоять во главе всякого крупного дела, было его неумение разбираться в людях и судить об их свойствах, недостатках и качествах…

Вообще к концу деятельности Третьей Думы Столыпин стал далеко не тот, чем он был в начале своей деятельности в качестве премьера. Петербургская бюрократическая атмосфера, от влияния которой редко кто уходил, сказалась и на нем. Он, по выражению покойного артиста Горбунова, принял «генералина». Стал величественнее, менее доступным и весьма заметно поправел.

Последнее объясняется тем, что он по месту своей прежней деятельности — Ковенская губерния — был связан с окраинами, в которых, помимо всего другого, довольно остро стоял национальный вопрос, причем русское национальное направление по различным, весьма разнообразным причинам должно было совпадать с правым политическим направлением. С общественным же направлением внутренних губерний, в которых национального вопроса никогда не существовало, Столыпин практически знаком не был, так как, кроме весьма непродолжительного губернаторства в Саратове, ему не приходилось с ним сталкиваться.

На этой подкладке под влиянием излишней уступчивости думского большинства в Третьей Думе и при значительном участии того горбуновского «генералина», о котором сказано выше, Столыпин сильно изменился к концу своей жизни.

Правда, занят он был страшно, не имел ни минуты отдыха, что отразилось и на его здоровье, все время был окружен интригами и не имел откровенной и искренней поддержки ни со стороны своих товарищей по кабинету, ни со стороны государя, весьма ревниво относившегося даже к той популярности, которой пользовался Столыпин…

Самым интересным эпизодом из деятельности Столыпина в эту эпоху было проведение через законодательные палаты закона о введении земства в юго-западных и белорусских губерниях. Сначала было предложено ввести своеобразное земство во всем Западном крае с приданием особых преимуществ представителям русской национальности, но как ни вертели и каких только комбинаций ни придумывали, оказалось, что достичь этой цели в Северо-Западном крае (губерниях Виленской, Ко-венской и Гродненской) совершенно невозможно за отсутствием в них русского элемента, и поэтому самая мысль о введении земства в нем была оставлена.

Внесенный правительством законопроект был Государственной думой рассмотрен, в известной степени изменен, и затем он автоматически перешел для рассмотрения в Государственный совет. Государственный совет, по-видимому, в общем не сочувствовал этому новому проекту, применил чрезвычайно странный способ его отклонения; он сразу отклонил переход к постатейному обсуждению, то есть признал его не стоящим рассмотрения. На основании каких соображений Государственный совет решил применить такой грубый и оскорбительный для лиц и учреждений, работающих над законом, способ его провала, мне в точности неизвестно. Если бы Государственный совет не сочувствовал положенным в Основные законы принципам, то он мог при рассмотрении его изменить их коренным образом, и если бы и этим он остался неудовлетворен, то никто не мешал ему при окончательном голосовании закона в целом отвергнуть его. Результат был бы тот же самый, но, по крайней мере, все произошло бы без скандала.

Нельзя допустить, чтобы этого там не сообразили: в составе Государственного совета было немало таких знатоков в области техники проведения всяких делопроизводственных фокусов, которые не могли этого не знать, но, очевидно, в расчеты его входило совершенно сознательно сделать именно то, что он сделал… Государственная дума, осведомившись об отклонении Государственным советом ее проекта целиком, без рассмотрения, моментально внесла тот же проект за своими подписями в порядке собственной законодательной инициативы. Подписей было под этим якобы новым законодательным предположением собрано множество, составлявшее значительное большинство Думы, так что все требуемые наказом формальности могли быть выполнены в кратчайший срок и через какой-нибудь месяц отвергнутый Государственным советом проект мог бы снова быть внесен на его рассмотрение.

Столыпин усмотрел в поступке Государственного совета ярко выраженное недоверие к себе и подал в отставку. Отставка не была принята, и началась длинная канитель переговоров государя со Столыпиным. Последний не соглашался взять свою отставку обратно, настаивал на ней упорнее, чем когда бы то ни было. Тогда его стали соблазнять всякими компенсациями, были пущены в ход всякие пружины и влияния, и, наконец, удалось сломить упорство Столыпина; он согласился взять свою отставку обратно, если ему будут гарантированы некоторые условия. Переговоры относительно этих условий велись Столыпиным при несомненном содействии некоторых членов Думы, принимавших в этом участие персональное, а не в качестве представителей какой-нибудь фракции. К этому времени отношения октябристов к Столыпину были уже не прежние, а в значительной степени сдержаннее, и он начинал входить в более тесные отношения с националистическими элементами балашовского толка. Какие влияния, сверх указанных, могли действовать на Столыпина, не столь уж интересно; можно сказать, что всякий, кто только имел возможность влиять, не упускал ее.

Условия, на которых Столыпин соглашался взять свою отставку, были следующие:

1) роспуск на короткий срок законодательных учреждений — Государственного совета и Государственной думы;

2) проведение во время этого роспуска закона о западном земстве по 87 статье и

3) предоставление Столыпину права к ближайшему 1 января заменить 30 членов Государственного совета лицами по его выбору.

В объяснение последнего пункта нужно напомнить, что на основании Учреждения Государственного совета состав его на каждый год определялся к 1 января особым Высочайшим указом. Разумеется, это относится только к членам по назначению.

Когда Столыпин окончательно сговорился с государем об условиях, на которых он соглашался взять назад свою отставку, он просил государя для памяти написать условия, что и было сделано собственноручно государем синим карандашом на большом листке блокнота. Этот листок я видел своими глазами у Столыпина, который его нам показывал.

Инцидент с законом о западном земстве, таким образом улаженный, привел к результатам, совершенно для Столыпина неожиданным, то есть к усилению враждебного к нему отношения со стороны законодательных факторов, в это дело замешанных.

Государственная дума не могла относиться к этому делу иначе, чем резко отрицательно, так как считала своим непременным долгом охранять права законодательных учреждений, и роспуск палат для проведения закона по 87 статье в таких условиях считала недопустимым способом и не вызываемым никакими обстоятельствами; все можно было прекрасно уладить тем способом, который она сама применила, то есть внесением закона вновь в порядке собственной ее законодательной инициативы. Издевательство же над правами законодательной палаты, каковым считала Государственная дума отношение Столыпина в данном случае к Государственному совету, могло только искренне возмутить Думу, хотя бы по внешности оно и носило характер заступничества за нее. Отношение Думы к Совету, этой законодательной пробке, как его называли, было далеко не благосклонным, но, несмотря на это, Дума прекрасно понимала, что сегодня «он, а завтра я» и что безнаказанность такого эксперимента может грозить ей самой такой же опасностью в будущем.

Государственный совет не мог не отнестись совершенно отрицательно к такому грубому нарушению его несомненных законодательных прав, сопряженному с бесцеремонным давлением на личный его состав; в таких условиях деятельность учреждения свелась бы к беспрекословному исполнению приказов начальства и совершенно исчезли бы даже признаки самостоятельности. Соответственно с этим и создалось в Государственном совете определенно враждебное отношение к Столыпину.

Наконец, государь, конечно, никогда бы не простил Столыпину того, что он не поверил словам его, а потребовал письменного закрепления тех условий, на которых соглашался взять обратно прошение об отставке. Столыпин в этом случае, может быть, по существу был прав, но цари такого недоверия никогда не прощают.

Таким образом, совершенно неожиданно для Столыпина результатом всего этого инцидента и придуманного им способа его ликвидации явилось его полное отчуждение от всех трех источников государственной власти в стране. Ни с государем, ни с Государственным советом, ни с Государственной думой он по-прежнему работать уже не мог, и весь этот эпизод надлежит считать концом его государственной деятельность. Он продолжал оставаться главой правительства, исполнять свои обязанности, но политически он являлся уже поконченным человеком, долженствующим в ближайшем будущем сойти со сцены. И с этой точки зрения особенно бессмысленным является убийство Столыпина в Киеве, так как если, с точки зрения поклонников террора, имеет известный смысл удаление путем убийств почитаемых ими вредными деятелей, то, даже с точки зрения, не может быть объяснена казнь человека, собственноручно совершившего над собой политическую казнь.

Этот акт политического самоубийства, совершенный над собой Столыпиным, ни в чем не меняет нашего мнения о нем, высказанного выше.

Это был благороднейший человек, искренне любивший свою родину и желавший ей добра всеми своими далеко не дюжинными силами.

Условия, в которых ему приходилось действовать, были безмерно тяжелы, так как, помимо общего состояния страны, самого по себе для государственного деятеля нелегкого, Столыпину приходилось считаться с влияниями петербургскими, придворным и бюрократическим, с интригами отдельных лиц, с личностью государя. Все это оказалось ему не под силу, хотя сил этих в нем было больше, чем в ком бы то ни было другом.

Весьма сомнительно, чтобы кто бы то ни было другой мог справиться с делом более успешно, несмотря на все недостатки Столыпина, от которых он, разумеется, не был свободен и которые оказали свое влияние на его деятельность. Повторяю, что я не знал другого государственного деятеля более благородного по побуждениям, и это чувство навсегда у меня останется.

Может быть, в современных условиях большее значение имеют другие стороны человеческой природы, но все-таки чистота побуждений останется столь привлекательной стороной ее, что не преклоняться перед ней нельзя, тем более что она не может не оказать благотворного влияния на лиц, входящих в сношение с обладающими этим редким даром…

Столыпин выдвинулся и определился в Думе. Но, в то же время, он в значительной степени определил собой Государственную думу. Если Государственная дума в настоящее время работает и законодательствует, то этим она, до известной степени, обязана Столыпину. Столыпин интуитивно «чувствовал» Государственную думу. С самого первого же выступления основной тон был взят им совершенно правильно. Если вчитаться в ту первую речь, которую он произнес по запросу о действиях чинов охранного отделения, то мы найдем в ней целый ряд мелких черточек, в точности соответствующих тому облику большого государственного деятеля, который в последующие годы укрепился, развился и сделался популярным в России, но который в Первой государственной думе не был иным, чем во Второй и Третьей.

«…Оговариваюсь вперед, что недомолвок не допускаю и полуправды не признаю». Относительно действий Будатовского, царицынского полицмейстера и калязинской полиции расследование «передано в руки суда»; и если суд «обнаружит злоупотребления, то министерство не преминет распорядиться соответственным образом». Всякое упущение в области служебного долга «не останется без самых тяжелых последствий для виновных». Но каковы бы ни были проступки и преступления отдельных подчиненных органов управления, правительство не пойдет навстречу тем депутатам, которые сознательно стремятся дезорганизовать государство. «Власть — это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка, поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластие, нельзя не считать опасным безвластие». «Бездействие власти ведет к анархии; правительство не может быть аппаратом бессилия». На правительстве лежит «святая обязанность ограждать спокойствие и законность». Все меры, принимаемые в этом направлении, «знаменуют не реакцию, а порядок, необходимый для развития самых широких реформ». Но как же будет действовать правительство, если в его распоряжении еще нет реформированных законов? Очевидно, что для него имеется только один исход: «применять существующие законы впредь до создания новых». «Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремневое ружье; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружье. На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым».

Итак, программа намечается в высшей степени просто и отчетливо. Для того чтобы провести необходимые реформы, нужно, прежде всего, утвердить порядок. Порядок же создается в государстве только тогда, когда власть проявляет свою волю, когда она умеет действовать и распоряжаться. Никакие посторонние соображения не могут остановить власть в проведении тех мер, которые, по ее мнению, должны обеспечить порядок. Дебатирует ли Государственная дума шумливым образом о препятствиях, будто бы чинимых местной администрацией тем лицам, которые поехали оказывать продовольственную помощь голодающим, — ответ приходит сам собой, простой и естественный. Криками о человеколюбивой цели нельзя смутить ту власть, которая знает, чего она хочет: «насколько нелепо было бы ставить препятствие частным лицам в области помощи голодающим, настолько преступно было и бездействовать по отношению к лицам, прикрывающимся благотворительностью в целях противозаконных». Под каким бы предлогом ни проводилось то стремление захватить исполнительную власть, которое является естественным последствием парализования власти существующей, — министр внутренних дел, сознавая свою правоту, не будет смущаться: «носитель законной власти, он на такие выходки отвечать не будет».

Все эти тезисы кажутся в настоящее время простыми и само собой разумеющимися. Но если вспомнить, в какой именно период они были произнесены, то мы поймем, что человек, говоривший их, проявлял большую степень государственной зрелости. В те дни в России было очень много безотчетного увлечения Государственной думою, увлечения почти что мистического. Люди, претендовавшие на всестороннее знакомство с всемирной историей и готовившиеся занять министерские посты, разделяли всеобщее опьянение. Они наивно думали, что молодая, только что созванная Государственная дума силой тех речей, которые будут в ней произноситься, переменит движение жизни и из дореформенной России сразу сделает утопическое государство, в коем будут осуществлены и абсолютные политические свободы, и безусловное социальное равенство. Выступить в этот момент с трезвым словом, показать истинные пределы законодательной власти, наметить ее соотношение к власти исполнительной и, главное, наметить для исполнительной власти те основные идеи, вне которых она не может ни работать, ни существовать: для всего этого требовался широкий ум, ясное понимание политического момента, глубокое проникновение в основные проблемы государственного властвования. Во Второй Думе П. А. Столыпин выступает уже не с принципиальными афоризмами, а с подробной и строго продуманной программой реальной государственной деятельности. Впоследствии многие из его политических противников, с Милюковым во главе, обвиняли председателя Совета министров в том, что во Второй Думе он будто бы выставлял программу иную, не ту, с какой он явился впоследствии в Думу Третью. Но ближайшее рассмотрение обоих документов доказывает, что — за малыми исключениями — все основные пункты политического credo намечены были перед Думой кадетски-революционной совершенно так же, как и впоследствии перед Думой националистически-октябристской. Правительство готово работать с Думой. «Его труд, добрая воля, накопленный опыт предоставляются в распоряжение Государственной думы, которая встретит в правительстве сотрудника». Но правительство это, очевидно, сознает свой долг: оно должно восстановить в России порядок и спокойствие; «оно должно быть и будет правительством стойким и чисто русским». Что же будет делать это правительство? Правительство будет создавать материальные нормы, «имеющие воплотить в себе реформы нового времени». «Преобразованное по воле Монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое».

Для этого правительство должно разработать законопроекты о свободе вероисповедания, о неприкосновенности личности, об общественном самоуправлении, о губернских органах управления, о преобразовании суда, о гражданской и уголовной ответственности должностных лиц, о поднятии народного образования. Но основная задача, «задача громадного значения», первая задача, которую должно решить государство, есть забота о крестьянстве. Необходимо «содействовать экономическому возрождению крестьянства, которое ко времени окончательного освобождения от обособленного положения в государстве выступает на арену общей борьбы за существование экономически слабым, неспособным обеспечить себе безбедное существование путем занятия земледельческим промыслом». Эту задачу правительство считает настолько важной, что оно даже приступило к осуществлению ее, не дожидаясь созыва Второй думы. «Правительство не могло медлить с мерами, могущими предупредить совершенное расстройство самой многочисленной части населения в России». К тому же «на правительстве, решившем не допускать крестьянских насилий и беспорядков, лежало нравственное обязательство указать крестьянам на законный выход в их нужде». Правительство ведет, значит, успокоение и реформы — совершенно параллельно. Оно не отступает ни на шаг от возлагаемой на него государственностью обязанности обеспечить гражданский порядок; но оно сознает и свой нравственный долг намечать те органические пути развития общественной жизни, путем постепенного упрочения которых беспорядки сделаются ненужными.

Реформы и порядок. Таковы два мотива, проходящие через все думские речи Столыпина. Реформы, может быть, не очень казовые, но зато прочные. Реформы, на которых трудно снискать себе быструю популярность, которые представляют собой «продолжительную черную работу», но без которых невозможно создание истинно свободной России. Путь этот скромен, но он хорош тем, что ведет не к «великим потрясениям», а к «великой России». Ибо аграрный вопрос нужно не «разрешить, а разрешать», хотя бы для этого потребовались десятилетия. Крестьянин должен сделаться личным собственником. Как мелкий земельный владелец он явится составным элементом будущей мелкой земской единицы. «Основываясь на трудолюбии и обладая чувством собственного достоинства, он внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток». «Вот тогда, тогда только — писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей, из чувства государственности и патриотизма».

Но, занимаясь реформою, правительство именно не должно забывать своей обязанности по сохранению порядка. «Когда в нескольких верстах от столицы и от царской резиденции волновался Кронштадт, когда измена ворвалась в Свеаборг, когда пылал Прибалтийский край, когда революционная волна разлилась в Польше, когда начинал царить ужас и террор: тогда правительство должно было или отойти и дать дорогу революции, забыв, что власть есть хранительница государственности и целости русского народа, — или действовать и отстоять то, что ей было вверено». Нападки оппозиции, рассчитанные на то, чтобы вызвать у правительства «паралич воли и мысли», «сводятся к двум словам: руки вверх». На эти два слова правительство «с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить двумя словами: не запугаете». И затем шел прекрасный призыв, обращенный к Государственной думе во имя успокоения и умиротворения страны: «Мы хотим верить, господа, что вы прекратите кровавое безумство, что вы скажете то слово, которое заставит всех нас встать не на разрушение исторического здания России, а на пересоздание, переустройство его и украшение». Покуда это слово не будет сказано, покуда государство будет находиться в опасности, «оно обязано будет принимать самые строгие, самые исключительные законы для того, чтобы оградить себя от распада». «Это всегда было, это всегда есть и всегда будет». «Государственная необходимость может довести до диктатуры». Она становится выше права, «когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества».

Только тогда, когда реформы пойдут параллельно с успокоением страны, они явятся выражением истинных нужд государства, а не отзвуком беспочвенных социалистических идей. «Наши реформы для того, чтобы быть жизненными, должны черпать свою силу в русских национальных началах». Такими национальными началами является прежде всего царская власть. Царская власть является хранительницей русского государства; она олицетворяет его силу и цельность; если быть России — то лишь при усилии всех сынов ее оберегать эту власть, сковавшую Россию и оберегавшую ее от распада. К этой исконно русской власти, к нашим русским корням, к нашему русскому стволу «нельзя прикреплять какой-то чужой, чужестранный цветок». «Пусть расцветет наш родной цветок, расцветет и развернется под взаимодействием Верховной Власти и дарованного ею представительного строя». Вторым исконным русским началом является развитие земщины. На низах должны быть созданы «крепкие люди земли, связанные с государственною властью». Им может быть передана часть государственных обязанностей; часть государственного тягла. Но в самоуправлении могут участвовать не только те, кто «сплотился общенациональным элементом». «Станьте на ту точку зрения, что высшее благо — это быть русским гражданином, носите это звание так же, как носили его когда-то римские граждане, и вы получите все права». Русским же человеком может быть только тот, кто желает «обновить, просветить и возвеличить родину», кто предан «не на жизнь, а на смерть Царю, олицетворяющему Россию».

Этими словами человека, который на деле подтвердил, что он не на жизнь, а на смерть предан Царю, мы можем закончить наш краткий очерк. Деятельность Столыпина в Третьей Думе — его выступления по финляндскому вопросу, по Амурской железной дороге, по реорганизации флота и по другим более второстепенным вопросам — настолько еще свежи в памяти публики, что в настоящее время мы не считаем нужным к ним возвращаться.

Что бы ни говорили враги Столыпина, он первый дал в Государственной думе верный тон для взаимоотношений между исполнительной и законодательной властью; он первый начертал ту программу обновления строя, которую он неуклонно проводил до последнего дня своей жизни и которая, надо полагать, будет осуществляться и впредь. Ибо для человека, погибшего трагической смертью на своем посту, не может и не должно быть лучшего признания заслуг, как если преемники его вдохновятся заветами, выработанными во время государственной бури и оправдавшими себя в той сравнительно тихой гавани, куда П. А. Столыпин привел Россию.

Отвечая на запрос Государственной думы об оказании помощи голодающим и затрагивая в первый раз этот вопрос громадной государственной важности, я должен отметить, что мы в настоящем году стоим перед необходимостью затратить громадные средства из общегосударственного бюджета на помощь жертвам неурожая и голода. В министерство поступают в настоящее время последние телеграфные сведения с мест о тех цифрах, которые необходимы для наших соображений. В настоящее время нельзя терять время для закупки семян. Надо успеть запастись ими, перевезти на место, раздать населению, сделать это так, чтобы не повышать чрезмерно цен и чтобы семена соответствовали местным потребностям.

По этому делу министерство внесет в Государственную думу проект, затрагивающий разрешение крупного, многомиллионного расхода на этот предмет. В настоящее время я буду чрезвычайно краток, но уж из сказанного видно, что меры помощи по неурожаю должны быть обдуманы, и они обдумываются своевременно: план действий принимается в то время, когда наступает первая тревога за посевы. Вследствие сего первый пункт запроса, мне предъявленного, касается не тех мер, которые намерено принять правительство, а тех мер, которые уже были своевременно приняты правительством в прошлом году. Я постараюсь в нескольких словах обрисовать картину минувшей кампании, которая, кстати сказать, была самой крупной продовольственной кампанией из всех бывших до настоящего времени.

Бедствие коснулось 24 губерний и двух областей. На одно обсеменение было отпущено более 3,5 миллиона. Заготовка семян была поручена крестьянским учреждениям. К началу августа все семена на местах были розданы населению, посев был своевременно произведен, и жалоб на недостачу семян не поступало. Всходы были хороши. Вслед за семенной кампанией наступила кампания продовольственная и заготовка яровых семян. Обследование в этом отношении началось с 27 мая и кончилось в августе месяце. Тогда только представилась возможность определить приблизительно нужду населения, обрисовать всю громадность потребности, те десятки миллионов, которые отвечали нуждам голодающего населения.

В этих целях было созвано особое совещание под председательством товарища министра. В совещании приняли участие не только должностные лица, но и председатели губернских земских управ, представители хлебных фирм, представители бирж, железных дорог, частных обществ. Был установлен план действий; были приняты следующие меры: во-первых, к закупке продовольственного и семенного хлеба и к выдаче его населению были привлечены крестьянские учреждения. К организации продажи хлеба по заготовительной цене и корма скота были привлечены земские организации. В организации общественных работ в местностях, пораженных неурожаем, приняли участие главное управление землеустройства, главное управление уделов, земские учреждения и общества домов трудолюбия и работных домов. К организации благотворительной помощи, то есть выдаче безвозвратного пособия, были привлечены общественные благотворительные учреждения, главным образом общеземская организация.

Установив план действий, министерство приступило к его выполнению. Закупка продовольственного хлеба началась в сентябре; кончилась почти во всех губерниях в феврале, кроме северных губерний и Витебской, куда хлеб был привезен в конце марта, так как посев совершается там позже. Хлеб был куплен по цене недорогой; не было того нежелательного явления, которое наблюдалось в 1891 г., когда цены на хлеб поднялись до такой меры, что правительство было принуждено запретить вывоз его за границу.

Всего из общеимперского капитала на нужды обсеменения и продовольствия истрачено 54 196 717 руб. Затем на организацию по продаже хлеба и кормов для скота по заготовительной цене министерство отпустило губернаторам и уездным земским управам 9 162 650 руб. Затем на организацию общественных работ истрачено было 3 738 622 руб. Из них отпущено было земским учреждениям 1 910 922 руб. и попечительству о домах трудолюбия 1 828 000 руб.

Наконец, по благотворительности было отпущено 3 056 000 руб., из которых 2 000 000 руб. на общеземскую организацию и остальная сумма — губернским земским управам.

Таким образом, всего в текущую кампанию из общеимперского продовольственного капитала было отпущено 73 732 539 руб.; но если считать запас, хлебозапасные магазины, если перевести их на деньги, то истрачено было более 80 000 000 руб.

Министерство внутренних дел имело, конечно, в виду всегда обеспечить население до нового урожая; поэтому в тех местностях, где не предвиделось заработка весной, предельным сроком выдачи ссуд было определено 1 июля. К этому времени, особенно ввиду ранней жаркой весны настоящего года, была уже предположена возможность приступить к сборам нового урожая.

Нет сомнения, что правительство и министерство, приняв все зависящие от него меры обеспечить продовольствие населению, тем не менее не может не удостоверить, что без самодеятельности самого населения оно не может вполне удовлетворить его потребности, так как по самому закону размер пайка продовольствия равняется для взрослого человека 1 пуд в месяц, а для малолетнего — 20 фунтам. Затем, в настоящее время в распоряжении министерства остается еще 300 000 руб. из общеимперского продовольственного капитала, каковыми деньгами могут быть удовлетворены отдельные нужды, вновь появляющиеся в настоящее время.

Перейду к вопросу о заболеваниях. За всю продовольственную кампанию ни от местных властей, ни от земств, ни от Вольно-экономического общества министерство не получало каких-либо сведений о развитии эпидемических заболеваний на почве недоедания. Затем министерство, следя за сведениями, появляющимися в периодической печати, делало соответствующие расследования, но большею частью выяснялось, что сведения эти во многих случаях были преувеличены.

Так, в Воронежской губернии в феврале месяце выяснилось, что случаи брюшного тифа имели характер спорадический. По Рязанской губернии разъяснилось, что не было никаких заболеваний цингой. В Саратовской губернии, Хвалынском уезде и в Казанской губернии, в Тетюшском и Спасском уездах были отдельные случаи заболевания цингой между татарами, по большей части безземельными, но это — явление, которое повторяется из года в год, в самые даже урожайные, плодородные годы. Надо остановиться еще на Воронежской губернии; так, в селении Конь-Колодец обнаружены были случаи сыпного тифа на почве недоедания.

Меры к прекращению этой эпидемии были приняты. Туда был направлен отряд Красного Креста с врачом, сестры милосердия, председатель губернской земской управы и врачебный инспектор. Была усилена деятельность столовых, было послано еще 9000 пудов хлеба, затем еще 3000 пудов на усиление деятельности этих столовых.

Остановлюсь теперь на вопросе о лишении продовольствия и обсеменения полей тех крестьян, которые участвовали в аграрных беспорядках. Тут дело идет о циркуляре министра внутренних дел от 11 ноября минувшего года, который был вызван тем явлением, что местными крестьянами кое-где были разрушены и разграблены местные продовольственные магазины, а также запасы хлеба, купленные правительством для удовлетворения местной нужды.

Вслед за этим некоторые губернаторы обратились к министру с вопросом о том, надлежит ли распространять это на семьи лиц, участвовавших в аграрных беспорядках. Тогда же было сделано разъяснение, что это распоряжение семей касаться не может. Таким образом, и своевременно, и в настоящее время семьи лиц, участвовавших в аграрных беспорядках, конечно, не могли быть лишены ни ссуды продовольственной, ни ссуды на обсеменение.

В заключение я должен дать объяснение по последней части запроса о том, намерен ли министр внутренних дел допускать и впредь применение административных исключительных законов и полномочий по отношению к тем частным лицам и учреждениям, которые приходят на помощь населению, и ставить им препятствия, невзирая на нужды населения. Мне кажется, тут кроется некоторое недоразумение. Насколько я мог разобраться в делах министерства, некоторые препятствия встретили те лица, которые помимо благотворительной деятельности были уличены в деятельности другого рода.

Так, в Казанской губернии некоторые препятствия встретили столовые, организаторы которых были арестованы и привлечены к судебной ответственности. Немедленно после привлечения к судебной ответственности, вместо закрытых столовых были открыты новые столовые членами того же кружка, которым это запрещено не было, а также были открыты столовые губернской земской управы. Относительно Елизаветинского уезда Херсонской губернии: там местный генерал-губернатор, действительно, отклонил предложение Пироговского общества врачей послать врачебно-продовольственный отряд, но вызвано это было тем, что медицинской помощи на месте было, по его мнению, достаточно; там и впоследствии эпидемических заболеваний не было.

Что же касается Нижегородской, Пензенской и Тульской губерний, то там случаев закрытия столовых Московского комитета помощи голодающим и Вольно-экономического общества, арестов и высылок уполномоченных не было.

Встретил некоторые препятствия граф Толстой в Пензенской губернии, но путем телеграфных сношений препятствия были устранены.

В Ефремовском уезде последнее время встретили препятствия тоже члены Вольно-экономического общества, но опять-таки ввиду того, что некоторые из лиц, занимавшихся открытием столовых, были привлечены к ответственности на основании 1035 статьи уложения.

Затем в Витебской губернии был случай, когда некий М. Н. фон Ренненкампф, член Вольно-экономического общества, обратился в губернское присутствие и там ему были даны все сведения, которых он требовал относительно частичного недорода. Он выехал на место и приступил к устройству столовых; оттуда он выехал за недостатком средств на поддержание столовых.

На будущее время я должен сказать, что ни местные организации, ни вообще частные люди не только не будут встречать каких-либо препятствий со стороны местной власти, но найдут всегда полное сочувствие в этом деле крайней необходимости.

Мне кажется, насколько нелепо было бы ставить препятствия частным лицам в области помощи голодающим, настолько преступно было бы бездействие власти по отношению к лицам, прикрывающимся благотворительностью в целях противозаконных.

Затем, если Государственной думе до издания законопроекта об ассигновании средств на помощь и обсеменение в нынешнем году желательно выслушать дополнительные объяснения, то их могут дать лица, ближайшим образом ведающие этим делом в Министерстве внутренних дел и присутствующие здесь в зале.

Я вхожу на эту трибуну не для того, чтобы ответить на те речи, которые выслушал здесь.

Я внесу только маленькую поправку. Один из ораторов, речь которого я слушал с большим интересом, сказал, что министр внутренних дел заявил о том, что весь план всех действий и данные по предстоящему бедствию уже разработаны в Министерстве внутренних дел.

Я же сказал, что все числовые сведения с мест, все цифры, которые понадобятся, нами собираются и будут скоро собраны; затем я указал на то, что вопрос о том, какая нам предстоит кампания и сколько потребуется на нее миллионов, будет внесен в одно из ближайших заседаний Думы.

Речь князя Львова глубоко меня заинтересовала — она относится к тому времени, когда продовольственная кампания прошла благополучно. Теперь, конечно, все мысли Министерства внутренних дел обращены к тому, чтобы нынешнюю кампанию провести насколько возможно благополучнее, то есть чтобы голодные были насыщены, поля обсеменены и чтобы к этому делу привлечь все живые общественные силы на местах, которые этому делу могут помочь.

Затем, что касается нападок на те препятствия, которые встречали лица, работавшие в нынешнем году, то я должен напомнить, что мы переживали такое время погромов, страхов… (шум), что и наличность препятствий может быть легко понята. Затем скажу еще относительно тех лиц, которые, входя на эту трибуну слева, заявляли, что они не обладают ни самомнением, ни самообольщением; я скажу на их клеветы, на их угрозы, на их… (шум, крики: «Довольно!»), на их угрозу захвата исполнительной власти (шум, крики: «Довольно!»), что министр внутренних дел, носитель законной власти, им отвечать не будет… (шум, крики: «Довольно! Белосток! Погромщик! Довольно! Долой!»).

Один из членов Государственной думы обратился ко мне с вопросом о том, могу ли я дать немедленное объяснение по нареканию, которое только что было высказано в Государственной думе.

Я должен сказать, что по этому поводу вчера вечером я получил по телефону сообщение от петербургского градоначальника. Он сообщил мне об этом печальном факте, и мною, конечно, были сейчас же приняты меры для того, чтобы этот факт был расследован, для того, чтобы он был для меня вполне ясен. Затем сегодня, в представленной мне суточной ведомости о происшествиях, он подробнее несколько описан.

Но мне кажется несомненно, что министр внутренних дел может давать разъяснения и вступать в объяснения с Государственной думой только после того, как он будет вооружен совершенно беспристрастными фактами, когда события получили в его голове полную ясность и сложились из определенных слагаемых. Только тогда он будет в состоянии объяснить Государственной думе то, каким ему это событие представляется.

В настоящее время я могу только удостоверить, что лицо, стоящее во главе управления внутренних дел, которому подчинена полиция, несомненно, примет все меры к тому, что, если окажется, что действие было преступное и незаконное, последствием этого было бы взыскание, как это и должно быть по закону.

Думаю, что Государственная дума не будет от меня теперь требовать более подробного объяснения, так как несомненно, что та версия, в которой мне было представлено дело, несколько расходится с той версией, которая была представлена здесь.

Таким образом, всякие объяснения с моей стороны были бы по необходимости теперь неполными, вследствие невыясненности еще события, вызвали бы только страстность прений, разожгли бы еще более страсти, тогда как в этом деле нужно спокойствие, необходимо проявить власть законную… (шум и крики), а не действовать под влиянием страстей.

Я должен заявить, что министр финансов может завтра прибыть в заседание только после перерыва, так как у него завтра всеподданнейший доклад. Так что если присутствие министра финансов является нужным, что, по моему мнению, необходимо, то я ходатайствовал бы о назначении продовольственного вопроса на после перерыва.

Перед началом совместной с Государственной думой деятельности я считаю необходимым с возможною полнотою и ясностью представить созванному волею Монарха законодательному собранию общую картину законодательных предположений, которые министерство решило представить его высокому вниманию.

Но прежде чем перейти к изложению существа отдельных законопроектов, прежде чем попытаться осветить руководящую идею правительства, я не могу не остановить внимания Государственной думы на положении, которое займет правительство по отношению к вносимым им законопроектам. Я разумею существо и порядок их защиты.

В странах с установившимся правительственным строем отдельные законопроекты являются в общем укладе законодательства естественным отражением новой назревшей потребности и находят себе готовое место в общей системе государственного распорядка. В этом случае закон, прошедший все стадии естественного созревания, является настолько усвоенным общественным самосознанием, все его частности настолько понятны народу, что рассмотрение, принятие или отклонение его является делом не столь сложным и задача правительственной защиты сильно упрощается.

Не то, конечно, в стране, находящейся в периоде перестройки, а следовательно, и брожения.

Тут не только каждый законопроект, но каждая отдельная его черта, каждая особенность может чувствительно отозваться на благе страны, на характере будущего законодательства. При множестве новизны, вносимой в жизнь народа, необходимо связать все отдельные правительственные предположения одною общею мыслью, мысль эту выяснить, положить ее в основание всего строительства и защищать ее, поскольку она проявляется в том или другом законопроекте. Затем следует войти в оценку той мысли, которая противополагается мысли законопроекта, и добросовестно решить, совместима ли она, по мнению правительства, с благом государства, с его укреплением и возвеличением и потому приемлема ли она.

В дальнейшей же выработке самих законов нельзя стоять на определенном построении, необходимо учитывать все интересы, вносить все изменения, требуемые жизнью, и, если нужно, подвергать законопроекты переработке, согласно выяснившейся жизненной правде.

В основу всех тех правительственных законопроектов, которые министерство вносит ныне в Думу, положена поэтому одна общая руководящая мысль, которую правительство будет проводить и во всей своей последующей деятельности.

Мысль эта — создать те материальные нормы, в которые должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле Монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое, так как, пока писаный закон не определит обязанностей и не оградит прав отдельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц, то есть не будут прочно установлены.

Правовые нормы должны покоиться на точном, ясно выраженном законе еще и потому, что иначе жизнь будет постоянно порождать столкновения между новыми основаниями общественности и государственности, получившими одобрение Монарха, и старыми установлениями и законами, находящимися с ними в противоречии или не обнимающими новых требований законодателя, а также произвольным пониманием новых начал со стороны частных и должностных лиц.

Вот почему правительство главнейшею своею обязанностью почло представить на уважение Государственной думы и Государственного совета целый ряд законопроектов, устанавливающих твердые устои новоскладывающейся государственной жизни России.

Но, прежде чем перейти к выработанным законопроектам, я должен упомянуть о тех законах, которые, ввиду их чрезвычайной важности и спешности, были проведены в порядке статьи 87 Основных законов и подлежат также рассмотрению Государственной думы и Совета.

Не останавливаясь на законах, ведущих к равноправию отдельных слоев населения и свободе вероисповедания, срочность осуществления которых не нуждается в разъяснении, считаю долгом остановиться на проведенных, в порядке чрезвычайном, законах об устройстве быта крестьян.

Настоятельность принятия в этом направлении самых энергичных мер настолько очевидна, что не могла подвергаться сомнению. Невозможность отсрочки в выполнении неоднократно выраженной воли Царя и настойчиво повторявшихся просьб крестьян, изнемогающих от земельной неурядицы, ставили перед правительством обязательство не медлить с мерами, могущими предупредить совершенное расстройство самой многочисленной части населения России. К тому же на правительстве, решившем не допускать даже попыток крестьянских насилий и беспорядков, лежало нравственное обязательство указать крестьянам законный выход в их нужде.

В этих видах изданы были законы о предоставлении крестьянам земель государственных, а Государь повелел передать на тот же предмет земли удельные и кабинетские на началах, обеспечивающих крестьянское благосостояние. Для облегчения же свободного приобретения земель частных и улучшения наделов изменен устав Крестьянского банка в смысле согласования с существующим уже в законе, но остававшимся мертвою буквою разрешением залога надельных земель в казенных кредитных учреждениях, причем приняты все меры в смысле сохранения за крестьянами их земель.

Наконец, в целях достижения возможности выхода крестьян из общины, издан закон, облегчающий переход к подворному и хуторскому владению, причем устранено всякое насилие в этом деле и отменяется лишь насильственное прикрепление крестьянина к общине, уничтожается закрепощение личности, несовместимое с понятием о свободе человека и человеческого труда.

Все эти законы вносятся на усмотрение Государственной думы и Государственного совета.

Но, наряду с неотложными, уже вошедшими временно в действие законами, правительство изготовило в области внутреннего управления еще целый ряд законопроектов, также вносимых в Государственную думу в нынешнюю сессию.

Ранее всего правительство почло своим долгом выработать законодательные нормы для тех основ права, возвещенных манифестом 17 октября, которые еще законом не установлены.

Тогда как свобода слова, собраний, печати, союзов определены временными правилами, свобода совести, неприкосновенность личности, жилищ, тайна корреспонденции остались не нормированы нашим законодательством.

Вследствие сего, в целях выполнения задачи проведения в жизнь начал веротерпимости, правительство вменило себе прежде всего в обязанность подвергнуть пересмотру все действующее отечественное законодательство и выяснить те изменения, которым оно должно подлежать в целях согласования с указами 17 апреля и 17 октября 1905 г.

Но ранее этого правительство должно было остановиться на своих отношениях к Православной Церкви и твердо установить, что многовековая связь русского государства с христианской церковью обязывает его положить в основу всех законов о свободе совести начала государства христианского, в котором Православная Церковь, как господствующая, пользуется данью особого уважения и особою со стороны государства охраною.

Оберегая права и преимущества Православной Церкви, власть тем самым призвана оберегать полную свободу ее внутреннего управления и устройства и идти навстречу всем ее начинаниям, находящимся в соответствии с общими законами государства. Государство же и в пределах новых положений не может отойти от заветов истории, напоминающей нам, что во все времена и во всех делах своих русский народ одушевляется именем Православия, с которым неразрывно связаны слава и могущество родной земли.

Вместе с тем права и преимущества Православной Церкви не могут и не должны нарушать прав других исповеданий и вероучений. Поэтому, с целью проведения в жизнь Высочайше дарованных узаконений об укреплении начал веротерпимости и свободы совести, министерство вносит в Государственную думу и Совет ряд законопроектов, определяющих переход из одного вероисповедания в другое; беспрепятственное богомоление, сооружение молитвенных зданий, образование религиозных общин, отмену связанных исключительно с исповеданием ограничений и т. п.

Переходя к неприкосновенности личности, Государственная дума найдет в проекте министерства обычное для всех правовых государств обеспечение ее, причем личное задержание, обыск, вскрытие корреспонденции обусловливаются постановлением соответственной инстанции, на которую возлагается и проверка в течение суток оснований законности ареста, последовавшего по распоряжению полиции.

Отклонение от этих начал признано допустимым лишь при введении, во время войны или народных волнений, исключительного положения, которое предполагается одно вместо трех, ныне существующих, причем административную высылку в определенные места предположено совершенно упразднить.

Кроме этих законопроектов общего характера, устанавливающих обязанности и права подданных Российской державы, правительство выработало ряд законопроектов, перестраивающих местную жизнь на новых началах. Так как местная жизнь охватывается областью самоуправления земского и городского, областью управления (администрация) и полицейскими мероприятиями, то и проекты министерства касаются именно этих отраслей нашего законодательства.

Как в губернии, так и в уезде деятельность административная, полицейская и земская течет по трем параллельным руслам, но чем ближе к населению, тем жизнь упрощается и тем необходимее остановиться на ячейке, в которой население могло бы найти удовлетворение своих простейших нужд. Таким установлением по проекту министерства должна явиться бессословная, самоуправляющаяся волость в качестве мелкой земской единицы.

Полицейские ее обязанности должны ограничиться простейшими обязанностями местной общественной полиции, а административные предполагается свести к делам, касающимся воинской повинности, ведению посемейных списков, некоторым податным действиям и т. п.

В ведение волости должны входить все земли, имущества и лица, находящиеся в ее пределах. Волость будет самой мелкой административно-общественной единицей, с которой будут иметь дело частные лица, но при этом лица, владеющие землею совместно, миром, то есть главным образом владельцы надельной земли, образуют из себя, исключительно для решения своих земельных дел, особые земельные общества, сохраняющие некоторые преимущества, а именно неотчуждаемость надельных земель и применение к наследованию ими местных обычаев.

Таким образом земельным обществам не будет присвоено никаких административных обязанностей, создаются они для совместного ведения бывшими надельными землями, причем предполагаются меры против чрезмерного сосредоточения этих земель в одних руках и против чрезмерного дробления их, а равно к упрочению совершения на них актов.

Для удовлетворения же простейших потребностей села, вытекающих из совместного проживания, предположено ввести в селах крупных, а также таких, в которых проживают посторонние крестьянам лица, особые поселковые управления, с участием помянутых посторонних лиц и в управлении, и в обложении.

Все сказанные организации получили свое выражение во вносимых в Государственную думу и Государственный совет проектах земельных обществ, поселкового и волостного управления.

Выше волостной мелкой земской единицы отрасли управления осложняются, и в соответствии с этим министерство должно было заняться реформою самоуправления земского и городского, реформою управления губернского, уездного и участкового и реформою полицейскою.

В области самоуправления министерство коснулось трех важнейших, по его мнению, общих вопросов: вопроса земского и городского представительства, вопроса об его компетенции и вопроса об отношении к самоуправлению со стороны администрации.

Одновременно министерство приступило к существенному и необходимому труду пересоставления всех уставов, точно устанавливающих обязанности земства и администрации.

В настоящее время министерство вносит в Государственную думу устав общественного призрения, устав о гужевых земских дорогах и временный закон о передаче продовольственного дела в ведение земских учреждений. Составляются уставы врачебный и строительный.

В строгой связи с преобразованием местного управления стоит и преобразование суда. С отменой учреждения земских начальников и волостных судов необходимо создать местный суд, доступный, дешевый, скорый и близкий к населению.

Министерство юстиции представляет по этим соображениям в Государственную думу проект преобразования местного суда с сосредоточением судебной власти по делам местной юстиции в руках избираемых населением из своей среды мировых судей, к компетенции которых будет отнесена значительная часть дел, подчиненных ныне юрисдикции общих судебных установлений, связь с которыми будет поддерживаться образованием для них апелляционной инстанции в виде уездных отделений окружного суда с кассационной инстанцией в лице Правительствующего сената.

Далее, в целях обеспечения в государстве законности и укрепления в населении сознания святости и ненарушимости закона, Министерство юстиции вносит в Государственную думу проект о гражданской и уголовной ответственности служащих, действительно обеспечивающей применение начала уголовной и имущественной ответственности служащих за их проступки и охраняющей вместе с тем спокойное и уверенное отправление ими службы и ограждающей их от обвинений явно неосновательных. Деяния эти предположено поэтому подчинить общим процессуальным постановлениям, устранив все те в указанном отношении отступления от общего порядка, которые не представляются безусловно необходимыми.

Не останавливаясь на проектах об увеличении содержания должностным лицам судебного ведомства и усилении действующих штатов, не могу не обратить внимания Государственной думы на законопроекты в области уголовного права и процесса, устанавливающие целый ряд мер, которые, за сохранением незыблемыми основных начал судебных уставов Александра Второго, оправдываются указаниями практики или же отвечают некоторым получившим за последнее время преобладание в науке и уже принятым законодательствами многих государств Европы воззрениям.

Так, предполагается допущение защиты на предварительном следствии, введение состязательного начала в обряде предания суду, установление институтов условного осуждения и условного досрочного освобождения и т. п. Наряду с этим предположено введение в полном объеме нового уголовного уложения, но согласование его со всеми изданными за последнее время законоположениями.

Вносится также целый ряд законопроектов в области гражданского законодательства, проект охранительного судопроизводства и, наряду со многими имеющими меньшее значение законопроектами, проекты вотчинного устава и дополнительных к нему узаконений, направленных к установлению у нас ипотечной системы, в целях внесения в область земельных правоотношений надлежащей гласности, определенности и твердости.

Область эта находится в тесной связи с делом землеустройства, составляющего предмет ведения другого ведомства — главного управления землеустройства и земледелия.

Названное ведомство стоит перед задачей громадного значения. Оно призвано, главным образом, содействовать экономическому возрождению крестьянства, которое ко времени окончательного освобождения от обособленного положения в государстве выступает на арену общей борьбы за существование экономически слабым, неспособным путем занятия своим исконным земледельческим промыслом обеспечить себе безбедное существование.

Поэтому главное управление поставило себе целью увеличение площади землевладения крестьян и упорядочение этого землевладения, то есть землеустройство.

Среди мер первой категории главное управление придает особое значение обеспечению земельного быта тех обществ, которые, получив дарственные наделы, не имели возможности до настоящего времени обеспечить себя землею путем покупки. Соответственный законопроект будет внесен в Государственную думу.

Способ устранения острого малоземелия главное управление видит в льготной, соответствующей ценности покупаемого и платежным способностям приобретателя, продаже земель земледельцам. Для этой цели в распоряжении правительства имеется, согласно указам 12 и 27 августа 1906 г., 9 миллионов десятин и купленные с 3 ноября 1905 г. Крестьянским банком свыше 2 миллионов десятин. Но для успеха дела увеличение крестьянского землевладения надлежит связать с улучшением форм землепользования, для чего необходимы меры поощрения и главным образом кредит.

Главное управление намерено идти в этом деле путем широкого развития и организации кредита земельного, мелиоративного и переселенческого.

Что касается землеустройства, то вносимое по этому предмету положение имеет целью устранение неудобств, сопряженных с внутринадельным расположением участков отдельных селений и домохозяев, облегчение разверстания чересполосицы, облегчение выделения домохозяевам отрубных участков, упрощение способов отграничительных межеваний и принудительное разверстание чересполосных владений, при условии признания этой чересполосности вредною.

Спешное осуществление аграрных мероприятий находится в зависимости от деятельности местных землеустроительных комиссий, необходимость переустройства которых сознается главным управлением, составившим проект, имеющий целью:

1) теснее связать эти комиссии с местным населением путем усиления в них выборного начала и

2) придать им рабочие силы для проектирования и осуществления землеустроительных планов.

Хотя преобладающим по численности населением у нас является население сельское, но правительство считает настоятельно необходимым принять в законодательном порядке ряд мер и по отношению к рабочим.

В основу предполагаемой реформы положены признание безусловной необходимости положительного и широкого содействия государственной власти благосостоянию рабочих и стремление к исправлению недостатков в их положении.

Рассматривая рабочее движение как естественное стремление рабочих к улучшению своего положения, реформа должна предоставить этому движению естественный выход, с устранением всяких мер, направленных к искусственному его поощрению, а также к стеснению этого движения, поскольку оно не угрожает общественному порядку и общественной безопасности.

Поэтому реформа рабочего законодательства должна быть проведена в двоякого рода направлении: в сторону оказания рабочим положительной помощи и в направлении ограничения административного вмешательства в отношения промышленников и рабочих, при предоставлении как тем, так и другим необходимой свободы действий через посредство профессиональных организаций и путем ненаказуемости экономических стачек.

Главнейшей задачей в области оказания рабочим положительной помощи является государственное попечение о неспособных к труду рабочих, осуществляемое путем страхования их в случаях болезни, увечий, инвалидности и старости. В связи с этим намечена организация врачебной помощи рабочим.

В целях охранения жизни и здоровья подрастающего рабочего поколения установленные ныне нормы труда малолетних рабочих и подростков должны быть пересмотрены с воспрещением им, как и женщинам, производства ночных и подземных работ. В связи с этим установленную законом 2 июня 1897 г. продолжительность труда взрослых рабочих предполагается понизить.

Независимо от целого ряда менее важных преобразований в области рабочего законодательства, Министерство торговли и промышленности полагает внести на обсуждение Государственной думы вопрос о защите интересов русской торговли и промышленности на Дальнем Востоке путем закрытия там порто-франко, установленного вследствие военных действий Высочайшим указом от 1 мая 1904 г.

В числе многочисленных проектов, вносимых в Государственную думу Министерством путей сообщения, я считаю долгом обратить внимание на настоятельную необходимость тех из них, которые имеют целью развитие и улучшение нашей рельсовой сети, разросшейся за последнее десятилетие с 35 300 верст до 61 725 верст.

Из предполагаемых же к постройке новых дорог я считаю долгом указать на Амурскую дорогу, которую предполагается провести от одной из конечных станций Забайкальской железной дороги до Хабаровска для создания непрерывного пролегающего по русской территории рельсового пути, соединяющего Европейскую Россию с дальневосточными окраинами. Этого требуют жизненные интересы России.

Кроме этого вниманию Государственной думы будет предложен целый ряд проектов о работах по развитию и улучшению внутренних водных путей и шоссейных дорог, а также срочные, имеющие большую важность проекты, касающиеся правовых отношений, как, например, закон о судоходстве и сплаве и новый закон об отчуждении недвижимых имуществ для нужд государственных и общественных.

Сознавая необходимость приложения величайших усилий для поднятия экономического благосостояния населения, правительство ясно отдает себе отчет, что усилия эти будут бесплодны, пока просвещение народных масс не будет поставлено на должную высоту и не будут устранены те явления, которыми постоянно нарушается правильное течение школьной жизни в последние годы, явления, свидетельствующие о том, что без коренной реформы наши учебные заведения могут дойти до состояния полного разложения.

Школьная реформа на всех ступенях образования строится Министерством народного просвещения на началах непрерывной связи низшей, средней и высшей школы, но с законченным кругом знаний на каждой из школьных ступеней.

Особые заботы Министерства народного просвещения будут направлены к подготовке преподавателей для всех ступеней школы и к улучшению их материального положения.

Затем:

1) ближайшей своей задачей Министерство народного просвещения ставит установление совместными усилиями правительства и общества общедоступности, а впоследствии и обязательности, начального образования для всего населения Империи.

В области средней школы министерство будет озабочено созданием разнообразных типов учебных заведений, с широким развитием профессиональных знаний, но с обязательным для всех типов минимумом общего образования, требуемого государством.

В реформе высшей школы министерство ставит себе задачей укрепление тех начал, которые положены в основу предположенных преобразований Высочайшим указом 27 августа 1905 г., и согласование их с интересами общегосударственными, на основании опыта применения действующих временных правил.

Проведение в жизнь всех вышеизложенных законодательных предположений находится в зависимости от возможности их осуществления в финансовом отношении. С этой стороны Государственной думе и Государственному совету предстоит задача первостепенной важности:

на рассмотрение их вносится государственная роспись, затрагивающая самые жизненные потребности государства. Правительство приглашает Государственную думу приступить к немедленному ее рассмотрению, так как вопросы бюджета настоятельно срочны и требуют величайшего внимания, тем более что положение России вызывает необходимость строгой бережливости, тогда как новые реформы требуют новых затрат. Настоящая минута тем более трудна, что она совпала с весьма крупным сокращением доходного бюджета, образовавшимся вследствие отмены манифестом 3 ноября 1905 г. выкупных платежей крестьян и увеличения расходов на платежи процентов и погашения по займам, заключенным для покрытия военных расходов.

Осложняется положение еще и тем, что искусственное задерживание нарастания государственных потребностей на долгое время невозможно. В развитии государства, как отдельного лица, бывают критические периоды усиленного роста. Происшедшее в октябре 1905 г. коренное изменение в нашем государственном устройстве открыло собою, как указано выше, эту эпоху и выдвинуло на очередь целый ряд потребностей в самых различных отраслях государственной жизни.

Наконец, неудачная для нас война вызывает необходимость крупных затрат на возрождение нашей армии и флота. Как бы ни было велико наше стремление к миру, как бы громадна ни была потребность страны в успокоении, но если мы хотим сохранить наше военное могущество, ограждая вместе с тем самое достоинство нашей родины, и не согласны на утрату принадлежащего нам по праву места среди великих держав, то нам не придется отступить перед необходимостью затрат, к которым нас обязывает все великое прошлое России. Конечно, чрезвычайному характеру этих потребностей может соответствовать только обращение к чрезвычайным ресурсам.

Эти соображения должны быть предпосланы рассмотрению Государственной думой внесенных в нее Министерством финансов законодательных предположений об установлении новых налогов и преобразовании некоторых существующих видов обложения.

В этих предположениях руководящею мыслью Министерства финансов было достижение возможной равномерности обложения и возможное освобождение широких масс неимущего населения от дополнительного налогового бремени. Некоторое исправление в недостаточную уравнительность нашей податной системы внесет, по проекту Министерства финансов, подоходный налог. Проекты же обложения некоторых предметов, доступных лицам достаточным, вызваны стремлением министерства избежать отягощения малоимущих слоев населения. Остальные проекты Министерства финансов относятся к осуществлению мысли о пересмотре системы реального обложения и о преобразовании некоторых видов пошлин, и главным образом пошлин наследственных.

Все эти преобразования не являются осуществлением полной и стройной реформы податного строя. При теперешних обстоятельствах правительство надеется лишь достигнуть ими, при наименьших жертвах со стороны плательщиков, возможности не только проведения настоятельно необходимых государственных реформ, но и оживления деятельности органов общественного самоуправления путем передачи им некоторой части нынешних государственных доходов, так как, расширяя круг действия земств и городов, правительство обязано дать им возможность выполнить возложенные на них обязанности.

Изложив перед Государственной думой программу законодательных предположений правительства, я бы не выполнил своей задачи, если бы не выразил уверенности, что лишь обдуманное и твердое проведение в жизнь высшими законодательными учреждениями новых начал государственного строя поведет к успокоению и возрождению великой нашей родины.

Правительство готово в этом направлении приложить величайшие усилия: его труд, добрая воля, накопленный опыт предоставляются в распоряжение Государственной думы, которая встретит в качестве сотрудника правительство, сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, то есть правительство стойкое и чисто русское, каковым должно быть и будет правительство Его Величества. (Аплодисменты справа.)

Господа, я не предполагал выступать вторично перед Государственной думой, но тот оборот, который приняли прения, заставляет меня просить вашего внимания.

Я хотел бы установить, что правительство во всех своих действиях, во всех своих заявлениях Государственной думе будет держаться исключительно строгой законности.

Правительству желательно было бы изыскать ту почву, на которой возможна была бы совместная работа, найти тот язык, который был бы одинаково нам понятен. Я отдаю себе отчет, что таким языком не может быть язык ненависти и злобы; я им пользоваться не буду.

Возвращаюсь к законности. Я должен заявить, что о каждом нарушении ее, о каждом случае, не соответствующем ей, правительство обязано будет громко заявлять; это его долг перед Думой и страной. В настоящее время я утверждаю, что Государственной думе, волею Монарха, не дано право выражать правительству неодобрение, порицание и недоверие.

Это не значит, что правительство бежит от ответственности. Безумием было бы полагать, что люди, которым вручена была власть, во время великого исторического перелома, во время переустройства всех государственных, законодательных устоев, чтобы люди, сознавая всю тяжесть возложенной на них задачи, не сознавали и тяжести взятой на себя ответственности, но надо помнить, что в то время, когда в нескольких верстах от столицы и от Царской резиденции волновался Кронштадт, когда измена ворвалась в Свеаборг, когда пылал Прибалтийский край, когда революционная волна разлилась в Польше и на Кавказе, когда остановилась вся деятельность в Южном промышленном районе, когда распространялись крестьянские беспорядки, когда начал царить ужас и террор, правительство должно было или отойти и дать дорогу революции, забыть, что власть есть хранительница государственности и целости русского народа, или действовать и отстоять то, что было ей вверено.

Но, господа, принимая второе решение, правительство роковым образом навлекло на себя и обвинение. Ударяя по революции, правительство несомненно не могло не задеть и частных интересов. В то время правительство задалось одною целью — сохранить те заветы, те устои, те начала, которые были положены в основу реформ Императора Николая Второго.

Борясь исключительными средствами в исключительное время, правительство вело и привело страну во Вторую думу. Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было слышно далеко за стенами этого собрания, что тут волею Монарха нет ни судей, ни обвиняемых и что эти скамьи — не скамьи подсудимых, это место правительства. (Голоса справа: «Браво, браво».)

За наши действия в эту историческую минуту, действия, которые должны вести не ко взаимной борьбе, а к благу нашей родины, мы точно так же, как и вы, дадим ответ перед историей.

Я убежден, что та часть Государственной думы, которая желает работать, которая желает вести народ к просвещению, желает разрешить земельные нужды крестьян, сумеет провести тут свои взгляды, хотя бы они были противоположны взглядам правительства. Я скажу даже более.

Я скажу, что правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, каких-либо злоупотреблений.

В тех странах, где еще не выработано определенных правовых норм, центр тяжести, центр власти лежит не в установлениях, а в людях.

Людям, господа, свойственно и ошибаться, и увлекаться, и злоупотреблять властью. Пусть эти злоупотребления будут разоблачаемы, пусть они будут судимы и осуждаемы, но иначе должно правительство относиться к нападкам, ведущим к созданию настроения, в атмосфере которого должно готовиться открытое выступление.

Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: «Руки вверх». На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: «Не запугаете». (Аплодисменты справа.)

С наступлением начала выборов некоторые политические партии, с целью склонить на свою сторону избирателей, не ограничиваются распространением среди населения своих взглядов и убеждений путем печати и собраний, но силятся представить в искаженном свете действия и намерения правительства для проведения на выборах лиц, враждебно к нему настроенных. Вам, как представителю власти, не надлежит вмешиваться в борьбу партий и производить давление на выборы. Подтверждаю неоднократные указания мои на обязанность вашу ограждать полную свободу выборов, пресекая лишь самым решительным образом попытки использовать публичные собрания для агитации революционной. Но, ограничив этим вмешательство администрации в выборную кампанию, считаю нужным указать вам на необходимость широкого опровержения всех ложных слухов, представляющих в извращенном виде действия и виды правительства.

Ясно и определенно поставленная программа правительства известна вашему превосходительству. Обнародованная 24 августа, она не нуждается в повторении. Но от вас, как от представителя правительственной власти на месте, должны исходить авторитетные указания на неизменность правительственной политики, не могущей поддаваться каким-либо колебаниям вследствие обстоятельств случайных и проходящих.

В ряду этих вопросов на первом месте стоит отношение правительства к Государственной думе. Призванная Государем служить основою законодательного строя в Империи, являясь важнейшим фактором воссоздания крепких государственных устоев и порядка, имея право законодательной инициативы, Государственная дума встретит в правительстве живейшее и искреннейшее стремление согласованной плодотворной творческой работы.

При настоящем бурном течении общественной жизни правительство сознает громадную трудность безошибочной постановки и решения вопросов, связанных с изменением правовых и социальных норм, и в критике своих предположений, так же, как в детальном и практическом обсуждении предположений Думы, — оно видит залог успеха в деле преобразования государства.

Относясь с полным уважением к правам Государственной думы в области законодательства, бюджета и запросов, правительство будет неуклонно держаться во всех своих действиях существующих законов, так как лишь строгим выполнением и подчинением законам как правительство, так и Дума могут сохранить Монаршее доверие, наличность которого одна обеспечивает возможность их совместной работы. Установив всю злонамеренность толков о желании правительства созвать Думу лишь с целью ее непременного роспуска и возвращения к прежним, осужденным Государем порядкам, надлежит иметь на местах ясное представление о предположениях правительства в области ближайшего законодательства.

Приближение органов самоуправления к населению в виде установления всесословной волости как мелкой земской единицы, привлечение большего числа лиц к задачам самоуправления посредством уменьшения цензовых норм и расширение компетенции органов самоуправления будут предложены правительством в целях создания устойчивых самоуправляющихся ячеек, основы децентрализации.

При введении подоходного налога правительство предполагает подкрепить средства земств и городов, передав им части некоторых казенных поступлений. Вместе с тем, введение местных выборных судей и объединение административной власти в губернии и уезде довершит упрочение устойчивого местного уклада.

Но главнейшею, неустанною заботою правительства будет улучшение земельного быта крестьян. Не только создание земельного фонда и справедливая, на посильных условиях передача земель этого разряда крестьянам, но предоставление каждому трудолюбивому, энергичному работнику возможности создать собственное хозяйство, приложить свободный труд, не нарушая чужих прав, к законно приобретенной им земле — будут предметом предложений правительства в области землеустройства.

Не менее важны подготовляемые правительством законопроекты в области рабочего, школьного и административного законодательства.

Приведенное краткое перечисление дает лишь приблизительное понятие о той громадной работе переустройства, совершить которое является для Государственной думы, Государственного совета и правительства историческою обязанностью.

Переустройство это должно иметь основою укрепление и упорядочение начал истинной свободы и порядка, возвещенных с высоты Престола.

Ввиду этого правительство твердо и последовательно будет преследовать нарушителей права, прекращать со всей строгостью возникающие беспорядки и стоять на страже спокойствия страны, применяя, до полного ее успокоения, все находящиеся в его распоряжении законные средства.

Правительство желает сделать заявление по постановке вопроса. Правительство полагает, что, согласно статье 5 Учреждения о Государственной думе, Государственная дума может для предварительной разработки подлежащих ее рассмотрению дел образовывать из своей среды отделы и комиссии.

Затем статьи 31, 32, 33 разъясняют, какие дела подлежат ведению Государственной думы. Ведению ее подлежат дела, требующие издания законов, затем предположения об отмене или изменении действующего закона. Наконец, Государственная дума может обращаться к министрам с запросами. В данном случае предложено Государственной думе образовать комиссию для рассмотрения отчета по продовольственному делу. Собственно говоря, из отчетов рассмотрению Государственной думы подлежит только отчет государственного контроля. В данном случае все сегодняшние речи имеют характер запроса к правительству о незакономерных его действиях. Поэтому предложение, поданное здесь, правительство понимает как запрос к нему, и так как в скором времени, на днях, должен быть обнародован отчет о продовольственной и семенной кампаниях, то правительство и внесет этот отчет как ответ на запрос.

Затем, согласно статье 40 Положения о Государственной думе, Государственная дума может обращаться к министрам и главноуправляющим отдельными частями за разъяснениями, непосредственно касающимися рассматриваемых ею дел.

Если комиссия по рассмотрению отчета обратиться к министру внутренних дел или иному министру за тем или иным разъяснением и дополнением, то такое разъяснение будет немедленно представлено Государственной думе.

Затем, независимо от сего, правительство имело войти в Государственную думу с ходатайством о дополнительном ассигновании на продовольственное дело. Следовательно, при рассмотрении этого ходатайства Дума точно так же может обратиться к правительству за разъяснениями, которые и будут Государственной думе представлены.

Несомненно, в порядке 40-й статьи правительство представит Государственной думе самые подробные разъяснения, так как правительство желает исключительно пролить на это дело полный свет.

Правительство доказало уже это на несчастном деле Лидваля, само приложив все усилия к тому, чтобы это дело представить в его настоящем виде.

Что касается самого продовольственного закона, то правительство не скрывает дефектов, существующих в этом законе, и вносит в Государственную думу новые временные продовольственные правила на ее утверждение.

Затем, что касается существа тех нападок, которые правительство слышало тут, то, полагая, что эта комиссия имеет существенно важное значение и не будет только орудием для опорочения правительства в глазах народа, правительство будет и по существу дела представлять свои объяснения в самой комиссии, а по окончании ее работ тут, в Государственной думе. Поэтому я заявляю, что правительство всецело и всемерно присоединяется к предложению, внесенному членом Думы Родичевым.

По обсуждаемому вопросу я, прежде всего, должен обратить внимание Государственной думы на то, что, по мнению правительства, он получает неправильное направление. Временные законы, которые вошли в силу во время приостановления действия Думы, могут быть отменены только согласно статье 87 Основных государственных законов. Статья 87 гласит, что действие такой меры прекращается, если подлежащим министром или главноуправляющим отдельною частью не будет внесен в Государственную думу в течение первых двух месяцев после возобновления занятий Думы соответствующий принятым мерам законопроект.

Следовательно, самим законом установлен порядок прекращения такого временного закона. Казалось бы, что другого порядка быть не может, но если даже принять другую точку зрения, то есть что и временные законы могут быть прекращены таким же порядком, как и законы постоянные, то есть согласно статье 55 Учреждения о Государственной думе, то и в этом случае обсуждаться по существу этот вопрос может не ранее месяца после представления г. председателем Думы письменного о том заявления за подписью 30 членов Думы.

Итак, по закону вопрос этот мог бы обсуждаться не ранее 12 апреля, так как 12 марта было подано такого рода заявление. Если проект наказа противоречит этому закону, то проект неправилен, а потому он и не был опубликован Сенатом в прошлом году. Я говорю только для того, чтобы установить, что в порядке статьи 87 или статьи 56 закон о военно-полевых судах законным образом мог бы, во всяком случае, потерять силу не ранее конца апреля. Но это, господа, формальная сторона дела. Тут прения шли по существу.

Мы слышали тут обвинения правительству, мы слышали о том, что у него руки в крови, мы слышали, что для России стыд и позор, что в нашем государстве были осуществлены такие меры, как военно-полевые суды. Я понимаю, что хотя эти прения не могут привести к реальному результату, но вся Дума ждет от правительства ответа прямого и ясного на вопрос: как правительство относится к продолжению действия в стране закона о военно-полевых судах?

Я, господа, от ответа не уклоняюсь. Я не буду отвечать только на нападки за превышение власти, за неправильности, допущенные при применении этого закона. Нарекания эти голословны, необоснованны, и на них отвечать преждевременно. Я буду говорить по другому, более важному вопросу. Я буду говорить о нападках на самую природу этого закона, на то, что это позор, злодеяние и преступление, вносящее разврат в основы самого государства.

Самое яркое отражение эти доводы получили в речи члена Государственной думы Маклакова. Если бы я начал ему возражать, то, несомненно, мне пришлось бы вступить с ним в юридический спор. Я должен был бы стать защитником военно-полевых судов, как судебного, как юридического института. Но в этой плоскости мышления, я думаю, что я ни с г. Маклаковым, ни с другими ораторами, отстаивающими тот же принцип, — я думаю, я с ними не разошелся бы. Трудно возражать тонкому юристу, талантливо отстаивающему доктрину.

Но, господа, государство должно мыслить иначе, оно должно становиться на другую точку зрения, и в этом отношении мое убеждение неизменно. Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства.

Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете.

Этот порядок признается всеми государствами. Нет законодательства, которое не давало бы права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны; оно доводило государство не только до усиленных репрессий, не только до применения различных репрессий к различным лицам и к различным категориям людей, — оно доводило государство до подчинения всех одной воле, произволу одного человека, оно доводило до диктатуры, которая иногда выводила государство из опасности и приводила до спасения. Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества. Но с этой кафедры был сделан, господа, призыв к моей политической честности, к моей прямоте. Я должен открыто ответить, что такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность. Поэтому правительство должно в настоящее время ясно дать себе отчет о положении страны, ясно дать ответ, что оно обязано делать.

Вот возникают два вопроса. Может ли правительство, в силе ли оно оградить жизнь и собственность русского гражданина обычными способами, применением обыкновенных законов?

Но может быть и другой вопрос. Надо себя спросить, не является ли такой исключительный закон преградой для естественного течения народной жизни, для направления ее в естественное, спокойное русло?

На первый вопрос, господа, ответ не труден, он ясен из бывших тут прений. К сожалению, кровавый бред, господа, не пошел еще на убыль и едва ли обыкновенным способом подавить его по плечу нашим обыкновенным установлениям.

Второй вопрос сложнее: что будет, если противоправительственному течению дать естественный ход, если не противопоставить ему силу? Мы слушали тут заявление группы социалистов-революционеров. Я думаю, что их учение не сходно с учением социалистических и революционных партий, что тут играет роль созвучие названий и что здесь присутствующие не разделяют программы этих партий.

На заданный вопрос ответ надо черпать из документов. Я беру документ официальный — избирательную программу российской социальной рабочей партии. Я читаю в ней: «Только под натиском широких народных масс, напором народного восстания поколеблется армия, на которую опирается правительство, падут твердыни самодержавного деспотизма, только борьбою завоюет народ государственную власть, завоюет землю и волю».

В окончательном тезисе я прочитываю: «Чтобы основа государства была установлена свободно избранными представителями всего народа; чтобы для этой цели было созвано учредительное собрание всеобщим, прямым, равным и тайным, без различия веры, пола и национальности голосованием; чтобы все власти и должностные лица избирались народом и смещались им, — в стране не может быть иной власти, кроме поставленной народом и ответственной перед ним и его представителями; чтобы Россия стала демократической республикой».

Передо мной другой документ: резолюция съезда, бывшего в Таммерфорсе перед началом действия Государственной думы. В резолюции я читаю: «Съезд решительно высказывается против тактики, определяющей задачи Думы как органическую работу в сотрудничестве с правительством при самоограничении рамками Думы для многих основных законов, не санкционированных народной волей».

Затем резолюция окончательная: «Съезд находит необходимым, в виде временной меры, все центральные и местные террористические акты, направленные против агентов власти, имеющих руководящее, административно-политическое значение, поставить под непосредственный контроль и руководство центрального комитета. Вместе с тем, съезд находит, что партия должна возможно более широко использовать для этого расширения и углубления своего влияния в стране все новые средства и поводы агитации и безостановочно развивать в стране, в целях поддержки, основные требования широкого народного движения, имеющего перейти во всеобщее восстание».

Господа, я не буду утруждать вашего внимания чтением других, не менее официальных документов. Я задаю себе лишь вопрос о том, вправе ли правительство, при таком положении дела, сделать демонстративный шаг, не имеющий за собой реальной цены, шаг в сторону формального нарушения закона?

Вправе ли правительство перед лицом своих верных слуг, ежеминутно подвергающихся смертельной опасности, сделать главную уступку революции?

Вдумавшись в этот вопрос, всесторонне его взвешивая, правительство пришло к заключению, что страна ждет от него не оказательства слабости, а оказательства веры. Мы хотим верить, что от вас, господа, мы услышим слово умиротворения, что вы прекратите кровавое безумие. Мы верим, что вы скажете то слово, которое заставит нас всех стать не на разрушение исторического здания России, а на пересоздание, переустройство его и украшение.

В ожидании этого слова правительство примет меры для того, чтобы ограничить суровый закон только самыми исключительными случаями самих дерзновенных преступлений, с тем чтобы, когда Дума толкнет Россию на спокойную работу, закон этот пал сам собой путем невнесения его на утверждение законодательного собрания.

Господа, в ваших руках успокоение России, которая, конечно, сумеет отличить кровь, о которой так много здесь говорилось, кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой — исцелить трудно больного. (Аплодисменты справа.)

Господа!

Я не буду долго утруждать ваше внимание. Я вхожу на кафедру в качестве министра внутренних дел лишь для того, чтобы сделать маленькую поправку к речи члена Думы Николая Николаевича Кутлера. Речь эту я слушал с особым вниманием, и то, что я скажу, является результатом внимательного отношения к речи г. Кутлера.

Я полагаю, что рассмотрение бюджета в Государственной думе есть одно из самых существенных ее прав. Результатом его должно быть пролитие света на такие теневые стороны бюджета, выяснение которых ожидается от Государственной думы. Я полагал, что речь Кутлера должна пролить этот свет еще и потому, что у него не может быть тайн в бюрократическом мире, в котором он так долго служил.

Слушая его речь, я остановился на одном его упреке, а именно: «В то время, — говорит Кутлер, — когда манифестом Государя Императора была дарована полная свобода слова и свобода печати, в то самое время Министерство внутренних дел увеличило оклад начальника Главного управления по делам печати и его помощника».

Кажется, я не ошибаюсь. Это было сказано именно так. (Голоса справа: «Да», да».) Я должен сказать, что замечание это вызвало со стороны членов Государственной думы и аплодисменты, и смех.

Против этого я ничего не имею. Смех — прекрасное оружие и бич, в особенности для правительства, и я думаю, что можно смеяться над человеком или учреждением, если они ставят себя в смешное положение.

Было ли в данном случае такое положение?

Было бы, если бы замечание члена Думы Кутлера было основано на фактах. Это условие особенно важно для серьезной речи, основанной на предварительном изучении вопроса, не могущей не произвести впечатления, загладить которое не всегда возможно, не имея под руками документов.

В течение получасового перерыва мне трудно было проверить достоверность сказанного, но я все-таки это сделал и теперь могу сказать, что утверждения г. Кутлера не соответствуют действительности. Другого выражения я не могу подобрать.

Ни начальник Главного управления по делам печати, ни один из служащих никакой прибавки к содержанию не получили. (Аплодисменты справа.) Я докажу это документами.

Штаты Главного управления по делам печати существуют с 1862 г. Бывший начальник Главного управления по Высочайшему повелению, вместо прибавки в 3000 руб., которые он получал к своему содержанию, получил 8 августа 1902 г. 3000 руб. квартирных. Эти деньги ассигновывались из сумм «Правительственного вестника», и отпуск их был продолжен и теперешнему начальнику Главного управления по делам печати 1 апреля 1905 г., то есть до манифеста 17 октября.

Помощника у начальника Главного управления нет, поэтому прибавки содержания некому было и делать. (Аплодисменты и смех на правых скамьях.)

Остальные служащие удовлетворяются по штату 1862 г., и так как штаты эти весьма незначительны, то они получали добавочное содержание из сумм «Правительственного вестника» по 150 000 руб. в год.

Так было в 1902, 1903, 1904 гг. Но так как эти суммы «Правительственного вестника» были обращены на другие расходы, то эти именно 150 000 руб. были внесены в 1907 г. в общегосударственную смету.

Знать это господину Кутлеру следовало бы, так как перенесение кредита в общую смету было произведено тем Советом министров, председателем которого я не был, но членом которого состоял г. Кутлер. (Смех на правых скамьях.)

Здесь был нанесен вверенному мне ведомству удар сильный и смелый, но пришелся он, воистину, не по коню, а по оглоблям. (В зале движение, на правых скамьях смех и аплодисменты.)

Господа члены Государственной думы!

Прислушиваясь к прениям по земельному вопросу и знакомясь с ними из стенографических отчетов, я пришел к убеждению, что необходимо ныне же до окончания прений сделать заявление как по возбуждавшемуся тут вопросу, так и о предположениях самого правительства.

Я, господа, не думаю представлять вам полной аграрной программы правительства. Это предполагалось сделать подлежащим компетентным ведомством в аграрной комиссии. Сегодня я только узнал, что в аграрной комиссии, в которую не приглашаются члены правительства и не выслушиваются даже те данные и материалы, которыми правительство располагает, принимаются принципиальные решения.

Тем более я считаю необходимым высказаться только в пределах тех вопросов, которые тут поднимались и обсуждались. Я исхожу из того положения, что все лица, заинтересованные в этом деле, самым искренним образом желают его разрешения.

Я думаю, что крестьяне не могут не желать разрешения того вопроса, который для них является самым близким и самым больным. Я думаю, что и землевладельцы не могут не желать иметь своими соседями людей спокойных и довольных вместо голодающих и погромщиков. Я думаю, что и все русские люди, жаждущие успокоения своей страны, желают скорейшего разрешения того вопроса, который несомненно, хотя бы отчасти, питает смуту.

Я поэтому обойду все те оскорбления и обвинения, которые раздавались здесь против правительства. Я не буду останавливаться и на тех нападках, которые имели характер агитационного напора на власть. Я не буду останавливаться и на провозглашавшихся здесь началах классовой мести со стороны бывших крепостных крестьян к дворянам, а постараюсь встать на чисто государственную точку зрения, постараюсь отнестись совершенно беспристрастно, даже более того, бесстрастно к данному вопросу.

Постараюсь вникнуть в существо высказывавшихся мнений, памятуя, что мнения, не согласные со взглядами правительства, не могут почитаться последним за крамолу. Правительству тем более, мне кажется, подобает высказаться в общих чертах, что из бывших здесь прений, из бывшего предварительного обсуждения вопроса ясно, как мало шансов сблизить различные точки зрения, как мало шансов дать аграрной комиссии определенные задания, очерченный строгими рамками наказ.

Переходя к предложениям разных партий, я прежде всего должен остановиться на предложении партии левых, ораторами которых выступили здесь прежде всего господа Караваев, Церетели, Волк-Карачевский и др. Я не буду оспаривать тех весьма спорных по мне цифр, которые здесь представлялись ими. Я охотно соглашусь и с нарисованной ими картиной оскудения земледельческой России.

Встревоженное этим правительство уже начало принимать ряд мер для поднятия земледельческого класса. Я должен указать только на то, что тот способ, который здесь предложен, тот путь, который здесь намечен, поведет к полному перевороту во всех существующих гражданских правоотношениях; он ведет к тому, что подчиняет интересам одного, хотя и многочисленного, класса интересы всех других слоев населения. Он ведет, господа, к социальной революции. Это сознается, мне кажется, и теми ораторами, которые тут говорили. Один из них приглашал государственную власть возвыситься в этом случае над правом и заявлял, что вся задача настоящего момента заключается именно в том, чтобы разрушить государственность с ее помещичьей бюрократической основой и на развалинах государственности создать государственность современную на новых культурных началах. Согласно этому учению, государственная необходимость должна возвыситься над правом не для того, чтобы вернуть государственность на путь права, а для того, чтобы уничтожить в самом корне именно существующую государственность, существующий в настоящее время государственный строй. Словом, признание национализации земли, при условии вознаграждения за отчуждаемую землю или без него, поведет к такому социальному перевороту, к такому перемещению всех ценностей, к такому изменению всех социальных, правовых и гражданских отношений, какого еще не видела история.

Но это, конечно, не довод против предложения левых партий, если это предложение будет признано спасительным. Предположим же на время, что государство признает это за благо, что оно перешагнет через разорение целого, как бы там ни говорили, многочисленного, образованною класса землевладельцев, что оно примирится с разрушением редких культурных очагов на местах, — что же из этого выйдет? Что, был бы, по крайней мере, этим способом разрешен, хотя бы с материальной стороны, земельный вопрос? Дал бы он или нет возможность устроить крестьян у себя на местах?

На это ответ могут дать цифры, а цифры, господа, таковы: если бы не только частновладельческую, но даже всю землю без малейшего исключения, даже землю, находящуюся в настоящее время под городами, отдать в распоряжение крестьян, владеющих ныне надельною землею, то в то время как в Вологодской губернии пришлось бы всего вместе с имеющимися ныне по 147 десятин на двор, в Олонецкой по 185 десятин, в Архангельской даже по 1309 десятин, в 14 губерниях недостало бы и по 15, а в Полтавской пришлось бы лишь по 9, в Подольской всего по 8 десятин. Это объясняется крайне неравномерным распределением по губерниям не только казенных и удельных земель, но и частновладельческих.

Четвертая часть частновладельческих земель находится в тех 12 губерниях, которые имеют надел свыше 15 десятин на двор, и лишь одна седьмая часть частновладельческих земель расположена в 10 губерниях с наименьшим наделом, то есть по 7 десятин на один двор. При этом принимается в расчет вся земля всех владельцев, то есть не только 107 000 дворян, но и 490 000 крестьян, купивших себе землю, и 85 000 мещан, — а эти два последние разряда владеют до 17 000 000 десятин.

Из этого следует, что поголовное разделение всех земель едва ли может удовлетворить земельную нужду на местах; придется прибегнуть к тому же средству, которое предлагает правительство, то есть к переселению; придется отказаться от мысли наделить землей весь трудовой народ и не выделять из него известной части населения в другие области труда.

Это подтверждается и другими цифрами, подтверждается из цифр прироста населения за 10-летний период в 50 губерниях европейской России. Россия, господа, не вымирает; прирост ее населения превосходит прирост всех остальных государств всего мира, достигая на 1000 человек 15 в год.

Таким образом, это даст на одну европейскую Россию всего на 50 губерний 1 625 000 душ естественного прироста в год, или, считая семью в 5 человек, 341 000 семей. Так что для удовлетворения землей одного только прирастающего населения, считая по 10 десятин на один двор, потребно было бы ежегодно 3 500 000 десятин. Из этого ясно, господа, что путем отчуждения, разделения частновладельческих земель земельный вопрос не разрешается. Это равносильно наложению пластыря на засоренную рану.

Но, кроме упомянутых материальных результатов, что даст этот способ стране, что даст он с нравственной стороны?

Та картина, которая наблюдается теперь в наших сельских обществах, та необходимость подчиняться всем одному способу ведения хозяйства, необходимость постоянного передела, невозможность для хозяина с инициативой применить к временно находящейся в его пользовании земле свою склонность к определенной отрасли хозяйства, все это распространится на всю Россию.

Все и все были бы сравнены, земля стала бы общей, как вода и воздух. Но к воде и к воздуху не прикасается рука человеческая, не улучшает их рабочий труд, иначе на улучшенные воздух и воду, несомненно, наложена была бы плата, на них установлено было бы право собственности.

Я полагаю, что земля, которая распределилась бы между гражданами, отчуждалась бы у одних и предоставлялась бы другим местным социал-демократическим присутственным местом, что эта земля получила бы скоро те же свойства, как вода и воздух. Ею бы стали пользоваться, но улучшать ее, прилагать к ней свой труд с тем, чтобы результаты этого труда перешли к другому лицу, — этого никто не стал бы делать.

Вообще стимул к труду, та пружина, которая заставляет людей трудиться, была бы сломлена. Каждый гражданин — а между ними всегда были и будут тунеядцы — будет знать, что он имеет право заявить о желании получить землю, приложить свой труд к земле, затем, когда занятие это ему надоест, бросить ее и пойти опять бродить по белу свету.

Все будет сравнено, — [но нельзя ленивого] равнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспособному. Вследствие этого культурный уровень страны понизится. Добрый хозяин, хозяин изобретательный, самою силой вещей будет лишен возможности приложить свои знания к земле.

Надо думать, что при таких условиях совершился бы новый переворот, и человек даровитый, сильный, способный силою восстановил бы свое право на собственность, на результаты своих трудов. Ведь, господа, собственность имела всегда своим основанием силу, за которою стояло и нравственное право. Ведь и раздача земли при Екатерине Великой оправдывалась необходимостью заселения незаселенных громадных пространств (голос из центра: «Ого»), и тут была государственная мысль. Точно так же право способного, право даровитого создало и право собственности на Западе.

Неужели же нам возобновлять этот опыт и переживать новое воссоздание права собственности на уравненных и разоренных полях России? А эта перекроенная и уравненная Россия, что, стала ли бы она и более могущественной и богатой? Ведь богатство народов создает и могущество страны. Путем же переделения всей земли государство в своем целом не приобретет ни одного лишнего колоса хлеба.

Уничтожены, конечно, будут культурные хозяйства. Временно будут увеличены крестьянские наделы, но при росте населения они скоро обратятся в пыль, и эта распыленная земля будет высылать в города массы обнищавшего пролетариата. Но положим, что эта картина неверна, что краски тут сгущены. Кто же, однако, будет возражать против того, что такое потрясение, такой громадный социальный переворот не отразится, может быть, на самой целости России.

Ведь тут, господа, предлагают разрушение существующей государственности, предлагают нам среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины для того, чтобы на этих развалинах строить новое, неведомое нам отечество.

Я думаю, что на втором тысячелетии своей жизни Россия не развалится. Я думаю, что она обновится, улучшит свой уклад, пойдет вперед, но путем разложения не пойдет, потому что где разложение — там смерть.

Теперь обратимся, господа, к другому предложенному нам проекту, проекту партии народной свободы. Проект этот не обнимает задачу в таком большом объеме, как предыдущий проект, и задается увеличением пространства крестьянского землевладения. Проект этот даже отрицает, не признает и не создает ни за кем права на землю. Однако я должен сказать, что и в этом проекте для меня не все понятно, и он представляется мне во многом противоречивым. Докладчик этой партии в своей речи отнесся очень критически к началам национализации земли. Я полагал, что он логически должен поэтому прийти к противоположному, к признанию принципа собственности. Отчасти это и было сделано.

Он признал за крестьянами право неизменного, постоянного пользования землей, но вместе с тем для расширения его владений он признал необходимым нарушить постоянное пользование его соседей-землевладельцев, вместе с тем он гарантирует крестьянам ненарушимость их владений в будущем. Но раз признан принцип отчуждаемости, то кто же поверит тому, что, если понадобится со временем отчудить земли крестьян, они не будут отчуждены, и поэтому мне кажется, что в этом отношении проект левых партий гораздо более искренен и правдив, признавая возможность пересмотра трудовых норм, отнятие излишка земли у домохозяев. Вообще, если признавать принцип обязательного количественного отчуждения, то есть принцип возможности отчуждения земли у того, у кого ее много, чтобы дать тому, у кого ее мало, надо знать, к чему [это] поведет в конечном выводе — это приведет к той же национализации земли.

Ведь если теперь, в 1907 г., у владельца, скажем, 3000 десятин будет отнято 2500 десятин, и за ним останется 500 десятин культурных, то ведь с изменением понятия о культурности и с ростом населения он, несомненно, подвергается риску отнятия остальных 500 десятин. Мне кажется, что и крестьянин не поймет, почему он должен переселяться куда-то вдаль ввиду того только, что его сосед не разорен, а имеет по нашим понятиям культурное хозяйство. Почему он должен идти в Сибирь и не может быть направлен — по картинному выражению одного из ораторов партии народной свободы — на соседнюю помещичью землю?

Мне кажется, ясно, что и по этому проекту право собственности на землю отменяется; она изъемлется из области купли и продажи. Никто не будет прилагать свой труд к земле, зная, что плоды его трудов могут быть через несколько лет отчуждены. Докладчик партии прикидывал цену на отчуждаемую землю в среднем по 80 руб. на десятину в европейской России. Ведь это не может поощрить к применению своего труда к земле, скажем, тех лиц, которые за землю год перед тем заплатили по 200–300 руб. за десятину и вложили в нее все свое достояние.

Но между мыслями, предложенными докладчиком партии народной свободы, есть и мысль, которая должна сосредоточить на себе самое серьезное внимание. Докладчик заявил, что надо предоставить самим крестьянам устраиваться так, как им удобно. Закон не призван учить крестьян и навязывать им какие-либо теории, хотя бы эти теории и признавались законодателями совершенно основательными и правильными. Пусть каждый устраивается по-своему, и только тогда мы действительно поможем населению.

Нельзя такого заявления не приветствовать, и само правительство во всех своих стремлениях указывает только на одно: нужно снять те оковы, которые наложены на крестьянство, и дать ему возможность самому избрать тот способ пользования землей, который наиболее его устраивает.

Интересно еще в проекте партии народной свободы другое провозглашаемое начало. Это начало государственной помощи. Предлагается отнести на расходы казны половину стоимости земли, приобретаемой крестьянами. Я к этому началу еще вернусь, а теперь укажу, что оно мне кажется несколько противоречивым провозглашаемому принципу принудительного отчуждения. Если признать принудительное отчуждение, то как же наряду с этим признать необходимость для всего населения, для всего государства, для всех классов населения прийти на помощь самой нуждающейся части населения?

Имея в виду, что в настоящее время, в связи с обыском в квартире члена Государственной думы Озола, предварительное следствие выяснило главнейшие данные по делу об организации преступного сообщества, в состав которого вошли некоторые члены Государственной думы, и представляется необходимым немедленное принятие мер к обеспечению правильного хода правосудия, я прошу Государственную думу выслушать представителя судебного ведомства, прокурора С.-Петербургской судебной палаты, который ознакомит Государственную думу с постановлением судебного следователя о привлечении нескольких из ее членов в качестве обвиняемых.

Дальнейшие пояснения по прочтении этого акта может дать Государственной думе присутствующий в заседании министр юстиции. Обязуюсь присовокупить, что всякое промедление со стороны Государственной думы в разрешении предъявленных к ней на основании статей 16 и 21 учр. Государственной думы требований или удовлетворение их не в полной мере поставило бы правительство в невозможность дальнейшего обеспечения спокойствия и порядка в государстве.

Господа члены Государственной думы!

Для успеха совместной работы вашей с правительством вам надлежит быть осведомленными о целях, преследуемых правительством, о способах, намеченных для их достижения, и о существе законодательных его предположений.

Ясная и определенная правительственная программа является, в этих видах, совершенно необходимой.

Поэтому, несмотря на то, что я еще так недавно излагал перед Второй Думой правительственные законопроекты, оставшиеся с тех пор без рассмотрения, мне приходится вновь выступить перед настоящим высоким собранием с заявлением от имени правительства.

Хотя на рассмотрение ваше, господа члены Государственной думы, вносятся те же, за малыми исключениями и изменениями, законопроекты, которые внесены были во Вторую Думу, но условия, при которых приходится работать и достигать тех же целей, не остались без изменения.

Для всех теперь стало очевидным, что разрушительное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперед все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение. (Оглушительные рукоплескания центра и справа; возгласы «браво».)

Противопоставить этому явлению можно только силу (возгласы «браво» и рукоплескания в центре и справа). Какие-либо послабления в этой области правительство сочло бы за преступление, так как дерзости врагов общества возможно положить конец лишь последовательным применением всех законных средств защиты.

По пути искоренения преступных выступлений шло правительство до настоящего времени — этим путем пойдет оно и впредь.

Для этого правительству необходимо иметь в своем распоряжении в качестве орудия власти должностных лиц, связанных чувством долга и государственной ответственности. (Возгласы «браво» и рукоплескания в центре и справа.) Поэтому проведение ими личных политических взглядов и впредь будет считаться несовместимыми с государственной службой. (Голоса в центре и справа: «Браво».)

Начало порядка законности и внутренней дисциплины должны быть внедрены и в школе, и новый строй ее, конечно, не может препятствовать правительству предъявлять соответственные требования к педагогическому ее персоналу.

Сознавая настоятельность возвращения государства от положения законов исключительных к обыденному порядку, правительство решило всеми мерами укрепить в стране возможность быстрого и правильного судебного возмездия.

Оно пойдет к этому путем созидательным, твердо веря, что, благодаря чувству государственности и близости к жизни русского судебного сословия, правительство не будет доведено смутой до необходимости последовать примеру одного из передовых западных государств и предложить законодательному собранию законопроект о временной приостановке судебной несменяемости.

При наличии Государственной думы, задачи правительства в деле укрепления порядка могут только облегчиться, так как помимо средств на преобразование администрации и полиции правительство рассчитывает получить ценную поддержку представительных учреждений, путем обличения незакономерных поступков властей как относительно превышения власти, так и бездействия оной. (В центре и справа возгласы, «браво».)

При этих условиях правительство надеется обеспечить спокойствие страны, что даст возможность все силы законодательных собраний и правительства обратить к внутреннему ее устроению.

Устроение это требует крупных преобразований, но все улучшения в местных распорядках в суде и администрации останутся поверхностными, не проникнут вглубь, пока не будет достигнуто поднятие благосостояния основного земледельческого класса государства. (В центре и справа возгласы «браво».)

Поставив на ноги, дав возможность достигнуть хозяйственной самостоятельности многомиллионному сельскому населению, законодательное учреждение заложит то основание, на котором прочно будет воздвигнуто преобразованное русское государственное здание.

Поэтому коренною мыслью теперешнего правительства, руководящею его идеей был всегда вопрос землеустройства.

Не беспорядочная раздача земель, не успокоение бунта подачками — бунт погашается силою, а признание неприкосновенности частной собственности и, как последствие, отсюда вытекающее, создание мелкой личной земельной собственности (рукоплескания центра и справа), реальное право выхода из общины и разрешение вопросов улучшенного землепользования — вот задачи, осуществление которых правительство считало и считает вопросами бытия русской державы. (Рукоплескания в центре и справа.)

Но задачи правительства осуществляются действием. Поэтому никакие политические события не могли остановить действия правительства в этом направлении, как не могли они остановить хода самой жизни. Вследствие сего правительство считает, что исполнило свой долг, осуществив ряд аграрных мероприятий в порядке статьи 87 Основных Законов, и будет защищать их перед законодательными учреждениями, от которых ждет усовершенствования, быть может, поправок в них, но в конечном результате твердо надеется на придание им прочной силы путем законодательного утверждения.

На устойчиво заложенном таким образом основании правительство предложит вам строить необходимые для страны преобразования посредством расширения и переустройства местного самоуправления, реформы местного управления, развития просвещения и введения целого ряда усовершенствований в строе местной жизни.

Соответственные проекты готовы. Большинство их вносится немедленно в Государственную думу. Другие же, как затрагивающие многосторонние, местные интересы, будут предварительно проводиться через Совет по делам местного хозяйства и вноситься в Думу постепенно, с принятыми правительством поправками и, во всяком случае, с заключением названного Совета.

Такой порядок устанавливается правительством ввиду того, что опубликованные во время сессии Второй Думы законопроекты Министерства внутренних дел вызвали оживленное обсуждение на местах и многочисленные ходатайства о передаче их на заключение земских собраний. Замечания местных деятелей могут быть быстрее всего сведены в одно целое и соображены правительством путем живого общения с представителями земств и городов, и результаты этой работы должны послужить драгоценным материалом для законодательных учреждений и особенно их комиссий.

Задержки в работах Государственной думы это не вызовет, так как Совет по делам местного хозяйства созывается незамедлительно, и, по мере рассмотрения всех законопроектов Министерства внутренних дел, касающихся местных хозяйственных интересов, они будут тотчас же передаваться в Государственную думу, а до того времени Государственная дума будет иметь возможность рассмотреть целый ряд непосредственно вносимых в Думу законопроектов, перечень которых представляется вместе с ним.

Из проектов, касающихся земельного устройства, ныне же вносится в Государственную думу проект о земельных обществах; в области местных преобразований принципиальное значение имеет представляемый в Думу проект Министерства юстиции о преобразовании местного суда, так как в зависимости от принятия этого законопроекта стоит проведение в жизнь другого — о неприкосновенности личности и целый ряд преобразований в местном управлении.

Точно так же подлежали бы рассмотрению в первую очередь все принципиальные законопроекты по другим ведомствам, а также те, которые указывают правильный путь к осуществлению дарованных Высочайшими манифестами населению благ.

При этом правительство почтет своим долгом, в принадлежащей ему области, содействовать всем мероприятиям на пользу господствующей церкви и духовного сословия. (Рукоплескания справа.)

Правительство надеется в скором времени предложить на обсуждение Государственной думы также проекты самоуправления на некоторых окраинах, применительно к предполагаемому новому строю внутренних губерний, причем идея государственного единства и целости будет для правительства руководящей. (Рукоплескания в центре и справа.)

Излишне добавлять, что, несмотря на наилучшие отношения со всеми державами, особые заботы правительства будут направляться к осуществлению воли Державного вождя наших вооруженных сил о постановке их на ту высоту, которая соответствует чести и достоинству России. (Рукоплескания в центре и справа.)

Для этого нужно напряжение материальных сил страны, нужны средства, которые будут испрошены у вас, посланных сюда страной для ее успокоения и упрочения ее могущества.

От наличия средств зависит, очевидно, осуществление всех реформ и разрешение вопроса о последовательности их проведения в жизнь.

Поэтому подсчет средств, которыми располагает государство, является работой не только основною, но и самой срочною. Вам придется вследствие сего неминуемо обратиться в первую очередь к обсуждению внесенной в Государственную думу государственной росписи и при этом считаться, конечно, с неизбежностью сохранить бюджетное равновесие как основу воссоздания русского кредита.

С своей стороны правительство употребит все усилия, чтобы облегчить работу законодательных учреждений и осуществить на деле мероприятия, которые, пройдя через Государственную думу и Государственный совет и получив утверждение Государя Императора, несомненно восстановят порядок и укрепят прочный, правовой уклад, соответствующий русскому народному самосознанию.

В этом отношении Монаршая воля неоднократно являла доказательство того, насколько Верховная власть, несмотря на встреченные ею на пути чрезвычайные трудности, дорожит самыми основаниями законодательного порядка, вновь установленного в стране и определившего пределы Высочайше дарованного ей представительного строя. (Рукоплескания в центре и справа.)

Проявление Царской власти во все времена показывало также воочию народу, что историческая Самодержавная власть (бурные рукоплескания и возгласы справа «браво»)

…историческая самодержавная власть и свободная воля Монарха являются драгоценнейшим достоянием русской государственности, так как единственно эта Власть и эта Воля, создав существующие установления и охраняя их, призвана, в минуты потрясений и опасности для государства, к спасению России и обращению ее на путь порядка и исторической правды. (Бурные рукоплескания и возгласы «браво» в центре и справа.)

Господа члены Государственной думы!

Слушая раздававшиеся тут нарекания и обвинения против правительства, я спрашивал себя, должен ли я, глава правительства, идти по пути словесного спора, словесного поединка и давать только пищу новым речам, в то время как страна с напряженным вниманием и вымученным нетерпением ждет от нас серой повседневной работы, скрытый блеск которой может обнаружиться только со временем. И конечно, не для пустого спора, не из боязни того, что правительство назовут безответным, так же, как понапрасну называли его в прошлой Думе «безответственным», выступаю я с разъяснением, но для того, чтобы повторно и сугубо выяснить, в чем именно правительство будет черпать руководящие начала своей деятельности, куда оно идет и куда ведет страну.

Только то правительство имеет право на существование, которое обладает зрелой государственной мыслью и твердой государственной волей. Мысль правительства, определенно выраженная в прочитанном мною заявлении от имени правительства, несомненно, затемнена последующими речами, вследствие этого я и попросил слова. Я обойду мимо те попреки, которые тут раздавались слева относительно акта 3 июня. Не мне, конечно, защищать право Государя спасать в минуты опасности вверенную Ему Богом державу (рукоплескания в центре и справа). Я не буду отвечать и на то обвинение, что мы живем в какой-то восточной деспотии. Мне кажется, что я уже ясно от имени правительства указал, что строй, в котором мы живем, — это строй представительный, дарованный самодержавным Монархом и, следовательно, обязательный для всех Его верноподданных (рукоплескания в центре и справа).

Но я не могу, господа, не остановиться на нареканиях третьего характера, на обвинениях в том, что правительство стремится создать в России какое-то полицейское благополучие, что оно стремится сжать весь народ в тисках какого-то произвола и насилия. Это не так. Относительно того, что говорилось тут представителем Царства Польского, я скажу впоследствии.

Покуда же скажу несколько слов о двух упреках, слышанных мною от последнего оратора: о том, что говорилось тут о судебной несменяемости, и о том, что я слышал о политической деятельности служащих. То, что сказано было относительно несменяемости судей, принято было тут за угрозу. Мне кажется, такого характера этому придавать нельзя. Мне кажется, что для всех прибывших сюда со всех сторон России ясно, что при теперешнем кризисе, который переживает Россия, судебный аппарат — иногда аппарат слишком тяжеловесный для того, чтобы вести ту борьбу, которая имеет, несомненно, и политический характер. Вспомните политические убийства, которые так красноречиво были описаны тут г. Розановым, нарисовавшим нам картину убийства всех свидетелей до последнего, до шестилетней девочки включительно, для того, чтобы у суда не было никакого элемента для вынесения обвинительного приговора. Нечего говорить о том, что суд действительно может находиться и сам под влиянием угроз, и при политическом хаосе, гипнозе он может иногда действовать и несвободно.

Не с угрозой, господа, не с угрозой мы шли сюда, а с открытым забралом заявили, что в тех случаях, когда на местах стоят люди недостаточно твердые, когда дело идет о спасении родины, тогда приходится прибегать к таким мерам, которые не входят в обиход жизни нормальной.

Я упомянул тогда об одной из передовых стран — страна эта Франция, — где несменяемость судей была временно приостановлена, — этому нас учит история, ведь это факт. Тут говорили о политической деятельности служащих, говорили о том, что нужна беспартийность, что нельзя вносить партийность в эту деятельность. Я скажу, что правительство, сильное правительство должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами. И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти.

Затем перейду к дальнейшему.

Нас тут упрекали в том, что правительство желает в настоящее время обратить всю свою деятельность исключительно на репрессии, что оно не желает заняться работой созидательной, что оно не желает подложить фундамент права — то правовое основание, в котором несомненно нуждается в моменты созидания каждое государство и тем более в настоящую историческую минуту Россия. Мне кажется, что мысль правительства иная. Правительство, наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. (Рукоплескания в центре и справа.)

Для того чтобы воспользоваться этими благами, ведь нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что «деньги — это чеканенная свобода». Поэтому правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина, чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека. Вот почему раньше всего и прежде всего правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель, приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности. Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской единицы; он, трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток.

Вот тогда, тогда только писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма. (Рукоплескания в центре и справа. Возгласы «браво».) При этих условиях будет иметь успех идея местного суда, будет иметь успех и идея суда административного, который необходим как основа всякого успеха в местном управлении.

Тут говорилось о децентрализации. Представитель Царства Польского говорил о необходимости для правительства, особенно в теперешнюю минуту, черпать силу не в бюрократической централизации, а в том, чтобы привлечь местные силы к самоуправлению, с тем, чтобы они заполнили тот пробел, который неизбежно скажется у центральной власти, опирающейся только на бюрократию. Прежде всего, скажу, что против этого правительство возражать не будет, но должен заявить, что та сила самоуправления, на которую будет опираться правительство, должна быть всегда силой национальной. (Рукоплескания в центре и справа.)

Нам говорилось о том, что в 1828 г. в Царстве Польском пропорционально было больше школ, чем в 1900 г. Я на это отвечу следующее: теперь, может быть, не только мало школ, но там нет даже высшего учебного заведения, и высшего учебного заведения там нет потому, что те граждане, которые только что назвали себя гражданами «второго разряда», не хотят пользоваться в высшей школе общегосударственным русским языком. (Бурные рукоплескания в центре и справа.)

Децентрализация может идти только от избытка сил. Могущественная Англия, конечно, дает всем составным частям своего государства весьма широкие права, но это от избытка сил; если же этой децентрализации требуют от нас в минуту слабости, когда ее хотят вырвать, и вырвать вместе с такими корнями, которые должны связывать всю империю, вместе с теми нитями, которые должны скрепить центр с окраинами, тогда, конечно, правительство ответит: нет! (Бурные рукоплескания в центре и справа.)

Станьте сначала на нашу точку зрения, признайте, что высшее благо — это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане, тогда вы сами назовете себя гражданами первого разряда и получите все права. (Рукоплескания в центре и справа.)

Я хочу еще сказать, что все те реформы, все то, что только что правительство предложило вашему вниманию, ведь это не сочинено, мы ничего насильственно, механически не хотим внедрять в народное самосознание, все это глубоко национально.

Как в России до Петра Великого, так и в послепетровской России местные силы всегда несли служебные государственные повинности. Ведь сословия и те никогда не брали примера с Запада, не боролись с центральной властью, а всегда служили ее целям. Поэтому наши реформы, чтобы быть жизненными, должны черпать свою силу в этих русских национальных началах. Каковы они? В развитии земщины, в развитии, конечно, самоуправления, передачи ему части государственных обязанностей, государственного тягла и в создании на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью.

Вот наш идеал местного самоуправления так же, как наш идеал наверху — это развитие дарованного Государем стране законодательного, нового представительного строя, который должен придать новую силу и новый блеск Царской Верховной власти.

Ведь Верховная власть является хранительницей идеи русского государства, она олицетворяет собой ее силу и цельность, и если быть России, то лишь при усилии всех сынов ее охранять, оберегать эту Власть, сковавшую Россию и оберегающую ее от распада.

Самодержавие московских Царей не походит на самодержавие Петра, точно так же, как и самодержавие Петра не походит на самодержавие Екатерины Второй и Царя-Освободителя.

Ведь русское государство росло, развивалось из своих собственных русских корней, и вместе с ним, конечно, видоизменялась и развивалась и Верховная Царская Власть.

Нельзя к нашим русским корням, к нашему русскому стволу прикреплять какой-то чужой, чужестранный цветок. (Бурные рукоплескания в центре и справа.)

Пусть расцветет наш родной русский цвет, пусть он расцветет и развернется под влиянием взаимодействия Верховной Власти и дарованного Ею нового представительного строя.

Вот, господа, зрело обдуманная правительственная мысль, которой воодушевлено правительство. Но чтобы осуществить мысль, несомненно, нужна воля. Эту волю, господа, вы, конечно, найдете всецело в правительстве.

Но этого недостаточно, недостаточно для того, чтобы упрочить новое государственное устройство. Для этого нужна другая воля, нужно усилие и с другой стороны. Их ждет Государь, их ждет страна.

Дайте же ваш порыв, дайте вашу волю в сторону государственного строительства, не брезгуйте черной работой вместе с правительством. (Возгласы «браво» и рукоплескания в центре и справа.)

Я буду просить позволения не отвечать на другие слышанные тут попреки.

Мне представляется, что, когда путник направляет свой путь по звездам, он не должен отвлекаться встречными попутными огнями.

Поэтому я старался изложить только сущность, существо действий правительства и его намерений. Я думаю, что, превращая Думу в древний цирк, в зрелище для толпы, которая жаждет видеть борцов, ищущих, в свою очередь, соперников для того, чтобы доказать их ничтожество и бессилие, я думаю, что я совершил бы ошибку.

Правительство должно избегать лишних слов, но есть слова, выражающие чувства, от которых в течение столетий усиленно бились сердца русских людей. Эти чувства, эти слова должны быть запечатлены в мыслях и отражаться в делах правителей. Слова эти: неуклонная приверженность к русским историческим началам (рукоплескания в центре и справа) в противовес беспочвенному социализму.

Это желание, это страстное желание обновить, просветить и возвеличить родину, в противность тем людям, которые хотят ее распада, это, наконец, преданность не на жизнь, а на смерть Царю, олицетворяющему Россию.

Вот, господа, все, что я хотел сказать. Сказал, что думал и как умел. (Бурные рукоплескания в центре и справа.)

Господа члены Государственной думы!

Вопрос о сооружении Амурской железной дороги казался мне настолько ясным, обязанность правительства представлялась мне настолько бесспорной и необходимость новых народных жертв на это народное дело настолько настоятельной, что я никак не мог предвидеть сколько-нибудь горячих прений по этому вопросу и в первый раз, когда он был поставлен на повестку, я в Думу даже не приехал. Теперь я вижу, что дело стоит иначе — вопрос о необходимости дороги вызывает серьезные сомнения, и само решение правительства кажется многим большой политической ошибкой. Вследствие этого, выслушав ораторов главных думских партий, я нахожу, что и правительство должно более подробно развить свою точку зрения на этот вопрос, так как именно в этом существенном вопросе, казалось бы мне, между правительством и большинством народного представительства не должно бы быть разномыслия. Почему я так думаю, я скажу далее, а теперь позвольте мне обратиться к доводам моих противников.

Доводы эти, как я понял, сводятся главным образом к следующему: трата 238 000 000 руб. или более на железную дорогу в настоящее время является для государства непосильной и даже, может быть, безумной. Государство наше ослаблено, нужно все напряжение его сил для внутренней культурной работы, иначе самая работа эта, самый процесс самоизлечения будет обречен на неуспех и на неудачу. Между тем правительство берется за случайное предприятие, идет против народной нужды, народной пользы и даже не считается и с будущими поколениями, которые никогда не выбьются из нищеты, раз мы отягощаем их гнетом нового непомерного долга.

Но мало того, правительство берется за дело не только разорительное, а за дело прямо опасное; правительство, по-видимому, по словам наших противников, не поняло уроков новейшей истории, не поняло, насколько нам нужен глубокий мир и насколько всякая наша активная политика на Дальнем Востоке может быть для России гибельна. Что касается стратегических соображений, то противникам нашим кажется, что железнодорожная линия вдоль границы государства может стать разве только легким призом для наших неприятелей и что если говорить о стратегической необходимости, то надо строить в этом отдаленном крае крепости. Но раз отпадают стратегические соображения, то что же остается? Нельзя же серьезно говорить об экономическом значении края, который находится в состоянии вечной мерзлоты, где годичная температура ниже нуля.

Господа члены Государственной думы, поднятый сегодня впервые в Государственной думе вопрос, касающийся отношений Империи к составной ее части — Финляндии, мало известен широким слоям русских образованных людей, но вместе с тем он вызывает к себе особенно страстное отношение и общества, и печати. Вот почему, может быть, в нарушение установившихся обычаев, я решился поделиться с вами моими мыслями о Финляндии в первой стадии развития этого вопроса, так как говорить об этом вопросе надо с особенным спокойствием и самообладанием, и мне кажется, что этим путем дело упростится, может быть, сократится и обсуждение его, так как правительство сразу выскажет свою точку зрения на отношение Империи к Великому княжеству.

Но прежде всего я должен объяснить вам, почему я считаю необходимым давать вам пояснение по финляндским делам. Ведь существует мнение, что Финляндия — совершенно особое государство, управляемое особыми своими законами через особое свое правительство. Если придерживаться этой точки зрения, то русское имперское правительство не имеет никакого касательства к Финляндии, и Государь Император, управляя Империей через имперское правительство, управляет Финляндией через особое финляндское правительство — Сенат, разрешая лишь в случае надобности создавшиеся между двумя соседними подвластными Ему государствами недоразумения. Существует и другая точка зрения, что Финляндия есть такая же окраинная провинция, как, скажем, при-вислинские губернии или Кавказ, и что вся задача управления Финляндией сводится к тому, чтобы приблизить форму этого управления к форме управления Империей.

И та, и другая точка зрения неправильны. Что и как думает правительство, я разъясню дальше, но теперь с самого начала я хотел бы установить, что имперское правительство считает и будет считать себя ответственным за финляндские события, так как Финляндия — составная часть русской Империи, а Империя управляется объединенным правительством, которое ответственно перед Государем за все происходящее в государстве. (Рукоплескания справа и из центра.)

Что же, господа, происходило и происходит в Финляндии? Я должен признаться, что счел бы весьма трудной и неблагодарной задачу опровергать все факты, которые лежат в основе поданного в Государственную думу запроса. Ведь, господа, у всех на памяти действия финляндской красной гвардии с ее пресловутым предводителем капитаном Коком во главе. Этот бывший офицер финляндских войск еще в мае 1906 года в Котке открыто заявлял, что мы, то есть красная гвардия, естественные помощники русской революционной армии и если по счастливым обстоятельствам нам пришлось достигнуть первенствующего значения, то это лишь случайно. Всем памятны и действия красной гвардии в октябрьские дни 1905 г., когда она останавливала и действие железных дорог, и телеграфа, производила насилия над чинами жандармского надзора, а когда кончилась забастовка, начала производить открыто воинские упражнения, учения и парады по всей территории Финляндии, даже под стенами русской крепости Выборг.

Памятно также и отношение к этому местных властей. Так, когда губернатор по настоянию коменданта крепости запретил эти упражнения в районе крепости, то высшие власти в крае отменили это распоряжение, заявив, что красная гвардия — это мирное, невооруженное учреждение, это классовая организация внутреннего финляндского значения. Эта мирная организация через несколько времени, однако, принимает участие в свеаборгском бунте, портит полотно железной дороги, взрывает железнодорожный мост, вступает в бой с полицией, обстреливает воинский поезд. Но подавлен свеаборгский мятеж, и после этого финляндский Сенат объявляет учреждение красной гвардии закрытым.

В это время в Финляндии уже начинает действовать и укрепляться другая, гораздо более сильная, организация — общество «Воймы» — по-русски «сила». Если судить по отзывам печати того времени, то «Войма» получила повсеместное распространение по стране, проникла во все слои населения. Случайные отголоски газет и из зала суда, где возникают отрывочные дела о складах оружия, дают яркую характеристику «Воймы». Некто Тидеман заявляет в то время, что «Войма» заполнила тот пробел, который образовался в Финляндии вследствие упразднения финляндских войск; другой финляндец, один из главарей красной гвардии, дал показание о том, что под видом спортивного общества «Войма» распространила в Финляндии много тысяч винтовок. А что распространение оружия приняло в это время большие размеры — это подтверждается фактами. Я думаю, что подвоз в Финляндию целых нагруженных оружием кораблей был бы признан за провокационную сказку, если бы опять-таки не факты.

Один из самых ярких примеров и фактов — это случай с пароходом «Джон Графтон»; этот пароход случайно садится в финляндских шхерах на мель, к нему сейчас же подплывают два финляндских лоцмана, их встречают 20 человек вооруженной команды, принуждают их покинуть пароход, затем сама команда садится на парусную шлюпку, берет курс в море, и тут последовательно на «Джоне Графтоне» раздаются три взрыва, и пароход идет ко дну. На обломках этого парохода всплывает оружие, винтовки, и через некоторое время у окрестных жителей отбирают до 1300 винтовок, а водолазы находят ящики с множеством винтовок и огнестрельного оружия.

Совершенно почти однороден случай с моторной шхуной «Петер», упоминаемой в запросе.

Этот случай не менее романтичен. Команда, которая состояла из финнов и шведов, во время перехода морем связывает капитана, арестовывает его, затем высаживается на берег, выгружает груз. После этого полиция устанавливает, что груз этот получен в Любеке из Базеля и состоит из сотен ящиков опять-таки огнестрельного оружия и карабинов.

Я думаю, что самый интересный из всех транспортов оружия — это транспорт парохода «Ханхи». Груз этот прошел через Гельсингфорскую таможню, и только вследствие подозрительности носильщика, который нашел его чрезмерно тяжелым, обнаружилось его содержимое, то есть оружие. Обнаружено его происхождение из Бьерпборга, откуда успели уже отправить в Куопио целый вагон винтовок. Обнаружен был и получатель этого груза, некто Маннелин. Маннелин показал, что груз этот принадлежал умершему уже в то время председателю союза «Воймы», который отдал в его распоряжение некоторую часть оружия для вооружения местных кадров национальной милиции. Манне-лина судили, и финляндский суд присудил его за нарушение таможенного устава к штрафу в 300 марок!

Затем, господа, в течение всего 1907 г. ввоз оружия в Финляндию продолжался, и целые партии его были арестованы в Англии. Полиция установила даже фирму в Гамбурге, которой оружие заказывалось. Установлены, господа, не только месяцы, установлены числа, дни месяца, когда эти партии направлены были в Финляндию. В начале действий общества «Воймы» местные власти относились к ним довольно снисходительно. Вот отзыв прокурора. Когда обнаружен был преступный характер тайного общества «Воймы», то прокурор Сената в первоначальном своем заключении не находил ничего преступного в том, что члены общества ставили своею целью защиту закономерного и общественного строя, как против всякого режима, нарушающего конституцию края и благоприобретенные права граждан, так и против других враждебных обществу элементов.

Точно так же установлено участие в этих враждебных действиях некоторых должностных лиц. Вполне удостоверена на судебном процессе виновность таммерфорсского полицмейстера — Нандельштадта — и бьернборгского — Эмана; они оба устранены были от должности, и первый из них был даже судим. Что касается воззваний общества «Воймы», то полиция неоднократно обращала внимание на них финляндских властей, но судебные финляндские власти относились подозрительно к показаниям нашей полиции, даже подозревая подлинность этих воззваний и намекая на то, что они русского происхождения. Ввиду этого, мне пришлось в очень категорической форме напомнить финляндским властям, что нельзя безнаказанно обвинять клеветническим образом целое ведомство в таком проступке, притом в официальном документе.

Точно так же довольно подозрительно относились финляндские власти к заявлениям русской полиции о действиях наших революционеров в Финляндии. Между тем, господа, опять-таки полицией установлено, что в течение одного 1907 г., начиная с февраля и кончая декабрем, на территории Финляндии происходило 25 конференций и собраний именно революционного характера. На территории Финляндии, господа, готовились и организовывались и многие из тех покушений, которые имели место в Петербурге. Там организован был взрыв 12 августа 1906 г., ограбление в Фонарном переулке, причем похищенные деньги увезены были в Финляндию; покушение на убийство генерал-адъютанта Дубасова, убийство генерала Мина, убийства генерала фон дер Лауница, главного военного прокурора Павлова, начальника Петербургской тюрьмы полковника Иванова, Дерябинской тюрьмы — Гудима, Акатуевской тюрьмы — Бородулина и начальника Главного тюремного управления Максимовского. Там же подготовлялось покушение на военного министра, покушение на министра юстиции, наконец, покушение на Великого князя Николая Николаевича, и если бы не своевременный арест знаменитого Карла, организатора всех этих убийств и покушений, то нельзя было бы, вероятно, предотвратить и покушение посредством взрыва в зале Государственного совета.

Всем памятно, господа, что в течение нынешней зимы предупреждено было покушение на ограбление, посредством взрывчатых веществ, кассы конторы Императорских театров, так как своевременно арестована была вся злодейская шайка революционеров. Конечно, на памяти у вас и лаборатория взрывчатых веществ в Хаполе, затем 20 начиненных бомб, найденных под льдом в течение текущей зимы около станции Куоккала вместе со всеми приспособлениями и массою взрывчатых веществ.

Конечно, господа, и на территории Империи приготовлялись и приводились в исполнение такие же террористические акты, но если принять во внимание, что территория Финляндии равняется территории одной нашей хорошей губернии, то и в наше даже ненормальное время только что описанные мною явления не могут быть признаны нормальными.

Но нормален ли, правилен ли и другой ряд явлений, затронутых в запросе, — направление тех дел, которые имеют общеимперское значение, которые касаются и Финляндии, и России? Я не хочу, господа, касаться личностей; не хотел бы никого обвинять и хотел бы оставаться в мире фактов, и в этой области я должен признать, что многое обстоит неблагополучно. Еще 1 августа 1891 г. состоялось Высочайшее постановление о том, чтобы по тем законодательным делам, которые касаются равномерно и Империи, и Финляндии, министр статс-секретарь запрашивал заключение подлежащего министра Империи. Таким образом, по самой основной постановке вопроса, финляндское должностное лицо, финляндский министр статс-секретарь, является вершителем вопроса, касается ли данное дело интересов Империи или не касается. От его доброй воли, от его усмотрения зависит, запросить по этому поводу имперские власти или не запрашивать.

Такая постановка вопроса, конечно, дала себя знать очень скоро и привела, конечно, к ненормальным результатам. Уже в следующем году по-еле издания Высочайшего повеления, а затем и в 1896 г. были изменены некоторые параграфы учреждений финляндского Сената, именно по милиционной его экспедиции без запроса военного министра. Затем, 20 апреля 1906 г., был издан закон о русском языке в делопроизводстве присутственных мест Финляндии — опять без запроса русских властей.

Вопрос о постройке Амурской железной дороги настолько исчерпан, что я не позволю себе утомлять внимание Государственного совета положительной стороной этого дела. Я в Государственной думе приводил доказательства в пользу постройки этой железной дороги. Против этого говорили многие члены Государственной думы, а здесь члены Государственного совета. Я полагаю, что у гг. членов Государственного совета сложилось совершенно определенное мнение как «за», так и «против» приведенных доводов и решение их зависит в настоящее время от того субъективного впечатления, в которое вылилась в их глазах вся совокупность аргументаций как сторонников, так и противников этого предприятия. Если я все же несколько неожиданно для самого себя вступил сегодня на эту кафедру, то только для того, чтобы внести самые краткие поправки к тем доказательствам, которые были приведены противниками этой дороги. Мне кажется, что это будет способствовать выяснению вопроса, а следовательно, и более безошибочному его разрешению.

Я с самого начала должен упомянуть, что правительство с полнейшим уважением и серьезностью отнеслось к доводам противников железной дороги, понимая всю тяжесть ответственности, которую чувствуют при разрешении этого важного дела гг. члены этого высокого учреждения, ответственности, быть может, двойной, так как Верхняя палата призвана высказать свой взгляд по существу вопроса, считаясь с уже принятым решением Государственной думы.

Поправки свои я разобью по категориям соответственно доводам противников.

Мне кажется, что самый главный и самый сильный довод — это довод финансового свойства, но на нем подробно остановился министр финансов. Я полагаю, что он вас убедил, что Россия не дошла еще до такого положения, чтобы отказываться от защиты интересов, которые для нее являются жизненными. К чему же, поэтому, сведен весь вопрос? К тому: не есть ли постройка железной дороги просто плод правительственного легко-мыслил. Нужно ли направлять финансовые силы государственного казначейства и экономические силы страны именно в том направлении? Может быть, существуют какие-либо другие нужды, более важные и настоятельные.

Хотя вопрос финансовый очень подробно был разъяснен министром финансов, я не могу не отметить, что и мне несколько странными показались как будто бы преувеличенные расчеты, которые были приведены противниками железной дороги. Сначала стоимость дороги исчислялась в 300 миллионов рублей, затем эта цифра возросла до 500 миллионов и, наконец, до 800 миллионов. Были приняты в расчет и дальневосточные крепости, и Китайская дорога, и усиление Уссурийской железной дороги. К этому были прибавлены расходы по восстановлению материальной части войск, и цифра возросла уже до 1100 миллионов рублей. Сюда затем были почему-то отнесены и убытки по Китайской восточной дороге. В конце концов, цифра вышла настолько колоссальной, что предприятие Амурской железной дороги могло показаться уже и совершенно нелепым.

Я не буду возражать ни против необходимости дальневосточных крепостей, ни против второй колеи Сибирской железной дороги, ни против усиления Уссурийской железной дороги — все это необходимо. Но мне кажется, что эти потребности отнюдь не вытекают из предположений правительства по постройке Амурской железной дороги. Я понимаю довод оппозиции о необходимости располагать расходы по степени их важности, но для меня несомненно, что постройка Амурской железной дороги не увеличит, а уменьшит расходы по другим предприятиям. Ведь несомненно, что при наличности Амурской железной дороги придется Дальний Восток снабжать меньшим количеством войска, а следовательно, придется строить меньшее количество казарм; что касается второй колеи Сибирской железной дороги, то никто и не спорит против необходимости проведения этой колеи, но странно при этом оспаривать потребность в продолжении этой второй колеи, каковой и является Амурская железная дорога.

Что касается защиты Китайской восточной железной дороги и тех денег, которые она стоит, то это к данному вопросу как будто и совершенно уже не относится. Таким путем можно дойти до совершенной нелепости. Можно, например, на Амурский счет отнести и второй мост на Волге; а при большом напряжении изобретательности — и Охтинский мост в Петербурге. Во всяком случае, в конце концов, ясно, что и с финансовой стороны, как выразился министр финансов, это предприятие не есть нелепость — это предприятие для государства посильное. Вместе с тем, так как в дело это введен принцип известного рода постепенности, то очевидно, что всякое ассигнование на дорогу будет разрешаться в соответствии с другими культурными нуждами страны.

На этом придется остановиться несколько дольше.

Один из членов Государственного совета очень образно разъяснил, каким образом государственный корабль перегружается, каким образом он ушел в море ниже ватерлинии, вследствие чего появляется уже страх, что корабль может перевернуться. Мне кажется, что после того несчастья, которое мы пережили, после ужасной войны, которая потрясла весь государственный организм до самых основ, нам придется еще долго тратить деньги и испрашивать ассигнования двоякого рода: на меры культурных начинаний и на меры восстановления физической мощи страны. Ведь вам, несомненно, долго еще после окончания постройки Амурской железной дороги придется одновременно ассигновывать большие средства, с одной стороны, на усиление армии, может быть, на устройство крепостей, на сооружение стратегических дорог, а с другой стороны, на школы, на землеустройство, на переселение, на улучшение административного устройства.

Таким образом эти расходы пойдут по двум параллельным руслам. Мне кажется, что мудрость решающей инстанции будет заключаться в том, чтобы наметить в каждой из этих областей расходов то, что окажется нужным поставить в первую голову на первое место, и на этом уже остановиться и добиться определенного результата, добиться выполнения намеченной задачи. Поэтому, если признать, что в ряде параллельных мер меры по обороне государства должны начаться с постройки Амурской дороги так же, как меры по внутреннему переустройству должны начаться с того или другого культурного мероприятия, то и к той, и к другой мере должен быть приложен принцип безостановочного действия, принцип полного государственного напряжения. В просторечье это называется — принатужиться.

Вот это, господа, и вызвало недоразумение, так как это напряжение в одном направлении всех государственных сил квалифицируется оппозицией как поспешность, торопливость правительства. Мне кажется, что тут торопливости нельзя видеть никакой, так как с самого начала правительство всегда указывало, что дозирование расходов на Амурскую дорогу и постепенность их ассигнования будут зависеть от законодательных учреждений, которые будут рассматривать эти вопросы в порядке сметных назначений. Несомненно, что законодательные учреждения учтут, насколько могут быть напряжены финансовые силы страны, насколько может быть натянута струна.

Указание члена Государственного совета Стаховича на то, что мы совершенно забываем другие насущные, культурные нужды государства, и другие вызывающие недоразумения упреки оппозиции должны отпасть еще и по другим причинам. Для внесения их надлежит обратиться к другим нападкам на нецелесообразность того, что некоторые называют здесь Амурской авантюрой. Оппозиция, видимо, употребила здесь стратегический или скорее тактический прием, все мотивы правительства были расчленены на отдельные части, и затем была сделана попытка разбить эти расчлененные мотивы, каждый в отдельности. Между тем нигде, быть может, более, чем в данном деле, в деле Амурской железной дороги, не соединены так гармонично совершенно разнообразные интересы, военный, политический и экономический.

Быть может, если мотивы правительства брать в отдельности, то можно еще доказывать, что постройка Амурской дороги несвоевременна, но если взять все эти мотивы в совокупности, то для России представляется неизбежным задачу эту осилить. Рассматривая мнение 10 членов Государственного совета, вставших в оппозицию к этому делу, я, к изумлению своему, нашел некоторые мотивы для меня непонятные. Так, например, говоря о чрезвычайной стоимости этого сооружения, приводят такой мотив: до сооружения Амурской железной дороги план защиты дальневосточной нашей окраины мог быть комбинирован так или иначе, но вопрос о сооружении крепостей остается открытым.

Несомненно, господа, это призыв к полной бездеятельности. В порядке сокращения расходов это, безусловно, способ дешевый, но точно так же самым дешевым способом жизни было бы ничего не есть, не одеваться, ничего не читать — но нельзя при этом считать себя великим и мужественным. Народ сильный и могущественный не может быть народом бездеятельным. Я иду дальше по пути стратегических соображений отдельного мнения 10 членов Государственного совета. Я положительно не усваиваю себе указания на преимущество Китайской восточной дороги в стратегическом отношении и не понимаю, каким образом может быть придано какое-либо стратегическое значение Маньчжурской линии, проходящей по чужой территории.

Непонятен мне и упрек в уязвимости того направления Амурской железной дороги, которое принято или предположено правительством. Я должен сказать, что в этом отношении правительство руководствовалось мнением компетентных учреждений; оно иначе, конечно, в этом вопросе и не могло действовать, но если говорить об уязвимости, то уязвимым может быть всякое сооружение; тогда не надо строить ни кораблей, ни крепостей, так как они тоже уязвимы. Дело искусства полководца — оградить в трудную минуту уязвимое место и использовать его возможно лучше!

Говоря о направлении дороги, я должен вернуться к одному недоразумению: тут говорилось о том, что комиссия Государственного совета указала на одно направление, которым пренебрегло правительство, — о направлении на Николаевск. Член Государственного совета Стахович упомянул о том, что следствием этого явился пункт 3 так называемой Правительственной декларации, в котором говорится, что правительство распоряжение строительными работами будет ставить в зависимость от производства на широком основании изысканий.

Это толкование, безусловно, неверно, так как пункт 1-й заявления правительства твердо устанавливает, что дорога будет проводиться от Куенги до Хабаровска. От этого принципа правительство отступить не может. Северное направление прямо на Николаевск не было принято правительством, так как нельзя же было нарочито выбирать для проведения железной дороги совершенно бесплодную, ненаселенную местность, раз в предположения правительства входило эту местность заселить и использовать ее в целях переселения. Таким образом, совершенно верно то, что сказал министр путей сообщения, что это дело второй очереди, что, несомненно, наступит время, когда Николаевск будет связан железной дорогой, но будет связан с одним из промежуточных пунктов Амурской железной дороги.

Что касается повторявшегося и тут неоднократно вопроса об окитаянии железной дороги, то я точно так же не могу понять рекомендуемого тут средства наложить, в предотвращение окитаяния, какое-то «табу» на весь этот край. Рекомендуют, насколько возможно, приуменьшить энергию и деятельность правительства в этой области, чтобы не создать приманки для китайцев. Но ведь, господа, я говорил в Государственной думе и тут повторяю, что просачивание желтой расы, диффузия существует уже в настоящее время, и вы не остановите законов природы. Предлагают поставить это просачивание в наиболее благоприятные условия путем совершенного устранения соревнования русских колонистов.

В настоящее время, даже если руководствоваться предположением члена Государственного совета Стаховича, совершенно забыть о железной дороге и дать 300 миллионов рублей исключительно на колонизацию Забайкальской и Амурской областей, то и такое героическое средство при отсутствии дороги не поведет к заселению этих областей. Послушайте людей, которые там живут и которые управляют этими областями. Ведь есть время года, когда из Забайкальской области в Амурскую можно пролететь только на воздушном шаре. Тот крестьянин, который ищет места для переселения, предпочтет, конечно, поехать по железной дороге в Уссурийский край, чем доехать до Сретенска и затем сотни верст проходить по тундре пешком.

В числе стратегических мотивов в особом мнении 10 членов Государственного совета было приведено еще одно соображение. Я читаю на странице 10 этого мнения, что не следует особенно напрягать государственные средства для обороны этой пустынной области, что нужно придерживаться теперешних способов ее обороны. Я спрашиваю, что значит теперешний способ обороны? Мне кажется, что мы испытали этот способ в прошлую войну и он привел нас к крайне печальным результатам. Мне кажется, что надо пользоваться минутами политической передышки, пользоваться для того, чтобы спешно укреплять государство, хотя бы и ослабленное предыдущим поражением.

Вчера я выслушал тут еще один упрек: было высказано, что правительство прибегло, для того чтобы добиться своей цели, к патриотическому стимулу, слишком преувеличило опасность положения края. Тут повторили мои слова в Государственной думе, что этот край теперь находится в таком опасном положении, что скоро можно отпасть, отсохнуть, безболезненно отвалиться. Но, господа, я имел в виду не только одну стратегическую опасность, тут опасность другая и очень большая.

Эта опасность — опасность мирного завоевания края чужестранцами.

Господа, этою опасностью пренебрегать нельзя, так как край этот нельзя приравнивать, как это было тут сделано, к побережью Ледовитого океана, это не край, который можно было бы забросить, а край, которым заняться мы обязаны. Упрекали правительство в том, что нет достаточных изысканий, что трудно решаться на такой значительный расход, на такое колоссальное предприятие, когда мы не знаем, на что мы отпускаем эти деньги, но я должен обратить ваше внимание на то, что ведь этот край не вновь завоеван, он находится во власти России уже десятилетия. У нас есть реальные факты относительно добычи в нем металлов, цифры весьма интересные по этому вопросу (я не хочу утомлять вас ими) находятся в распоряжении министра финансов; есть сведения о приобретении в Амурской области пшеницы для Приамурского военного округа, цифры в подкрепление этого приводились приамурским генерал-губернатором в комиссиях Государственного совета. Эти цифры растут с каждым годом, теперь они уже превышают 1 миллион пудов.

Я совершенно не противник детальных обследований, но мне кажется, что эти детальные обследования должны идти параллельно с правительственным действием, с постройкой железной дороги. Все мы помним, господа, какое удручающее впечатление производили на нас, скажем, на людей провинции, те многотомные, весьма почтенные изыскания, которые производились в течение многих лет и которые в конце концов ни к какому действию правительства не приводили. Не будет ли в этом отношении жизненнее, здоровее, если все такого рода изыскания, вроде комитетов по обследованию сельскохозяйственной промышленности и других комиссий, следовали бы параллельно с правительственной работой, в данном случае с постройкой железной дороги?

Не забывайте, господа, что у России нет и не будет других колоний, что наши дальневосточные владения являются единственными нашими колониальными владениями, что у нас нет другого на востоке входа в море. Если судьба нас поставила в особенно благоприятные условия, если от наших колоний нас не отделяет большое водное пространство, то ясно, что насущной для России потребностью является соединение этих дальних владений железным путем с метрополией.

Тут я опять-таки обращусь к соображениям члена Государственного совета Стаховича. Он это предприятие относит к разряду тех, которые утолщают броню и перегружают корабль. Едва ли это так! Амурская дорога — предприятие несомненно культурное, так как оно приближает к сердцевине государства наши ценные колониальные владения. Мне кажется, что если бы можно было перекинуть железную арку от Сретенска в Хабаровск и далее во Владивосток и построить по этой арке железную дорогу, в совершенно безопасных условиях, то эту железную дорогу пришлось бы поставить в более опасные условия, спустив ее на землю, на мерзлую тундру, так как к ней русский человек должен приложить свой труд, труд, который уже окупается, в котором нуждается русский человек и с каждым годом будет более нуждаться.

Я отдаю себе отчет, насколько трудную минуту мы переживаем. Но если в настоящее время не сделать над собою громадного усилия, не забыть о личном благосостоянии и встать малодушно на путь государственных утрат, то, конечно, мы лишим себя права называть русский народ народом великим и сильным.

Теперь два слова по поводу мнения четырех членов Государственного совета. Нас обвинили в неожиданном выступлении с так называемой Правительственной декларацией, в противоречии ее с решением Государственной думы. Я, однако, принужден подтвердить, что на заявлении этом правительство настаивает, что оно ни в чем не идет вразрез с решением Государственной думы, ни в чем ему не противоречит. Если ваше мнение сходится с мнением правительства и с намерениями его приступить энергично к постройке Амурской дороги с запада на восток, то внесение новых редакционных поправок в Думский законопроект поведет в настоящее время, конечно, лишь к отсрочкам, притом к отсрочкам для дела опасным, и будет принято правительством как выражение полного к нему недоверия.

Господа члены Государственной думы!

Если я считаю необходимым дать вам объяснение по отдельной статье, по частному вопросу, после того, как громадное большинство Государственной думы высказалось за проект в его целом, то делаю это потому, что придаю этому вопросу коренное значение. В основу закона 9 ноября положена определенная мысль, определенный принцип. Мысль эта, очевидно, должна быть проведена по всем статьям законопроекта; выдернуть ее из отдельной статьи, а тем более заменить ее другой мыслью значит исказить закон, значит лишить его руководящей идеи. А смысл закона, идея его для всех ясна. В тех местностях России, где личность крестьянина получила уже определенное развитие, где община как принудительный союз ставит преграду для его самодеятельности, там необходимо дать ему свободу приложения своего труда к земле, там необходимо дать ему свободу трудиться, богатеть, распоряжаться своей собственностью; надо дать ему власть над землею, надо избавить его от кабалы отживающего общинного строя. (Голоса в центре и справа: «Браво».)

Закон вместе с тем не ломает общины в тех местах, где хлебопашество имеет второстепенное значение, где существуют другие условия, которые делают общину лучшим способом использования земли. Если, господа, мысль эта понятна, если она верна, то нельзя вводить в закон другое понятие, ей противоположное; нельзя, с одной стороны, исповедовать, что люди созрели для того, чтобы свободно, без опеки располагать своими духовными силами, чтобы прилагать свободно свой труд к земле так, как они считают это лучшим, а с другой стороны, признавать, что эти самые люди недостаточно надежны для того, чтобы без гнета сочленов своей семьи распоряжаться своим имуществом.

Противоречие это станет еще более ясным, если мы дадим себе отчет в том. как понимает правительство термин «личная собственность» и что понимают противники законопроекта под понятием «собственности семейной». Личный собственник, по смыслу закона, властен распоряжаться своей землей, властен закрепить за собой свою землю, властен требовать отвода отдельных участков ее к одному месту; он может прикупить себе земли, может заложить ее в Крестьянском банке, может, наконец, продать ее. Весь запас его разума, его воли находится в полном его распоряжении: он в полном смысле слова кузнец своего счастья. Но, вместе с тем, ни закон, ни государство не могут гарантировать его от известного риска, не могут обеспечить его от возможности утраты собственности, и ни одно государство не может обещать обывателю такого рода страховку, погашающую его самодеятельность.

Государство может, оно должно делать другое: оно должно обеспечить определенное владение не тому или иному лицу, а за известной группой лиц, за теми лицами, которые прилагают свой труд к земле; за ними оно должно сохранить известную площадь земли, а в России это площадь земли надельной. Известные ограничения, известные стеснения закон должен налагать на землю, а не на ее владельца. Закон наш знает такие стеснения и ограничения, и мы, господа, в своем законопроекте ограничения эти сохраняем: надельная земля не может быть отчуждена лицу иного сословия; надельная земля не может быть заложена иначе, как в Крестьянский банк; она не может быть продана за личные долги; она не может быть завещана иначе, как по обычаю.

Но что такое семейная собственность? Что такое она в понятиях тех лиц, которые ее защищают, и для чего она необходима? Ею, во-первых, создаются известные ограничения, и ограничения эти относятся не к земле, а к ее собственнику. Ограничения эти весьма серьезны: владелец земли, по предложению сторонников семейной собственности, не может, без согласия членов семьи, без согласия детей домохозяина, ни продавать своего участка, ни заложить его, ни даже, кажется, закрепить его за собой, ни отвести надел к одному месту: он стеснен во всех своих действиях. Что же из этого может выйти?

Возьмем домохозяина, который хочет прикупить к своему участку некоторое количество земли; для того, чтобы заплатить верхи, он должен или продать часть своего надела, или продать весь надел, или заложить свою землю, или, наконец, занять деньги в частных руках. И вот дело, для осуществления которого нужна единая воля, единое соображение, идет на суд семьи, и дети, его дети, могут разрушить зрелое, обдуманное, может быть, долголетнее решение своего отца. И все это для того, чтобы создать какую-то коллективную волю?! Как бы, господа, не наплодить этим не одну семейную драму. Мелкая семейная община грозит в будущем и мелкою чересполосицей, а в настоящую минуту она, несомненно, будет парализовать и личную волю, и личную инициативу поселянина.

Во имя чего все это делается?

Думаете ли вы этим оградить имущество детей отцов пьяных, расточительных или женившихся на вторых женах? Ведь и в настоящее время община не обеспечивает их от разорения; и в настоящее время, к несчастью, и при общине народился сельский пролетариат; и в настоящее время собственник надельного участка может отказаться от него и за себя, и за своих совершеннолетних сыновей. Нельзя создавать общий закон ради исключительного, уродливого явления, нельзя убивать этим кредитоспособность крестьянина, нельзя лишать его веры в свои силы, надежд на лучшее будущее, нельзя ставить преграды обогащению сильного для того, чтобы слабые разделили с ним его нищету.

Не разумнее ли идти по другому пути, который широко перед вами развил предыдущий оратор, гр. Бобринский Второй? Для уродливых, исключительных явлений надо создавать исключительные законы; надо развить институт опеки за расточительность, который в настоящее время Сенат признает применимым и к лицам сельского состояния. Надо продумать и выработать закон о недробимости участков. Но главное, что необходимо, это, когда мы пишем закон для всей страны, иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых. (Рукоплескания центра.)

Господа, нужна вера. Была минута, и минута эта недалека, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия; не нарушена была в эту минуту лишь вера Царя в силу русского пахаря и русского крестьянина. (Рукоплескания справа и в центре.) Это было время не для колебаний, а для решений. И вот, в эту тяжелую минуту правительство приняло на себя большую ответственность, проведя в порядке статьи 87 закон 9 ноября 1906 г., оно делало ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и на сильных. Таковых в короткое время оказалось около полумиллиона домохозяев, закрепивших за собой более 3 200 000 десятин земли. Не парализуйте, господа, дальнейшего развития этих людей и помните, законодательствуя, что таких людей, таких сильных людей в России большинство. (Рукоплескания центра и отдельные — справа.)

Многих смущает, что против принципа личной собственности раздаются нападки и слева, и справа, но левые, в данном случае, идут против принципов разумной и настоящей свободы. (Голос слева: «Здорово»; голос из центра: «Верно».) Неужели не ясно, что кабала общины, гнет семейной собственности является для 90 миллионов населения горькой неволей? Неужели забыто, что этот путь уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу? (Голос из центра: «Верно».)

Нельзя возвращаться на этот путь, нельзя только на верхах развешивать флаги какой-то мнимой свободы. (Голос из центра: «Браво».) Необходимо думать и о низах, нельзя уходить от черной работы, нельзя забывать, что мы призваны освободить народ от нищенства, от невежества, от бесправия. (Бурные рукоплескания центра и на некоторых скамьях справа; голос слева: «А от виселиц?») И настолько нужен для переустройства нашего царства, переустройства его на крепких монархических устоях, крепкий личный собственник, настолько он является преградой для развития революционного движения, видно из трудов последнего съезда социалистов-революционеров, бывшего в Лондоне в сентябре настоящего года.

Я позволю себе привести вам некоторые положения этого съезда. Вот то, между прочим, что он постановил: «Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит серьезный ущерб делу революции». (Бурные рукоплескания центра.) Затем дальше: «С этой точки зрения современное положение деревни прежде всего требует со стороны партии неуклонной критики частной собственности на землю, критики, чуждой компромиссов со всякими индивидуалистическими тяготениями».

Поэтому сторонники семейной собственности и справа, и слева, по мне, глубоко ошибаются. Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню или заговорив всех их от поранений. Нельзя, господа, составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных. Нет, в мировой борьбе, в соревновании народов почетное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи.

Поэтому все силы и законодателя, и правительства должны быть обращены к тому, чтобы поднять производительные силы единственного источника нашего благосостояния — земли. Применением к ней личного труда, личной собственности, приложением к ней всех, всех решительно народных сил необходимо поднять нашу обнищавшую, нашу слабую, нашу истощенную землю, так как земля — это залог пашен силы в будущем, земля — это Россия. (Бурные рукоплескания центра и на некоторых скамьях справа; иронические восклицания слева.)

Господа члены Государственного совета!

По только что выслушанному вами докладу я имею от имени правительства заявить, что ныне действующий закон о выборе членов Государственного совета от девяти западных губерний с самого начала его действия признавался правительством несовершенным. Предполагалось, что, с введением в этих губерниях земских учреждений, распределение выборщиков по национальностям получит более правильное разрешение, и интересы русского населения окажутся в полной мере огражденными. К сожалению, вопрос о введении земства по некоторым обстоятельствам затянулся, и теперь мы стоим перед новыми выборами, на которых предстоит применить закон, не удовлетворяющий принципу справедливости.

Так как основная мысль предложения 33 членов Государственного совета в общем признается правительством приемлемою и имеет целью устранение дефектов закона, признаваемых и правительством, то последнее признает желательным передать это предложение для всестороннего рассмотрения в особую комиссию. Вместе с тем, имея в виду, что, как бы успешно ни работала комиссия, новый закон о выборах не имеет шансов пройти через Думу и Совет и получить утверждение в текущую сессию, правительство немедленно же внесет в Государственную думу законопроект о продолжении полномочий теперешних членов Государственного совета от западных губерний на одну сессию или, говоря точнее, на один год, во время которого новый выборный законопроект может быть рассмотрен детально и спокойно.

Господа члены Государственной думы!

По вопросу о продлении срока полномочий членов Государственного совета от западных губерний я скажу очень немногое. Проект правительства, конечно, легко осложнить, легко попутно развернуть чуть ли не весь польский вопрос и из дела, по существу, самого простого создать дело весьма запутанное и даже с трудом разрешимое. Но дело это в глазах правительства разрешается весьма легко, если заранее выяснить три основных положения: во-первых, справедлив ли существующий порядок избрания членов Государственного совета от западных губерний; во-вторых, законен ли тот путь, который предлагает правительство, и, в-третьих, соответственно ли, целесообразно ли в настоящее время поднимать все это дело?

Конечно, трудно оспаривать, что существующее представительство от западного края в Государственном совете и ненормально, и несправедливо. Доказать противное, я думаю, невозможно, так как цифры говорят, что в западных губерниях из всего населения поляков всего только 4 %, а действительность показывает, что от девяти западных губерний все девять членов Государственного совета — поляки.

Если трудно доказать справедливость такого положения, то легче, может быть, пытаться доказывать, что положение это необходимо и даже, пожалуй, целесообразно. Делается это таким образом: выдвигается принцип, что Государственный совет не есть Государственная дума; в Совет выбираются лица из среды более культурной, более состоятельной, более устойчивой. Не вина поляков, если в этой среде преобладают они и если они, таким образом, являются естественными представителями этих слоев населения. Попадая же в Государственный совет, поляки естественно уже являются защитниками всех интересов края и, будучи такими же русскими подданными, как и все другие, очевидно, правомочны принимать участие и в разрешении всех общегосударственных вопросов.

В постановке этого вопроса кроется, по моему мнению, крупная основная ошибка. Действительно, в Государственный совет избираются лица из высших слоев населения, так сказать, верхи его, но избирает, намечает достойнейших лиц из этих верхов, несомненно, все население, так что избранники населения являются представителями интересов всего населения, а никак не одного лишь более состоятельного его слоя. Поэтому по основному закону во внутренних губерниях избирательным собранием для выборов членов Государственного совета является губернское земское собрание, то есть учреждение, представляющее хозяйственные и экономические интересы всей губернии.

Смысл такого порядка заключается в том, что плательщики повинностей выбирают в Государственный совет из более состоятельных, из более зрелых и устойчивых плательщиков своего представителя, который таким образом и является представителем плательщиков всей губернии. В губерниях же западных избирателями являются лица, владеющие достаточным количеством земли для непосредственного участия в съездах уездных землевладельцев. Таким образом, та среда, из которой избираются члены Государственного совета, и во внутренних, и в западных губерниях одинакова, но среда избирателей совершенно различна, и в западных губерниях она состоит исключительно из более крупных землевладельцев, а избранник их является представителем именно их интересов, а не представителем интересов всего населения. Так как наиболее состоятельная среда в Западном крае есть среда польская, то нынешние представители от западных губерний в Государственном совете являются, несомненно, представителями поляков, то есть абсолютного меньшинства.

Я могу подтвердить это положение еще одним примером: известно, что в Государственный совет избираются лица, достигшие 40-летнего возраста, но избирают их все возрасты населения, конечно, граждански правоспособные. Результат выборов был бы, вероятно, совершенно иной, если бы в число избирателей входила одна лишь категория лиц 40 лет и свыше. В западных же губерниях выборы решает именно одна категория, конечно, не возрастная — не 40 лет и свыше, как в моем примере, — а категория имущественная, которая в том крае есть одновременно и категория племенная.

Конечно, может случиться, что в одной или двух губерниях число русских православных избирателей на бумаге поднимается до 40–45 %, даже до 50 %; но надо иметь в виду, что вследствие неправильного построения самого закона в состав выборщиков входят только высшие слои населения, то есть слои наносные, которые часто отсутствуют и тесно с землею не связаны. Между тем коренное оседлое население, состоящее из более мелких землевладельцев, самим законом от выборов отстранено, а оно всего больше заинтересовано в правильном представительстве.

Перейдем теперь ко второму вопросу: законен ли тот путь, который предлагается правительством? Правительство говорит: дабы не закреплять на три года явно неправильного представительства, установим срок — в данном случае срок годичный, — в течение которого совершенно спокойно и осмысленно возможно определить новый справедливый порядок, а на этот промежуток продлим полномочия существующего представительства.

Конечно, тут возможно возражение, что таким порядком, таким путем законодательные учреждения могут сами продлить свои полномочия до конца своих дней. Несомненно, могут быть нелепые по существу законы, но с юридической, с формальной стороны продление полномочий представителей не является ни нелепостью, ни абсурдом. Такое продление знают многие иностранные законодательства, и они всегда проводились по существу с пользой для населения и в силу существенной для страны необходимости.

В Англии при Георге Первом был проведен так называемый семилетний акт, septimal act, которым были продолжены полномочия депутатов палаты общин, в том числе полномочия заседавшего в то время состава палаты, с трех до семи лет. В истории законодательных учреждений Франции продление полномочий депутатов повторяется неоднократно: в 1809 г. части депутатов, выбывавшей по закону из состава законодательного корпуса, были продлены полномочия на всю сессию 1809 г. и на 1810 г. В 1824 г. полномочия депутатов были продлены с трех на семь лет, причем закон этот был точно так же распространен и на депутатов заседавшей в то время палаты. В 1893 г. полномочия лиц, избранных депутатами на четыре года в сентябре и августе 1893 г., были продлены до 31 мая 1898 г.

В практике наших земских и городских учреждений точно так же известны случаи продления срока полномочий гласных. Не говоря уже о самом законе, который по ст. 53 положения 1890 г. уполномочивает на продление полномочий прежних гласных в случае недобора ²/з гласных, у всех в памяти, что в порядке верховного управления бывали случаи продления полномочий существовавшего состава гласных ввиду предстоявших изменений в законе. Так это было при введении нового земского положения в 1890 г., при введении нового городового положения в 1892 г. и при преобразовании петербургского общественного управления в 1901 г. Таким образом, законопроект правительства должен быть признан строго юридически обоснованным.

Но перейдем теперь к последнему вопросу — к вопросу о том, целесообразно ли, своевременно ли в настоящее время поднимать все это дело. Против предложения правительства о продлении полномочий членов Государственного совета можно привести, конечно, много доводов, настаивая именно на его несвоевременности. Первый и, скажу, самый сильный из этих доводов тот, что правительство само, по собственной инициативе не возбуждало этого вопроса и действует якобы под давлением части членов Государственного совета, внесших предложение об изменении порядка выборов в Государственный совет от Западного края. Второй довод, второй мотив тот, что нельзя без кричащей необходимости прикасаться к избирательному закону. Наконец, в виде третьего довода приводится соображение, что лица польского происхождения держат себя в Государственном совете весьма корректно, что всеми признается полезность их работы и что их мнения, их национальные идеи, каковы бы они ни были, не могут иметь никакого значения, так как в Государственном совете они теряются, как мнения ничтожного меньшинства.

Действительно, правительство не возбуждало вопроса об изменении избирательного закона в Западном крае, но не делало оно этого потому, что всегда полагало и в настоящее время полагает, что лучшим, самым естественным способом разрешения этого вопроса было бы распространение положения о земских учреждениях на эти девять западных губерний. Но, имея в виду, что реформу земских учреждений во внутренних губерниях трудно рассчитывать провести через законодательные учреждения в ближайшем времени и что эта работа, казалось бы, должна предшествовать распространению Земского положения на Западный край, правительство и признало приемлемой основную мысль предложения группы членов Государственного совета, имея, главным образом, в виду реорганизовать состав избирателей и распространить выборное право на более широкие слои населения.

Правительство не боялось и частичного исправления выборного закона, так как постепенное исправление и улучшение закона иногда более безопасно, чем его крутая ломка. Наконец, образ действий польских членов в Государственном совете не имеет для правительства никакого значения, так как законодательное предположение правительства не может, конечно, считаться направленным лично против кого бы то ни было. Но вообще, господа, если дожидаться благоприятной минуты для того, чтобы внести поправку в несовершенный закон, то можно с уверенностью сказать, что минута эта не настанет никогда.

Возьмем, например, лиц, имеющих право бесплатного или льготного проезда по железным дорогам. (В прежнее время таких лиц было много.) Они, занимая платные места, вызывают нарекания платных пассажиров, между тем лично они, конечно, совершенно не ответственны за свое льготное положение. Но несомненно, что они всегда сочтут высшей несправедливостью приравнение их к платным пассажирам и отнятие у них дарового или льготного проезда.

Между тем, господа, члены Государственного совета от западных губерний прошли в Государственный совет по льготному тарифу, и ничего оскорбительного для них, ничего несправедливого в изменении этого порядка быть не может, так как необходимость, государственная необходимость, заставляет применять ко всем тариф общий.

С этой целью, целью установления порядка безобидного и справедливого для всех слоев населения, правительство и внесло предложение об установлении годового срока. Если, господа, мы не установим сами для себя определенного предельного срока, несомненно, дело застрянет, дело затянется, дело завязнет. Между тем думская комиссия заявила о желательности распространить на западные губернии Земское положение. То же пожелание высказано и комиссией Государственного совета. Правительство же, как я уже указал, не взяло на себя инициативы такого предложения потому только, что полагало недостижимым провести в короткое время законопроект о расширении компетенции земских учреждений.

Но в последнее время Государственная дума стала на новую точку зрения; она сама высказывала пожелание, чтобы в некоторых внутренних губерниях было введено действующее ныне Земское положение. Я должен сказать, что эта точка зрения весьма облегчает положение правительства и, становясь на нее, правительство может взять на себя и берет на себя внесение в осеннюю сессию законопроекта о распространении существующего Земского положения на девять западных губерний (рукоплескания справа и в центре), разумеется, с некоторыми изменениями в способе выбора гласных соответственно местным условиям и местным особенностям.

Если это окажется неприемлемым, то можно установить нечто другое — создать избирательное собрание, применяясь к избирательному собранию для выборов земских гласных, и возложить на это собрание непосредственно выбор членов Государственного совета. Руководствуясь этими соображениями, я прошу вас, господа, не отклонять законопроекта правительства. Движимые необходимостью закончить дело в течение года, мы, господа, дружными усилиями, несомненно, проведем в течение этого срока новый законопроект о введении земства в Западном крае, законопроект немаловажный, который не может не внести умиротворения в местную работу. Я прошу вас, господа, об этом ввиду восстановления справедливости по отношению к 15-миллионному русскому населению в Западном крае.

Не ненависть, не желание нанести полякам напрасное оскорбление руководит правительством — это было бы не только не великодушно, это было бы не государственно. (Голоса: «Браво, браво»; рукоплескания в центре и справа.) Правительством руководит сознание, которое должно всегда и впредь руководить всяким русским правительством, сознание необходимости прислушиваться к справедливым требованиям природного русского населения окраин и, если эти требования обоснованны, поддерживать их всею силою правительственного авторитета. (Рукоплескания справа и в центре.)

Я должен заявить, что предложение партии 17 октября соответствует одному из тех вариантов, которые правительство имело в виду внести в Думу. Если и был внесен другой вариант, то потому, что правительство полагало, что при выборах на один год будут во всяком случае выбраны лица польского или русского происхождения — безразлично; но не те, которые были бы выбраны всем населением. С другой стороны, я должен заявить, что главная цель правительства — это достигнуть принятия годичного срока, в течение которого ныне действующий порядок был бы исправлен. Так как внесенное предложение клонится к тому же, то я и заявляю, что против него, если оно Думою будет принято, правительство ничего не имеет.

Я должен, однако, сделать одну оговорку: по моему мнению, предложение фракции 17 октября не есть поправка — такого рода существенные поправки не должны были бы иметь места, так как это было бы нежелательным прецедентом, — это есть, собственно говоря, изменение законопроекта, изменение, предложенное фракцией 17 октября, находящееся в полном соответствии с правительственным предложением, изменение, на которое правительство выражает полное свое согласие. (Рукоплескания центра и справа.)

Господа члены Государственного совета!

После исчерпывающего доклада М. В. Красовского и после глубоких разъяснений такого высокоуважаемого и авторитетного знатока крестьянского дела, как А. С. Стишинский, задача моя, представителя правительства, сильно упростилась. Я свободен теперь от обязанности разъяснять вам существо и значение указа 9 ноября 1906 г., тем более что по поводу этого акта и в Государственной думе, и в Особой комиссии Государственного совета, и в ученых обществах, и в прессе, без преувеличения, сказано уже все. Закон этот не только проверен теоретически рассуждениями специалистов, он четвертый год проверяется самой жизнью, и правительству не приходится пробивать ему дорогу в законодательных учреждениях.

Закон сам завоевал себе право на существование, сам прокладывает себе пути и шагает так быстро, что через несколько времени, может быть, было бы уже невозможно видоизменить его окрепшие уже очертания. Это сознают и самые крайние противники закона, но тем более он им кажется принципиально вреден. Они не могут не смотреть на него, как на действительно живое порождение правительства, как на исчадие уродливое и уродующее местную жизнь.

Конечно, за последнее время суровые доводы против закона поневоле смягчены теми результатами, которые дает жизнь, но вместе с тем и понятно и естественно стремление противников закона выровнять, выправить, видоизменить, обезвредить вредное в их глазах явление ранее, чем оно получит окончательное признание, окончательное узаконение в этом высоком учреждении, ранее, чем санкционировать дальнейший его рост и развитие.

Но точно так же, господа, понятно и естественно убеждение правительства, что закон построен правильно, убеждение в том, что изменения, поправки могут только придать ему вредное, неестественное направление. Поэтому я остановлюсь исключительно на тех поправках и добавлениях, которые предполагается, в порядке так называемого обезвреживания закона, в него ввести, и сочту себя обязанным самым определительным образом изложить взгляд правительства по этому вопросу. Но прежде этого, для того, чтобы более понятна была принципиальная точка зрения правительства, позвольте попросить вас мысленно обернуться к прошлому и вспомнить, в какое время и при каких обстоятельствах закон 9 ноября возник.

Ведь это было довольно смутное время, когда еще горели или догорали помещичьи усадьбы, когда свобода воспринималась как свобода насилия, когда насилие это иные считали возможным уничтожить насилием же, принудительным отчуждением владельческих земель. В это время правительство начало проводить целый ряд узаконений, относящихся до крестьян. Мероприятия эти понимались многими искренно, иными, быть может, лукаво, как акт политической растерянности слабого правительства, которое зря сразу разбросало весь свой балласт; земли удельные, земли государственные, общинный строй — все в жертву гидры революции.

Но я думаю, что теперь всем стало ясно, что как эти меры, так и мероприятия по укреплению личной собственности являются результатом отношения правительства, отношения продуманного, принципиального к тому, что происходило в то время в России. А диагноз происходившего в кратких словах может быть сведен к следующему. Смута политическая, революционная агитация, приподнятые нашими неудачами, начали пускать корни в народе, питаясь смутою гораздо более серьезною, смутою социальною, развившейся в нашем крестьянстве. Отсюда естественный вывод — необходимость уничтожить первопричину, необходимость сначала излечить коренную болезнь, дав возможность крестьянству выйти из бедности, из невежества, из земельного нестроения.

Социальная смута вскормила и вспоила нашу революцию, и одни только политические мероприятия бессильны были, как показали тогдашние обстоятельства, уничтожить эту смуту и порожденную ею смуту революционную. Лишь в сочетании с социальной аграрной реформой политические реформы могли получить жизнь, силу и значение. Поэтому, господа, на закон 9 ноября надо смотреть с угла зрения социального, а не политического, и тогда станет понятно, что он явился плодом не растерянного решения, а что именно этим законом заложен фундамент, основание нового социально-экономического крестьянского строя. А так как время смуты — время решений, не раздумья, то понятно, почему этот вопрос был проведен в порядке статьи 87, словом и волею Государя. Понятно это и потому, как говорил тут А. С. Стишинский, что к 1 января 1907 г. должен был быть решен в области крестьянского землевладения вопрос о выделе участков в частную собственность, так как к этому времени кончалась выплата выкупных платежей и должна была войти в силу статья 12 Общего положения.

Эту историческую справку я привел для того, чтобы с самого начала установить ту принципиальную сторону закона, с которой правительство сойти не может, в которой уступок нет. Не вводя, силою закона, никакого принуждения к выходу из общины, правительство считает совершенно недопустимым установление какого-либо принуждения, какого-либо насилия, какого-либо гнета чужой воли над свободной волей крестьянства в деле устройства его судьбы, распоряжения его надельной землей. Это главная коренная мысль, которая залегла в основу нашего законопроекта.

Если, господа, я так долго остановился на внутреннем значении акта 9 ноября 1906 г., то, может быть, это ускорит и облегчит выяснение дальнейшего отношения правительства к тем поправкам и дополнениям, которые предполагается в него ввести. Я остановлюсь сначала на отделе 1-м, введенном в законопроект Государственной думой, особенно на статье 1, и прямо скажу, что этот отдел не вносит никакой новой мысли, новой идеи, противоречащей, противоположной идее правительства, так как поправка эта внесена с целью скорейшего перехода крестьян к личной собственности. Это было достаточно определенно высказано в свое время товарищем министра внутренних дел, А. И. Лыкошиным, в Государственной думе. Но и тут, в Государственном совете, я должен также оговориться, что правительство возражало бы против признания участко-наследственными тех обществ, в которых не было общих переделов за последние 24 года.

Соображения правительства таковы: конкретно весьма легко установить общества, в которых, с самого наделения их землей, не было никогда общих переделов. Каждый живущий в русской деревне знает общества старо душников, общества крестьян, владеющих землею по старым ревизским душам. В этих обществах, в этих селениях существуют группы молодых крестьян, которые мечтают добиться уравнения и общих переделов земли, но это им никогда почти не удается, не удается набрать голосов, так как старые домохозяева крепко и твердо стоят на своем, на старом порядке владения землею.

Но несколько сложнее положение там, где не было переделов в течение 24 лет. Во-первых, какой громадный труд, какое отвлечение от настоящего живого дела кадров крестьянских учреждений для выяснения, в каких обществах было и в каких не было переделов за последние два двенадцатилетия, так как и приговоры о переделах далеко не везде сохранились! А возбужденные при этом споры! Господа, ведь до разрешения их должно быть приостановлено рассмотрение всех заявлений отдельных домохозяев о закреплении за ними участков. Таким образом, дело не ускорилось бы, а, напротив, затормозилось бы.

Я не могу молчать еще и о том, что так называемые незаконные общие переделы наблюдаются, главным образом, в тех обществах, где официальных переделов за последнее время не было. Затем, изменение существующего порядка вызвало бы среди крестьян лишь волнение, недоумение. Да и зачем принимать искусственные меры там, где дело идет естественным своим ходом? Ведь за 3,5 года — или, вернее, за 3 года, так как закон не начал действовать немедленно после его опубликования, — до 1 февраля 1910 г. заявило желание укрепить свои участки в личную собственность более 1 700 000 домохозяев, то есть, как заявил тут А. С. Стишинский, около 17 % всех общинников-домохозяев; окончательно укрепили участки в личную собственность 1 175 000 домохозяев, то есть более 11 % с 8 780 160 десятинами земли, и это кроме целых сельских обществ, в которых к подворному владению перешли еще 193 447 домохозяев, владеющих 1 885 814 десятинами.

Таким образом, при такой же успешной работе, еще через 6–7 таких же периодов, таких же трехлетий, общины в России — там, где она уже отжила свой век, — почти уже не будет. Поэтому правительство, веря в жизненность законов 9 ноября 1906 г., не стремилось и не стремится вводить в закон каких-либо признаков принуждения и особенно, проводя закон в порядке статьи 87, считало невозможным производить какую-либо насильственную ломку. Конечно, законодательные учреждения в этом отношении более свободны. У вас руки развязаны, и поэтому правительство заявляет, что оно согласилось бы на введение отдела 1 одобренного Думой закона 9 ноября, особенно если бы в нем были исключены слова «и в течение 24 лет».

Переходя ко второй поправке, внесенной Государственной думой и касающейся укрепления излишков, я заявляю, что правительство считает укрепление этих излишков, по взаимному соглашению, а при отсутствии такового по оценке волостного суда, неприемлемым. Правительство предвидит, что при таком порядке возникнет целый ряд судебных споров, очень продолжительная судебная волокита, а вместе с тем и затруднение в процессе выхода домохозяев из общины. Укрепление этих излишков по действительной стоимости, то есть вторичный выкуп от сельского общества уже раз выкупленной земли, едва ли было бы справедливо и, во всяком случае, было бы для хозяев обременительным. Поэтому правительство настаивает на своей редакции, принятой и Особой комиссией Государственного совета.

Покончив с главнейшими дополнениями, внесенными в закон Государственной думой, я перейду к двум поправкам, предложенным меньшинством Особой комиссии Государственного совета. В Особой комиссии голоса разделились почти поровну, и поэтому я считаю себя обязанным выяснить мнение правительства как по вопросу о личной и семейной собственности, так и по вопросу о предоставлении обществам преимущественных прав к приобретению продаваемых домохозяевами надельных земель. Обе эти поправки клонятся к ограничению прав домохозяина в распоряжении своей надельной собственности: первая — во имя ограждения прав семьи, вторая — в целях ограждения интересов общества.

Я не буду распространяться вновь о том значении, которое правительство придает личной собственности. Я с самого начала заявил уже, что в законопроекте есть стороны принципиального характера, от которых правительство не может отказаться и не откажется. Я добросовестно старался вникнуть в мысли и доводы сторонников семейной собственности и понимаю, что предоставление женщинам права голоса в разрешении вопроса о продаже надельных участков, в этом направлении мысли, является требованием минимальным. Я разделяю теорию, отождествляющую семейный союз с трудовой артелью. Я сознаю весь ужас семьи, глава которой — пьяница и тунеядец — начнет распродажу земли — кормилицы семьи. Но все же я самым решительным и определенным образом заявляю, что принудительные путы, по мнению правительства, делу не помогут, а повредят. Семейный союз, как союз трудовой, останется в силе, если члены семьи будут сознавать себя членами такового, даже если они находятся где-нибудь на отдаленных отхожих промыслах, и никакой закон не свяжет их с семьей отбившегося домохозяина, если он и живет на месте. Домохозяин тунеядец, пьяница всегда промотает свое имущество, какую бы власть над ним вы ни предоставили его жене. В этом отношении ограждение прав семьи может осуществиться только единственным справедливым и правильным решением в установлении опеки за расточительство. Но отдавать всю общинную Россию под опеку женам, создавать семейные драмы и трагедии, рушить весь патриархальный крестьянский строй, имея в мыслях только слабые семьи с развратными и пьяными домохозяевами во главе, — простите, господа, я этого не понимаю.

Ведь даже Сенат, создавший у нас институт семейной собственности, никогда так далеко не шел, никогда не ставил препятствий отдельным домохозяевам продавать свои подпорные участки. Когда создают армию, не равняют ее по слабым и по отсталым, если только намеренно не ведут ее к поражению. Как же воссоздать крепкую, сильную Россию и одновременно гасить инициативу, энергию, убивать самодеятельность? Самодеятельность эта забивалась общиною, так не заменяйте общину женским гнетом. Логика везде одинакова: особое попечение, опека, исключительные права для крестьянина могут только сделать его хронически бессильным и слабым.

Много у нас говорят о свободах, но глашатаи отвлеченных свобод не хотят для крестьянина самой примитивной свободы, свободы труда, свободы почина. Поэтому я самым решительным образом буду возражать и против второго предположения меньшинства Особой комиссии о предоставлении обществам преимущественного права приобретения продаваемых домохозяевами надельных участков. Поверьте, что там, где у обществ есть средства, где у обществ образовался капитал от обязательных отчуждений угодий для государственной или общественной надобности или от разработки недр, там общество не упустит продаваемого надела, если только он ему нужен. Но там, где у общества средств нет, к чему искусственно расширять площадь общинной земли, стравливать насильно договорившиеся стороны с обществом, создавать силой закона спор и вражду; а что такие споры, такая вражда создадутся — в этом я безусловно убежден.

Ведь у нас продают свои участки, главным образом, домохозяева, желающие переселиться или желающие приобрести себе другой участок, который, по их понятиям, более выгоден. Для этого иногда домохозяева приезжают издалека, а продавцы и покупатели стремятся осуществить сделку или до начала полевых работ, или до наступления зимнего времени. А тут предполагается дать обществам право в течение месяца составить приговор о желании конкурировать с частным покупателем, а затем дать им еще три месяца для осуществления этой сделки, для заключения купчей крепости. Я и спрашиваю себя: каким образом, при каких условиях — при узаконенной четырехмесячной волоките, — каким образом явится возможность осуществить частную сделку? По-моему, такой возможности нет. Создается лишь соблазн для общества, соблазн накладывать табу на всякую предполагаемую сделку с тем, чтобы по истечении четырех месяцев от нее отказаться.

Является еще соблазн наталкивания покупателей и продавцов на заявление в волостном правлении сделок фиктивных. И все это в видах искусственного поддержания общины, в видах затруднения домохозяевам сознательного осуществления своего права так или иначе решить свою судьбу, тогда, когда наше законодательство последнего времени идет в противоположную сторону — к уравнению в правах крестьян с остальными обывателями Империи.

Я так настоятельно возвращаюсь к этому вопросу потому, что принципиальная сторона законопроекта является осью нашей внутренней политики, потому что наше экономическое возрождение мы строим на наличии покупной способности у крепкого достаточного класса на низах, потому что на наличии этого элемента зиждутся и наши законопроекты об улучшении, упорядочении местной земской жизни, потому, наконец, что уравнение прав крестьянства с остальными сословиями России должно быть не словом, а должно стать фактом.

Я, господа, не преувеличиваю значения закона 9 ноября. Я знаю, что без сопутствующих, упорно проводимых мероприятий по мелкому кредиту, по агрономической помощи, по просвещению духовному и светскому, нас временно ждут и неудачи, и разочарования, но я твердо верю в правильность основной мысли закона и приписываю первоначальную удачу этого, сравнительно, быть может, скромного акта тому, что он неразрывно связан с величайшим актом прошлого столетия — с освобождением крестьян и составляет, быть может, последнее звено в деле раскрепощения нашего земледельческого класса.

И что дело это не бесплодно, что ваш усидчивый труд по окончательной разработке этого закона не останется без результата, доказывает одно поразительное явление, явление, может быть, недостаточно учитываемое, а, может быть, и нарочно замалчиваемое: горячий отклик населения на закон 9 ноября, эта пробудившаяся энергия, сила, порыв, это то бодрое чувство, с которым почти одна шестая часть, как только что было указано, домохозяев-общинников перешла уже к личному землевладению. Господа, более 10 миллионов десятин общинной земли, перешедшей в личную собственность, более 500 тысяч заявлений о желании устроиться на единоличном хозяйстве, более 1 400 000 десятин, уже отведенных к одним местам. Вот то живое доказательство, которое я принес сюда, чтобы засвидетельствовать перед вами, что значит живая неугасшая сила, свободная воля русского крестьянства! И безрассудно было бы думать, что такие результаты достигнуты по настоянию правительственных чинов.

Правительственные чины много поработали над делом землеустройства, и я ручаюсь, что работа их не ослабнет. Но я с слишком большим уважением отношусь к народному разуму, чтобы допустить, что русское крестьянство переустраивает свой земельный быт по приказу, а не по внутреннему убеждению. Правительство и рассчитывает, что, идя навстречу этому внутреннему убеждению, этому внутреннему народному чувству и разделяя вместе с правительством веру в государственную силу свободного крестьянства, вы, господа члены Государственного совета, вынесете свой беспристрастный и авторитетный приговор и придадите закону 9 ноября 1906 г. силу своего одобрения.

Господа члены Государственного совета!

Вопрос о семейной собственности — вопрос для крестьянской жизни настолько значительный, а для правительства настолько принципиальный, что я позволю себе в настоящее время, перед голосованием статьи 9, вкратце к нему вернуться. Во-первых, считаю необходимым установить, ввиду неоднократного упоминания тут об отношении правительства к слабым, что правительство никогда и нигде не заявляло о том, что государство свободно от забот относительно слабых, относительно немощных, относительно неспособных членов крестьянской общины и крестьянской семьи. Заботы по этому предмету, несомненно, лежат на правительстве, но они, эти слабые, не должны лежать тяжелой обузой, не должны давить, как тяжкие кандалы, на одно крестьянское сословие, на один земледельческий класс, на его инициативу, его стремление улучшить свой быт.

Закон 9 ноября, избегая всякого насилия, всякого принуждения как в отношении общинного способа, так и семейного способа владения землей, лишь осторожно развязал, снял путы, связывавшие до настоящего времени свободную волю крестьян, рассчитывая на то, что, не будучи ничем стеснены, способности и воля разумнейших и сильнейших свободно проявят себя, проявят во всю ширину народной самодеятельности русского народного духа. По этим соображениям, возражая, как известно, против признания единоличными собственниками членов тех общин, где когда-либо были переделы, правительство, по тем же причинам, решительно высказывается против установления каких-либо новых писаных норм в определении понятия крестьянской семейной собственности, особенно с пригвождением к ней, помимо естественного, жизненного подбора, элемента, иногда, быть может, негодного.

Заметьте, господа, что правительство шло в этом направлении с величайшей осторожностью и, освобождая крестьянству пути перехода к личной собственности, сохранило по отношению к этому новому виду владения все правила, ограждающие сохранность крестьянской надельной земли для крестьянства, и тем заслужило даже упрек в недостаточном размахе бюрократического творчества!

В этом направлении правительство пошло гораздо далее существующего закона. Во-первых, единоличные участки, укрепленные в личную собственность, — по проекту правительства до выдела к одному месту, а по статье 51 Думского законопроекта и после выдела, — подчиняются всем правилам, установленным для надельных земель. Эти участки могут продаваться только в руки крестьянства, они могут закладываться только в Крестьянском банке, они изъемлются из обращения на них частных взысканий. Закон 9 ноября, сохраняя возможность применения местных обычаев в порядке завещательном и в порядке наследственном, ограждает в значительной степени права сыновей. Закон 9 ноября, как я только что сказал, пошел даже дальше существующего закона, оградив от произвола домохозяев и боковых родственников, признав их совладельцами надельных земель. Наконец, Дума статьей 51-й ограничила возможность скупки наделов, установив правила о воспрещении продажи в одни руки в одном уезде более 6 указанных наделов; при этом я должен оговорить, что едва ли в действительности существует такая громадная мобилизация крестьянской собственности, как тут упоминалось.

По крайней мере, мы стараемся по каждому отдельному случаю немедленно производить расследование, и, как члены Государственного совета недавно могли узнать, по поводу одного сообщения о крайне низкой цене, по которой продаются будто бы надельные участки в Орловской губернии, напечатанного в «Новом времени», был запрошен губернатор. Он ответил телеграммой на имя товарища министра, «что сведения о продаже земли в газете «Новое время» совершенно неверны — в округе Орловского окружного суда средняя покупная цена десятины за последние три года, согласно купчим крепостям, равнялась 86 руб., а средняя покупная цена десятины в 1909 г. равнялась 89 руб. Цена эта значительно ниже фактической покупной цены, она искусственно понижена во избежание нотариальных расходов. В указанные цены не входят принятые на себя покупщиками и плательщиками недоимки».

Я должен заметить, что вообще средняя продажная цена надельной земли по всей России в настоящее время равняется 93 руб., то есть она не чрезмерно низка.

Возвращаясь к установленным законом гарантиям, я укажу, что право взрослых сыновей, как заметил и гр. Д. А. Олсуфьев, ограждено указом 5 октября 1906 г., установившим возможность производства в настоящее время семейных разделов, по приговорам сельских сходов, даже и без согласия домохозяев-отцов. Права отдельных семейств ограждаются против обезземеленья вследствие пьянства или распутства домохозяина выработанным уже Министерством внутренних дел законом об упрощенных опеках над расточителями.

Все эти мероприятия имели в виду, не нарушая самой природы надельной земли как земельного фонда, обеспечивающего крестьянство, дать возможность этому крестьянству использовать землю приложением к ней путем свободного труда лучших крестьянских сил.

Поэтому совершенно противно самой мысли, самому принципу закона 9 ноября насильственное прикрепление к земле какой-либо рабочей силы, будь то путем прикрепощения ее к общине или путем создания в черте самого надела новой небольшой общины — общины семейной. По нашим понятиям, не земля должна владеть человеком, а человек должен владеть землей. Пока к земле не будет приложен труд самого высокого качества, труд свободный, а не принудительный, земля наша не будет в состоянии выдержать соревнование с землей наших соседей, а земля (повторяю то, что сказали в свое время в Государственной думе), земля — это Россия.

Я опасаюсь, господа, применения к надельным землям того принципа, который такое продолжительное время применялся к уральским заводам, принципа обязательного занятия заводскими работами всего заводского населения, независимо от пригодности его для этих работ. В результате — гибнут заводы, в результате — находятся в трагическом положении и заводские рабочие. По этим соображениям, правительство, не из желания спорить, не из упорства, но по принципиальным соображениям, не может присоединиться к такой поправке к статье 9, которая вносила бы совершенно новые, не существовавшие до сих пор начала, противоречащие существующим нормам крестьянской собственности. Короче сказать, неприемлема для нас такая поправка, которая ударяла бы по всем домохозяевам-крестьянам.

Так как наиболее льготной в этом отношении является поправка А. С. Стишинского, и к ней, кажется, очень близка и поправка кн. А. Д. Оболенского 2, то позвольте мне представить вам некоторые соображения, доказывающие неприемлемость для нас этой поправки; тогда, мне кажется, отпадет необходимость говорить и о всех остальных поправках.

С первого взгляда может показаться более чем естественным предоставление домохозяину, укрепляющему за собой участок, права заявления: желает ли он укрепиться единолично или желает укрепить вместе с собой и членов своей семьи в общую семейную собственность. Это, казалось бы, не вносит в дело никакого принципа принуждения; наоборот, крестьянину-домохозяину предлагается свобода выбора между порядком новым и старым.

Но в действительности это далеко не так.

При личной собственности, по закону 9 ноября, сохраняется, как я только что говорил, действующий ныне порядок распоряжения землей. Какова бы ни была сенатская практика, в которой исследователи совершенно добросовестно могут отыскивать указания на принцип и личной, и семейной собственности, все же ни эта практика, ни Государственный совет, в известном всем деле Армалиса, не установили, что при продаже, при залоге или при отчуждении участка, принадлежащего семье, требуется нечто иное, кроме свободного единоличного волеизъявления домохозяина.

Таким образом, если указ 9 ноября не ломает в этом отношении понятия, установившегося в деревне, то обсуждаемая поправка вносит в эту область много нового.

Во-первых, совершенно неясно, предполагается ли этой поправкой даровать домохозяину право укреплять вместе с собою всех членов своей семьи, имеющих по местным обычаям участие в общей собственности, или избирать для этого отдельных своих родичей. Первый случай равнялся бы распространению на существующее поколение коллективной семейной собственности и установлению между родителями и детьми новой законодательной нормы.

Я думаю, что доброе число домохозяев, которые согласились бы при укреплении избрать эту формулу новой прикровенной семейной собственности, под видом сохранения прежнего порядка, было бы прямо введено в заблуждение. Я полагаю, что они были бы изумлены после нарождения у них новых сыновей открытием того обстоятельства, что эти новорожденные сыновья не имеют никакого участия в собственности на землю. Я думаю, что они были бы изумлены, когда со временем, при желании с их стороны продать участок, заложить его, перейти на хутор, выйти на отруб, им было бы заявлено, что они отреклись от своего права распоряжаться землей, что их место заступил какой-то новый коллективный орган семейного волеизъявления. Да каким же образом установить этот орган, каким образом добиться в нем единогласия, каким образом установить в нем представительство интересов малолетних и опекунских установлений?

По моему разумению, провести такого рода принцип в жизнь немыслимо. Писаное право точно так же такого рода нормы не знает, разве только в одной Черногории, о которой тут уже упоминалось и где гражданское уложение писал профессор Новороссийского университета. Но, быть может, и вероятно даже, я ошибаюсь, а так как поправка мотивирована, как тут было заявлено, тем, что нельзя же ограничивать свободную волю домохозяина, укрепляющего за собой надел, запретом предоставления определенным лицам соучастия в его владении, то, несомненно, поправка предполагает право домохозяина избрать тех или иных из членов своей семьи для соукрепления в надельном участке.

Но в таком случае ведь теряет значение и сама поправка. Она ведет к совершенно неожиданным результатам, так как домохозяин приобретает право исключать из своей семьи нежелательных ему членов семьи, например взрослых сыновей по настоянию мачехи. Более того, домохозяин приобретает в силу этой поправки при жизни гораздо более прав, чем закон 9 ноября предоставляет ему, в порядке завещательного распоряжения, которое все-таки поставлено в зависимость от обычая.

А дети? Дети, конечно, выиграют от этой поправки и в первом, и во втором случае. Если закон не скажет, то он подскажет детям идти по всей России требовать от родителей насильственного закрепления за ними в семейную собственность надельных участков. В иных случаях будет делаться это скопом, в других случаях — будет навязывать свою волю наиболее дерзкий, наиболее наглый член семьи. А так как этот вопрос — шкурный, то требование это будет предъявлено с ножом к горлу. Раздор между родителями, о жалкой роли которых тут так много говорилось, и между детьми, несомненно, будет посеян, и в результате бывшая патриархальная семья, лишившись распорядителя-домохозяина, лишившись юридического аппарата волеизъявления, будет влачить жалкое первобытное существование, прикованная к нищенской рутине цепями, выкованными здесь, в С.-Петербурге. Вот, господа, причина, почему я считал бы не только вредным, но прямо опасным вместо определенных норм вводить в закон туманное понятие социалистически-сентиментального свойства.

Господа члены Государственного совета!

Я хочу остановить ваше внимание на две минуты, не более, по поводу речи А. С. Стишинского. Мне кажется, что член Государственного совета А. С. Стишинский хорошо понял одну из моих мыслей, именно о том, что закон 9 ноября сохраняет земельный надельный фонд в руках крестьянства, но он ошибся, приписывая мне мысль о том, что закон 9 ноября бережно относится к сохранению семейной собственности в ее целом.

Я не оспариваю утверждения А. С. Стишинского о том, что семейная собственность выражается в жизни в двух признаках; первый признак — право члена семьи во всякое время вселиться в участок; признак второй — право требовать выдела своей доли из участка, из цельного культурного участка. Но, по моему мнению, именно эти два права и ведут к разорению хозяйства и являются главнейшим аргументом не за, а против семейной собственности.

Замечу еще, что А. С. Стишинский в своей речи, при вычислении лиц, бросающих землю, выходящих из нее, оставивших участки, которых всего в России 82 тысячи при 67 тысячах и даже несколько более покупщиков, забыл упомянуть о том, что в числе их находятся в большом числе и переселенцы, которые не могут считаться оставившими землю. Затем, несмотря на объяснения А. С. Стишинского, что, согласно его поправке, те члены семьи, которые не зачислены в соучастники семейной собственности, являются наследниками доли своего отца, я все же утверждаю, что они являются по отношению к другим членам семьи, признанным соучастниками, и обездоленными, и обиженными.

Я устанавливаю точно так же, что, согласно закону 9 ноября, при закреплении участка за домохозяином в личную собственность он не вправе, как утверждает А. С Стишинский, выгнать члена своей семьи из участка, так как споры между членами семьи будут разрешаться и впредь по местному обычаю волостными судами.

Наконец, у меня остается еще одно недоумение. Если, по словам А. С. Стишинского, его поправка не дает соучастникам во владении права голоса при отчуждении, при продаже участка, то мне кажется, что поправка эта, во-первых, теряет всякое значение и, во-вторых, является не только бесполезной, но и вредной; она, несомненно, введет в смущение целый ряд лиц, ввиду того, что ни один, я думаю, нотариус не решится произвести продажу и совершить акт на отчуждение участка по заявлению одного только домохозяина, раз в коренном акте его владения землей он значится собственником, наравне с другими соучастниками продаваемого участка.

Только что выслушав новую поправку, я должен заявить, что правительство против нее также возражает, так как, во-первых, правило, устанавливаемое этой поправкой, сводится к тому, что частный случай, когда домохозяин перестает быть распорядителем участка, подводится под общее правило и таким образом как будто бы внушается членам семьи, что они могут устранять или могут заменять собою самого домохозяина; а во-вторых, еще более важно, с моей точки зрения, то, что поправкой устанавливаются совершенно новые гражданские нормы. Поправка может создать у крестьянства убеждение, что домохозяин, переставший быть распорядителем участка, перестает быть и собственником этого участка. Наступает как будто бы гражданская смерть домохозяина, то, чего в настоящее время в убеждении крестьянства, конечно, не существует, так как старик, который не может уже работать на участке, все-таки в понятиях крестьян остается его собственником и лишению гражданских прав подвергнут быть не может.

Я только скажу два слова. Я так понял двух предыдущих ораторов. Член Государственного совета В. П. Энгельгардт выступил против оставления прав за теми домохозяевами, которые по старости или слабости, как он выразился, «лежат на печи», а член Государственного совета Н. А. Хвостов указывал на еще большую, по его понятиям, опасность, опасность того, что родоначальник, который даже не живет на участке, который где-то находится вдалеке, может вернуться домой и затем укрепить за собой участок и распорядиться им.

Я усматриваю тут явное недоразумение и предлагаю обратиться к самому закону 9 ноября, прочесть статью 8, где сказано, что каждый «домохозяин», владеющий надельной землей на общинном праве, может во всякое время и т. д. Следовательно, лицо, «лежащее на печи», не может почитаться домохозяином, лицо отсутствующее, живущее где-нибудь в С.-Петербурге или на заработках, — не есть домохозяин. Поэтому, по закону 9 ноября, он не может укрепиться, не может обойти, обездолить своих сыновей, свою семью. Закон же 9 ноября принимает на себя заступничество, наравне с семьей, и за стариков, и принципу этого закона противоречит поэтому поправка, согласно которой старик, «лежащий на печи» или отсутствующий и не являющийся домохозяином, может вдруг оказаться только соучастником собственности, к которой пожелает укрепиться (сообща с другими членами семьи) член семьи домохозяина и из владельца превратиться в совладельца определенной доли своего бесспорного земельного имущества.

Господа члены Государственной думы!

Я думаю, вы поймете меня, если при обсуждении вопроса такой исторической важности, как вопрос финляндский, я принужден буду, говоря от имени правительства, соблюдать точно так же, как и два года тому назад, величайшую сдержанность и осторожность. Все писаные нормы, которые определяют положение Финляндии в государство, а также все законодательные акты, относящиеся до Финляндии, за последние сто лет носят на себе следы самых разнообразных политических и исторических течений, часто друг другу противоречащих, часто случайных, зависящих от временных событий и условий.

Суждения же последнего времени отличаются такой страстностью, такой склонностью опорочить финляндскую политику правительства, приписывая ей своекорыстные побуждения, что я одной из своих главнейших задач ставлю освобождение спора от излишних, затемняющих его подробностей, от принижающих его приемов, дабы представить на ваш суд очищенную от этих пут и привесок точку зрения, по моим понятиям, государственную.

Я убежден, что масса материалов, документов, актов, касающихся отношений Финляндии к России, дают возможность легко защищать всякую теорию: достаточно повыдергать из архивных груд нужные для этого материалы и строить на них свои суждения. Для этого не нужно даже особой недобросовестности. Достаточно некоторой предвзятости и предубежденности. Но этот путь не для правительства. Пускай политическое построение правительства сочтется многими прямолинейным, пускай оно многим будет неприятно, но пусть не назовут его изворотливым и недоброкачественным.

Я начну с того, что многим, очевидно, непонятно, почему правительство в настоящее время подняло финляндский вопрос. Финляндия процветает, Финляндия никому не мешает, и обострять отношения к ней — это или роковая ошибка, или недобросовестная авантюра. (Голос слева: «Верно».) Но дело, господа, не так просто: кризис 1905 г. и последующих годов оставил этот вопрос открытым, и только преступная бездеятельность власти могла бы заставить правительство его замолчать. (Голос справа: «Браво».)

Остается неразрешенным хотя бы крупный вопрос об исполнении финляндцами воинской повинности. Дело в кратких словах обстояло так. В 1905 г. временно был приостановлен, а затем и отменен закон о распространении всеобщей воинской повинности на Великое Княжество Финляндское. Приостанавливая этот закон, Государь Император повелел в течение трех лет, до урегулирования вопроса, вносить из финляндских средств в государственное казначейство по 10 миллионов марок в год. Хотя Сейм и пытался воспользоваться этим случаем для того, чтобы распространить свое распоряжение на статные средства, которые по закону находятся в распоряжении одного Монарха, но как-никак деньги эти были заплачены.

В 1908 г. вопрос, однако, вернулся в первоначальное положение. Оставить его неразрешенным было невозможно, приняться же за его разрешение — значило поднять весь финляндский вопрос, так как тут сталкивались две совершенно противоположные точки зрения: точка зрения правительственная и точка зрения финляндская.

Правительственная точка зрения заключается в том, что отбытие воинской повинности и несение расходов на военную нужду болезненно касаются общеимперских интересов, отражаясь и на числе новобранцев, призываемых из русских губерний, и на количестве повинностей, уплачиваемых русским населением; а финляндская точка зрения сводилась к тому, что вопрос этот по конституции должен разрешаться односторонним актом Сейма. А каков должен был быть этот сеймовый акт, видно из представлений Сената о восстановлении отдельных финляндских войск. Этим и только этим путем, по мнению финляндцев, мог быть правильно и законно разрешен вопрос.

И нельзя сказать, чтобы правительство в этом деле действовало неосторожно и вызывающе. Если бы статный фонд был неисчерпаем, то, конечно, возможно было вопрос оттянуть, путем хотя бы ежегодного перечисления из статных сумм в государственное казначейство определенных взносов взамен исполнения финляндцами личной воинской повинности.

Но, не желая ослаблять расходы на культурные надобности, которые питаются из статного фонда, Государь предложил Сейму изыскать суммы для этих взносов из сеймовых средств. И вот, господа, уже второй Сейм отвечает на это совершенно законное требование Монарха решительным отказом.

Я остановился на этом случае как на ближайшем механическом поводе, вскрывающем русско-финляндский вопрос. Одно из двух — приходится или взыскать и установить способ решения общеимперских вопросов и финляндских законов, касающихся интересов Империи, или примириться с односторонним разрешением их Сеймом.

Но, может быть, надо было бы идти на это, может быть, государственная мудрость именно и заключается в том, чтобы сделать из Финляндии совершенно свободное, автономное государство, связанное с Россией только общими внешними интересами, и создать на пороге Петербурга благодарный и довольный народ.

Конечно, господа, всякое разумное правительство перед тем, как идти на столкновение, на так называемый конфликт с частью государства, должно ясно дать себе отчет — в чем же заключаются интересы государства, не поддаваясь при этом ни чувству ложного самолюбия, ни чувству национального шовинизма. Поэтому надлежало проанализировать, выгоднее ли для всего народа — не для одних, конечно, только финляндцев — полное невмешательство России во внутренние дела, во внутреннюю жизнь Финляндии.

Вам, конечно, известно, что в истории русско-финляндских отношений были эпохи, когда финляндская самостоятельность достигала широких размеров, когда связь ее с Россией ослабевала. Таких главнейших было три момента: первый — после издания октябрьского манифеста 1905 г., когда Финляндия, казалось, достигла всего того, о чем она только могла мечтать; ранее, после убийства генерал-адъютанта Бобрикова, когда при генерал-губернаторе князе Оболенском ясен был поворот в сторону соглашения с финляндцами; наконец, еще раньше после воцарения Императора Александра Второго, когда оказывалось явное доброжелательство финляндцам.

Что же эти эпохи принесли России? Что Россия от этого выиграла? Выиграть она могла, во-первых, нравственно, завоевав симпатии финляндцев, и, обезопасив себя с этой стороны, выиграть она могла политически, приобретя для русских граждан некоторые преимущества путем чисто финляндского законодательства; выиграть она могла, наконец, материально, связав более крепко свои экономические узы с достаточным народом, находящимся под одним с нею скипетром. Если бы были достигнуты экономические и нравственные выгоды, то, конечно, дальнейший путь был бы ясен. Благо и России, и Финляндии требовало бы полной государственной — я подчеркиваю слово государственной — автономии последней.

Но, мне кажется, трудно доказать, что ослабление связи между Финляндией и Россией увеличивало бы симпатии Финляндии к русскому государству. Вы помните события, которые произошли в октябре 1905 г. в Финляндии. Я вам их подробно излагал два года тому назад. Вы не забыли, конечно, целых кораблей, нагруженных оружием, вы не забыли и «Воймы», и красной гвардии, и безнаказанно подготовлявшихся в Финляндии террористических актов против России. Газеты того времени отражают эти настроения и эти события.

Я думаю, что никогда еще активное возбуждение против России не достигало таких размеров в Финляндии, как в ту эпоху. Лозунгом тогдашним было: вооружение для защиты добытого. Но и в предыдущий период, после убийства генерал-адъютанта Бобрикова, уступки России не вызывали благодарности со стороны Финляндии. Характерны в этом отношении те всеподданнейшие доклады, которые посылал в Петербург посланный в Финляндию с примирительной миссией тогдашний генерал-губернатор князь Оболенский. Приехав в Финляндию, он был поражен возрастающей враждебностью ко всему русскому со стороны населения, особенно интеллигенции, вошедшей в сношения, в связь с русскими террористами. Интересно во всеподданнейшем докладе от 1904 г. сообщение князя Оболенского, что в заседании одной из комиссий известный сенатор Лео Мехелин, доказывая необходимость упорного отстаивания разных требований, ссылался на предстоящую якобы в России революцию, имеющую вспыхнуть не далее, как в шестинедельный срок.

Это было писано в 1904 г., а в последующем всеподданнейшем докладе 1905 г. князь Оболенский, описывая начавшиеся в крае беспорядки, пишет: «Приведенные в первой моей всеподданнейшей записке слова Мехелина о предстоящем в России мятеже оправдались — беспорядки в Петербурге и в других местах Империи состоялись именно в указанный им срок». Но еще в более мирные времена, в те времена, когда начались созывы Сеймов, когда государство начало определять свое отношение к области, без ущерба для государства, — я говорю не своими словами, а привожу слова почтенного Н. X. Бунге из записки, найденной в его документах, — уже начали раздаваться обвинения со стороны финляндцев о нарушении их прав со стороны России. Далее Бунге говорит о возрастающей в то время враждебной отчужденности Финляндии от России.

Но перенесемся в еще более отдаленные времена, времена крымской кампании, когда уже со стороны России никакого давления на Финляндию не оказывалось, и в те времена уже известен «союз бескровных», который мечтал об отторожении княжества от России. Но, господа, если ослабление уз Финляндии с Россией не принесло России никаких нравственных выгод, не обезопасило ее с этой стороны, то, может быть, совершенно самостоятельная работа финляндского Сейма создала такую законодательную практику, которая была выгодна для «другой страны», как в Финляндии часто называют Россию?

В апреле нынешнего года при обсуждении в финляндском Сейме того самого законопроекта, который теперь обсуждаете вы, бывший сенатор Нюберг, конечно, желая привести доводы в пользу финляндской аргументации, заявил о том, что существует целый ряд законоположений, бесспорно касающихся интересов России, которые были изданы в финляндском законодательном порядке. И это, господа, безусловно так: финляндский Сейм расширял свою законодательную самостоятельность до того, что не стеснялся подчас улавливать, регулировать и даже отменять русские законодательные нормы. Принесло ли это пользу русским гражданам или, по крайней мере, было ли это безвредно? Не всегда.

Я не буду приводить вам целый ряд законоположений подобного характера, как, например, подчинение православной консистории финляндскому закону о гербовом сборе, как постоянные попытки подчинить финляндских граждан за преступления, совершенные ими в Империи, финляндскому уголовному закону, но я остановлюсь тут на самой яркой попытке, известной в литературе предмета, признанной фактом, попытке обойти, отменить в финляндском порядке целый ряд русских узаконений, попытке поставить Финляндию в самостоятельное якобы положение в международном союзе, попытке уравнять имперские русские интересы с интересами международными.

Я говорю об Уголовном уложении 1889 г. Известно, что это Уголовное уложение было уже Высочайше утверждено 19 декабря 1889 г., а затем было манифестом от 1 декабря 1890 г., когда обнаружилась подкладка этого дела, временно приостановлено введением в действие. Тревогу тогда забил известный наш ученый, сенатор Таганцев, который, как честный человек, случайно ознакомился с этим делом. В этом его огромная, незабвенная государственная заслуга, таким образом, вряд ли русским подданным был выгоден способ решения их дел, о котором упоминал бывший сенатор Нюберг, тем более что, как известно, права русских подданных мало чем и отличаются в Финляндии от прав иностранцев.

Но перейдем теперь к следующему вопросу: о том, как материально отражается на России государственное самоопределение Финляндии. С одной стороны, на Россию ложатся все те расходы, которые обусловливаются состоянием Финляндии в составе Русского государства и которые Империи не возвращаются. Затем, Россия несет ущерб невыгоды от тех льгот, которые ею предоставляются Финляндии, от льгот таможенных, тарифных, монетных и т. д. Первая категория расходов заключает в себе расходы по защите государства, расходы по содержанию Министерства императорского двора и Министерства иностранных дел. Я намеренно не упоминаю о взносах взамен исполнения воинской повинности, так как эти взносы мы так или иначе получим. Я не принимаю во внимание доли финляндцев в уплате процентов по общеимперским займам, хотя я думаю, что военные тяготы, для которых, главным образом, и заключались наши займы, должны были бы равномерно ложиться на все части государства. Я не учитываю также доли финляндцев в содержании высших имперских учреждений, например Государственной думы, потому что мне могут ответить, что, кроме вреда, эти учреждения ничего финляндцам принести не могут. (Слева рукоплескания и голоса: «Верно».)

Но я думаю, что было бы совершенно справедливо, если бы на финляндцев, точно так же, как и на всю остальную Империю, упадали некоторые совершенно бесспорные расходы, ложащиеся на каждого жителя Империи в сумме: 3 руб. 59 коп. на содержание армии и флота, 10,2 коп. на содержание Министерства двора, 3,9 коп. на содержание Министерства иностранных дел; всего 3 руб. 73 коп. на жителя, а если вычесть платимые финляндцами на однородные расходы — я беру в расчет все подходящие расходы, пенсии, лоцию и т. д. -54 коп. с жителя, то на каждого финляндца придется 3 руб. 19 коп.; а на всю Финляндию 9 625 000 руб. На Россию тягота эта ложится по 6 коп. на каждого жителя, иными словами, каждый русский, старик и младенец, женщина и мужчина, за проблематическое право обладания Финляндией платят по 6 коп. в год, а семьей в 5 душ — 30 коп., а каждый финляндец получает льготу от Империи по 3 руб. 19 коп., а на каждое семейство 15 руб. 95 коп. в год.

В расчет этот не вошли таможенные доходы, которые составляют 16 500 000 руб., между тем как наш тариф по финляндской границе — тариф уравнительный, то есть Россия получает в свою пользу тарифные ставки в размере, взыскиваемом на остальных границах, за вычетом взыскиваемых Финляндией. Сопоставляя все это, будет ясно, почему Финляндия, расходуя на каждого жителя совершенно столько же, сколько и Россия, то есть по 15 руб. с копейками, может употреблять на культурные надобности вдвое больше, а на управление, несмотря на все припевы о нашем бюрократизме, втрое больше, чем Россия.

Господа, я привел все эти цифры только для того, чтобы доказать, что развивающаяся государственность Финляндии с материальной стороны особых выгод Империи не приносит. Во всяком случае, потери нравственные, политические и материальные, вызываемые, очевидно, тем, что некоторые общеимперские дела разрешаются односторонне в финляндском порядке, не могут уравновешиваться теми правами административного законодательства, которые принадлежат нашим Монархам.

Тут много упоминалось об административном законодательстве и законодательстве параллельном. Надо помнить, что права эти весьма шатки, неопределенны и что со времени начала созыва Сеймов в 1863 г. эта область еще более сузилась; например, целый ряд законов о самоуправлении сельском и городском, о промыслах, банках, акционерных компаниях, о лесах и многие другие, прежде разрешавшиеся в порядке административного законодательства, теперь давно решаются при посредстве народного представительства. Точно так же целый ряд доходов, как, например, доходы винокуренные, доход гербовый, доход от железных дорог, от прибылей банков, которые прежде поступали в штатный фонд, находящийся в распоряжении Монарха, в настоящее время поступают в сеймовые средства.

Поэтому наивно было бы думать, что посредством административного законодательства можно было бы оградить общеимперские интересы русских граждан в Финляндии. Понятно поэтому, что лица, которые отвечают за интересы России, не могли не чувствовать, не сознавать, что то стремительное центробежное течение, которое неудержимо приняли финляндские дела, все более и более наносило ущерб России.

Уже Император Александр Второй делал строгие словесные внушения Сейму, а Император Александр Третий, познав бессилие слов, постановил разработать проект общеимперского законодательства и внести его в Государственный совет. Завершил мысль Императора Александра Третьего ныне благополучно царствующий Государь Император манифестом 3 февраля 1899 г., основные положения которого были приостановлены в 1905 г.

Таким образом, в настоящее время общеимперские интересы ничем не обеспечены, в настоящее время вопрос опять оказывается висящим в воздухе, и картина государственного бессилия является полной. И в это время нам говорят о благоразумии, говорят о том, что необходимо ждать, ждать в то время, когда партнер не ждет, когда ждать значит проигрывать, проигрывать, может быть, наследие отцов.

Не всегда, впрочем, сами финляндцы строили свои расчеты на малодушии русских. Так, например, сенатор Даниельсон-Кальмари еще в таганцевской комиссии заявлял:

И в Финляндии в настоящее время смотрят на этот вопрос иначе, чем в то время, когда он возник впервые. Ныне сознают, что земские чины должны дать свое согласие на отнесение некоторых вопросов, бывших до сего времени предметом финляндского законодательства, к области законодательства общегосударственного. События последних лет привели к убеждению, что изменение в рассматриваемом ныне отношении неизбежно и представляется возможным также и с точки зрения финляндцев. Хотя все еще есть люди, которые считают нашим правом и долгом отклонить требования относительно общегосударственных законов, все-таки мнение это, насколько нам известно, не имеет более значительного числа приверженцев ни на Сейме, ни в Сенате, ни вообще среди нашего народа. Все более преобладающее значение получает мнение, что нам необходимо считаться с взглядами, господствующими «здесь в России», и что мы поэтому должны упорно отстаивать свое мнение, иногда даже в таких случаях, когда мы не убеждены в необходимости изменения постановлений, касающихся законодательной компетенции, так как цель могла бы быть достигнута и без таких мер. Мы, следовательно, можем идти на уступки, лишь бы нам и при новых условиях гарантировано было существование в качестве особого народа с собственным политическим бытием. Это, конечно, говорилось до событий 1905 г., но и затем в комиссии сенатора Харитонова финляндские члены не отрицали существования интересов и дел общеимперского свойства и предлагали для разрешения их особый способ — способ делегаций, способ, уравнивающий Россию с Финляндией и в конце концов ничего не разрешающий, так как при разногласии финляндских и русских членов этих делегаций большинство вопросов, по мнению автора проекта, должно было оставаться неразрешенным.

Русское правительство предпочитало все-таки изыскать способ решения этих вопросов, в конце концов их разрешающий. Поэтому, господа, позвольте мне в дальнейшем исходить из того положения, что необходимость разрешения вопроса об общеимперском законодательстве установлена. Но тут сам собой возникает вопрос: какая же власть должна решить основной вопрос, то есть самый способ течения общеимперских дел, сущность этих дел, вопрос процессуальный и вопрос материальный? В существе своем тут спор может сосредоточиться на следующем: финляндцы, опираясь на слова Императора Александра Первого, на дарованную им конституцию, на подтверждения незыблемости коренных старинных шведских законов, на возможность отмены сеймовых законов только путем взаимного согласия Монарха и Сейма, приходят к тому заключению, что России принадлежит право решения только в области внешних международных сношений, а что все внутренние дела, хотя бы и обнимающие общеимперские интересы, могут быть законно разрешаемы только в финляндском порядке, сеймовом или административном.

Эта точка зрения наиболее образно была высказана тем же сенатором Лео Мехелином, который в 1904 г. в газете «Fria ord» заявлял о том, что взаимоотношение обеих стран требует, чтобы Царь и Великий Князь был единственным русским, который мог бы и должен был бы влиять на финляндские дела. Таким образом, внутренним делам противополагаются внешние, но не общегосударственные; таким образом, провозглашается теория личной унии, или, по терминологии финляндской, унии реальной. Отсюда ясен логический вывод, что решение вопроса об изменении взаимоотношений России и Финляндии, взаимоотношений, сильно осложнившихся за сто лет, должно принадлежать исключительно творчеству финляндского Сейма; России должно принадлежать, в лице ее Монарха, лишь право veto, что сводит роль России к пассивному сопротивлению против вредных для нее актов и не дает ей возможности привести свои отношения с Финляндией к благополучному исходу.

Свое мнение о том, как возникла и как развивалась эта теория, я уже излагал перед Государственной думой. Я считаю совершенно излишним в настоящее время оспаривать юридическое построение финляндцев. Совершенно несомненно, что Император Александр Первый утвердил для Финляндии без всякого точного определения основные нормы конституционных законов Швеции. Совершенно неопровержимо, что и после Фридрихсгамского договора, в 1840 и 1816 гг., в тех манифестах, на которые тут ссылались, Император Александр Первый подтверждал дарованную им краю конституцию — или конституции — и заявлял о политическом существовании финляндского народа. Совершенно верно, что при Императоре Александре Втором, в 1869 г., был издан Сеймовый устав, который был признан незыблемым основным законом, подлежащим изменению или отмене лишь по согласному решению Монарха и Сейма. Совершенно бесспорно также, что монетный закон 1877 г. был признан общим сеймовым законом, а закон о воинской повинности в главных своих статьях — даже законом основным.

Я бы не хотел утаить ни одного из доводов, которые говорят в пользу финляндской точки зрения, я не возьму на себя неприглядной для правительства обязанности выискивать отдельные слова, выражения, опорочивающие эти акты: нельзя исторический спор ставить в зависимость от адвокатской ловкости ораторов и ловить на слове исторических деятелей, давно уже сошедших в могилу. (Голос в центре: «Это правильно».)

Задача правительства иная: правительство считает, что Финляндия пользуется широкой местной автономией, что Финляндии дарована провинциальная конституция, но правительство вполне убеждено, что те предметы, которые обнимают всю империю, или финляндские законы, которые затрагивают интересы России, выходят за пределы компетенции финляндского Сейма. Всякое другое понимание завело бы нас в исторический тупик. (Голоса в центре: «Правильно».)

Ведь для всех, я думаю, господа, ясно, что нормы законодательные, правовые нормы и отношения не окаменевают, но изменяются, развиваются вслед за развитием жизни народной. Точно так же должны были измениться взаимоотношения России и Финляндии. Должна же быть какая-нибудь конечная инстанция, какая-нибудь верховная, суверенная, на юридическом языке, власть, которая бы эти вопросы решала, решала бы вопросы об изменении норм взаимоотношений Финляндии и России, которая решала бы и общие для них вопросы. Мы ведь видим, что право административного законодательства Монархов не покрывает этих вопросов. Мы видим, как мало удачны попытки финляндского Сейма решать эти вопросы захватным правом.

Предоставление же Сейму решения принципиального вопроса об общегосударственном законодательстве было бы равносильно предоставлению ему прав, которые член Государственной думы Милюков назвал учредительными, по вопросу, который касается всей России. Это было бы незаконно по отношению к России. Это не соответствовало бы существу провинциальной финляндской конституции. Я скажу более, такого права самоопределения не имеют даже составные части сложных государств.

Нам возразят, да уже возражали, что в том учреждении в Германии, которое решает вопросы об изменении отдельных конституций, имеют право голоса все союзные государства. Но я думаю, что в настоящее время никто еще не признает Финляндию государством, союзным с Россией. Английский Colonial Legislation Validity Act безусловно признает силу за решениями колониальных парламентов только тогда, когда они не противоречат законодательным актам британского Парламента. Но если державная власть в деле общеимперского законодательства не принадлежит и не может принадлежать финляндскому Сейму, то кому же она принадлежит по праву?

До настоящего времени ее, бесспорно, осуществляли русские Монархи, то есть единственная общая законодательная для Финляндии и для России власть. Ввиду неопределенности финляндских законов, ввиду туманности даже самого понятия основных финляндских законов, ввиду неясности границ между местным и общеимперским законодательством, Монархи наши безразлично осуществляли эту власть и путем имперских повелений, и в порядке административного законодательства, и в порядке сеймового законодательства, которое, как вы видели, иногда даже вторгается в область законодательства чисто русского. Но что совершенно ясно, совершенно бесспорно, это то, что сами наши Государи сознавали, что они, и они одни, властны и правомочны выполнять общеимперское законодательство в пределах Великого Княжества Финляндии.

Александр Первый, даровав Финляндии конституцию и потребовав от земских чинов в Борго их мнения по разным вопросам, запечатлев в Фридрихсгамском мирном договоре державные права России, тщательно и добросовестно охранял финляндскую автономию, но вместе с тем в тех делах, которые касались и России, он чувствовал себя совершенно свободным от всяких ограничений и действовал совершенно патриархально.

Разрешив финляндцам управляться в своих границах на основании старинных шведских законов, Александр Первый во всех своих манифестах, даже самых льготных, все же признавал Финляндию частью, и притом подчиненной частью русского государства, России. Он даже, как вы знаете, не счел необходимым, утверждая эти законы, сделать оговорку о том, что они имеют силу только в той мере, в какой они не противоречат русским Основным законам, настолько он признавал их провинциальный характер.

Ведь в этих законах, которые, по статье 57 Формы правления, должны быть понимаемы буквально, не только запрещается назначать генерал-губернаторов, но вопреки единственному фундаментальному закону того времени о престолонаследии требуется, как тут уже упоминали, от Монарха лютеранское вероисповедание, невыезд его из пределов Финляндии и т. д. Если признать, что Император Александр Первый отказался за Россию от державных или учредительных прав, то надо признать, что немедленно же после утверждения шведских законов он начал их нарушать! Но в его время, по крайней мере, в этом его никто не обвинял, в эту эпоху все признавали Великое Княжество Финляндское русской провинцией. Это заявлялось и на сейме в Борго, это вы можете найти во всех исторических и юридических учебниках того времени.

Известный финляндский ученый Нервандер называет Финляндию Тиролем России. Двадцать лет пребывавший вице-председателем Сената барон Гартман открыто заявлял, что форма правления потеряла свою силу, что необходимо возможно широкое распространение в Финляндии русского языка.

Министр статс-секретарь граф Ребиндер мечтал о сближении устава Гельсингфорского университета с уставами других русских университетов. В те времена, до 50-х гг., в торжественных случаях в университете пелся русский народный гимн; Императора и консистория университетская, и студенты встречали адресами, написанными на русском языке.

Вот, господа, в какой финляндской атмосфере действовали и законодательствовали Император Александр Первый и Император Николай Павлович. Я не знаю, надлежит ли перечислять вам тот объемистый перечень законов, которые при Императоре Александре Первом были изданы в имперском порядке? Их тут перечислял один из предыдущих ораторов. Нельзя же длительную практику принимать как исключение. Известно, что Император Александр Первый в том же 1810 г., в котором он издал один из льготных своих манифестов, на который тут уже ссылались, указом своим приказал перечислить в ресурсы государственного казначейства остатки по смете новой Финляндии. Вам известно, что он присоединил старую Финляндию к новой Финляндии, что он назначил генерал-губернатора вопреки параграфу 33 Формы правления.

Особенно интересны те суждения, которые высказывались в Государственном совете по поводу этих актов. В той записке, которая была представлена в Государственный совет, говорилось буквально следующее, и в то время это никого не смущало:

Если обе сии провинции — то есть старая и новая Финляндия — ныне равно принадлежат Империи и той же и единой покорены верховной власти, то не может быть никакого основания различать их ни в имени, ни в жребии, ни в образе управления, и подобно тому, как из двух прежних разновременных завоеваний составилась одна губерния, ныне должно из трех составить одну провинцию.

Вместе с тем указывалось, между прочим, что от этой меры имперская казна не потерпит ущерба, так как «вообще о финляндских доходах сделано постановление, чтобы остатки их причисляемы были к казначейству Империи». Затем в царствование Императора Николая Первого и Александра Второго существовал, можно сказать, негласный порядок решения общеимперских дел. Может быть приведен перечень тех учреждений, которые ведали этими делами. Например, таможенный тариф Финляндии обсуждался в Министерстве финансов в 1840 г. Реформа финляндского банковского устава обсуждалась в Министерстве финансов, проект устава Императорского Александра Первого университета 1828 г. обсуждался в особом комитете при Министерстве народного просвещения. Проект кодификации финляндских законов обсуждался во Втором отделении канцелярии Его Величества. Проект денежной реформы обсуждался в Министерстве финансов в 1860–1865 гг. Вопрос о том, созывать или не созывать Сейм, обсуждался в особом совещании из сановников русских и представителей Финляндии под председательством Императора Александра Второго. Военные вопросы обсуждались в Военном министерстве; вопросы, касающиеся постройки шоссе, обсуждались в Главном управлении путей сообщения, которому с 1909 г. была подчинена Финляндия после причисления всей Финляндии в 8-й округ путей сообщения.

Начиная с царствования Императора Александра Второго получила, однако, особое развитие теория об особой финляндской государственности. В это время в сеймовом порядке прошли такие важные законы, как закон монетный и закон о воинской повинности. Но в словах и во многих действиях Императора Александра Второго сказывалось все же, что он общеимперскую идею не подчинял идее провинциальной. Так, в 1863 г., когда финляндский Сенат обратился к Императору Александру Второму с ходатайством о том, чтобы на разрешение финляндского Сейма был передан вопрос о возврате Сестрорецка в черту Империи, Александр Второй в этом безусловно отказал и вопрос этот решил единолично. Горестны воспоминания этого Монарха о данном им в тяжелую для него минуту на театре военных действий согласии на монетную реформу. Еще в 1860 г. он сказал о монетной же реформе: «On m'a escamote топ соnsentement».

Император Александр Третий ясно сознавал преобладание общеимперского законодательства. В широких массах известен его почтовый манифест и его манифест о приостановлении введения в действие Уголовного уложения, о котором я уже упоминал. Менее известны другие два акта его царствования: Высочайшее повеление 1891 г. о передаче на обсуждение Государственного совета проекта финляндского Сената о финляндских основных законах и проекта финляндского генерал-губернатора графа Гейдена об учреждении управления финляндскими губерниями и Высочайшее повеление 1893 г. о передаче, точно так же на разрешение Государственного совета, мнения русских и финляндских членов комиссии Бунге о будущем государственном законодательстве.

Знаменательно, что в это еще время многоопытный финляндский генерал-губернатор граф Гейден настаивал на том, чтобы его проект об учреждении управления финляндскими губерниями обсуждался в порядке русских Основных законов, так как он имеет общегосударственный характер.

Понятно из всего сказанного, что Государь Император Николай Александрович, вступая на престол и подтверждая права и привилегии Великого Княжества Финляндского, подтвердил законы, права и привилегии областные, провинциальные; естественно также, что он захотел продолжить дело своего отца и 3 февраля 1899 г. обнародовал манифест об общеимперском законодательстве; понятно, что в 1905 г., когда весь наш законодательный и государственный строй изменился, манифестом 20 февраля 1906 г. было возвещено о том, что о порядке осуществления общегосударственного законодательства будут в свое время преподаны особые указания.

Обзор действия пяти Монархов приводит нас к неопровержимому выводу, что общегосударственное законодательство, хотя иногда, может быть, и в неясных очертаниях, иногда с отступлениями, с колебаниями, но осуществлялось в течение ста лет волею и властью русских государей. Ни один из них не отказывался от своих общеимперских прав, ни один из них тем более не отказался от державных или, как здесь их называли, от учредительных прав Русской Империи. Отказ этот был бы равносилен признанию Финляндии самостоятельным государством, всякое столкновение, всякий конфликт с которым был бы неразрешим, так как не было бы такой власти, которая была бы вправе эти осложнения, эти конфликты разрешать. Окончание же конфликтов путем, установленным между равноправными государствами, то есть путем войны, конечно, между Финляндией и Россией немыслимо.

Таким образом, ныне царствующему Государю в минуту поворота в финляндских делах предстояло решить, кто же правомочен осуществить державную власть для установления норм и порядка общегосударственного законодательства. Даровав, как самодержавный Государь, Основные законы Империи, Государь Император манифестом от 20 февраля 1906 г. оставил за собою право установить в свое время и законы общегосударственные. Он мог сделать это сам, он мог сделать это, вняв финляндским теориям, с помощью финляндского Сейма, он мог, наконец, призвать к этому делу русское народное представительство. Манифестом 14 марта этот вопрос разрешен, и законопроект находится перед вами, господа члены Государственной думы.

Вам предстоит решить вопрос исторических размеров, но во время этого исторического суда будут раздаваться и раздаются уже и обвинения, и укоры, и нарекания. Указывая на перечень, вам будут доказывать, что русская реакция стремится задушить автономию свободного народа (голоса слева: «Правильно»), тогда как в возможности пополнения перечня и заключается признак верховенства Русского государства, заключается обеспечение, в случае пропуска или недосмотра, от поворота вновь в такое же положение, в котором мы находимся в настоящее время.

Приглашение финляндских депутатов в Думу и в Государственный совет с решающим голосом — это акт величайшей справедливости, но это в то же время доказательство (шум слева; звонок председателя) единства Русской империи. Смущающий вас, как я слышал, некоторый дозор, в малой хотя степени, за школами введен в перечень вследствие той неприязни, того недружелюбия, которое внушается в школах детям по отношению к России и русскому языку. (Шум слева; звонок председателя.) Союзы, печать, общество — это все предметы, которые даже в сложных государствах составляют предмет общеимперского законодательства. (Голос слева: «Еще бы».)

Но нам будут указывать, конечно, что этим путем бюрократия стремится разрушить высокую местную культуру (голоса слева: «Правильно») и народное просвещение. Я вам отвечу словами докладчика, что независимо от финляндского правосознания существует еще другое правосознание, правосознание русское; вам будут указывать на то, что правительство не считается с интересами целого народа; на это я вам отвечу, что Государь доверил дело вам, а не бюрократии и что помимо вас не пройдет ни один имперский закон; вам, наконец, будут, вероятно, торжественно указывать на мнение якобы Европы, на тысячи собранных финляндцами за границей подписей; тут уже отвечу вам не я, а ответит вся Россия, что многие, видимо, еще не поняли, что при новом строе Россия не разваливается, не расчленяется на части, а крепнет и познает себя.

Разрушьте, господа, опасный призрак, нечто худшее, чем вражда и ненависть, — презрение к нашей родине. Презрение чувствуется в угрозе пассивного сопротивления со стороны некоторых финляндцев, презрение чувствуется и со стороны непрошеных советчиков, презрение чувствуется, к сожалению, и со стороны части нашего общества, которая не верит ни в право, ни в силу русского народа. Стряхните с себя, господа, этот злой сон и, олицетворяя собою Россию, спрошенную Царем в деле, равного которому вы еще не вершили, докажите, что в России выше всего право, опирающееся на всенародную силу. (Продолжительные рукоплескания правой и центра.)

Господа члены Государственной думы!

Время, протекшее со времени внесения в Государственную думу запроса о незакономерном применении правительством статьи 87 Основных законов, закрепило ходячее мнение о причинах, руководивших действиями правительства в этом деле, и придало им в глазах многих характер совершенной бесспорности. Моя задача — противопоставить этим суждениям совершенно откровенное изложение всего хода взволновавшего вас дела и, насколько возможно, полное и точное разъяснение побудительных причин, вынудивших правительство прибегнуть в данном случае к неожиданной и чрезвычайной мере.

Понятно, что речь моя, какой бы летописный характер она ни носила, все же ввиду сложившегося в различных политических кругах понимания правительственной политики будет восприниматься с некоторой неприязнью моими слушателями. Это первое и большое затруднение, с которым мне придется считаться в моих объяснениях. Но оно не единственное. Другое неблагоприятное для меня обстоятельство то, что мне приходится отвечать Государственной думе после того, как мною уже даны разъяснения по тому же предмету Государственному совету как стороне, наиболее заинтересованной в этом деле. А так как доводы правительства уже значительно исчерпаны, то мне не избежать некоторых повторений, хотя повторить я постараюсь лишь то, что, может быть, повторять и небесполезно. Повторения эти будут касаться, главным образом, формальной стороны дела, несмотря на то, что я огораживаться формальным правом не намерен. Но обойти эту сторону вопроса я не могу, так как мне в дальнейшем изложении придется опираться как на установленный факт на то, что в данном случае при других необходимых условиях не было со стороны правительства ни нарушения, ни обхода закона. Это необходимо мне и для более ясного освещения статьи 87, значение которой определяет права Короны и не может быть умалено без создания нежелательного прецедента.

Какие же формальные права присущи нашим законодательным учреждениям?

Государственная дума, так же как и Государственный совет, вправе, конечно, предъявлять правительству запросы из области управления, но весьма сомнительно, чтобы эти же учреждения вправе были запрашивать правительство по предметам свойства законодательного, хотя бы законодательные функции временно осуществлялись через Совет министров. Права наших палат в этом отношении твердо и ясно выражены в самом законе. Они заключаются в праве последующего обсуждения временных законов и отказа в последующей им санкции. Все возражения по этому поводу основаны, по моему мнению, на смешении двух понятий, двух моментов: права палат после того, как закон уже внесен в законодательные учреждения, и права палат предварительно контролировать формальную закономерность правительственного акта до этого.

Первое право — право отвергнуть закон по всевозможным мотивам и даже без всяких мотивов — совершенно бесспорно, а второго права просто не существует, оно представляло бы из себя юридический нонсенс. Первым обширнейшим полномочием поглощается право запроса; им определяются права законодательных палат, которые не могут стать цензором формальной правильности акта Верховной власти. Я знаю в практике западных государств случаи отклонения временных законов, проведенных в чрезвычайном порядке, но я не знаю случаев запроса о незакономерности таких актов, так как субъективная оценка и момента чрезвычайности, и момента целесообразности принадлежит, во всяком случае, не палатам. Это логично и понятно: законодательные учреждения не могут сделаться судьей закономерности законодательного акта другого учреждения. Обязанность эта по нашим законам принадлежит исключительно Правительствующему сенату, который не имеет права опубликовать или обнародовать незаконный, незакономерный акт.

Точно так же законодательные учреждения вправе запрашивать и председателя Совета министров, и отдельных министров, и главноуправляющих о незакономерных их действиях, но едва ли они вправе запрашивать о том же Совет министров как учреждение, не подчиненное Правительствующему сенату, в котором, когда Ему это благоугодно, председательствует Его Императорское Величество. Единственный раз, когда мне был предъявлен запрос о незакономерных действиях Совета министров как учреждения, а именно по изданию правил 24 августа 1909 г., я сделал оговорку о том, что существо этого запроса не соответствует природе запросного права.

Предъявленный в настоящее время Государственной думой запрос составлен с формальной стороны более осторожно, чем запрос Государственного совета, так как в нем отсутствует один довод, который лег в основу запроса Совета. Но довода этого касались во время прений о принятии запроса некоторые ораторы, и поэтому мне в двух-трех словах придется коснуться и его. Я подразумеваю опорочение права Верховной власти применять статью 87 при чрезвычайных обстоятельствах, возникших до роспуска палат. Но это право неопровержимо, оно зиждется, основано на жизненных условиях, и как бы наши жизненные и наши законодательные условия ни были различны от таких же условий в западных государствах, но и там, на Западе, это право понимается именно так, а не иначе, и авторитетное мнение науки признает правильность обращения к указанному праву во время перерыва занятий палат, вызванного действиями самих палат. Всякое другое толкование этого права неприемлемо, оно нарушало бы смысл и разум закона, оно сводило бы и право Монарха применять чрезвычайные указы на нет.

Чтобы покончить с формальной стороной вопроса, я отмечу еще по поводу указного права, как права чисто политического, что и в Западной Европе не существует норм, так сказать, конституционного его применения. Если вы не хотите обратиться к примеру Австрии, то возьмите пример Пруссии. Все чрезвычайные указы, изданные за последнее полстолетие в порядке параграфа 63 прусской конституции, подвергались оспариванию в прусских палатах, и хотя большинство из них были, в конце концов, приняты палатами, но многие из них вызывали сильные сомнения, как, например, касавшиеся натуральных повинностей, нового обложения, таможенных сборов и т. д. То, что пытаются представить у нас нарушением законов, незакономерностно, и в Пруссии, и в Австрии никогда не признавалось нарушением конституции.

Но если формальная сторона этого дела настолько безукоризненна, то чем же объяснить, господа, тот шум, который поднялся вокруг последних действий правительства: возбуждение в политических кругах, негодование одних, недоумение других? Конечно, наивно было бы со стороны правительства объяснять это непременным желанием сделать ему во что бы то ни стало неприятность. Несомненно, причины лежат гораздо глубже; чтобы исчерпать вопросы до дна, надо обратиться к ним, и я попытаюсь совершенно спокойно и беспристрастно разобраться в происшедшем, но, ввиду только что высказанных мною соображений, я в дальнейших своих объяснениях буду опираться не на статью 58 Учреждения Государственной думы, а на статью 40 и просто, добросовестно, насколько это мне доступно, изложу вам сведения по делу, которое, согласно этой статье 40, будет в будущем подлежать вашему рассмотрению. Я считаю это совершенно необходимым, так как Государственная дума не судебное учреждение, разрешающее уже законченный, совершившийся факт, анатомирующее мертвое тело; Государственная дума имеет дело с событиями длящимися, с жизнью страны, а жизненные явления требуют объяснения.

В дальнейшем мне, к сожалению, придется подчеркивать пункты и поводы к разногласию между мыслью, заложенной в основании запроса Государственной думы, и мыслью правительственной. Но ранее этого я мимоходом отмечу одно положение, которое не вызывает и не вызовет между нами разногласий. Правительство точно так же, как и Дума, понимает и признает применимость статьи 87 только в самых исключительных обстоятельствах, и статью эту оно не может, конечно, считать обычным оружием своего арсенала. Что же касается разногласий, о которых я только что упомянул, особенно тех, которые ведут в конце концов к применению чрезвычайных мер, то я охотно признаю, что всякое правительство должно их предвидеть и должно сообразовать свои действия с ожидаемыми последствиями.

Gouverner cest prevoir, — говаривала еще Великая Екатерина, и, конечно, правительство, действующее не в безвоздушном пространстве, должно было знать, что придет час и оно столкнется с двумя самостоятельными духовными мирами — Государственной думой и Государственным советом. Но так как эти два духовных мира весьма между собой различны, то люди, искушенные опытом, находили, находят и теперь, что правительство должно было мириться с политикой, скажем, некоторого оппортунизма, с политикой сведения на нет всех крупных, более острых вопросов, между прочим и рассматриваемого нами теперь, с политикой, так сказать, защитного цвета. Эта политика, конечно, не может вести страну ни к чему большему, но она не приводит и к конфликтам. Очевидно, во всяком случае, что ключ к разъяснению возникшего недоразумения — в оценке и сопоставлении психологии Государственного совета, Государственной думы и правительства, а в правильности их анализа и заключается разъяснение, требуемое от меня Государственной думой.

Психологию Государственного совета предвидеть было не трудно. Законопроекту правительства, внесенному в Государственный совет, придавалось уже заранее значение неудачной затеи, и, конечно, трудно было ждать от Государственного совета отождествления его же отказа в принятии этого закона с чрезвычайным обстоятельством. Признавая правительство по-прежнему лишь высшим административным местом, не считая его политическим фактом, Государственный совет должен был увидеть и увидел в совершившемся лишь борьбу между двумя началами — началом административным и началом законодательным, а в действиях правительства усмотрел лишь ущерб, нанесенный второму началу, законодательному, высшей правящей бюрократией.

Психология Государственной думы несколько сложнее, так как авторы запроса приписывают правительству нечто другое, и значительно худшее. Я, конечно, не касаюсь и не буду впредь касаться личных против меня нападок, личных выпадов; я остановлюсь на более существенной аргументации: правительство, господа, попросту заподозрено в том, что, пренебрегая всеми законами, даже и Основными, желает править страной по собственному усмотрению, собственному произволу (голос слева: «Верно»), и для того, чтобы легче этого достигнуть, желает приобщить к этому законоубийственному делу и самую Государственную думу (голос слева: «Правильно»; голоса справа: «Тише»); поэтому отношение правительства к Государственной думе понималось тут как яркая провокация или, как оратор Государственной думы более мягко выражался, как вызов. А так как закон был опубликован в думской редакции, то этому придавалось значение искушения, введения в соблазн Государственной думы с целью поссорить ее с Государственным советом, с целью уронить авторитет Государственной думы и воскресить эру административного засилья. (Шум слева; звонок председателя.)

Кроме этого, в попутных замечаниях обращает на себя внимание еще упрек о крайнем искажении смысла статьи 87 путем создания искусственного перерыва и обвинение правительства в нарушении избирательного закона. Вот приблизительно что думали, чувствовали и выражали авторы запроса Государственной думы. Мне, конечно, придется дольше остановиться на этих мыслях, но раньше я попытаюсь отстранить одно привходящее обвинение, на которое я только что сослался; попрек в нарушении избирательного закона. Я думаю, господа, нет ли тут недоразумения? Указ 14 марта ни одним словом не касается этого вопроса; наоборот, если в указе была бы сделана оговорка о сохранении прежнего порядка выборов, то этим самым были бы изменены правила выборов в Государственный совет и нарушена была бы статья 87 Основных законов. Конечно, несомненно, с введением в западной России земства отпадает статья 5 этих правил, но не указ 14 марта поражает эту статью, а она сама определяет себя как меру временную, подлежащую уничтожению при наступлении известных обстоятельств, ожидаемых законодателем.

Само собой, что полномочия нынешних членов Государственного совета остаются в силе и с введением земства до окончания срока их выбора, а за это время, очевидно, выяснится, окончательно определится судьба временной меры, проведенной в порядке статьи 87.

Покончив с этим эпизодическим обстоятельством, я возвращаюсь к основному вопросу. Из суждений господ членов Государственной думы ясно, что корень вопроса, то есть отклонение законопроекта о западном земстве, до настоящего времени не рассматривался Думой как нечто необычайное, как обстоятельство чрезвычайное. Если видели нечто чрезвычайное в последних событиях, то исключительно только в наружном, бьющем, бросающемся в глаза действии правительства, то есть в способе, а не в причине. Словом, решительность меры затмила ее цель, и чрезвычайность была признана не в существе вопроса, а лишь в применении статьи 87 как в доказательстве возвращения к худшему, что ли, из абсолютизмов — к абсолютизму зарвавшихся чиновников. (Голоса слева: «Верно».) Правительство, со своей стороны, видело корень вопроса в исключительности политического момента и статью 87 понимало лишь как совершенно, конечно, исключительное средство, но как законный способ выйти из ненормального положения.

Чтобы понять не только действия, но и побуждения правительства, надо исходить из предположения, что политические обстоятельства сложились не совсем обыденным образом. Припомним же, господа, положение государственных дел до мартовских событий. Всем известен, всем памятен установившийся, почти узаконенный наш законодательный обряд; внесение законопроектов в Государственную думу, признание их здесь обычно недостаточно радикальными, перелицовка их и перенесение в Государственный совет; в Государственном совете признание уже правительственных законопроектов обыкновенно слишком радикальными, отклонение их и провал закона. А, в конце концов, в результате, царство так называемой вермишели, застой во всех принципиальных реформах.

М[илостивые] г[осудари]!

Обсуждая вопрос, близко касающийся торговых наших отношений с Германией, мне само собой придется затронуть вопрос о договорных наших отношениях с этой державой — вопрос, приобретающий громадный интерес ввиду истечения через 2 года срока русско-германского торгового договора. При последующих прениях нам придется помнить, что дело это не подлежит нашему обсуждению с тех его сторон, которые соприкасаются с политикой или международными отношениями, и что нам следует оставаться на почве чисто местных интересов.

Относительно Германии Ковенская губерния находится в особом положении. Каких бы сравнительных облегчений ни добилось правительство при заключении нового договора с Германией, все же эпоха зернового хозяйства для нас кончилась и конкурировать с хлебом внутренних губерний наша губерния не может. Явление это обусловливается существованием у нас дифференциального тарифа, от которого правительство отказаться не может. Действительно, мы у себя не можем требовать от торговцев цены за хлеб высшей, чем стоимость хлеба во внутренних губерниях плюс провозная плата оттуда до Ковенской губернии. Следовательно, в нашу пользу, по сравнению с хозяйствами внутренних губерний, остается стоимость этого провоза, но на деле оказывается, что обработка земли у нас настолько дорога ввиду необходимости канав, химических удобрений и почва наша настолько беднее, что затраты по достижению одинаковых результатов со средними великорусскими губерниями превышают прибыль, которую нам дает разница на фрахте.

Что это так, видно из того, что к нам на местные мельницы ежегодно привозят все больше хлеба из внутренних губерний, у нас же увеличивается число правильных молочных хозяйств, то есть существует стремление скармливать зерно свое у себя дома. В этом направлении местное хозяйство наше будет, вероятно, идти дальше и, по-видимому, обстоятельства для нас сложились так, что нам, при заключении нового торгового договора с Германией, настолько же, насколько и вопрос о пошлинах на хлеб, важен вопрос об ограждении интересов нашего скотоводства.

Скотоводство может быть двух типов — молочное и мясное. В первом случае — в целях скармливания молочных остатков, важно свиноводство в качестве подсобного промысла и выгодный сбыт свиней, во втором же случае важен сбыт мясного рогатого скота. При плохом питании нашего народа, у нас нет достаточно обширного внутреннего рынка для сбыта свиней и скота, туго идет также из наших деревень сбыт животных частей в свежем состоянии, а также кож, топленого сала, костей, рогов, шерсти и волоса. Открытие новых рынков сбыта для этих продуктов создало бы, вероятно, целый ряд побочных производств, имеющих при настоящих условиях немаловажное значение для сельского хозяйства. Возрождение мясных продуктов в Германии делает вероятною возможность добиться от германского правительства некоторых облегчений при переговорах о новом договоре, срок которого начнется 18 декабря 1903 г. Интересны поэтому некоторые сведения из новейшей истории вывоза за границу нашего скота.

Начать следует с основного циркуляра министра внутренних дел от 11 марта 1889 г. за № 534, в котором возвещалось, что ввиду результатов, достигнутых применением в Европейской России законоположений от 30 мая 1876 г., 3 июня 1879 г. и 11 мая 1882 г., можно надеяться, что в недалеком будущем безусловное воспрещение доставки нашего скота и его продуктов на многие из иностранных рынков будет отменено и даже ныне одно из западных государств готово открыть свои рынки для русского скота. Для окончательного же устранения серьезного повода к пропуску нашего скота за границу вменялось в обязанность местным властям применение тогда же изданных правил о ветеринарно-полицейском надзоре за скотом, предназначенным для отправки за границу. Из означенных правил видно, что в то время вывоз за границу крупного скота допускали морским путем лишь из Одессы и Севастополя, а по железным дорогам через Волочиск и Радзивиллов.

Таким образом, 12 лет тому назад прусская граница была для нашего крупного скота закрыта.

…со стороны Министерства внутренних] дел состоялось 29 июля 1895 г. за № 463 подтверждение о строгом соблюдении ветеринарно-полицейского надзора за экспортным скотом. Видимо, со стороны нашего правительства делались попытки заставить германское правительство изменить свое решение о запрещении ввоза нашего скота, так как в протоколе Русско-германской конференции от 9 февраля 1897 г. заключается обещание германского правительства вновь рассмотреть вопрос о ввозе скота, как только будет закончено преобразование в России ветеринарной части.

Эпоха эта с точки зрения германского правительства, вероятно, очень еще далека. Во всяком случае, нам, продавцам скота, обсуждающим, в какой форме нам необходима правительственная помощь в этом деле, необходимо быть хоть в общих чертах в курсе того положения, в котором поставлена у нас ветеринарная часть. Для выяснения этого вопроса я пользовался богатым материалом, предоставленным в мое распоряжение г. губернским ветеринаром А. К. Березкиным, и его просвященными разъяснениями тех деталей дела, которые мне не были вполне понятны. Ход распоряжений по ветеринарному управлению показывает, что упорядочение этого дела продвигается вперед быстро и что успехи в этой отрасли достигнуты немалые. До 1897 г. собственно отдельного ветеринарного управления в губерниях не было совсем и делом этим заведовали врачебные инспектора. В 1897 г. учреждена должность губернского ветеринара, и этому предшествовало учреждение должностей уездных ветеринаров и 14 ветеринарных фельдшеров. В 1898 г. собственно для города Ковны определены 2 ветеринарных врача, ветеринарный фельдшер, 2 микроскопистки и 4 ветеринарных надзорщика. В 1899 г. в г. Ковну назначен ветеринар скотопригонного тракта.

Конечно, во всех этих мероприятиях встречаются некоторые затруднения, главным из которых является общий недостаток ветеринаров в России (всего в России 4 ветеринарных института, выпускающих 200 человек в год на все ведомства), скудность содержания, имеющая последствием переход в другие ведомства, и привлечение хорошими окладами ветеринаров для борьбы с эпизоотиями на Кавказ, являющийся для ветеринаров каким-то Эльдорадо.

…Большинство же ветеринарных фельдшеров не окончили ветеринарных школ, а набираются из бывших военных фельдшеров. Затруднения эти, конечно, устранимые, и губернская, так же как и центральная, администрация озабочена прекращением этих недостатков, которые неизбежны в деле, организуемом заново.

Если приведенные данные доказывают, что германское правительство не вправе считать у нас ветеринарный надзор несуществующим, то результаты, достигнутые на месте очагов заразы — на Кавказе и в Азиатской России, дают право возражать против другого нарекания германского правительства, что Россия служит местом непрекращающейся чумы рогатого скота и других эпизоотий. Вот что по этому вопросу сообщил мне г. Березкин.

«Не только Европейская Россия более 10 лет совершенно освобождена от чумы рогатого скота, но и в наиболее отдаленных окраинах Северного] Кавказа и значительной части Азиатской России, благодаря настойчивым и энергично принятым мерам со стороны Министерства внутренних дел, чума рогатого скота настолько подавлена, что это обстоятельство послужило основанием для Особого совещания, состоявшегося в мае месяце 1899 г. при ветеринарном управлении Министерства внутренних дел, прийти к заключению, что

1) все местности Империи, простирающиеся от западногерманской границы нашей до Тобольской губернии и Акмолинской области включительно, а равно от Кавказского хребта и Черного моря до Архангельской губернии включительно, должны быть признаны вполне благополучными по чумной эпизоотии;

2) во всем безопасном по чумной эпизоотии районе Империи (п. 1) надлежит установить однородный порядок передвижения крупного рогатого скота и овец, причем производить это передвижение, если это выходит за пределы местных нужд, не иначе, как по железным или водяным путям (см. № 70 Правит, вести. 1900 г.).

Заключение названного Совещания представляется особенно ценным, потому что оно не есть плод спешной кабинетной работы, а является результатом целого ряда совещаний, в которых принимали участие представители министерств внутренних дел, путей сообщения, земледелия и государственных имуществ, чины ветеринарно-административного надзора: Закавказского и Туркестанского краев, городов — С.-Петербурга, Москвы, а равно 38 губерний и областей Европейской и Азиатской России, 21 представитель земских управ, 10 представителей сельскохозяйственных обществ и сельских хозяев и 3 представителя скотопромышленности.

Разделяя предположение Совещания, Министерство внутренних дел признало необходимым издать новые правила о порядке передвижения крупного рогатого скота и овец в пределах Европейской России, опубликованные в № 27 «Правит[ельственного] вестн[ика]» 1900 г. На основании этих общих правил изданы, по утверждении Министерством внутренних дел, ковенским губернатором местные правила от 27 октября 1900 г., взамен таковых же правил от 17 мая 1892 г.

Несмотря на столь строгие запретительные меры касательно доступа нашего скота и сырья, сама Германия не свободна от эпизоотий и в Германии из года в год существуют также эпизоотии, как, например, ящур, сап, туберкулез, повальное воспаление легких, сибирская язва.

…Если отпадает вопрос о ковенском рынке вообще, то является другая комбинация: отчего не воспользоваться тем обстоятельством, что Ковно первоклассная крепость и что войсковые части являются крупнейшим покупателем, притом на наличные деньги, притом мяса вообще без разделеления на кошерное и трефное.

Этот вопрос мне кажется своевременным потому что в Ковно было сделано начало в этом направлении и здесь несколько времени функционировала своя военная скотобойня, покупавшая непосредственно у скотовладельцев. Год тому назад скотобойня эта закрыта.

Но передо мной лежит живой, талантливый реферат д-ра Покровского, заведовавшего этой бойней и доказывающего, насколько вреден для войск и убыточен подрядочный способ и насколько желательно возобновление действий военной скотобойни.

Для нас же изо всего этого может быть свой вывод.

Мне кажется, что у нас, помещиков, имеется как раз тот товар, который нужен войскам: порода скота у нас улучшается, крупнее крестьянского, перед продажею он откармливается, и у каждого помещика имеется ежегодно на продажу или бык, который уже тяжел для случки, или коровы, у которых количество молока уменьшилось и которые поэтому бракуются. Вот и возникает вопрос, — не следует ли ходатайствовать перед комендантом о возобновлении действия крепостной скотобойни, с тем чтобы покупался у помещиков, возложив на наш синдикат оборудование этого дела, то есть прием скота от посылающих его в Ковно помещиков, сдача на скотобойню и ведение расчетов с военным ведомством. Организация такого мясного бюро была бы большим шагом вперед, особенно ввиду перспективы возможности открытия через 2 года громадного экспортного рынка для нашего скота, к чему подготовиться необходимо. Но может быть дело это не под силу нашему синдикату, может, оно слишком мудреное? Это, конечно, и требует не только обсуждения с вашей стороны, но и глубокого изучения.

Я пришел к концу и считаю нужным ясно резюмировать свои выводы, но раньше полагаю нравственным долгом своим сделать почтенному собранию одно предложение, а именно высказать благодарность лицу, которому мы обязаны получением богатого материала, предложенного вашему обсуждению. Лицо это из скромности не пожелало само выступить публично. Это губернский ветеринар г. Березкин, присутствующий в нашем собрании.

Переходя к выводам моим, формулирую их следующим образом:

1) При заключении нового торгового договора с Германией у Ковенской губернии, кроме общих с остальными местностями России интересов, касающихся пошлины на зерновой хлеб, существуют свои собственные пограничные интересы относительно условий экспорта в Германию живого скота, мяса и животных частей в свежем и сухом виде.

2) Интересы эти заключаются в сохранении ныне существующих пошлин и отмене полного запрещения вывоза рогатого скота, свиней и мяса из Ковенской губернии.

3) При выборе пограничного пункта, через который был бы разрешен этот вывоз, следует остановиться на Таурогене и ходатайствовать перед правительством об открытии в этом пункте при заключении нового торгового договора с Германией границы для сказанной цели.

4) Кроме открытия границы, крайне важно изменение порядка взаимного обмена извещений о мерах карантинных и ветеринарно-полицейских, и с этой целью следует ходатайствовать, во избежание принятия провинциальными властями мер экономических, под предлогом ветеринарно-полицейских, о взаимном извещении о принятых мероприятиях, или, по крайней мере, об основаниях сих мероприятий дипломатическим путем, — что при легкости телеграфных сношений не может представить препятствий.

5) Одновременно с разрешением вывоза скота через Тауроген необходимо, для успеха дела, установить в этом пункте строгий ветеринарный надзор, для чего учредить там должность пунктового ветеринара, в распоряжении которого были бы ветеринарные фельдшера, надзорщики и микроскописты. Об этом следует возбудить ходатайство перед правительством.

6) В период времени до 1903 г. следует организовать сбыт помещичьего скота в военное крепостное ведомство, для чего избрать комиссию, которая ходатайствовала бы перед г. комендантом о возобновлении действий военной скотобойни и организовала бы при с[ельско]хоз[яйственном] товариществе (синдикате) мясное бюро.

К обсуждению этих тезисов я и прошу вас, м[илостивые] г[осудари], предложив вам избрать вместе с тем комиссию, которая занялась бы рассмотрением других вопросов, возникающих из торговых наших отношений с Германией, влияющих на местное наше сельское хозяйство и устранимых при заключении нового русско-германского договора.

Таких вопросов, конечно, немало, один уже беспошлинный вывоз в Германию всех продуктов, обогащающих косвенно и прямо ее почву как жмыхов, барды, мякины, отрубей, животных удобрений и костей, заслуживал бы серьезного обсуждения со стороны специальной комиссии.

РГИА.Ф. 1662. On. 1. Д. 59. Типографский оттиск.

Вступив 26 марта 1903 г. в управление Высочайше вверенной мне Вашим Императорским Величеством Саратовской губернией и ознакомившись путем личного обозрения с ее положением, я не могу не остановиться прежде всего на современном ее экономическом состоянии и на сильно развитом в значительной ее части политическом движении.

Часто повторяющиеся за последние годы неурожаи хлебов неблагоприятно отозвались на хозяйственном строе сельского населения: обеднели главным образом крестьяне малоземельные, увеличилось количество безлошадных дворов и потребовалась энергичная помощь населению со стороны правительства, как по выдаче продовольственных и семенных ссуд, так и по устройству общественных работ.

При объезде губернии я убедился, что острая нужда была повсюду своевременно удовлетворена и народ с обновленными силами занят полевыми работами, причем господствует бодрое настроение, ввиду удовлетворительных пока видов на урожай.

Помощь правительства выразилась в 1902 г. в ссудах на продовольствие на сумму 840 000 руб., на обсеменение яровых полей на сумму 674 500 руб., и на тот же предмет на сумму свыше 100 000 руб. из остатков от операции по неурожаю 1901 г., и кроме того, распоряжением Министерства финансов было доставлено 582 434 пуда семенной ржи. Всего населению в 1902 г. было выдано хлеба из запасных магазинов и за счет имперского капитала на сумму 1 920 891 руб. В предыдущий 1901 г. хлеба выдано на сумму 2 121 694 руб.

Кроме этого Министерством внутренних дел ассигновано было на производство общественных работ сначала 325 000 руб., а затем дополнительно еще 75 000 руб., причем производство этих работ передано земским учреждениям, которые, следует надеяться, приложат все старание, чтобы оправдать оказанное им в этом деле доверие.

В настоящее время долг населения по ссудам из продовольственных капиталов равняется 6 754 525 руб., кроме долга государственному казначейству по ссудам в голодные 1891 и 1892 гг., равняющегося 1 200 000 руб. Если принять во внимание, что к 1 мая сего года местных хлебных запасов составляло по губернии налицо до 3 000 000 пудов, вместо 8 198 836 пудов, установленных по норме по числу душ, то экономическое положение населения должно признать сильно поколебленным и достигнуть удовлетворительного положения оно может лишь после нескольких лет хорошего урожая.

Одним из тяжелых последствий неурожая были эпидемии цинги и тифа, появившиеся в Хвалынском уезде еще в июле месяце 1901 г.

Борьбу с ними всецело приняло на себя Общество Красного Креста.

При первых тревожных известиях о заболеваниях Саратовское управление Общества сформировало и отправило в Хвалынский уезд два врачебно-продовольственных отряда из врачей, фельдшеров и сестер милосердия. Повсюду, где были заболевания, на средства Общества были открыты столовые и организована раздача пищевых продуктов.

Число столовых достигло 39; из них было 32 бесплатных и 7 дешевых; последние — для рабочих, на местах общественных работ. Врачебно-продовольственные отряды и столовые действовали в Хвалынском уезде до начала июля 1902 г., то есть до окончательного прекращения эпидемий.

Больных было в этом уезде до 2000 цинготных и до 150 тифозных.

Обедов и ужинов из столовых Общества Красного Креста отпущено: бесплатных — 1 884 459 и дешевых — 56 849.

Вслед за Хвалынским уездом цинга и тиф появились в начале 1902 г. в уездах Балашовском, Вольском, Саратовском и Сердобском, но здесь заболевания были немногочисленны и слабее по своей форме.

И в этих уездах борьбу с эпидемиями взяло на себя Общество Красного Креста. Где появлялись заболевания, оно или открывало столовые, или организовывало раздачу пищевых продуктов на руки.

Эта помощь в пяти уездах обошлась Обществу Красного Креста свыше 100 000 руб.

Неблагополучное материальное положение сельского населения дало возможность врагам государственного порядка направить свою деятельность в среду крестьянскую и произвести попытки к возбуждению крестьян против землевладельцев с целью нанесения последним ущерба, главным образом путем земельных захватов и поджогов владельческих построек.

Если революционная деятельность в городах может быть и предупреждена, и парализована действиями полиции и не вызывает настоятельной тревоги, не захватывая широких и самых крепких кругов городских обывателей, то малейший успех противоправительственной агитации в деревне должен останавливать на себе самое бдительное внимание администрации, так как спокойствие крестьянского населения служит залогом порядка в государстве, отдельные же вспышки среди темного сельского люда могут неожиданно принять крупные размеры и заразительно действуют на неразвитые крестьянские массы.

Вследствие сего я, при первом же обозрении губернии, старался лично вникнуть в причины столь нежелательного явления, и пришел к убеждению, что единственная почва, на которой может иметь успех агитация среди крестьян, это вопрос земельный. Неурожай может создать недовольство, жалобы и подготовить почву для агитации, но крестьянин отлично осознает, что на помощь ему во время недорода приходит правительство, и сбить его с толку могут только рассказы и слухи, иногда даже вздорные и нелепые, о переделе или прирезке земли.

Это доказывает, насколько жизненно важно для крестьянства решение вопроса о землеустройстве и об обеспечении землею. В Саратовской губернии фабрик и промыслов очень мало, население привыкло исключительно к земледельческому труду и хотя острого малоземелия не ощущается, но в тех обществах, где крестьяне на малом и дарственном наделах, нужда в земле велика и таких малоземельных до 25 % общей крестьянской массы. Для этих крестьян трудно осуществимо и приобретение земли с помощью Крестьянского банка, так как у них нет средств на требуемую банком приплату, трудно им при бедности дается и переселение в Сибирь: аренда же частновладельческих земель достигла в некоторых уездах небывало высоких размеров. Объясняется это чрезмерным поднятием цен на землю, вследствие громадного на нее спроса, главным образом со стороны тех крестьян, которые могут осилить покупку земли; соразмерно с ростом ценности земли растет и земельная рента, что вызывает в некоторых местах волнение и недовольство крестьян. Последним обстоятельством пользуются агитаторы и, полагая, что разрешение земельного вопроса не под силу правительству, стараются поставить на очередь этот вопрос в деревне и всеми способами его раздувать.

К счастью, насколько я мог убедиться при личном объезде губернии, крестьяне в огромном большинстве ждут улучшения своего положения от правительства. Знают и верят, что царь озабочен их судьбою, и сильно обнадежены тем местом Все-милостивейшего манифеста Вашего Императорского Величества, в котором Вашему Величеству благоугодно было указать на предстоящее направление деятельности Крестьянского банка к дальнейшему упрочению народного хозяйства и благосостояния крестьянства.

В упомянутых выше поджогах и беспорядках участвуют в большинстве случаев лишь незначительные группы молодых крестьян, поставленных на ложный путь пропагандистами, внушающими им противоправительственные и социалистические идеи. Особенно сильно велась пропаганда в Балашовском уезде, но настолько ловко и осторожно, что в последнее только время усилия жандармской и общей полиции имеют некоторый успех; несколько злонамеренных лиц, самых влиятельных и опасных, уже удалены из губернии. Вследствие сего и группы крестьян-агитаторов потеряли отчасти свою силу, не так уже запугивают своих односельчан, и я смею надеяться, что мерами воздействия, которые дает мне Положение об усиленной охране, удастся понемногу поколебать их значение и ослабить пропаганду в деревне.

К весьма печальным явлениям я должен отнести участие в этой пропаганде нескольких учителей народных училищ. К сожалению, в учительской среде, мало обеспеченной, предоставленной самой себе, разбросанной по отдаленным малокультурным селам и деревням, легко развивается недовольство и, при недостаточном сравнительно развитии учителей, они легко поддаются влиянию лиц, якобы обнаруживающих к ним интерес и сочувствие и наталкивающих их на политическую пропаганду.

Хотя, покуда явление это нельзя признать общим, но обнаруженные отдельные случаи политической неблагонадежности учителей указывают, казалось бы, на необходимость обратить на этот предмет особенное внимание, причем желательно было бы принять меры к улучшению их материального положения, особенно к обеспечению их в старости, безразлично при службе их в императорских или земских школах.

Кроме упомянутых отдельных случаев пропаганды в наших школах, обнаружена, к сожалению, и преступная агитация среди учеников Мариинского земледельческого училища под Саратовом, которые перепечатывали нелегальные издания — прокламации и брошюры и распространяли их среди крестьян. В настоящее время виновные задержаны и агитация прекращена, но в высшей степени прискорбно то, что в училище этом воспитываются по большей степени крестьянские дети, близкие к народу, ввиду чего проникновение в их среду революционной заразы особенно опасно.

В частности, бывшие в прошлом 1902 г. в Саратове и в Саратовской губернии волнения и беспорядки сводятся к нижеследующему.

В Саратове агитация имела некоторый успех, главным образом среди фабричных и заводских рабочих, но стачки и забастовки, происходившие между ними в 1901 г., в 1902 г. не повторялись, хотя злонамеренные лица и прилагали все усилия, чтобы их вызвать.

Так, в конце апреля были получены сведения, что на 1 мая, в день рабочего праздника, в Саратове готовится уличная демонстрация, участвовать в которой призывались все рабочие, с целью предъявить требования не только экономического, но и чисто революционного характера. Принятые властями меры предосторожности предотвратили демонстрацию 1 мая, но она состоялась в ближайшее воскресенье, 5 мая.

В этот день, около часа, на центральном базаре появилась толпа демонстрантов с красными и черными флагами.

Толпа с пением революционных песен и разбрасывая прокламации, призывающие народ к свержению правительства и самодержавия, направилась на главную улицу, куда подоспела и полиция. Произошла свалка, в которую вмешалась и посторонняя публика. При содействии последней полиции вскоре удалось загнать большинство манифестантов в ближайший двор и арестовать. При этом выяснилось, что рабочих к манифестантам примкнуло мало.

Из виновников демонстрации часть приговорена Саратовской судебной палатой к бессрочной ссылке на поселение, часть выслана административным порядком, а относительно некоторых вопрос о высылке еще не разрешен Министерством внутренних дел. Высылка административная была предпринята по ходатайству моего предшественника, который просил об удалении из Саратова 32 лиц, состоящих под полицейским надзором (в числе их организаторы демонстрации).

Несмотря, однако, на удаление значительного числа лиц, занимавшихся революционной пропагандой, последняя не прекращается, хотя после обнаружения одного из главарей противоправительственного движения, члена городской управы Милашевского, и ареста его, заметна некоторая разъединенность в действиях агитаторов.

В крестьянском населении агитация имела успех главным образом в уездах Балашовском, Сердобском, Петровском и Аткарском, где местами возникали аграрные беспорядки, для прекращения которых посылались пехотные войска, временно расположенные с этой целью на узловой станции железной дороги Ртищево, и небольшие казачьи отряды, нанятые на время моим предшественником из свободных казаков Астраханского войска на средства, исходатайствованные у Министерства внутренних дел. При пользовании войсками наглядно выяснилось преимущество казаков в деле водворения порядка перед пехотою: не говоря уже о большой их подвижности, их действия уже потому успешнее, что не влекут за собою кровопролития, так как разгоняют толпу с самого начала, в случае надобности, не оружием, а нагайками.

Такого рода казачья полицейская команда имеется и в настоящее время в моем распоряжении, с разрешения г. министра внутренних дел, и при малочисленности войск в губернии является неоценимым органом охранения порядка.

Из крестьянских беспорядков необходимо отметить нижеследующие.

В Сердобском уезде, в с. Хованщине, упорно циркулировали слухи, что земли помещиков в недалеком будущем должны перейти к крестьянам. Крестьяне волновались, и отношение их к землевладельцам крайне обострилось. Воспользовавшись этим, один из местных крестьян, Иван Серков, из корыстных целей, стал убеждать односель-цев, что у него уже имеются неоспоримые доказательства их прав на землю соседнего помещика, причем показывал шкатулку, в которой будто бы хранились эти документы. Волнение крестьян возрастало.

Между тем полиция получила сведения, что в шкатулке хранятся прокламации, привезенные им из Петербурга, куда он ездил на счет общества якобы для ведения дела об отобрании в пользу крестьян помещичьей земли. Местный полицейский урядник явился с понятыми в дом Серкова в отсутствие последнего и взял шкатулку, чтобы доставить ее приставу. Соседи Серкова подняли тревогу и погнались за урядником, но последний успел передать шкатулку сотскому и ускакать на лошади в село Беково, к становому приставу, который и поспешил в Хованщину.

Здесь пристава встретила толпа крестьян, настолько возбужденная, что никакие убеждения на нее не действовали. Толпа бросилась на пристава, тяжко его изувечила, избила урядника, старшину, бросившегося защищать пристава, и сотского.

Получив по телеграфу эти сведения, бывший губернатор немедленно явился в Хованщину, куда вызвал две роты солдат со станции Ртищево. К волостному правлению немедленно собралась огромная толпа крестьян, которая не поддавалась убеждениям губернатора и не хотела допустить ареста зачинщиков. Когда же войска оцепили самую шумную часть толпы, в которой находились главные виновники беспорядков и нанесения побоев приставу, остальные крестьяне стали требовать их освобождения, заявляя, что виновато все село и что они не допустят арестов.

Принять какие-либо решительные меры губернатор не мог: пришлось бы действовать оружием, но в таком случае пострадали бы, прежде всего, ни в чем не повинные женщины и дети, которых толпа умышленно выставила вперед. Тогда губернатор вызвал из Саратова только что сформированную полсотню казаков, быстрое прибытие которых сразу дало возможность наказать и развеять шумевшую толпу и произвести аресты главных виновников беспорядка.

Прибытие казаков сразу подчинило толпу авторитету губернатора, и полное усмирение села было делом не больше двадцати минут.

По дороге из Хованщины губернатор получил известие о тревожном настроении крестьян села Владыкина, тоже Сердобского уезда. Оказалось, что здесь крестьяне предъявили землевладелице Олсуфьевой требование или продать, или сдать им в аренду землю на условиях, ими самими определенных. Явившиеся с этим требованием уполномоченные от сельского общества вели себя по отношению к владелице возмутительно и предложили ей обдумать вопрос до 12 часов ночи. После этого срока крестьяне грозили разгромить усадьбу.

Губернатор с отрядом в 40 казаков явился в с. Владыкино, при содействии казаков собрал сход и тех уполномоченных, которые приходили к г-же Олсуфьевой со своими требованиями, подвергнул наказанию розгами. Эта мера сразу водворила порядок: весь сход стал на колени, выражал раскаяние в своем поступке и дал обещание никогда не повторять беззаконий.

В Балашовском уезде был ряд самовольных захватов крестьянами помещичьего имущества и поджогов, и отношения крестьян к властям были вызывающи. Губернатор из Сердобского уезда отправился в центр преступной пропаганды Балашовского уезда, село Ключи.

Здесь им был собран сельский сход, которому разъяснена преступность действий крестьян, сделано предупреждение против распространяемых среди них злоумышленниками подпольных изданий и подвергнуты наказанию розгами 10 главных подстрекателей.

В деревне Глебовне, тоже Балашовского уезда, крестьяне напали на усадьбу землевладельца Сафонова и произвели там разные бесчинства. Губернатор отправился в эту деревню, вызвав туда же роту солдат и отряд казаков, созвал сельский сход, дал ему соответствующее нравоучение, а главных виновников наказали розгами.

В селе Макарове, Балашовского же уезда, произошли крупные беспорядки 8 июля на ярмарке. Крестьяне-торговцы напали на патруль казаков из 3 человек; на помощь последним явился исправник с казачьим отрядом. Произошла свалка. Крестьяне огромной толпой нападали, вооруженные кольями и оглоблями, и казакам только после больших усилий удалось оттеснить их, арестовать 15 виновных и восстановить порядок.

В Петровском уезде, как и в Балашовском, агитация вызвала целый ряд поджогов имущества землевладельцев. Виновных удалось обнаружить, и все они преданы суду.

В Аткарском уезде пропаганда имела значительно меньший успех, тем не менее в некоторых селениях крестьяне прониклись преступными идеями, хотя и держали себя в прошлом году спокойно.

В остальной части Высочайше вверенной мне Вашим Величеством губернии подпольная деятельность была менее энергична, влияния не имела и население оставалось спокойным, за исключением двух селений Камышинского уезда — Верхней Добриники и Жирного, где в 1902 г. у повторились давнишние споры о праве пользования землею, вызвавшие необходимость вмешательства властей и удаления административным порядком 5 крестьян, подстрекавших своих односельцев к самовольному захвату чужой собственности.

В общем, почитаю долгом своим еще раз засвидетельствовать перед Вашим Императорским Величеством, что из объезда губернии и личных повсеместно расспросов крестьян и разговоров с ними я вынес полное убеждение, что значительное большинство их одушевлено чувствами законности и порядка.

Вследствие сего я смею надеяться, что неуклонное принятие мер строгости по отношению к виновникам агитации и вместе с тем внимательное отношение к действительным нуждам народа и созидательная в этом направлении деятельность, согласно Всемилостивейше предначертанным Вашим Императорским Величеством в манифесте от 26 февраля сего года указаниям, обеспечит в будущем спокойное и нормальное течение сельской жизни Саратовской губернии.

В 1902 г. во исполнение утвержденного 22 марта 1902 г. Вашим Императорским Величеством положения Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, об учреждении губернских и уездных комитетов, были открыты таковые и в Саратовской губернии.

Обсудив почти все вопросы по программе, выработанной Особым совещанием, означенные комитеты воспользовались предоставленным им правом рассмотреть вопросы и не вошедшие в программу, но имеющие то или другое значение в интересах поднятия сельскохозяйственной промышленности и экономического положения губернии.

По большинству вопросов многими из участвовавших в комитетах лиц были составлены особые записки, которые могут служить не бесполезным материалом для правильного освещения нужд сельскохозяйственной промышленности в Особом совещании, куда в строго систематизированном порядке направлены бывшим саратовским губернатором тайным советником Энгельгардтом с его заключениями и несколькими личными его записками труды губернского и уездных комитетов.

В общем итоге, при окончательном рассмотрении работ в губернском комитете, в значительном большинстве случаев получились довольно согласные решения как о причинах, влияющих на упадок сельскохозяйственной промышленности, так и относительно мер к улучшению ее положения, при этом деятельность комитетов протекала без всяких обострений, и если в редких случаях в некоторых уездных комитетах имели место частичные уклонения в суждениях отдельных лиц, то [они] устранялись тайным советником Энгельгардтом и не вызывали каких-либо последствий, которые в той или другой степени могли бы невыгодно отразиться на решении вопросов по их существу.

Такое в общем спокойное, серьезное и добросовестное отношение к делу я объясняю тем, что большинство членов комитетов были серьезно проникнуты важностью предложенной их вниманию задачи и искренно желали оправдать доверие Вашего Величества, будучи преисполнены в то же время чувством глубокой благодарности к заботливому попечению Вашего Императорского Величества по отношению к одному из важнейших вопросов экономического преуспеяния России.

Получив милостивую телеграмму Вашего Императорского Величества, имею счастие всеподданнейше доложить, что жизнь моя принадлежит Вам, Государь; что все помыслы, стремления мои — благо России; что молитва моя ко Всевышнему — даровать мне высшее счастие: помочь Вашему Величеству вывести нашу несчастную Родину на путь законности, спокойствия и порядка.

Вашего Императорского Величества

Верноподданный

Петр Столыпин

13 августа 1906 г.

ГАРФ. Ф. 601. On. 1.Д. 1352. Л. 3.

1911 г., сентября 1 дня в г. Киеве, я, отдельного корпуса жандармов подполковник Иванов 2), вследствие предложения прокурора Киевской судебной палаты, в порядке 261 ст. Уст. угол. суд. допрашивал нижепоименованного, который показал: зовут меня Дмитрий Григорьевич Богров, вероисповедания иудейского, от роду 24 года. Звание помощника присяжного поверенного. Проживаю в г. Киеве, Бибиковский бульвар № 4, кв. 7. К делам политического характера не привлекался.

Господа члены Государственной думы!

В течение перерыва наших занятий совершилось удручающее и беспримерное по своей обстановке злодеяние. В Киеве, 1 сентября, убит председатель Совета министров П. А. Столыпин. Он пал от руки злодея среди блеска киевских торжеств во время пребывания в Киеве Августейших Гостей, едва не в присутствии Его Величества Государя Императора и на глазах Его Августейшей Дочери.

Всем хорошо известно, что П. А. Столыпин с первых же шагов своих на ответственном посту руководителя нашей внутренней политики стал ненавистен тем темным и роковым силам, которые издавна своими безумными выступлениями тормозят спокойное поступательное развитие нашего государственного строя. Убитый министр своей непоколебимой твердостью стоял для них непреодолимым препятствием, и взрыв на Аптекарском острове, унесший столько напрасных и невинных жертв, целый ряд предотвращенных покушений, постоянная опасность осуществления таковых — все это всегда, как дамоклов меч, висело над головой неутомимого стража русской государственности и порядка.

Все эти опасности не смущали самоотверженного государственного деятеля, и он продолжал упорную борьбу, не допуская и мысли об оставлении своего поста в тяжелое для страны время. Судьба, однако, предназначила ему в удел мученический венец, и он окончил дни свои среди тяжких страданий. Когда мысленно возвращаешься к прошлому, к подробностям удавшегося — увы! — на этот раз покушения, к тому особому характеру, который оно носило, то невольно спрашиваешь себя: ужели возможно, чтобы убийство первого слуги государства совершилось там, где, казалось бы, он должен был считать себя в полной безопасности? И если дикая расправа путем террористических актов всегда отвратительна, то теперь, когда ее жертвою стал один из лучших сынов своей родины, оно вызывает справедливое и горячее негодование всей страны. (Рукоплескания центра и справа.)

Господа члены Государственной думы! Среди нас в этом зале ярко обозначились политический облик и выдающиеся государственные дарования безвременно погибшего председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. Вся его выдающаяся государственная деятельность проходила здесь перед нами, и почтить его память добрым Еловом — наш нравственный долг. Петр Аркадьевич Столыпин нам, убежденным сторонникам представительного строя, был особенно дорог своей глубокой уверенностью в необходимости его для блага России и искренней верой в его глубокий государственный смысл.

Вспомним также, господа, с каким вниманием и глубоким интересом мы слушали здесь горячие, полные содержания и глубоких государственных мыслей речи убитого ныне председателя Совета министров, как увлекательны бывали его выступления на трибуне Государственной думы. Смело скажу, что в этих речах звучала такая сила убеждения, так чувствовалось в них страстное желание блага родине, что они невольно подкупали своей искренностью и нередко захватывали всех нас. (Голоса: «Верно».)

Мы все хорошо знаем, что лично для себя усопший министр никогда ничего не искал, что стремление к личной выгоде было совершенно чуждо его честной неподкупной душе (голоса справа: «Верно»), что этот рыцарь без страха и упрека жил лишь стремлением ко благу родины так, как он понимал его своей глубоко русской душой. Его неусыпной заботой было неуклонное, хотя осторожное и осмотрительное, движение вперед по пути развития политической и общественной жизни в России. И если не все одинаково с ним оценивали эти пути, то чистота его побуждений и нравственная, как и политическая его незапятнанность признаются решительно всеми, не исключая его политических противников. Прямой по характеру и чуждый извилистых путей, П. А. Столыпин был воплощенное сознание своего долга перед родиной и никогда не уклонялся от ответственности за свои действия. Всей своей сильной, крепкой душой и могучим разумом он верил в мощь России, всем существом своим верил в ее великое, светлое будущее. Вне этой веры он не понимал государственной работы и не мог признать ее значения. Он разбудил дремавшее национальное чувство, осмыслил его и одухотворил.

Верный и преданный слуга своего Государя, усопший председатель Совета министров беззаветно трудился к возвеличению и славе Престола, отдавая этому служению все свои силы и помыслы. Захватывают душу его последние минуты: «Я рад умереть за Царя», — говорил он, и охваченный уже объятием смерти, но забывая о себе, полный лишь заботы о безопасности своего Государя, он как бы предохранял Его последним движением руки.

Господа члены Государственной думы! В лице злодейски убитого П. А. Столыпина угас великий русский гражданин, угас крупный русский государственный ум, покинул нас твердый и опытный государственный зодчий. Да не угаснет память о нем и да будет его служение Царю и Отечеству, увенчанное мученическим венцом, примером доблестного исполнения своего долга грядущим поколениям.

Я предлагаю Государственной думе отслужить панихиду по усопшем председателе Совета министров П. А. Столыпине, послать сочувственную телеграмму неутешной его вдове и почтить память его вставанием. (Все встают.) Я прошу господ членов Государственной думы пожаловать в церковь для выслушания панихиды.

Террор не оставляет нашего отечества в покое. Россия снова потрясена прискорбным событием. 1 минувшего сентября в Киевском театре, в антракте торжественного представления, еврей Бог-ров произвел два выстрела в статс-секретаря П. А. Столыпина, который от полученных им ран 5 сентября скончался. Это прискорбное событие усугубляется тем, что преступление совершено в присутствии Государя Императора. Не дело, конечно, Государственного совета обсуждать в настоящее время вопрос, каким образом мог вооруженный анархист получить свободный доступ на торжественное представление Киевского театра, когда, задолго до этого, в этом театре ожидалось присутствие Царской Семьи. Нам остается только осенить себя крестным знамением и благодарить Всевышнего за сохранение драгоценной жизни нашего возлюбленного Монарха.

Теперь не время также входить в оценку общей внутренней государственной политики почившего председателя Совета министров и министра внутренних дел, тем более что среди господ членов Государственного совета — это ни для кого не тайна — по этому предмету существуют различные мнения, но я считаю себя обязанным остановить внимание Высокого собрания на тех личных качествах нашего бывшего сочлена статс-секретаря П. А. Столыпина и той деятельности его, которые не могут возбудить сомнений. В лице его Россия лишилась благороднейшего, честнейшего человека, горячо любившего свое отечество. Все, что, по его мнению, могло служить к развитию сил России, укреплению и возвеличению ее, воспринималось им с увлечением и тотчас же проводилось в жизнь.

Все мы слышали или читали его твердые, сильные, полные искренности речи в Государственной думе второго созыва, которыми он призывал ее приступить к спокойному законодательству на пользу России. Потом, когда Государь Император, сознав всю невозможность иметь своей сотрудницей явно революционную Думу, приказал разработать проект изменений избирательного закона и затем утвердил представленный проект, П. А. Столыпин приложил много труда для совместной работы с Государственной думой третьего созыва, и благодаря его усилиям наши законодательные собрания стали исполнять свое назначение.

Наконец, нельзя забывать той крайне трудной, тяжелой, а подчас даже ужасной обстановки, при которой в 1906 г. началась деятельность почившего. 8 июля он был назначен председателем Совета министров, а вслед за тем злодеи анархисты взорвали дачу его на Аптекарском острове и оставили там целое кладбище убитых и изувеченных невинных жертв. В числе пострадавших были и дети почившего. Тем не менее, невзирая на вызванные этим зверским преступлением ужас и горе, Петр Аркадьевич не дрогнул. Он твердо, со свойственным ему мужеством, в течение пяти лет оставался на вверенном ему посту, пока предательская пуля презренного злодея не прекратила его жизни. Вот, господа, в общих чертах те качества и те дела статс-секретаря П. А. Столыпина, за которые Россия сохранит о нем благодарную память.