В четыре часа утра меня вызвал Фирсанов. Это было настолько неожиданно, что я, откровенно признаться, встревожился. Что могло случиться? Вчера вечером в штабе не намечалось ничего внепланового, и мне предстояло сегодня весь день заниматься обработкой материалов, собранных во время последней ходки в тыл врага.

И вот звонок телефона и короткое распоряжение — немедленно явиться к подполковнику.

Быстро одеваюсь, а в голове беспокойные мысли, предположения. И первое, что пугает, — нет ли худых вестей с фронта.

Город все время подвергается бомбежке, бои идут в ста километрах, за рекой. Напряжение, вызванное близостью фронта, переживается особенно остро.

Китель застегиваю на ходу, спускаясь по скрипящим ступенькам деревянного крыльца. Лицо обдает утренней свежестью. Только светает, но город уже проснулся.

Навстречу мчится трехтонка: люди с лопатами едут на рытье противотанковых рвов. С окраины города доносится отдаленный грохот танков, гул поднимающихся с аэродрома самолетов. На улице — следы вчерашней бомбежки: часть тротуара завалена кирпичом, из-под земли, из разорванной водопроводной трубы, фонтаном бьет вода. Едкий, едва уловимый дымок тлеющего мокрого дерева щекочет нос.

Торопливо обхожу груду щебня, упавшее дерево и попадаю на центральную улицу. Она, как и прежде, вся в зелени и почти не пострадала от бомбежек.

Вот уже неделя, как мы с Криворученко вернулись на Большую землю, в этот прифронтовой городок, и я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что нахожусь «дома». Когда мы бродили с Семеном по фашистским тылам, по-партизански вслушиваясь в каждый шорох, и, пользуясь удобным случаем, отдыхали где-нибудь в чаще леса, он говорил мне с грустью: «Как там сейчас, дома?..»

И мы молча думали о доме, о своих близких. Юный Семен — о матери и сестре, я — о Марии и маленькой Наташе…

И сейчас, шагая по улице, я думаю о дочурке.

Многое, многое хочется сделать, чтобы она снова беззаботно смеялась, снова видела ясное небо и ласковое солнце…

Вот и аккуратный, обитый тесом, с резными наличниками и флюгером на крыше дом Фирсанова. Часовой приветствует меня и пропускает во двор.

У Фирсанова — уставшее лицо, морщины обозначились резче, веки припухли, серые умные глаза смотрят сосредоточенно. Но он, как всегда, гладко выбрит, причесан, одет по форме.

Разговор с Фирсановым меня успокоил — на фронте особых изменений не произошло. Срочный вызов объяснялся необходимостью поездки в одну из деревень области на допрос пойманного гитлеровского парашютиста.

— Так-то вот, — сказал Фирсанов. — Что вам требуется для немедленного выезда?

Я ответил коротко:

— Достаточно вашего приказания.

Через полчаса «эмка» уже мчала нас по избитому большаку, обгоняя подводы и грузовики, прыгая по рытвинам и ухабам. За машиной облаком дымилась густая пыль. Впереди меня, рядом с шофером, сидел майор Коваленко, а по правую руку — капитан Еремеев, мои новые знакомые.

Небольшая деревенька, куда мы направились, называлась Красные Клинки. Добрались мы до нее, когда уже стемнело, и остановились около правления колхоза. Пожилая широколицая женщина — председатель колхоза — ввела нас в дом, зажгла лампу, завесила окна и рассказала подробности ночного происшествия.

Это случилось перед рассветом. В правление колхоза прибежал старик, сторож лесного питомника, и сообщил, что с пролетавшего ночью самолета что-то свалилось в питомник и повисло на дереве.

Председатель колхоза подняла людей и повела в питомник. На сосне действительно что-то висело, но что именно, в темноте разобрать не могли. Слышно было только, как двигались и шумели ветви. На окрики никто не отзывался. Только когда начало светать, колхозники увидели на сосне человека. Он запутался в стропах парашюта и висел головой вниз. Быстро принесли рыболовную сеть, растянули ее под сосной. Двое забрались на дерево и подрезали стропы. Человек упал прямо в сеть. Он был без сознания.

— Что у него обнаружили? — спросил Коваленко председателя колхоза.

Та молча открыла шкаф и вынула сверток. В нем оказались пистолет, двадцать пять тысяч рублей советских денег, расческа, коробка спичек фабрики «Малютка», железный портсигар, наполненный махоркой, начатая пачка папирос «Беломорканал». Кроме того, в свертке были две справки, отпечатанные на пишущей машинке. В одной говорилось, что владелец ее, Брызгалов, освобожден от военной службы ввиду близорукости и плоскостопия. Выдана она была не военкоматом, а смоленской городской больницей. В другой значилось, что Брызгалов — бухгалтер МТС и направляется на Урал в командировку.

Коваленко попросил ввести парашютиста.

Вошел немолодой, худощавый, среднего роста мужчина. Он остановился у порога и исподлобья, пугливо посмотрел на нас. На парашютисте был поношенный штатский костюм, клетчатая сорочка с отложным воротником, узконосые черные туфли. По виду этого субъекта никак нельзя было признать вражеским парашютистом. Майор Коваленко разрешил ему сесть на скамью и начал опрос:

— Фамилия?

— Брызгалов.

— Откуда родом?

— Из Раненбургского района, Рязанской области.

— Это не так далеко отсюда, и проверить нетрудно. Давайте заранее договоримся: говорить только правду, чтобы потом не каяться. Всякая ложь обернется против вас.

Брызгалов задумался.

«Человеческий взгляд — окошко, через которое видны мысли, толпящиеся в голове», сказал Виктор Гюго.

О чем думает предатель? Как он предполагает вывернуться? Чем попытается оправдать измену родине? Ответов на эти вопросы я в его взгляде не прочел, но заметил, что Брызгалов напряженно думает, старается не показать, что волнуется, пытается глубоко загнать внутрь тревогу, прикинуться равнодушным. Это ему стоит больших усилий. Лицо у него все время меняется, руки едва заметно дрожат, дышит он прерывисто.

Заметив, что я его пристально и внимательно разглядываю, Брызгалов заерзал на скамье.

— Вы думайте скорее, чтобы не жалеть после, что долго думали, — сказал спокойно, но настойчиво Коваленко.

Брызгалов поднял голову и посмотрел на нас, словно проверяя, насколько серьезна опасность. Потом заговорил быстро, сбивчиво. Оказалось, что он вовсе не Брызгалов и родом не из Рязанской области. Он так много сменил фамилий за свою жизнь, что затрудняется вспомнить и назвать их все. Он шесть раз подвергался аресту, три раза судился и отбыл в общей сложности девять лет наказания. В последний раз, в сорок первом году, убил и ограбил разъездного железнодорожного кассира. Трибунал приговорил его к высшей мере наказания. Это произошло 18 июня, за три дня до начала войны. Приговор не успели привести в исполнение. В Бресте Брызгалова заключили в арестантский вагон и отправили в глубь страны. Под Минском поезд попал под бомбежку, вагоны разнесло в щепы, а Брызгалов случайно остался жив. Пользуясь царившей паникой, он бежал и попал к немцам. Там он прошел кратковременную подготовку и был выброшен на парашюте с задачей собрать данные о прифронтовой полосе, осесть в каком-нибудь населенном пункте или в лесу и ожидать прихода немецких частей.

— И все?

— Да, все.

Немцы практиковали выброску парашютистов с подобными заданиями, и, пожалуй, можно было бы поверить Брызгалову. Но нас смущал ряд обстоятельств.

— Зачем же вас выбросили так далеко от фронта?

— Ошиблись, наверное.

— Какие дела вас ожидали на Урале?

— Я туда не собирался.

— Но у вас же есть командировочное удостоверение?

— Да это так, на всякий случай.

— На какой случай? — настаивал Коваленко. Молчание.

— Вы не рассчитывали повиснуть на дереве и оказаться в руках колхозников?

Снова молчание.

— Какой срок определили вам для выполнения задания?

— Десять-двенадцать дней.

— И на это понадобилось двадцать пять тысяч рублей?

— Да.

Ответы были неубедительны. Поняв, что Брызгалов лжет, и чем дальше, тем больше, Коваленко сказал ему:

— Пожалеете, что не говорили правды. — И резко бросил: — Раздевайтесь!

— Как!.. Здесь, сейчас?.. — бледнея, спросил Брызгалов.

— Да, здесь! Ну? — Коваленко встал из-за стола.

Майор решил тщательно осмотреть вещи Брызгалова, но предатель подумал, видимо, о чем-то другом, скорее всего о своем конце. Он вдруг съежился и застонал. Это было так неожиданно, что мы не сразу поняли, в чем дело.

— Ну? — строго повторил Коваленко и внимательно посмотрел в наполненные страхом глаза Брызгалова.

— Я скажу все! — скороговоркой выпалил тот.

— В этом мы не сомневаемся. Давайте сюда брюки.

— Я все, все скажу!

— Брюки давайте сюда!

Коваленко взял из рук Брызгалова снятые им брюки и остальную одежду.

Брызгалов, стоя нагишом, внимательно следил за осмотром своих вещей, а когда заметил, что Коваленко нащупал что-то хрустящее в левом борту его пиджака, забормотал:

— Я же предупредил, что расскажу все сам.

Вспоров перочинным ножом борт пиджака, Коваленко молча извлек оттуда кусочек картона.

— Так, — сказал он, — занятно… Что же это такое?

Я взглянул на картон и увидел снимок женского лица, разрезанный наискось ломаной линией.

Брызгалов опустил голову и тяжело вздохнул.

— Вы долго намерены молчать? — строго спросил Коваленко.

Брызгалов кусал ногти, от напряжения на лбу у него выступили капли пота, и вдруг он рассмеялся: видимо, решил, что опасность миновала. Но смех был жалкий, фальшивый. Мы переглянулись.

— Это пароль… — промямлил Брызгалов. — Ее надо показать Саврасову. У него вторая половинка. Сложенные вместе, они должны составить целую карточку.

— Кто такой Саврасов?

— Инженер.

— Где он находится?

Брызгалов назвал один из уральских городов.

— Кто вас послал?

— Капитан Гюберт.

Оказывается, капитан Гюберт руководил подготовкой и выброской Брызгалова. Пользуясь командировочным удостоверением, Брызгалов под видом бухгалтера МТС должен был поехать на Урал, установить с Саврасовым связь, получить от него информацию и возвратиться к Гюберту. Пять тысяч были предназначены Брызгалову, а двадцать — Саврасову.

— Давно вы знаете Саврасова?

— Я его не знал и не знаю.

— Где находится капитан Гюберт?

Брызгалов назвал город, оккупированный немцами. Но Гюберт жил не в самом городе, а примерно в километре от него, в лесу, в бывшем детском санатории. В распоряжении Гюберта двадцать — двадцать пять человек, и среди них двое русских. Фамилии их Брызгалов не знал. В резиденции Гюберта он находился всего три дня перед выброской.

Территория вокруг резиденции Гюберта заминирована, обнесена колючей проволокой в три ряда; вход охраняется. Имеется своя радиостанция, электродвижок.

— А что вы должны сказать устно Саврасову?

Брызгалов замотал головой, покосился на Коваленко:

— Ничего…

— Рассказывайте все подробно, — потребовал Коваленко, — нам надоело тянуть из вас каждое слово. — И он смерил предателя суровым взглядом.

Брызгалов заговорил вновь. Он должен встретиться с Саврасовым и возвратиться обратно с интересующими капитана Гюберта данными. Последний в ближайшее время не намерен менять свою резиденцию — по крайней мере, так понял Брызгалов. Далее предатель сообщил, в каком месте ему велено переходить линию фронта и как это осуществить. В районе передовой он должен при встрече с первым гитлеровским офицером назвать пароль: «Ахтунг! Панцер!», что в переводе означает: «Внимание! Танки!», и попросить доставить его к капитану Гюберту. На участке передовой, где обусловлен переход, пароль, данный Гюбертом, будет известен немецкому командованию.

— Всё рассказали? — спросил Коваленко, когда Брызгалов замолчал.

— Как будто всё.

— «Как будто» или всё? Говорите точнее!

— Всё, — ответил Брызгалов и облегченно вздохнул.

— Одевайтесь! — приказал Коваленко.

Брызгалов одевался неторопливо, все время поглядывая то на нас, то на стол, на котором лежали отобранные у него вещи. Потом попросил разрешения закурить.

Капитан Еремеев взял щепотку табаку из металлического портсигара и передал ему. Скрутив цыгарку и закурив, Брызгалов осмелел и попросил возвратить ему портсигар с махоркой и расческу.

Коваленко разрешил возвратить только махорку.

Предателя увели.

Майор Коваленко взял еще раз в руки половинку фотокарточки, всмотрелся в нее и произнес:

— Враг многое предусмотрел — и документы, и деньги, и место для выброски, но он не учел, что у советских людей зоркие глаза и цепкие руки. И промахнулся. Но этот тип не все сказал, по глазам вижу — что-то утаил.

В ту же ночь в штабе партизанского движения был решен вопрос о посылке человека с визитом к Саврасову. Кандидатура для исполнения роли Брызгалова еще не была названа, и каждый из офицеров штаба предполагал, что пошлют именно его, а не другого. Так думал и я.

Очень хотелось, чтобы эту роль поручили именно мне.

Решение вопроса, однако, затягивалось. После проверки стало известно, что Саврасов выехал в командировку и со дня на день должен вернуться по адресу, который назвал Брызгалов.

Прошло три дня. Нового ничего не было. Но на четвертый день позвонили из Москвы и попросили к телефону Фирсанова.

Из короткого разговора следовало, что Брызгалова надо держать под рукой, никуда не отправлять до прилета полковника Решетова.

Кто такой полковник Решетов, никто не знал. Одно было ясно: полковник едет с каким-то поручением.

Рано утром на фронтовом аэродроме мы встречали Решетова. Это был человек с суровым, хмурым лицом. Ему можно было дать за сорок.

— С кем имею честь?.. — спросил он, выйдя из самолета и окидывая нас взглядом.

Фирсанов назвал себя и представил нас.

— Решетов, — сказал полковник, вынул из кармана гимнастерки бумажку и подал ее Фирсанову.

Фирсанов прочел бумажку, спрятал в карман и сказал, что о его прибытии предупрежден еще вчера вечером.

Полковник поздоровался со всеми за руку и спросил, ни к кому не обращаясь:

— Как дела?

Фирсанов ответил, что дела идут как будто неплохо.

— А это посмотрим, — сказал полковник, усаживаясь вместе с нами в машину.

Все переглянулись.

Сидя в машине, я внимательно наблюдал за полковником и заметил, что он все время правой рукой старательно массирует левую кисть. Присмотревшись, я разглядел, что левая рука у него короче правой, вся в рубцах и неестественно бледна.

Всю дорогу от аэродрома до города полковник молчал. Приблизив лицо к ветровому стеклу, он, казалось, пристально всматривался во что-то. В зеркале шофера было отлично видно лицо полковника с двумя складками повыше переносицы. Теперь оно показалось мне знакомым, но я не мог припомнить, где его видел.

Лишь только мы приехали в штаб, полковник быстро обошел все комнаты, вышел на веранду, поговорил с подсменным часовым, спросил, откуда он родом, с какого времени в армии, был ли на фронте, в боях, потом справился у него, годна ли для питья колодезная вода, которой тот умывался, а затем вновь вошел в штаб.

В рабочей комнате Фирсанова полковник уселся на маленький жесткий диван, стоявший в простенке между двух окон, расстегнул воротник гимнастерки и спросил:

— Курите?

— Курю, — ответил Фирсанов.

— Прошу. — Решетов протянул пачку папирос Фирсанову, потом нам и закурил сам.

Я не сводил глаз с полковника и хотел угадать, с чего он начнет разговор. Полковник был, видимо, не из числа торопливых. Он спокойно попыхивал папиросой, не вынимая ее изо рта, и смотрел на стену, где среди нескольких небольших фотографий висел снимок Долорес Ибаррури.

Казалось, папироса у полковника горит медленнее, чем обычно. Наконец он кончил курить, поднялся с дивана и остановился у стены против портрета Долорес Ибаррури, продолжая потирать руку и в такт движениям правой руки медленно покачивая головой.

— Прекрасная женщина… Прекрасная коммунистка… — негромко проговорил полковник. — Много дней довелось мне быть с ней под одной крышей. — Он помолчал, будто что-то вспоминая, и неожиданно спросил Фирсанова: — Ну что же, вы выяснили, знает ли Гюберт Саврасова, к которому следовал Брызгалов?

— Мне это неизвестно. Над этим вопросом я не задумывался, — ответил Фирсанов, мельком взглянув на Коваленко.

— Напрасно. Это очень важно. — Полковник начал ходить по комнате.

— Разрешите, товарищ полковник, — обратился к нему Коваленко.

— Пожалуйста.

— Мне кажется, что Гюберт должен знать Саврасова. Мне думается…

— Давайте, майор, договоримся так, — перебил его Решетов: — о том, что кажется и думается вам, мы побеседуем на досуге, а сейчас будем говорить о вещах более реальных.

— Есть! — коротко ответил майор Коваленко и замолчал.

Всем стало неловко.

— Где парашютист? — спросил полковник после паузы.

— Во дворе, рядом, — ответил Фирсанов.

— Распорядитесь, чтобы его привели. — Полковник вновь зажег папиросу и продолжал молча ходить по комнате.

Ввели Брызгалова.

Полковник остановился против него и несколько секунд пристально, в упор смотрел ему в глаза. Брызгалов нервно передернул плечами и отвел в сторону глаза.

Вопросы полковник задавал громко, четко, отрывисто.

— Вас готовил к переброске Гюберт?

— Я уже сказал об этом вот им. — Брызгалов кивнул в нашу сторону.

— Меня не касается, кому и что вы сказали. Отвечайте!

Тон был требовательный и строгий. Брызгалов сразу подтянулся:

— Да, Гюберт.

— А возил на прыжок тоже он?

— Нет, не он, другой немец.

— Фамилия его?

— Не знаю.

— А Саврасова знаете?

— Не знаю.

— А Гюберт Саврасова знает?

Лицо Брызгалова застыло, можно было предполагать, что он раздумывает:

— По-моему, не знает.

— Почему вы так думаете?

Брызгалов рассказал, что за день до отправки его на аэродром Гюберт беседовал с ним в последний раз. Во время беседы он вызвал к себе неизвестного Брызгалову русского и сказал ему: «Опишите подробней и поточней Саврасова». Отсюда Брызгалов делал вывод, что если бы Гюберт лично знал Саврасова, он не передоверил бы описание его наружности другому. К тому же, когда этот последний описывал внешность Саврасова, Гюберт спросил его, кто выше ростом: Брызгалов или Саврасов. Русский, взглянув на Брызгалова, попросил его встать со скамьи и ответил, что они, пожалуй, одинакового роста.

Не было сомнения, что Гюберт не знает Саврасова.

— Как звали русского? — продолжал спрашивать полковник.

Этого Брызгалов не знал. Может быть, при нем русского и называли по имени или фамилии, но он не обратил на это внимания и не запомнил, так как встреча состоялась всего один раз.

— Обрисуйте мне его, — предложил полковник. — Каков он собой?

Брызгалов помедлил немного, видно собираясь с мыслями, и обрисовал портрет, по которому можно было создать представление о внешности неизвестного русского.

— Так, — проговорил полковник. — Значит, ростом он с меня?

— Да. А в плечах немного шире.

— Так. Ну хорошо. — Полковник сел на диван, закинул ногу за ногу и опять задымил папиросой.

Брызгалова увели. Воцарилось недолгое молчание.

— Отпустим товарищей, — обратился полковник к Фирсанову, имея в виду, конечно, меня и Коваленко. — Пусть поработают.

Мы ушли.

Примерно через полчаса к Фирсанову потребовали майора Коваленко. Я решил, что мысль о командировке надо выбросить из головы и занялся своей работой.

Через несколько минут Коваленко возвратился.

— Теперь идите вы, Стожаров, — сказал он улыбнувшись.

Улыбка смутила меня, я расценил его слова, как шутку. Заметив это, он сказал уже другим тоном:

— Поторопитесь. Полковник не из тех, кто любит ждать.

— К Саврасову решено командировать вас, майор, — объявил мне Решетов, как только я вошел в комнату. — Вы к такому путешествию готовы?

Я не успел ничего ответить, а полковник продолжал:

— Садитесь. Подполковник ваш колебался, на ком остановить свой выбор — на вас или на Коваленко, а потом согласился со мной, что ваша кандидатура к этой роли подходит больше. Вы уже дважды были в тылу врага со специальными заданиями, изучили обстановку, знаете порядки, там установленные, повадки оккупантов. Вам не придется придумывать и фантазировать. Все картины, эпизоды, события запечатлены у вас вот здесь, — он похлопал себя по лбу, — в ваших собственных негативах. О Саврасове мы знаем очень мало, а узнавать больше не располагаем временем, да и нельзя с ним долго возиться. Опасно и ничем не оправдано. — Полковник смолк и посмотрел на меня, улыбаясь одними глазами. — А вам это поручение по душе?

Не скрывая своей радости, я ответил коротко, что ждал такого поручения.

— Профессию разведчика вы, кажется, приобрели там? — Полковник кивнул головой куда-то в сторону, но я понял, что он имел в виду.

— Так точно. Я партизан-разведчик.

— Знаю. А кем вы были до войны?

Я ответил, что больше всего находился на пропагандистской работе.

— А в кадрах армии служили?

Я рассказал, что отбыл срочную службу, был два года на сверхсрочной, потом учился на курсах и, наконец, воевал с белофиннами.

— Вот мы и решили с подполковником, что вам с Саврасовым беседовать будет легче и удобнее, чем кому-либо другому. Есть у нас еще соображения. Неизвестно, во что выльется и чем окончится эта встреча. Так, что ли, подполковник? — Он повернулся в сторону Фирсанова.

Тот утвердительно закивал головой.

— Но все должно пройти без сучка, без задоринки. Мы имеем дело с врагом необычным. Пароль, — он взял со стола разрезанную фотокарточку, — знаком мне до войны. Это женское лицо должно выглядеть так. — Полковник достал из кармана гимнастерки записную книжку, вынул из нее фотографию и показал нам. — Здесь лицо цело, но склеено из двух частей. — Он подал снимок Фирсанову. — Врага я никогда не считаю глупым, но эта штучка, — он бросил половинку фотографии на стол, — говорит не в его пользу. Старо и неумно. Это избитый, истасканный вещественный пароль. Но я хочу сказать о другом, о главном. — Полковник сощурил глаза и застучал пальцами по столу. — Я хочу сказать, что вы, в свою очередь, должны провести операцию на «отлично». Не будем гадать, с кем еще и где придется вам встретиться после свидания с Саврасовым, но предвидеть кое-что надо. Чувствуйте себя в разговоре с ним посмелее, поставьте дело так, что вы не просто связной, а доверенное лицо Гюберта с полномочиями. Постарайтесь выудить из него все, что можно, и возьмите все, что он сочтет нужным передать Гюберту.

…На рассвете, перед отъездом на аэродром, меня вновь вызвали к Решетову и Фирсанову. Оказывается, Брызгалов при вторичной беседе с полковником сознался, что, помимо вещественного пароля к Саврасову, он имел еще пароль и устный. Он должен был сказать: «Привет от Виталия Лазаревича», а Саврасов ответить: «Я его видел в феврале сорок первого года».

— Поняли? — спросил Решетов.

Я ответил утвердительно.

— Отправляйтесь. Доброго пути, желаем успеха!

Самолет шел на высоте тысячи ста метров.

Под крылом медленно плыли перистые облака, а в просветах виднелась земля: то деревушки, то железнодорожные станции, то синяя река.

Сквозь бесконечную голубоватую дымку горизонта вырисовывался зубчатый гребень черных гор, а под ним обозначались контуры большого города. Над северной частью его неподвижно висело густое облако, образовавшееся от дыма заводских труб. Оно не уменьшалось и не увеличивалось, составляя как бы неотъемлемую часть городского пейзажа. А вот и сам город, перепутанный паутиной дорог. На его широких, ровных улицах не было видно зелени. Крупные строения группировались в северной части.

Сделав два круга над самым центром города, самолет направился к аэродрому. Приземлившись, он задержался всего на несколько минут, чтобы высадить пассажиров, а потом снова поднялся в воздух.

Меня встретили два товарища и сразу же сообщили, что Саврасова в городе нет. Его ждут с минуты на минуту. Он должен прибыть почтовым поездом и остановиться в гостинице. Они предупредили, что забронированный для меня номер расположен против номера, который займет Саврасов.

Через десять минут машина доставила меня в гостиницу.

Прежде всего надо было привести себя в порядок: побриться и переодеться. Мне хотелось предстать перед Саврасовым в самом лучшем виде и произвести впечатление располагающего временем и деньгами человека, посланного с ответственным поручением.

Взялся за бритву. Из зеркала на меня глянуло коричневое от ветра и солнца лицо. Не понравился мне и штатский костюм, в который я принарядился, — он не шел мне, и чувствовал я себя в нем неловко.

Бритье и туалет у человека военного отнимают мало времени: через полчаса я был готов. «Надо пройтись по городу, — решил я, — привыкнуть к новому костюму, почувствовать себя штатским человеком».

Было пять часов дня. Длинные синие тени падали на мостовую. Чуть уловимый предвечерний ветерок приятно освежал лицо. Улицы, заполненные людьми и мчащимися машинами, напоминали столичные проспекты. Видимо, война сильно оживила город, перекинув сюда крупные предприятия и десятки тысяч людей. Я шел неторопливо, разглядывая дома, вывески, витрины магазинов. Час, проведенный на улице, освежил меня. Я хорошо обдумал предстоящую встречу с Саврасовым, учел детали, которые могли возникнуть в разговоре с ним. Главное — спокойный тон, никаких признаков волнения.

А я немного волновался уже сейчас, до встречи. Надо взять себя в руки…

Быстро поворачиваюсь и направляюсь назад в гостиницу. Иду твердо, размеренным шагом.

На углу, около самой гостиницы, выпиваю в павильоне стакан холодной газированной воды. Смело поднимаюсь на второй этаж. Прохожу мимо номера Саврасова. Он закрыт. Значит, хозяина еще нет. Захожу в свой номер, снимаю шляпу, сажусь, жду.

Проходит несколько минут, и вот в конце коридора раздаются шаги. Они приближаются и замирают у комнаты напротив. Гремит ключ, хлопает дверь. Догадываюсь: это Саврасов вошел в свой номер.

Через минуту еще чьи-то шаги в коридоре, торопливые. Затем звон посуды. Вероятно, принесли Саврасову обед из ресторана. Официантка задержалась в комнате постояльца недолго. Вышла, осторожно притворила за собой дверь и почти неслышно исчезла.

Теперь, кажется, ждать больше нечего. Я открыл дверь, пересек узкий коридор и без стука вошел в номер Саврасова.

Это была почти такая же, как и моя, разве только немного длиннее, комната, с двумя окнами, выходящими во двор. На столе стояли обед и графин с водкой. На мягком диване с папиросой и журналом «Огонек» в руках сидел Саврасов. Сквозь большие очки в роговой оправе на меня смотрели немного удивленно темные, с припухшими веками глаза. Лицо неподвижное, тяжелое, с паутиной морщин; гладкая прическа на пробор.

— Вы к кому? — спросил Саврасов, не меняя позы и лишь прищурив тяжелые веки.

— Если вы Саврасов, то я к вам.

— Чем могу быть полезен?

— Я с приветом от Виталия Лазаревича, — произнес я, не сводя с него глаз.

Саврасов немного побледнел, снисходительно кивнул головой и быстро встал. Просиженный диван издал какой-то грустный звук, похожий на вздох облегчения.

— Говорите тише! — Саврасов подошел к двери и резко повернул ключ.

У Саврасова была тяжелая походка: под ногами скрипели половицы.

Меня слегка покоробило от его повелительного тона, но я сдержал себя и сказал вторично:

— Привет от Виталия Лазаревича.

Саврасов нахмурился, смерил меня долгим взглядом, который я спокойно выдержал.

— Я его видел в феврале сорок первого года. — Он встал против меня, широко расставив ноги. — Значит, вы от доктора? — Тон был по-прежнему повелительный.

— Это не так важно, от кого я. Когда надо будет, сам об этом скажу, — ответил я. — Чорт вас занес в такую даль, я еле добрался сюда. Садитесь, и будем говорить о деле. — Я постарался при этом взглянуть на него так, что мои глаза сразу как бы определили дистанцию между нами, и, кажется, Саврасов это понял.

Он молча водворился на диван, который опять издал грустный вздох, а я, придвинув стул, сел напротив.

— Так, так… — немного растерянно проговорил Саврасов. — Ну-с? — И он с видимым сожалением посмотрел на остывающий обед.

— Я с той стороны. Это вам ясно?

— Не совсем, — сказал Саврасов.

— Почему?

— Если вы оттуда, то должны показать мне… — Он замолк, видя, что я полез в карман.

Насколько мог неторопливо и спокойно, я вынул карманное зеркальце, вделанное в замшевый чехольчик, извлек из него половину фотокарточки женского лица и показал Саврасову.

— Теперь мне ясно, — сказал он, всмотревшись внимательно в разрезанный снимок, и зажег папиросу.

— Зато мне теперь неясно, — проговорил я.

Кислая улыбка тронула губы Саврасова. Он молча достал из кармана записную книжку, перетянутую резинкой, и вынул вторую половинку женского лица. Я взял ее, положил на свое колено и присоединил свою половинку. Они сошлись.

Саврасов вздохнул, ослабил галстук и расстегнул воротник сорочки.

— Вы от доктора или от Габиша? — спросил он, теперь уже менее надменно.

— Я от Гюберта, — твердо сказал я и постарался запечатлеть в памяти два новых имени: доктор и Габиш.

— Гюберт… Гюберт… — вспоминал что-то Саврасов. — Это не племянник Габиша? Вы имени его не знаете?

— Не посвящен в эти подробности, — сухо ответил я.

— Но это не так важно, — заметил Саврасов. — Важно, что оттуда…

Оплошность Саврасова, упомянувшего имя какого-то Габиша и доктора, позволила мне допустить известный риск. Обычно я придерживался правила: не зная игры, не делать первым хода, но тут решил нарушить это правило и спросил:

— Стало быть, Виталия Лазаревича вы видели в феврале прошлого года?

— Почему вы так решили? — настороженно спросил Саврасов.

— Я ничего не решал, вы сами мне об этом сказали.

— Ах, да, совершенно верно, с доктором мы встретились в феврале… перед отъездом на ту сторону… Виталий Лазаревич был уверен, что мы еще увидимся.

Итак, Виталий Лазаревич и доктор — одно и то же лицо. Запомнить это нетрудно.

— И после этого вы ни с кем не встречались и никого ни о чем не информировали?

— Конечно. Кроме доктора, я вообще никого не информировал.

— Ваше присутствие сейчас крайне необходимо в Москве, — сказал я, зная заранее, что это неосуществимое предприятие.

— Это невозможно. Абсолютно невозможно! — замотал головой Саврасов.

— А если необходимо? — настаивал я.

— Тогда я попаду под суд.

Саврасов объяснил, что прием оборудования, которым он сейчас занимается, не допускает никаких отсрочек и промедлений. Но если ему действительно, невзирая ни на что, надо быть в Москве, то он там будет. Однако тогда он выбывает из строя. А завод, строительство которого уже развертывается, имеет чрезвычайно важное оборонное значение, и доктор особенно настаивал на этом объекте.

— Как вы посмотрите, — неожиданно спросил Саврасов, — если я предложу вам разделить со мной скромный обед? Я с утра еще ничего не ел и чертовски голоден.

Я отказался и посоветовал есть без меня, чем Саврасов не преминул воспользоваться. Он налил из графина полстакана водки, опорожнил стакан одним махом, крякнул и приступил к обеду.

Я молча стал разглядывать комнату: надо было воспользоваться паузой, чтобы привести в порядок мысли и подготовить себя к дальнейшей беседе.

Покончив с едой, Саврасов зажег папиросу и откинулся на спинку стула.

— Теперь расскажите, как у вас обстоят дела, — предложил я.

— Доктор поставил передо мной задачу закрепиться на заводе, — заговорил Саврасов, — и я с успехом достиг этого. Вывести подобное предприятие из строя дело нешуточное. Надо освоиться фундаментально, зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, чтобы ни один мой шаг, ни одно движение и распоряжение не вызывали подозрения. Сюда двери, как в рай, очень узенькие, а отсюда — широкие. Если я, как требуете вы, выеду в Москву самовольно, меня выгонят, а то, чего доброго, еще и под суд отдадут. Время военное. А о получении разрешения на выезд не может быть и речи.

Саврасов привел убедительные аргументы: ему просто нечем обосновать перед дирекцией завода и перед главком необходимость выезда в Москву. Совершенно нечем. По пути сюда ему разрешили на пять дней заехать в Казань. Он немножко задержался, и пришлось давать объяснения.

— Если, как принято говорить, цель оправдывает средства, тогда еще можно…

— Нет, так не пойдет, — авторитетным тоном сказал я. — К этой теме возвращаться не будем. В Москве у вас есть надежные люди, на которых я мог бы положиться?

— Смотря в чем.

— В серьезном деле.

— Есть в Москве один человек, работник транспорта. Я «приобрел» его еще в прошлом году. Он проверен, оказал уже кое-какие услуги и готов их оказывать дальше. На него можно рассчитывать и давать ему серьезные поручения.

— Не переоцениваете вы его?

— Нисколько, — заверил Саврасов. — Такого же мнения о нем был и доктор. Мы его именовали «диспетчером».

— И это все, что у вас есть в Москве? — удивился я.

— Нет, почему же. Вас интересуют надежные люди, вот я и назвал «диспетчера». Но есть еще человек, хотя и менее надежный.

— Кто он?

Саврасов рассказал. Это бывший прораб одной из подмосковных строек. Приехал в свое время из Харбина, был связан с белогвардейскими кругами. В Москву попал совсем недавно, некоторое время жил на нелегальном положении, непрописанным. Саврасова с ним познакомил доктор в конце прошлого года.

— Этот тип, — сказал Саврасов, — очень избалован деньгами. За деньги, тем паче за хорошие деньги, он пойдет на любую авантюру и не остановится ни перед чем. Он подходит для эпизодической работы, но полностью считать его надежным нельзя: очень неразборчив в связях. Злоупотребляет алкоголем. Я виделся с ним совсем недавно, перед выездом из Москвы. Прораб был озабочен обновлением фиктивных документов, на основании которых он надеется избежать призыва в армию…

Я внимательно слушал Саврасова и, признаться, был доволен ходом дела.

— Кто еще? — спросил я, когда Саврасов замолчал.

— Все. Больше нет.

«Не густо у тебя, оказывается», подумал я и молча посмотрел на развалившегося на диване Саврасова.

— Давайте договоримся так, — сказал я. — Все, что нужно сообщить Гюберту, вы набросаете в виде заметочек, чтобы завтра рассказать мне. Завтра же я передам вам деньги.

— Вы с деньгами?

— Да. А как же! — Я поднялся со стула. — Предлагаю поужинать у меня в номере.

— А где ваш номер?

— Напротив.

— Замечательно. Я с удовольствием.

…Вечер провели в моей комнате. Шел дождь. Мы сидели у самого окна, залитого водяными струями. Сквозь густую сетку дождя и затуманенное стекло угадывались фигуры одиноких горожан, торопливо проходящих по улице.

Беседа затянулась. Мне хотелось получить у Саврасова побольше сведений, узнать подробности его биографии, выяснить, как и когда он поступил на службу к врагу, но он был сдержан и говорил о себе очень мало. То ли это была осторожность, то ли черта характера. Прошлого не касался вовсе. Зато многое рассказывал о заводе, на который проник с большим трудом, о продукции этого завода, о его производственной мощности. Он пытался доказать мне, что вывести подобное предприятие из строя нелегко и что на это потребуется много средств и времени.

Чувствуя, что достигнутые им результаты невелики, Саврасов стал жаловаться на отсутствие подходящих для «работы» людей.

— А вы пробовали искать?

Саврасов удивленно посмотрел на меня. Выражение лица у него было такое, точно он хотел сказать: «За кого же вы меня принимаете?» Но сказал другое:

— Да, пытался. — Он снял очки в роговой оправе, подышал на них и стал протирать стекла носовым платком. — Пытался неоднократно… Зондировал почву, но пока ни черта не получается. Надо признаться, патриотический подъем в народе огромный. Несмотря на успехи гитлеровцев и продвижение в глубь страны, все твёрдо уверены в их разгроме. Откуда только берутся силы, упорство, вера! Ведь, кажется, все ясно: от полученных ударов России не оправиться, а попробуйте с кем-нибудь поговорить на эту тему. Ого! Я рассчитывал на другое. При таком положении приходится быть осторожным. Я уже ученый.

Саврасов поднял стакан с вином и начал медленно цедить его сквозь зубы, причмокивая после каждого глотка.

— Вы говорили о «диспетчере» и прорабе. Напишите мне о них, завтра я выеду в Москву.

— А удобно ли это будет?

— Что вы имеете в виду? — как бы не поняв вопроса, спросил я.

— Писать. А если вы утеряете?

— Ну и что ж тогда? Ведь, кроме фамилий и адресов, вы ничего, надеюсь, писать не будете? А пароли я запомню.

Саврасов согласился и, вырвав листок из блокнота, написал адреса и фамилии.

Последний разговор с Саврасовым состоялся на другой день утром в его комнате.

Он попросил меня передать на ту сторону, что устроился хорошо и озабочен поисками новых людей, что нужно продолжительное время и большие средства для выполнения тех задач, о которых у него был продолжительный разговор с доктором на последнем свидании.

Затем он спросил:

— Надеюсь, вы сможете дать мне деньги?

Я ответил, что дам в обед. Глаза Саврасова оживились.

Денег Саврасов не дождался. Задолго до обеда я прохаживался по аэродрому, готовясь к вылету в свои края. Самого Саврасова я передал заботам местных товарищей, которые имели на это определенные полномочия и выполняли указания полковника Решетова.

День начался с налета вражеских бомбардировщиков. Они бросили бомбы на железнодорожный узел, развернулись над городом и улетели на запад.

Через полчаса после бомбежки меня вызвал к себе подполковник Фирсанов.

— Как ты посмотришь, товарищ Стожаров, если тебе предложат побывать еще раз за линией фронта, в тылу врага? — спросил он.

Фирсанов смотрел на меня серыми спокойными глазами. У него была такая привычка — при разговоре смотреть собеседнику в глаза. Наблюдая за моим лицом, он, вероятно, хотел определить, какое впечатление произведет на меня его вопрос. Но, кажется, я не дал ему на это времени. Я ответил сразу:

— Готов выполнить все, что потребуется!

Такой ответ Фирсанову понравился. Я определил это по нахмуренным, начинающим седеть бровям. У него были своеобразные способы выражать настроение: если он хмурил брови и обращался к кому-либо на «ты», то значит — как ни странно — был доволен; если же на «вы» — следовала неизбежная головомойка.

— Хорошо! — сказал он. — Сейчас с тобой будет беседовать по этому вопросу полковник. Посиди здесь. — И Фирсанов вышел, оставив меня одного.

Происходило это на второй день после моего возвращения с Урала.

Фирсанов вернулся в кабинет в сопровождении Решетова.

— Значит, решили еще раз побывать на той стороне? — спросил полковник, приветливо со мной здороваясь и потирая больную руку.

Вопрос был задан таким тоном, будто не Решетов являлся инициатором новой поездки, а я. Поэтому мне оставалось только повторить вслед за ним:

— Да, решил.

— Ну и отлично! — одобрительно заключил полковник и сел на диван.

Несколько секунд длилось молчание. Решетов смотрел на меня исподлобья, как будто проверял искренность моих слов. Затем, все так же не сводя глаз с моего лица, заговорил:

— Учтите, майор: поездка будет необычной. Вы пойдете в логово врага, где вам придется действовать одному, без совета, без поддержки. Пойдете на особое задание, совершенно особое. Ваши глаза должны все видеть, уши — все слышать. Зачастую придется улыбаться, когда захочется плакать.

— Вы, кажется, пытаетесь отговорить меня, товарищ полковник? — иронически заметил я. — Думаете, что изменю свое решение?

Полковник ответил не сразу. Осторожно пощелкивая указательным пальцем о мундштук папиросы, он сбил с нее пепел, затянулся и, выпустив дым в сторону, продолжал:

— Нет, я на это не рассчитываю и отговаривать вас не собираюсь, хотя вы имеете полное право отказаться. Я лишь хочу вчерне, в общих словах сказать, что ожидает вас. Хочу подчеркнуть, что речь идет не об обычной короткой разведке, а об особом, долговременном задании, на которое надо итти добровольно, с открытой душой, заранее предвидя все опасности. В таком деле, учил нас Феликс Эдмундович Дзержинский, требуются горячее сердце и холодный рассудок.

— Но кто-то должен пойти? — уже серьезно спросил я.

— Да, безусловно.

— Так пойду я! У меня есть небольшой опыт. Я коммунист и такое задание считаю для себя честью.

— Ладно, — сказал полковник и хлопнул рукой по колену, — перерешать не будем. Да и оснований к этому как будто нет. Так, кажется? — обратился он к Фирсанову.

Фирсанов кивнул головой.

— Приступим прямо к делу… — И полковник рассказал, почему возникло решение послать меня в тыл врага.

Гюберт ожидает возвращения своего лазутчика Брызгалова. Он послал его с расчетом на быстрое возвращение. Брызгалов по обстоятельствам, от него не зависящим, вернуться не может. Он удачно приземлился, хорошо устроился в поезде, но на пути к Саврасову, на одном из железнодорожных разъездов, попал под бомбежку немецкой авиации и получил тяжелое ранение — ему перебило ноги. Брызгалов лежит в больнице в гипсе. Срок лечения длителен, о быстром возвращении не может быть и речи. Саврасова он вызвал к себе телеграммой, а тот, не имея возможности выехать к Брызгалову сам, поручил эту миссию «надежному человеку». Этот же человек должен явиться вместо Брызгалова к Гюберту.

Местонахождение Гюберта известно, имеются пароли для перехода линии фронта.

— Теперь ясно, в чем дело? — спросил полковник.

— Ясно, — повторил я машинально, так как в голове уже рождались сотни мыслей и предположений.

Решетов заметил мое состояние.

— Думаете? — спросил он и сам же ответил: — Есть о чем подумать. Идите, поразмыслите хорошенько, может быть появятся предложения. Тогда зайдите, продолжим беседу. Однако долго раздумывать нельзя — времени нет. Вы же знаете, что Брызгалову дан срок. И неизвестно, что сейчас в голове у Гюберта. Возьмет да второго бросит, а тот приземлится более удачно. Это нежелательно.

Я ушел. Хотелось побыть одному, собраться с мыслями, представить себе обстановку, в которой я должен очутиться.

Над городом стояло полуденное солнце. Я вышел в парк, на безлюдную аллею, и сел на скамью под большой, ветвистой липой.

Густо-синее высокое небо было чисто и безмятежно; по нему текли едва приметные, точно ниточки, тоненькие облачка. На нежно-зеленых коврах газонов красовались яркие, но уже отцветающие хризантемы. Огромная липа своими ветвями держала в тени добрую половину широкой аллеи.

Однако окружающее совсем не занимало меня.

Не помню, проходил ли кто-нибудь мимо, существовали ли какие-либо другие звуки, кроме шелеста листьев над головой. Этот шелест, то усиливающийся, то стихающий, помогал мне думать. Мысль работала напряженно, быстро, забегала вперед, опережала события, и когда она облеклась в конкретную форму, я вспомнил, что пора итти и что, наверное, Решетов и Фирсанов ждут меня.

— Ну как? — спросил полковник, когда я вошел в кабинет Фирсанова. — Надумали что-нибудь?

— Надумал, товарищ полковник.

— Садитесь, рассказывайте. — Он вышел из-за стола с пачкой папирос в руках и сел напротив меня в кресло.

Как можно короче я изложил свои соображения. Я иду к Гюберту вместо больного Брызгалова. Гюберт, видимо, долго не будет задерживать меня. Надо думать, что он постарается перебросить меня обратно как можно раньше для скорейшего установления связи со своей агентурой в нашем тылу. Трудно предположить, к кому он пошлет меня. То ли к Саврасову, от которого я приду к нему, то ли к другому лицу, нам неизвестному. Все это выяснится уже там, на месте. Это одна сторона дела. Другая состоит в том, что у меня в период пребывания у Гюберта могут возникнуть вопросы, по которым мне нужно будет посоветоваться с руководством. Встретятся люди, интересные для нас, выявятся непредвиденные возможности для дальнейшего разматывания этого вражеского клубка, станут известны коварные замыслы и планы врага, которые надо быстро предотвратить. Наконец, желательно и после моего ухода держать Гюберта в поле зрения со всем его «хозяйством».

— Так, понятно… Что вы конкретно предлагаете? — спросил Решетов.

— Я предлагаю перебросить в район нахождения Гюберта одного товарища с радистом. Поставить перед ними задачу связаться со мной и действовать после установления связи по моим указаниям. Через эту группу я информирую вас обо всем и получаю ваши указания. Я возвращаюсь, группа остается… Что будет дальше, предсказать трудно.

Полковник встал и молча зашагал по комнате.

— А почему бы в самом деле не сделать так? — сказал он будто самому себе. — Мне это нравится. Я согласен. Попробуем. — Он остановился передо мной, посмотрел мне в глаза и, пустив вверх несколько колечек голубоватого дыма, закончил: — Кого можно послать?

— Криворученко…

— Так я и предполагал, — улыбнувшись, перебил меня Фирсанов. — А как он на это посмотрит?

— По-моему, согласится, — ответил я.

— Думаете?

— Уверен!

— Пусть вызовут Криворученко, — сказал Решетов.

Я передал дежурному приказание полковника.

— Вы с ним предварительно беседовали? — спросил Решетов, рассматривая карту.

Я ответил отрицательно.

— Он когда-нибудь прыгал с парашютом?

— Нет. Но это дело немудреное. До первого прыжка я тоже не прыгал.

Фирсанов рассмеялся.

— Правильно, вниз прыгать — это не вверх подниматься, — улыбнулся Решетов.

Беседу прервал дежурный, сообщивший, что Криворученко прибыл.

— Пригласите его сюда, — сказал полковник.

Вошел Криворученко.

Решетов без особых предисловий приступил прямо к делу.

— Есть предложение перебросить вас с радистом за линию фронта, во вражеский тыл, для связи с майором Стожаровым, который направляется туда по особому заданию.

Семен стоял перед полковником, и заметно было, как вздрагивали его полные, будто припухшие губы, с которых вот-вот готов был сорваться ответ. Но Семен сдержал себя и промолчал, ожидая, что дальше скажет полковник.

— Стожаров предлагает вашу кандидатуру, а радиста я пришлю из Москвы, — продолжал Решетов. — Как смотрите?

Решение я прочел в смелых, широко открытых глазах Семена, глядевших в упор на полковника. Он проговорил твердо, раздельно:

— Только положительно, товарищ полковник.

— Ну что ж, хорошо! Идите. Майор введет вас в курс дела. Итти вам придется врозь: вначале его, — полковник кивнул в мою сторону, — переправим, а через некоторое время вас. Его — сухопутьем, а вас с радистом — по воздуху. — И, обращаясь ко мне, полковник добавил: — А с вами, майор, поговорим обстоятельней. Я должен посвятить вас в кое-какие подробности, связанные с выявлением группы, которая пользовалась паролем «Привет от Виталия Лазаревича». Тогда вам многое станет ясным и поможет в работе на той стороне.

Полковник сел поудобнее, закурил.

— Как-то в сороковом году, — начал он, — в городе, где я работал, часовой, охранявший армейские склады, наповал застрелил проникшего в запретную зону неизвестного. Под курткой убитого оказалась компактная мина большой разрушительной силы со взрывателем часового действия, а в кармане — половинка вот этой самой фотографии. Кто был убит, оставалось загадкой: никаких документов при нем не было.

Затем, недели две спустя, от одного советского гражданина к нам поступило заявление, заслуживающее внимания. Гражданин сообщал, что год назад ему в одном из портовых городов довелось познакомиться с иностранцем. Иностранец был тренером футбольной команды, приезжавшей в СССР. Ему было лет тридцать, не больше, и запомнился он заявителю потому, что имел небольшой шрам, идущий от середины лба до левой брови. Заявитель, конечно, забыл уже об этом знакомстве, но вдруг три дня назад встретил этого иностранца в компании сотрудника оборонного завода, некоего Робуша. Заявитель просил обратить внимание на этот факт, как на подозрительный, и был прав.

В результате принятых мер мы вынуждены были арестовать Робуша. При обыске у него было изъято закодированное письмо. В нем шла речь о вещах, составляющих большую государственную тайну.

Робуш признался, что в первую империалистическую войну сдался в плен немцам и вернулся в Россию уже агентом немецкой разведки.

К шпионской деятельности Робуша привлек немецкий офицер в чине капитана — Габиш. Практическая работа шпиона началась в тридцать девятом году, когда Робуш жил на Северном Кавказе. Однажды летом, в воскресный день, его остановил на улице неизвестный ему молодой человек и сказал несколько слов. Робуш прекрасно помнил эту фразу. Это был пароль, который в свое время дал ему капитан Габиш. Неизвестный показал ему вот такую же половинку фотографии девушки, вторая половинка которой находилась у Робуша.

Когда Робуш сказал о фотографии, стало ясно, что убитый около армейских складов злоумышленник, у которого была найдена точно такая же половинка фотокарточки, являлся одним из участников вражеской группы. Робуш рассказал, что человек со шрамом, впервые встретившийся ему на Северном Кавказе, называл себя Вилли. Его прислал Габиш. Вторично Робуш встречался с Вилли уже в нашем городе. Сюда Робуш приехал по настоянию немецкой разведки и устроился на номерной завод. Вилли потребовал от Робуша содействия в определении на этот же завод неизвестного лица. Однако после первого знакомства это лицо исчезло. (По всей вероятности, человек, о котором хлопотал Вилли, попал под меткую пулю часового у армейского склада.)

Вилли настаивал на активизации шпионской и диверсионной работы и в последней беседе объявил, что уезжает и что далее с Робушем будет поддерживать связь некий Виталий Лазаревич, доктор.

Вот и все, чего мы добились от Робуша.

Вилли не оставил о себе никаких следов, а с доктором получилось иначе. Мы его долго и безуспешно разыскивали.

Среди врачей были Иваны Петровичи, Федоры Михайловичи, Матвеи Поликарповичи, а вот Виталия Лазаревича не было. Правда, обнаружили одного Виталия Лазаревича, но тот ничего общего с медициной не имел, разве только сам пользовался услугами врачей.

И когда мне наконец сообщили, что доктор нашелся, я сам немедленно выехал в соседний город. Но Виталия Лазаревича мне увидеть не удалось. Собственно, его не видели и мои товарищи, они лишь установили, что доктор Виталий Лазаревич Шляпников жил на квартире у одной вдовы и уехал ненадолго неизвестно куда в «командировку».

Мы терпеливо прождали все возможные сроки. Доктор не возвращался. Тогда я решился на последнее средство — посетил квартиру, где жил Шляпников, и познакомился с вдовой.

Она пожаловалась на неаккуратность квартиранта — обещал через два дня вернуться, «а вот прошла уже неделя, а его все нет», и рассказала, что Шляпников хлопотал об обмене паспорта, оформил якобы необходимые справки и даже сфотографировался.

«И вот неожиданно уехал, — в недоумении заключила старушка. — Дела, говорит, требуют».

Я поинтересовался, не оставил ли Виталий Лазаревич каких-либо вещей.

«Как же, как же, чемодан оставили!» И старушка вытащила из-под кровати черный чемодан.

Он даже не был закрыт. Видимо, доктор не придавал находившимся в нем вещам какой-либо ценности. В чемодане лежали несколько книг самого разнообразного содержания, пара белья, галстук, бритвенный прибор.

Не правда ли, очень мало для такого лица, каким мы считали доктора Шляпникова? Ведь мы искали каких-либо следов! Но в том-то и дело, что перед нами был опытный враг, который не оставляет следов, не забывает шифрованных документов в чемоданах на старой квартире.

Я спросил хозяйку, где фотокарточки Виталия Лазаревича, предназначенные для паспорта. Оказалось, что доктор их увез с собой. Но она знала, где он фотографировался, — в ателье на центральной улице.

Больше старушка сказать ничего не могла.

Внезапное исчезновение Шляпникова из города можно было объяснить теми же причинами, что и отъезд Вилли, — провал какого-то звена в цепи организации, опасность разоблачения всей шпионской группы. Вилли и доктор, по словам Робуша, — люди с «той стороны», они приезжали для связи, для установления контакта с теми людьми, которые были завербованы в шпионскую организацию. Вопрос оставался открытым: уехали они на «ту сторону» или только переменили место своей работы.

Долго шла тщательная проверка, однако Вилли и доктор не появлялись. Но раз они специализировались по «работе» в нашей стране, не было сомнения, что они или появятся сами, или подготовят для этого новых людей. Вот и все, — заключил полковник. — Давайте подведем итоги. Вилли — это тренер и это человек со шрамом. Фамилия его и место пребывания неизвестны. Доктор — это Виталий Лазаревич. Где он находится, также неизвестно. Габиш, который стоял и, вероятно, стоит над Вилли и доктором, тоже, очевидно, здравствует. И возможно, что ваш визит к Гюберту прольет свет на всю эту историю.

Полковник рекомендовал не упускать из виду мелочей, деталей, учитывать, анализировать, сопоставлять их и делать из этого выводы.

— И другого не забывайте, — предостерегал он: — хотя вы и явитесь к ним как свой человек, в покое вас не оставят и будут всячески проверять. Имейте это в виду. Тут возможны и провокации, и шантаж, и другие приемы, о которых вы не имеете представления. Надо быть все время настороже, в постоянной готовности, в напряжении. Тренируйте память. Она — одно из важнейших профессиональных качеств разведчика. Записку, документ, вещь можно потерять, они могут явиться уликой, а память — надежная шкатулка разведчика… Еще я хотел предупредить вас, майор… — Полковник сделал паузу и тихо добавил: — Все может быть… Вы идете в настоящее осиное гнездо. Укусы могут быть неожиданные. Вы понимаете… Но почему-то я верю — мы встретимся. — И он крепко, ободряюще пожал мне руку. — Обязательно встретимся, товарищ Стожаров!

— О родных не беспокойтесь, — сказал, прощаясь, подполковник Фирсанов. — Я сделаю все возможное, чтобы они ни в чем не нуждались. Оставьте их адрес.

В этот же день я решил ввести в курс дела Криворученко. Надо было обстоятельно обо всем поговорить, разработать условия связи в тылу врага, предусмотреть все, что могло вызвать затруднения на «той стороне».

В штабе Семена уже не оказалось, и я направился к нему домой.

Познакомился я с Семеном в штабе партизанского движения в июле 1941 года. Здесь нам и дали первое боевое задание — перейти линию фронта и установить связь с партизанским соединением.

Мы долго блуждали в поисках отряда. Трехдневный запас продуктов кончился на шестые сутки. Вышло и курево. Однако в населенные пункты на первых порах заходить не решались. На седьмые сутки, совсем было заплутавшись в лесу, покрытом болотами, неожиданно выбрались на большую поляну и оказались на пепелище. Здесь, видно, была какая-то маленькая деревенька, а теперь от нее остались лишь почерневшие печи да трубы. Кругом стояла мрачная тишина, не видно было никаких признаков жизни. Люди ушли отсюда, гонимые страхом смерти, угрозой рабства.

Мы долго бродили по пепелищу в поисках чего-либо съестного. В одном из полуразрушенных погребов Семен натолкнулся на прошлогоднюю проросшую картошку. Как мы были рады этой находке! Голод торопил нас. Через несколько минут картошка уже пеклась в золе, а мы, возбужденные ее запахом, повеселевшие, сидели на корточках и с нетерпением ждали, когда она будет готова.

«Теперь, Кондратий Филиппович, проживем еще с недельку!» радуясь, говорил Семен, выхватывая из золы полусырую картошку.

Но недели не понадобилось. На четвертые сутки, уже потеряв всякую надежду на удачу, мы наткнулись на партизанскую засаду того самого соединения, которое так долго искали. Началась наша новая жизнь. В течение четырех месяцев вместе с бойцами отряда мы осуществляли задание командования, а потом пошли в обратный, еще более тяжелый и опасный путь.

Второй раз мы навестили партизан в январе сорок второго года. Зима выдалась лютая, от жестокого мороза потрескивали сосны. По дороге, сплошь завьюженной снежными застругами, по высоким сугробам, тёмной ночью мы брели на аэродром. Впереди двое мотористов тянули волокушу с нашим боевым имуществом — парашютами, вещевыми мешками. В сосновой роще, недалеко от деревни, мы наткнулись на торчавший из-под земли кусок железной трубы. Из нее большими клубами вперемешку с искрами вылетал дым. Это был КП. Мы спустились в глубокую землянку и здесь стали терпеливо ждать, когда подготовят машины к вылету.

В первом часу ночи два самолета подняли нас в темное небо. На переднем летел Семен. Вначале все шло благополучно. Но за линией фронта, когда до черного пятна леса, резко обозначенного на фоне снега, осталось, как говорится, рукой подать, мы попали под зенитный огонь. Самолет, на котором летел Семен, вспыхнул и стал снижаться, пытаясь, видимо, дотянуть до леса.

На моем самолете летчик сбавил на время газ; показывая рукою вперед, что-то прокричал мне и сделал два круга на крутых виражах. Внизу, под нами, в лесу, ярким пламенем горел подбитый самолет.

Трудно передать охватившее меня чувство отчаяния, злобы и горечи. Мы ничем не могли помочь погибавшим друзьям.

Но на четвертые сутки Семен явился. Лицо его было исцарапано, левый глаз закрыт огромным синим кровоподтеком. Рядом с Семеном стоял летчик, который выглядел не лучше.

Произошло вот что.

Я прыгнул удачно на партизанские сигнальные костры и, едва коснувшись земли, сейчас же поднял тревогу. Через какие-нибудь полчаса человек шесть партизан встали на лыжи и устремились к месту катастрофы. Вернулись через три дня. С ними были Семен и летчик.

«Отделались легким испугом, Кондратий Филиппович, — смеялся Семен. — Бывает и хуже».

Я сказал, что с трудом представляю себе, что может быть хуже.

«Хуже было бы, — пояснил летчик, — случись «посадка» на несколько секунд раньше, не в лесу. Тогда, пожалуй, мы угодили бы прямо фашистам в лапы. — И, почесав у себя в затылке, весело добавил: — А изобретателя «утенка» я бы расцеловал! Это не машина, а чудо! Она как будто специально приспособлена для таких передряг».

«Самолет сгорел?» спросил командир партизанского соединения.

«Сгорел дотла, — ответил летчик. — Жаль птичку!» Обо всем этом я вспомнил по пути к дому Семена.

Спустилась ночь, душная, без прохлады, пасмурная, непроглядная, со сполохами и зарницами, вспарывающими небо.

«Пикап» с трудом пробирался по лесной дороге. Осторожно, как бы нащупывая почву, вел его шофер на запад, в сторону передовой, к участку, где мне предстояло перейти линию фронта. Я и Семен сидели в открытом кузове, покачиваясь из стороны в сторону, подскакивая и сползая с сиденья, когда машину встряхивало на неровностях дороги. Часто останавливались. Шофер выходил из кабины и, посвистывая, шел вперед проверять, можно ли преодолеть то или иное препятствие. И тогда слышно было, как ухают вдалеке пушки, как протяжно и заунывно скрипят густо растущие, высокие сосны. Снова трогались. Вглядывались в темень леса. Нелюдимо, жутковато здесь ночью. Ехали мы самой ближайшей, мало наезженной и неудобной дорогой: пытались выиграть время. По сторонам, в низинах, изредка мигали огоньки светлячков: создавалось впечатление, что кто-то забрался в чащу и курит.

— Не заблудились ли мы? — проговорил все время молчавший Семен. — Что-то долго едем…

Волнение Семена передалось и мне, но я постарался скрыть его.

— Не думаю… — неуверенно ответил я.

Опасения Криворученко подтвердились. Мы сбились с дороги, заночевали в лесу и только в два часа пополудни попали в расположение полка.

Командир полка — крепко сбитый, широкоплечий, кряжистый, с лицом, немного тронутым оспой — встретил нас приветливо, радостно, как старых знакомых.

О моей переброске он был предупрежден еще вчера из штаба армии.

За обедом на маленькой полянке, затененной густыми деревьями, завязалась непринуждённая, задушевная беседа.

От командира полка пахло лесом, сосной, он весь был как бы налит бодростью, свежестью и, несмотря на то что лоб его был уже основательно иссечен морщинами, казался не по летам молодым.

— В ваш переход посвящены, кроме меня, еще двое, — предупредил он меня: — командир второго батальона и старшина одной из его рот. Ну, а зачем вы туда идете, нас не касается. Служба есть служба!.. Фу, жарко… — Он снял фуражку, вытер платком пот с бритой головы и крикнул ординарцу, чтобы тот принес воды. — Я все продумал. Видите ли, что получается. — Он вынул из полевой сумки карту и развернул у ног на траве. — Немцы уже пять раз по утрам пытались выровнять вот эту дугу и войти в деревню. Мы их не пускали, а теперь пустим. Пожалуют, а потом жалеть будут. А вы в деревне спрячетесь. И ничего удивительного в этом нет, поверят: после отхода наших войск остался гражданский человек. Случай вполне допустимый… Ну, а о чем с ними разговаривать, сами знаете, и не мне учить вас. — Командир полка крупными глотками выпил поданную воду и продолжал. — Заварушка начнется на рассвете, до этого можете отдохнуть. Пойдемте, я вас познакомлю с комбатом два, да кстати взглянете на театр будущих действий. Хоть и жаль гостя терять — мы от них отвыкли за последнее время, — но ничего не поделаешь. — Он встал и, обратившись к Криворученко, сказал: — А вам придется остаться здесь.

Я и Семен посмотрели друг другу в глаза. До этого мы постоянно держались вместе — и на своей стороне и в тылу врага, а сейчас предстояла разлука. Я один должен пробраться в разведывательный пункт Гюберта, который полковник Решетов назвал осиным гнездом, а Семен с радистом будут выброшены позднее с самолета и должны закрепиться где-нибудь вблизи меня. Конечно, мы еще встретимся. Безусловно встретимся. И сделаем все, что требуется для выполнения задания. А вот расставаться все же тяжело. Да и когда разлука не оставляла на сердце грусть…

— Что же, друг… — сказал я. — Давай попрощаемся.

Семен обнял меня, расцеловал.

— До встречи! — проговорил он взволнованно. — От всей души желаю успеха!..

Криворученко стоял не двигаясь и смотрел вслед, пока мы с полковником не скрылись за поворотом тропинки. И я чувствовал, какие мысли тревожили его горячую голову.

«Желаю успеха!» — еще звучали в ушах последние слова Семена.

«Успех! — подумал я. — А ведь его в лотерее не выигрывают и на дороге не подбирают, в любом деле он трудом дается…»

На лесной тропе нас встретил небольшого роста, аккуратный, подтянутый командир батальона со знаками различия капитана на петлицах. Меня сразу удивил задумчивый, немного печальный взгляд его черных глаз и седоватые, точно присыпанные пудрой, виски. На вид ему было не больше двадцати пяти — двадцати семи лет.

Командир полка познакомил нас. Пошли втроем.

Примерно через полкилометра лес расступился и открылась деревушка в одну улицу. По правую ее сторону тянулись дома, а по левую — против каждого дома погреба.

На избяных крышах, на воротах красовались резные петухи, коньки, на окнах — наличники с хитрыми узорами, но дома, не тронутые снарядами, выглядели тоскливо. Жители давно уже ушли отсюда, и деревенька обезлюдела, захирела.

— Тут и облюбуйте себе местечко. Лучше всего погреб. Надежнее… А кто сейчас обитает в моей старой землянке? — обратился командир полка к капитану.

— Старшина, парикмахер и два сержанта.

— Вот там мы и поселим гостя.

Миновали деревню, свернули вправо. Вновь углубились в лес и остановились у края опушки, густо поросшей лютиком. Тут стояла землянка, крытая в два наката кругляком. На землянке яркой полоской лежал золотой луч уходящего солнца. Вошли внутрь.

Здесь старшина считал обмундирование, перекладывая его из одной груды в другую. При нашем появлении он вытянулся и представился командиру полка по уставу. Потом, пожимая мне руку, отрекомендовался:

— Пидкова.

Землянка была глубокая, просторная, с широкими нарами вдоль стен. Правая сторона отделялась двумя сшитыми простынями. Я заглянул туда: чисто, опрятно. На стене несколько открыток, зеркальце. Здесь, видно, располагался парикмахер.

— Квартиранта к вам привел, — сказал старшине командир полка. — Прошу любить и жаловать.

Старшина не без любопытства посмотрел на меня, человека в гражданской одежде.

— Украинец? — спросил я его.

— Эге ж. Самый что ни на есть полтавский.

— Вот и хорошо! На досуге побалакаем.

Мы вышли из землянки.

— Ну, желаю удачи! Большой удачи! — сказал командир полка и крепко пожал мне руку.

Мы вернулись с капитаном в землянку, и он, подозвав старшину, напомнил ему, что в момент подхода немцев к расположению батальона старшина должен проводить меня в деревню.

— Есть не хотите? — спросил меня капитан.

Я ответил, что уже обедал.

— Тогда пройдемтесь. Здесь есть чудесные места.

Я согласился.

Уже вечерело. Пахло хвоей и лесными травами.

По бревну мы перебрались через небольшую протоку, потом спрыгнули в траншею и пошли по ходу сообщения, который повел нас к переднему краю. Ход сообщения заканчивался отвесным невысоким обрывом, поросшим мелким кустарником. Сквозь кустарник виднелась темно-зеленая, в водорослях поверхность озера. Местами оно было украшено белыми водяными лилиями. Над озером прогуливался ветерок, собирая на воде морщинки.

Чуткая, настороженная тишина. Где-то у противоположного берега стонет выпь, поплескивает рыба.

Обходя озеро, наткнулись на бойца. Он сидел спиной к нам на траве, обхватив колени руками, и так был занят своими мыслями, что даже не заметил нас.

— Токарев, ты что здесь делаешь? — строго спросил капитан.

Боец быстро вскочил на ноги, повернулся, и я увидел совсем молодое курносое лицо в веснушках и светлые глаза с редкими выгоревшими бровями.

— Так… сижу, товарищ капитан, — ответил он неопределенно и нахмурился.

Я заметил, что веки у него покраснели и припухли, как бывает у детей после слез.

— Иди в палатку, — приказал командир батальона. —Там сейчас будет громкая читка.

— Слушаюсь!

Мы пошли своей дорогой. Спустились вниз, и когда уселись на берегу небольшого ручейка, капитан сказал:

— Горюет паренек. (Я догадался, что он говорит о Токареве.) Два дня назад отца его убили. Артиллеристом был. — Капитан немного помолчал, и я почему-то почувствовал, что ему тяжело не менее, чем Токареву. — И кто теперь без горя… — продолжал он. — Я вот тоже не опомнюсь никак. Имел жену, дочь, мать, отца, а теперь никого не имею — все погибли… И страшно погибли: заживо спалили их фашисты…

Он замолчал, лег навзничь и заложил руки под голову. Я не стал тревожить его расспросами. Бывает так, что трудно подобрать нужные слова.

Затемно я пришел в землянку. Старшина уже приготовил мне место для отдыха.

На нарах были постланы шинель и плащ-палатка, вместо подушки положен противогаз. Сам старшина сидел разутый и тщательно исследовал подошвы сапог.

— Видпочивайте спокийно, а як що хочите исты, то сидайте с нами вечеряты, — предложил Пидкова.

Я был сыт, от еды отказался и улегся на свое место.

Спать не хотелось. Глядя на низкий потолок землянки, я слушал, о чем говорили мои соседи. Их было четверо: старшина Пидкова, симпатичная девушка, оказавшаяся парикмахером, и два сержанта. Они ужинали. В стреляных гильзах из-под снарядов горело несколько оплывших свечных огарков.

— Вид того казак гладок, що поив, та и на бик, — заявил старшина, покончив с едой и выбираясь из-за шаткого, пристроенного на березовых жердочках, стола.

Вылезли и остальные. Девушка принялась за уборку, что, видно, входило в ее обязанности, и запела. Пела она все одно и то же:

Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой…

Голос у нее был мягкий, грудной, но одни и те же слова песни начинали раздражать меня. Я пробовал мысленно подпевать ей, перевертывался с боку на бок, но ничто не помогало — сон не приходил.

Не вытерпел и старшина.

— Маруся, змины пластинку! — с тоской в голосе взмолился Пидкова. — Надоели мени твои яблони и груши, хай воны сказятся. Душу прямо вывертае. Нехай сердце видпочине…

— Странный вы человек, товарищ Пидкова, — обиженно сказала девушка. — Другим же ничего…

— Другим тоже неважно, — отозвался голос.

— А вам, товарищ? — обратилась ко мне Маруся.

Я сделал вид, что сплю, и промолчал.

— Товарищ Катков, — окликнула она четвертого, — вас беспокоит моя песня?

— Нам хоп што. Мы ребята пскопские и до музыки дюжи…

Грохнул хохот. Я не стерпел и тоже фыркнул.

Маруся закусила нижнюю губу.

— Як ты сказал, Катков? А ну, скажи ще раз! — попросил Пидкова.

— Ладно, хорошего понемножечку, — ответил тот.

Наконец все замолкли. Приоткрыв один глаз, я посмотрел на Марусю. Она сидела теперь за столом и что-то писала. Прошло не менее получаса. Она запечатала конверт и легла на свое место.

Наступила тишина. Мои мысли снова закружились вокруг одного и того же вопроса: когда и как все произойдет?

Волнение, испытываемое в течение последних дней и ночей, утомило меня. Иногда я впадал в тревожное забытье, потом вдруг вздрагивал, всматривался в окружавшие меня предметы, вслушивался в тишину. Кроме далекого кваканья лягушек, ночь не приносила никаких звуков. Я снова впадал в дремоту и наконец глубоко заснул.

Проснулся мгновенно. Где-то совсем близко слышались разрывы. В бок меня толкал старшина.

— Вставайте скорийши! Як вы спите! С пивгодыны бой иде.

Я вскочил, огляделся. В открытую дверь землянки виднелось посветлевшее перед рассветом небо. Старшина одной рукой что-то торопливо запихивал в вещевой мешок, а другой светил фонарем.

— Як бы чего не забуты, — бормотал он, освещая фонарем углы землянки. — Здается, усе. Побиглы… Зараз село отдаемо.

Он выскочил, я — следом за ним.

Побежали лесом. Немцы вели минометный огонь по расположению батальона. Разрываясь, мины вспыхивали желтыми огнями.

— Сюды, за мною, а то як раз пид вогонь угодымо. — И старшина круто взял вправо.

Быстро пробежали открытую поляну и выскочили на окраину деревушки. На другом конце ее строчили автоматы, раздавались крики. Шел бой…

У одного из погребов старшина остановился, вздохнул от быстрого бега, смахнул рукавом пот со лба и подал мне свою большую, теплую руку:

— Бувайты здоровы! Божаю успиху… Лизте в погреб. Воны зараз тут будуть. Я побиг…

Он пригнулся и быстро исчез внизу, у оврага.

Я остался один. Совсем рядом шлепнулась мина. Я присел на корточки, а потом быстро сбежал по трухлявым ступенькам в погреб. Тут пахло гнилью, сыростью. Сразу стало холодно. Присел на последнюю ступеньку и почувствовал, как правая нога выбивает дробь.

Наверху слышались крики, выстрелы, топот бегущих ног. В дверной проем лился бледный, утренний свет.

Сердце вело себя явно неблагоразумно. Вначале ему, видимо, было тесновато в груди, оно неистово колотилось и готово было выскочить, а потом вдруг замерло и стало неощутимым я даже не чувствовал его толчков.

«Что за ерунда! — подумал я. — Не то приходилось испытывать, а тут вдруг…»

Мины продолжали рваться часто, и в ушах у меня стоял звон. Внезапно стрельба прекратилась, стало невыносимо тихо.

В дверях показались два автоматчика и, заметив меня, наставили стволы.

— Хенде хох![1] — крикнул один.

Я вскочил с места.

— Рукам гору! — приказал второй.

Я быстро вскинул руки и, в свою очередь, громко крикнул:

— Ахтунг! Панцер!

Автоматчики недоуменно переглянулись.

— Дер ист воль феррюкт[2], — сказал высокий гитлеровец меньшему и сделал кругообразное движение рукой у своего лба.

— Ахтунг! Панцер! — крикнул я вторично, и собственный голос показался мне далеким — принадлежащим кому-то другому. — Мне нужен гауптман Гюберт!

Гитлеровцы вновь переглянулись.

— Раус![3] — приказал высокий и, видя, что я не понимаю его команды, показал руками, предлагая выйти наверх. — Шнель, раус![4]

Я поднялся наверх. Уже здесь ко мне вернулось полное самообладание. То, чего я, казалось, больше всего опасался — самый момент встречи с врагами, — не вызвало у меня особого волнения. Наоборот, я почувствовал уверенность. Сердце вошло в норму. «Началось!» подумал я и стал наблюдать за автоматчиками.

— Лейбесвизитацион![5] — скомандовал все тот же, видимо старший.

Второй выворотил мне карманы и вытряс из них коробку папирос, спички, часы, перочинный нож, зеркальце, носовой платок, мелкие деньги. Передал старшему. Тот разложил все по своим карманам и, показав рукой вперед, крикнул:

— Марш!

Мы обошли деревеньку, углубились в лес, перебрались по шаткому мостку через протоку и опустились в ход сообщения, глубокий, в рост человека, который и вывел нас в тыл гитлеровской части.

Около пустой, с высоким бревенчатым покрытием землянки остановились. Один из конвоиров куда-то ушел, а второй остался со мной и уселся на крышу землянки.

Так я простоял не меньше получаса. Мой караульный за это время успел выкурить две сигареты, а я, глядя на струйки дыма, глотал слюни.

Наконец вернулся первый конвоир, и меня втолкнули в землянку.

Здесь на столе непрерывно попискивали полевые телефоны. Немец в чине лейтенанта отвечал то в одну, то в другую трубку, причем речь его постоянно сопровождалась глухим кашлем.

Мне показали на скамью. Я сел. Конвоиры ушли.

Прошло, должно быть, еще минут двадцать, прежде чем появились два офицера — капитан и обер-лейтенант. Последний свободно владел русским языком и приступил к опросу.

Внешность обер-лейтенанта мне хорошо запомнилась: высокий, худой, нос заостренный, выдающийся вперед подбородок, вместо губ — неприятно тонкая, прямая и бледная черточка. Он впился в меня своими прозрачными глазами, но, услышав, что я иду на встречу с капитаном Гюбертом, и узнав пароль, сразу преобразился. На лице его даже появилось что-то вроде улыбки.

Я объяснил ему, что ждал в деревне три дня удобного момента для перехода на их сторону, но они помогли сами.

Окончив опрос, обер-лейтенант с капитаном удалились. Я опять остался наедине с лейтенантом, которого одолевали телефоны.

Тишина на передовой вновь сменилась пальбой минометов, выстрелами, криками. Мне пришли на ум слова командира полка: «Пусть жалуют, потом жалеть будут».

Минут через пятнадцать обер-лейтенант возвратился и предложил следовать за ним. Мы долго шли лесом, пока не выбрались на дорогу.

В стороне от нее, на небольшой опушке, стоял легковой автомобиль.

Обер-лейтенант предложил мне сесть на заднее сиденье, рядом с каким-то полусонным немцем, а сам пристроился возле шофера.

Машина тронулась.

У самой переправы через реку нас догнал мотоциклист. Мы остановились. Посыльный передал обер-лейтенанту пакет и сказал негромко, но так, что я слышал каждое слово:

— Дер руссе хат ди унзриген им дорф абгешниттен! Дер гауптман ист тод![6]

— Доннер ветер! Ферфлухт![7] — Обер-лейтенант всердцах хлопнул дверцей автомобиля и приказал шоферу ехать.

Машина понеслась вперед по накатанной дороге.

Я погрузился в размышления. Мне казалось, что, осуществив переход, я достиг главного. Но это была ошибка. Главное — впереди. Переход — лишь промежуточная точка.

Я сконцентрировал мысли, привел в последовательный порядок разрозненные впечатления. Кажется, все шло хорошо. Близость цели вызывала прилив сил, энергии. Напряжение спало, взвинченные нервы улеглись. Скорее… Скорее… Скорее…

Ночь. Машина остановилась среди густого леса. Обер-лейтенант спрыгнул на землю и тотчас же исчез в темноте. Вылез и шофер; он поднял капот и начал возиться в моторе. Немец, сидевший рядом со мной, похрапывал. Он спал всю дорогу, невзирая на ухабы и колдобины, беспощадно подбрасывавшие машину.

Я всматривался в темноту, пытаясь разглядеть, где мы стоим. Сквозь мрак ночи и чащу проступали очертания двух домиков. В одном из окон мерцал чахлый огонек.

От долгой и почти непрерывной езды в голове шумело. Тело ныло от усталости. Хотелось спать. Но вот возвратился обер-лейтенант и предложил следовать за ним.

Без особого удовольствия вылез из машины. В лесу тихо, свежо: сентябрьская ночь с едва уловимым, но знобящим ветерком. Вышли на опушку. Возле домиков бродил часовой. Обер-лейтенант что-то сказал ему по-немецки, и мы вошли в дом.

В комнате — четверо немцев, все солдаты. Один стоял за грязным столом и разговаривал по телефону, остальные вытянулись перед обер-лейтенантом вдоль стены.

Комната освещена двумя коптящими плошками, воздух наполнен копотью и папиросным дымом.

Телефонист пояснил обер-лейтенанту, что продолжать далее путь на машине по необъезженной лесной дороге почти невозможно. Лучше воспользоваться подводой, которая пойдет утром в город за продуктами.

Обер-лейтенант закурил и сказал мне:

— Они вас утром доставят к капитану Гюберту. Тут уже недалеко.

— Кто «они»? — поинтересовался я.

— А вот солдаты.

— Леген зи зихь хин! Руен зи зихь аус! — обратился ко мне телефонист.

Я пожал плечами, смотрел на обер-лейтенанта и сделал вид, что не понимаю.

— Ложитесь на диван и отдыхайте до утра, — пояснил по-русски обер-лейтенант.

Я не стал ждать вторичного приглашения и расположился на твердом, деревянном диване.

Диван узок, гол, и спать на нем довольно неудобно. Но я настолько устал, что мне все было безразлично.

Немцы разговаривали. Обер-лейтенант объяснил, что ему нужно не менее тридцати литров бензина, иначе он не может вернуться обратно. Солдат соглашался выдать бензин, но требовал оправдательный документ, расписку.

Обер-лейтенант вынул из полевой сумки блокнот, что-то написал на листочке бумаги, вручил его солдату, и затем они вместе покинули комнату.

Немцы говорили тихо, вполголоса, или мне так казалось, потому что я засыпал. Сквозь какой-то туман я услышал фамилию Гюберта. Вздрогнул, прислушался. Солдаты, беседуя, упомянули знакомую мне фамилию. Пучеглазый солдат высказывал мнение, что Гюберта еще нет, он не вернулся с охоты.

Я лежал и мысленно рассуждал. Хотел представить себе встречу с Гюбертом и разговор с ним. Но мысли путались, терялись и вдруг оборвались совсем.

Я погрузился в какую-то приятную теплоту и забылся.

Спал беспокойно. Напряженная обстановка и внутренняя настороженность взвинтили нервы. Видел бесконечную вереницу снов, душных, тяжелых, массой навалившихся на меня. То мне казалось, что я окружен гитлеровцами. Им якобы хорошо известно, что я не тот, за кого себя выдаю. Мне скрутили бечевой руки и повели лесом, той дорогой, которой я шел позавчера с командиром полка.

Потом я оказался на каком-то вокзале, среди вагонов. Неожиданно рука моя попала между тарелками буферов. Жуткая боль. Я хочу вырваться — не удается. Кричу, но голоса нет. Он клокочет где-то глубоко внутри меня, а наружу выходит лишь тихий, сдавленный стон. Я уже не чувствую руки и продолжаю кричать…

Проснулся от толчка. Передо мной стоял немецкий солдат. Жестами он предлагал мне подняться и следовать за ним. Встал и почувствовал, как у меня замлела рука. Я, видно, навалился на нее боком.

Уже светало. Лучи солнца стремились пробиться сквозь густой голубоватый туман, скопившийся над поляной. В лесу деловито, по-хозяйски постукивал дятел, звонко перекликались иволги.

Над дверями избы, из которой мы только что вышли, красовалась небольшая черная вывеска: «Форстерей» (по-немецки) и через тире — «Лесничество» (по-русски).

Рядом, под сараем, крытым камышом, стояла парная повозка с впряженными в нее большим немецким гунтером[8] и вислозадой, чалой лошаденкой. Мы подошли к повозке, на которой уже сидели кучер и пучеглазый автоматчик, и не спеша тоже разместились в ней.

Под застрехой сарая шумно копошились и чирикали воробьи. Мой спутник ткнул в застреху штыком, и оттуда сорвалась воробьиная ватага. Автоматчик ухмыльнулся.

Тронулись. Телега прыгала по кочковатой дороге. Я подложил под себя сена и сел поудобнее, приготовившись к длительному пути. Надо было как-то скоротать время, и я начал разглядывать немцев. Все они в моих годах, по виду обозники. У кучера широкая, круглая спина, отвислые плечи. Второй, пучеглазый, с автоматом на шее, который в избе проявлял свою осведомленность о месте пребывания капитана Гюберта, искоса поглядывал на меня, думая, что я этого не замечаю. Третий, сидевший на задке свесив ноги, насвистывал себе под нос какой-то марш.

Проехали небольшое озерцо, подернутое пепельной дымкой тумана. В озере плескались нырки.

За изломом дороги началась опушка леса. Тут устроили небольшой привал. У самой стены леса, как отшельник, стоял давно покинутый избяной сруб. Он еще цел, но посерел, покосился, порос мохом. Двери открыты настежь. Внутри пусто, загажено. Общипанная ворона, хозяйничавшая в углу сруба, с тревожным криком метнулась к двери, не на шутку перепугав пучеглазого автоматчика.

Опушка залита еще теплым солнечным светом. Немцы поочередно чистили сапоги и приводили себя в порядок. Минут десять я бродил по влажному зеленому ковру с еще не испарившейся росой. Потом вновь все уселись в телегу и поехали дальше.

Багряная осень вступала в свои права. Подходило к концу бабье лето. Уже редко-редко можно было увидеть плывущую в воздухе белую паутину. Начинался листопад.

С каждым километром лес дичал и приобретал мрачно-торжественный вид. Узкая песчаная дорога — как видно, старый, заброшенный зимник — вилась между двух стен леса. Густые, пышные кроны высоких сосен сплетались вверху, образуя плотный, почти непроницаемый шатер. Сквозь него едва пробивались солнечные лучи. Тут, наверное, и в самый солнцепек царили полумрак и прохлада.

Наконец лес начал редеть и появились дубки, березы, ельник. Впереди в просветах между деревьями замелькали строения.

Кучер-немец решительно свернул влево и, прокатив еще с полсотни метров, въехал на освещенную солнцем поляну. Я увидел несколько больших деревянных домов, прижавшихся к лесу и в три ряда обнесенных колючей проволокой. Между домами расхаживал часовой. На проволоке болталась фанерная дощечка с крупной надписью:

Быстро окинув взглядом поляну, я пришел к заключению, что все абсолютно совпадает с тем, что говорил Брызгалов. Значит, я попал куда следует. Это и есть «осиное гнездо».

Телега остановилась у ворот ограды. Немцы вступили в переговоры с часовым. Я между тем читал крупные надписи на дощечках, прибитых к столбам:

«Ничего себе, «опытная станция»! — подумал я. — Не так давно здесь отдыхала и резвилась наша детвора, а сейчас хозяйничал наглый, самоуверенный враг…»

Влево за проволочной оградой разбит детский гимнастический городок: турник, шведская лесенка, горка, столб для гигантских шагов, бум. Над двумя домами провисала на высоких шестах радиоантенна.

Часовой, пропустивший нас внутрь ограды, дернул за проволоку, и где-то тотчас забренчал колокольчик.

Я спрыгнул с телеги. Ладони рук вдруг стали влажными. Это нехорошо — признак волнения. Надо подтянуться.

Пучеглазый автоматчик ввел меня в дом, а сам удалился. Комната была чистая, просторная, с бревенчатыми стенами.

За столом сидел унтер-офицер, занятый «серьезным делом»: в руках он держал перо, которым гонял по столу большого рогатого жука. Жук пытался уйти, но немец его не пускал. Временами жук останавливался, грозно водил длинными усами и поднимался на дыбы, производя при этом какой-то шипящий звук. Немца это страшно веселило.

Писк телефона прервал его развлечение.

— Хир унтер-официр фом динст Курт Венцель. Яволь, эс ист хир цу бефель![9] — заученной фразой отбарабанил он в трубку.

Потом подошел ко мне и начал выворачивать уже до него опустошенные карманы. Позади раздался глуховатый, словно из сундука, голос:

— Это вы, что ли, к господину Гюберту?

Вопрос был задан по-русски.

— Да, я, — ответил я обернувшись.

Передо мной стоял небольшого роста уже пожилой, невзрачный с виду мужчина в немецком мундире, с тонкими ногами, обтянутыми бриджами[10]. Лицо с узеньким, приплюснутым лбом и водянистыми глазками было вдоль и поперек изрезано морщинами.

— Где вы ночевали? — Он подошел ко мне вплотную, засунул руки в карманы и стал покачиваться с пяток на носки. Короткие голенища его сапог едва доходили до икр.

Я ответил, что спал в лесу, в какой-то избе, а что это за изба, сказать затрудняюсь.

— А-а… — протянул незнакомец. — Понятно… Пойдемте, я вас проведу.

По его красноватому носу я определил, что он любит выпить.

Мы вышли, оставив Курта Венцеля наедине с жуком.

Дом, к которому мы подошли, был снаружи обшит тесом, окна и двери украшали резные желтые наличники. В передней весь пол застлан ковром, на маленьком столике у окна — бархатная цветная скатерка, у стены — мягкий диван. В следующей комнате тоже ковер, большой стол покрыт белой скатертью, посудный шкаф — здесь, видно, столовая.

Вошли в третью комнату. Я взглянул на стоящего за письменным столом офицера и чуть не вскрикнул: передо мной был тренер Вилли! Большое, удлиненное лицо с резкими линиями, с мощным подбородком, свидетельствующим о волевом характере, с небольшим косым шрамом на лбу, доходящим до левой брови… «Ошибки быть не может!» подумал я. Ладони вновь покрылись испариной, и я почувствовал, что сердце сильно забилось.

Гюберт обратился ко мне по-немецки:

— Вас зухен зи хир?[11]

Холодные, жесткие глаза его не мигая смотрели на меня в упор, ожидая ответа.

Я пожал плечами.

Гюберт оглядел меня с ног до головы и по-русски спросил:

— Немецким языком владеете?

— Нет. Кроме русского, никаким, — ответил я и подумал: «Вот здесь я по-настоящему держу экзамен на разведчика. Нельзя ничем выдать своего волнения. Надо отвечать на вопросы спокойно, непринужденно».

Молчание продолжалось несколько мгновений. Кивнув головой и не сводя с меня глаз, Гюберт протянул руку к портсигару, лежавшему на столе, взял сигарету и закурил.

— Чем могу служить? — спросил он.

— Я к вам от Саврасова.

Гюберт сощурил глаза и выпустил изо рта дым тонкой струей.

— От какого Саврасова?

«Что за чертовщина! — мелькнуло у меня в голове. — Неужели у него несколько Саврасовых?»

— От того Саврасова, к которому вы посылали Брызгалова.

Гюберт опустился на стул и прихлопнул ладонью по столу.

Молчание.

Первые мои шаги пока не предвещали ничего утешительного. Разговор получался не тот, каким я его мысленно представлял себе.

— Саврасова вы знаете?

— Да.

— Брызгалова?

— Тоже. Недавно узнал.

Брови у Гюберта сдвинулись.

— Когда появились на нашей стороне?

— Вчера на рассвете.

— Как перебрались?

— По паролю: «Ахтунг! Панцер! Гауптман Гюберт».

— Без приключений?

— По-моему, да.

— Вас допрашивали?

— Да, со мной беседовал на передовой обер-лейтенант, владеющий русским языком.

— Полный туалет, новую экипировку, а потом ко мне, — сказал Гюберт.

Я вначале подумал, что эти слова обращены ко мне, но потом заметил сзади человека, проводившего меня.

Баня топилась сегодня для Гюберта, который всегда мылся после охоты. И мне, как говорится, повезло. Иначе пришлось бы мыться в городе, по примеру остальных здешних обитателей.

Меня подстригли, побрили, одели во все новое. Долго не мог подобрать ботинки — все были велики. Лишь четвертая пара пришлась впору.

В новом синем, ладно сидевшем на мне костюме и скрипящих ботинках, я вновь появился перед Гюбертом.

— Ваша настоящая фамилия? — спросил Гюберт.

— Хомяков.

— Что передал с вами Саврасов?

Я доложил, что Саврасов просил передать привет от Виталия Лазаревича, а из вещественного ничего не дал. А если бы и начал давать, то я бы отказался.

— Почему Саврасов решил послать вас?

Я объяснил, что Брызгалов не мог вернуться по обстоятельствам, от него не зависящим. Он приземлился благополучно, в безлюдном месте, спрятал парашют и удачно выбрался из зоны приземления. Несчастье произошло с ним через три дня. Стремясь скорее добраться до города, в котором жил Саврасов, Брызгалов сел на товарный поезд. Ночью на одном из разъездов, когда состав подвергся налету бомбардировщиков, Брызгалов был тяжело ранен. Вместе с другими ранеными его доставили в один из тыловых госпиталей.

— Долго ему лежать? — поинтересовался Гюберт.

Я сказал, что не меньше месяца, так как у него перебиты обе ноги.

— Документы он сберег?

— Да, и документы и деньги. Помогло то, что деньги оказались в больших купюрах и занимали мало места…

Я не договорил. Гюберт резко прервал меня:

— Откуда вам известно все это?

— Как «откуда»? Не пойму.

— Не понимать тут нечего. Вы же Брызгалова не знали? — И глаза его обдали меня холодом.

— Но его не знал и Саврасов.

— Саврасов не знал, но должен был узнать, а вы…

— Ах, вот вы о чем… — ответил я с деланным удивлением.

Пришлось рассказать причины, благодаря которым я вошел в курс дела.

— Брызгалов из госпиталя послал телеграмму Саврасову по адресу, который вы ему дали. Саврасов сам выехать не мог, по телефону вызвал меня, и я отправился к Брызгалову.

— Почему он не сделал этого сам? — спросил Гюберт таким тоном, будто бы перед ним сидел не я, а Саврасов.

— Он не мог этого сделать.

— Причины?

— У Саврасова срочная командировка в Бурят-Монголию. Он не мог отложить эту командировку, чтобы не потерять должность, которую занимает на заводе.

Гюберт молча смотрел на меня, покусывая губу. Трудно было угадать, что он думал в это время, но выражать недоверие ко мне не было никаких оснований. Все шло нормально. События, изложенные мною, должны были выглядеть правдоподобно.

— Как вас принял Брызгалов?

— Я назвал себя Саврасовым. В первую встречу Брызгалов смог сказать мне лишь несколько слов и даже не решился передать деньги — мешали посторонние: в палате лежало еще несколько человек.

— Почему вы выдали себя за Саврасова?

— Так предложил мне Саврасов, и я согласился. Зачем было осложнять дело! Брызгалов мог насторожиться, отказаться от разговора… Вторично я виделся с Брызгаловым там же, в госпитале, но уже в более подходящей для беседы обстановке. Я помог ему выбраться на костылях на воздух, и он подробно рассказал мне, с какой миссией прибыл. Через несколько дней я доложил все Саврасову, и он предложил мне итти через линию фронта, к вам.

— Значит, Саврасов так и не видел Брызгалова?

— Да, так и не видел. После выхода из госпиталя Брызгалов должен прибыть на Урал и встретить настоящего Саврасова. Тот, надеюсь, объяснит Брызгалову перестановку лиц.

— Деньги Саврасову попали?

— Кроме небольшой суммы, которую Брызгалов оставил при себе, он передал деньги мне, а я вручил их Саврасову.

Гюберт встал, подошел к окну и несколько минут молча смотрел во двор. Я ожидал нового вопроса и волновался: кто знает, о чем еще мог спросить меня Гюберт! Возможно, существовали факты, которых я не знал. Но вопрос меня успокоил. Гюберта интересовало, кто я, чем занимаюсь, где работаю и как оправдаю свое отсутствие на работе при возвращении домой.

Я объяснил, что вопрос этот мы обдумали с Саврасовым со всех сторон. По службе получалось как будто неплохо. Мне поручили выехать на один из прифронтовых железнодорожных узлов для устранения непорядков, мешающих движению грузов к фронту, и я исчез. Возвратившись на работу, я расскажу, что немцы развернули на этом участке наступательные операции и узел оказался захваченным ими. Во избежание плена, пользуясь теплой погодой, я вынужден был вначале скрываться в лесах, а потом пробрался в один из населенных пунктов и отсиживался в нем. Затем перешел линию фронта, где счел более удобным, то есть в лесистой местности, и оказался на нашей стороне. Мое руководство не в состоянии этого проверить и вынуждено будет принять все за истину.

Гюберт выслушал меня, вновь закурил сигарету и задумался. Через минуту он неожиданно, будто что-то вспомнив, протянул мне портсигар.

Я закурил и вдруг остро почувствовал голод: последний раз я ел вчера у командира полка, еще на нашей стороне. От нескольких затяжек в желудке начались спазмы, а мозг заволокло туманом.

— А как у вас относятся к людям, которые вот так, как вы, попадают на неприятельскую сторону, а потом спустя два-три месяца возвращаются? — полюбопытствовал Гюберт.

Я высказал свое мнение:

— По-моему, к таким людям относятся с некоторой осторожностью. Но я скажу, что в руки немцев не попадал, а скрывался по деревням, у крестьян.

Беседа начинала входить в спокойное русло.

— На вашей работе это не отразится? — спросил Гюберт.

— Надеюсь, что нет. У меня есть друзья, которые всегда помогут.

— Так. Хорошо. А Саврасов на Урале сидит прочно?

Я ответил, что очень прочно.

— Когда вы с ним познакомились?

Такой вопрос я предвидел, так как считал его неизбежным, а потому ответ на него был готов. Я рассказал, что знакомство с Саврасовым возникло в июле сорок первого года. Столкнулись мы по вопросу ускорения переброски грузов того завода, где работал Саврасов. Потом мы несколько раз встречались в Москве.

Гюберт слушал меня внимательно, постукивая по столу пальцами с отполированными ногтями, и вдруг спросил:

— А какие у вас разногласия с советской властью? Почему вы стали нашим другом?

Я нарочито немного помедлил с ответом, будто Гюберт затронул своим вопросом мое самое больное место, а потом сказал:

— Это длинная история…

— To-есть?

— Я бы, возможно, и не стал вашим другом, если бы со мной не поступили несправедливо. Собственно говоря, во всем происшедшем я, пожалуй, больше всех виноват, я допустил ошибку — тактическую ошибку. Это произошло лет двенадцать назад. Я был молод, неопытен, но уверен в себе. Решив проникнуть в ряды большевиков, я скрыл от поручителей и от партии то, что мой отец имел судостроительную верфь и два парохода на севере, что старший брат, как участник колчаковской армии, был расстрелян. Меня приняли, поручили ответственную работу, а потом…. потом…. разоблачили и разжаловали. Я стал почти ничем. Я не живу, а существую. Такая жизнь меня не удовлетворяет, а поэтому я действую по пословице: человек ищет, где лучше. Может быть, я и сейчас допускаю ошибку, но другого выхода у меня нет. Я не могу работать на того, кто мне не верит, а советская власть мне не верит…

— Так. Хорошо, — сказал Гюберт, когда я окончил. — Пока достаточно. Вам придется все, что вы мне сказали, изложить письменно и самым подробным образом, а после этого мы приступим к делу. — Он позвонил по телефону и потребовал к себе обер-лейтенанта Эриха Шнабеля. — Я вас поселю здесь, у себя. Город недалеко, но находиться там постоянно не совсем удобно.

— Даже очень неудобно. Мало ли кого можно встретить, а это совсем нежелательно.

— Поэтому жить будете здесь.

Вошел обер-лейтенант. Гюберт приказал ему покормить меня и отвести в отдельную комнату, а потом, не меняясь в лице, спокойно, даже равнодушно, глядя мне в глаза, произнес по-немецки, обращаясь к Шнабелю:

— Хеуте нахт золь ер ауфгехенгт. Их трауе им нихт им герингстен.[12]

Я сделал вид, что ничего не понял, но лоб мой покрылся холодным потом.

«Что же произошло? — мелькнула страшная мысль. — Неужели Брызгалов все лгал и ввел нас в заблуждение? Тогда как понимать рассказ полковника Решетова?»

Мы пересекли двор и вошли в маленькую столовую с четырьмя столиками. Ноги мои двигались автоматически, независимо от желания и воли.

Мне быстро подали тарелку, и я даже не разобрал, что было в ней. Аппетит отбило начисто! А есть надо было, иначе силы вовсе покинут меня.

Шнабель прохаживался по столовой, что-то насвистывая.

С огромнейшим трудом я втолкал в себя первое и второе, а от жидкости, похожей на кофе, отказался.

«Повесить! Сегодня же ночью повесить», — все время звучало в ушах. Я не боялся трудностей. Меня вырастили комсомол и партия. Трудности и препятствия делали меня всегда спокойнее, нежели обычно, но сейчас было другое: мучило сознание собственного бессилия. Я был лишен возможности защитить себя. Меня ожидала глупая смерть. Пришли на ум сказанные как-то подполковником Фирсановым слова о том, что советские люди предпочитают смерть на фронте, в открытом бою, мучительной смерти в застенках гестапо.

Галстук, в который меня принарядили, душил. Я чувствовал себя как с петлей на шее. «Повесить»!

Шнабель провел меня в отведенную комнату. Она небольшая, с единственным оконцем, выходящим в сторону леса. На полу — коврик. У глухой стены — кровать. Стол, два стула, тумбочка, большие стенные часы.

У меня хватило сил бегло осмотреть комнату: надо было убедиться, нет ли в ней специальных приспособлений для наблюдения за мной, о которых я был наслышан в период прошлых визитов во вражеский тыл. Но ничего подозрительного не обнаружил.

Приближался вечер. Напряжение возрастало. Я отлично понимал, что уснуть мне не удастся, но и бодрствовать нельзя — этим я выдам свое состояние. Как только стемнело, я улегся в постель. Ничем, ничем я не должен был показать, что волнуюсь: я не знаю немецкого языка, не понял фразы Гюберта, не слышал, какое он отдал распоряжение.

Сильный внутренний голос протестовал: «Встань, пройдись по комнате, закури, выйди во двор, осмотрись. Чего ты лежишь? Есть еще время убежать. Ты знаешь лес, бывал в нем. Встань… Или жизнь не дорога тебе?» Но рассудок брал верх: «Лежи… Делай вид, что спишь. Будь мужественным. Ты разведчик, ты советский человек».

И рассудок побеждал.

«Уж не сон ли это? — думал я. — Страшный сон. Может быть, я сплю, а проснусь — и все исчезнет, как туман?»

А время шло удивительно медленно.

Тик-так… тик-так… тик-так… — монотонно выстукивал маятник часов. Это был единственный звук в глубокой, тревожной тишине, окружавшей меня.

Но вот послышались шаги в коридоре, кто-то дошел до дверей моей комнаты и остановился. Я тихо повернулся набок и уткнулся головой в стену. Тишина. И вдруг в дверь кто-то осторожно постучал. Три коротких негромких удара: стук-стук-стук. Я не шелохнулся. Три удара повторились, потом скрипнула дверь, кто-то вошел в комнату и включил свет. Я продолжал лежать.

Неизвестный коснулся рукой моего плеча, потолкал. Тогда я быстро поднялся, зажмурил глаза от света и с непонимающим видом уставился на него.

Около кровати стоял Эрих Шнабель. Он внимательно смотрел на меня, и в его темных глазах я подметил какой-то странный огонек. Мне показалось, что он хочет злорадно рассмеяться.

Знаками Шнабель пригласил меня одеться и следовать за ним. И почему-то именно в этот момент ко мне пришло абсолютное спокойствие, в котором я так нуждался. Хотя я отлично представлял, что сбывается худшее, чего можно ожидать, что визит мой в осиное гнездо оканчивается трагически, я не торопясь оделся, обулся и даже закурил.

Шнабель не спускал с меня глаз.

«Попытаюсь бежать, — решил я. — При всех условиях попытаюсь. В самую последнюю минуту рискну. Лишь бы не связали руки».

Вышел вслед за Шнабелем во двор. На осеннем небе, точно изумруды на бархате, играли крупные яркие звезды. Одна из них упала, оставив после себя длинный серебристый шлейф. Дул холодный ветер, и меня начинало знобить. Поежился.

Но Шнабель повел меня не в лес, а в квартиру Гюберта.

«Зачем? — возник вопрос. — Наверное, капитан хочет в последнюю минуту сказать мне, кто я в действительности, и объявить, какая судьба меня ожидает. Возможно, хочет подвергнуть меня допросу».

Шнабель вошел в комнату Гюберта, оставив меня за закрытыми дверьми.

«Надо бежать. Удобнее случая не будет».

Снова бешено заколотилось сердце. Несколько мгновений раздумья, нерешительности и… вдруг из комнаты, в которую только что вошел Шнабель, донесся разговор.

— Ну как? — голос Гюберта.

— Преспокойно спал.

— А как сейчас себя держит?

— Ни следа волнения. Я уверен, что он не понимает по-немецки.

— Хорошо, идите. Пусть он зайдет сюда.

Из комнаты вышел Шнабель и, жестом пригласив меня войти, закрыл за мной дверь.

Гюберт холодно извинился, что потревожил меня ночью.

— Я получил радиограмму, и от меня требуют точные данные о вас: имя, год и место рождения, образовательный ценз и прочее, — сказал он.

Я, конечно, не поверил ни слову. Проверку надо было довести до логического конца, и он ее довел.

Минуло три дня. Я уже относительно свыкся со своей сложной ролью делегата Саврасова и с обстановкой в осином гнезде. Кое-что узнал, пользуясь мнимым незнанием немецкого языка. Руководит опытной станцией капитан Вильгельм Гюберт. Помощником у него Отто Бунк. Из разговоров обитателей станции можно понять, что Бунк отсутствует. Эрих Шнабель выполняет функции коменданта. Человек, впервые заговоривший со мной по-русски, носит фамилию Похитуна и является шифровальщиком.

Из того, что опытная станция расположена в сравнительном отдалении от фронта и в лесу, нетрудно заключить, что это разведывательный пункт, ведущий подготовку специальных кадров.

Возможно, что одна часть их, подобно мне, содержится здесь, а другая — расселена в городе.

Наличие собственной радиостанции в осином гнезде говорит о том, что оно имеет где-то своих радистов-корреспондентов, с которыми поддерживает связь. Вероятнее всего, эти корреспонденты в свое время были переброшены за линию фронта, осели там и передают Гюберту интересующие его разведывательные данные.

За период моего пребывания на станции ее посетило несколько армейских офицеров. Они подолгу засиживались у Гюберта; тот вызывал к себе радиста Рауха и шифровальщика Похитуна. Можно предположить, что являлись они за разведывательной информацией.

Это были мои личные заключения, но, конечно, не лишенные основания. Наш штаб давно был осведомлен, что подобные осиному гнезду разведывательные точки, укрывающиеся под различными наименованиями, вроде «опытная станция», «лесничество», «контора по вывозке древесины», разбросаны по всему тылу фашистского фронта — с севера на юг.

Гитлеровских разведчиков не устраивала близость передовой, они сторонились крупных населенных пунктов, а поэтому размещали свои пункты вдали и тщательно маскировали их.

Эти дни я усердно работал над составлением «доклада» Гюберту. Надо было указать, кто я, как и когда узнал Саврасова, почему сблизился с ним, каким образом познакомился с Брызгаловым, требовалось описать внешность того и другого, рассказать все, что мне известно о них.

Доклад я несколько раз переписывал, много раз перечитывал, пока не выучил наизусть. Я понимал, что он также являлся своеобразной проверкой. В нем ничто не должно было расходиться с тем, что я говорил Гюберту.

После обеда Гюберт пригласил меня к себе, и я вручил ему доклад. Гюберт предупредил, что сегодня вечером со мной, возможно, будет беседовать его шеф, полковник Габиш, имя которого я впервые услышал от Саврасова, а затем от Решетова.

События развертывались, количество действующих лиц увеличивалось. Кое-что, непонятное до сих пор, начинало приобретать определенную ясность.

Когда я, сдав доклад, возвращался в свою комнату, ко мне подошел унтер-офицер Курт Венцель и пригласил совершить прогулку.

Проходивший в это время по двору Похитун вмешался в разговор и пояснил мне, что Курт Венцель хочет показать мне красивое озеро, расположенное недалеко от станции.

То ли Венцелю поручили пригласить меня, то ли он просто искал себе спутника, я угадать не мог, но от прогулки не отказался. Мне хотелось побыть на воздухе и побродить по лесу, чтобы несколько разрядить то напряженное состояние, в котором я находился все эти дни. Предстояла встреча с Габишем, и необходимо было привести себя в состояние полного равновесия.

Озеро лежало примерно в полутора километрах от станции, и к закату солнца мы с Венцелем успели уже вернуться обратно. Прогулка не принесла мне удовольствия. Венцель оказался донельзя въедливым существом. Ему пришло в голову учить меня немецкому языку. Продолжал ли он линию Гюберта и пытался выяснить, знаю ли я немецкий язык, проявлял ли свою собственную инициативу, я определить не мог.

Показывая на деревья, тропинку, птиц, на небо и землю, Венцель называл их по-немецки и с настойчивостью, несовместимой с его флегматичным видом, требовал от меня повторения всех этих слов.

Когда мы вернулись, во дворе опытной станции уже стояли под маскировочными сетками две автомашины: комфортабельный лимузин и открытая штабная. Значит, Габиш был здесь. Но меня пригласили к нему позже, когда начало смеркаться.

В кабинете Гюберта, освещенном электрической лампой, за столом, положив руки на поручни кресла, неподвижный и мрачный, точно грозовая туча, сидел Габиш. Лет ему было не меньше шестидесяти. Лицо крупное, гладко выбритое, с резкими линиями, с надменным, самоуверенным выражением. Светлые, сосредоточенные глаза полуприкрыты тяжелыми веками.

В течение часа, пока я рассказывал то, что уже известно было Гюберту, Габиш просидел почти без движения. Потом заговорил сам. Говорил спокойно, не повышая голоса. Его интересовало многое. Ему хотелось знать, сможем ли мы, то есть я и Саврасов, продвинуть свои кадры в Сибирь, в Среднюю Азию, на Урал, удастся ли нам завербовать там новых людей. Это было важно, потому что вся промышленность из западных районов Союза перебазировалась на восток.

Я не дал утвердительного ответа и обещал подумать над этим вопросом.

Далее он спросил, какие железные дороги нашей страны выдерживают сейчас наибольшую нагрузку, как разрешается вопрос с кадрами железнодорожников, какие паровозы по каким дорогам ходят и т. д.

Вопросы ставились хитро, и можно было подумать, что его, как разведчика, интересовали данные о состоянии железнодорожного транспорта в период войны. На самом же деле он проверял, действительно ли я понимаю что-либо в транспорте, работником которого себя назвал.

Русским языком Габиш владел сносно. Во всяком случае, мы понимали друг друга.

— Ви шифровальный работ знаете?

Я ответил отрицательно.

— Искусство это несложное, — вставил Гюберт, — и обучиться ему особой трудности не составит.

— Попытаюсь, — сказал я.

— Вам надо знайт не только шифр, — добавил Габиш, — надо осваивайт фоторабот, радиоработ и особый техника. Ви грамотный человек.

— Вы поняли, о чем говорит полковник? — спросил меня Гюберт, не совсем, видимо, уверенный в том, что я все понял.

Но я не успел ответить.

— Ми прекрасно понимайт друг друга! — резко бросил ему Габиш, впервые за всю беседу повысив голос.

Гюберт промолчал.

— Что ви будете делайт, когда ми вас не отпускать долго от себя? — спросил меня Габиш.

Я пожал плечами, посмотрел на Гюберта и, в свою очередь, спросил, что надо понимать под словом «долго».

Габиш пояснил, что надо подразумевать не меньше трех месяцев, которые потребуются для обучения меня радио-, фото- и шифровальному делу. Потом он спросил Гюберта, поставил ли тот меня в известность о предстоящей поездке к доктору.

Габиш сказал это по-немецки. Видимо, это был тот самый доктор, за которым в свое время охотился полковник Решетов.

Гюберт ответил Габишу, что об этом со мной еще не говорил. Тогда полковник сам заговорил на эту тему.

Он объяснил мне, что в ближайшие дни я должен выехать в один из прикарпатских городов и встретиться там с каким-то доктором.

— Доктор хорошо знает Советская Россия. О, он большой мастер! С ним договориться обо всем основательно, — сказал Габиш.

О чем «обо всем», я, конечно, не имел никакого представления, но выяснять детали не счел нужным, полагая, что в свое время мне это разъяснят, и лишь спросил, придется ли возвращаться от доктора на опытную станцию.

Габиш, а вслед за ним и Гюберт ответили, что я должен обязательно сюда возвратиться.

— С поездкой к доктор не затягивайт. Чем скоро, тем лючше, — сказал Габиш.

Гюберт закивал утвердительно головой.

— Ви мне написайт подробно рапорт вся ваша работа, — предложил Габиш.

Я немного удивился и объяснил, что подробный доклад о себе и лицах, мне известных, только что окончил и передал капитану Гюберту. Габиш на это не обратил внимания и подтвердил свое требование. Он, конечно, знал о моем докладе и тем не менее предлагал написать второй, на его имя. Я понял, что, располагая двумя документами по одному и тому же вопросу, они получат возможность лишний раз проверить меня.

— Ви может быть свободным, — сказал затем Габиш, и я вышел.

Через два дня Гюберт вручил мне документы за подписью какого-то полковника Питтерсдорфа. Они давали право на беспрепятственный проезд к месту нахождения доктора, который всего две недели назад выехал на лечение. Я понял, что отрывать его от процедур Габиш, видимо, не желает, так как доктор, вероятно, серьезно болен. Возможно, что моя поездка предусматривала и другие цели, мне неизвестные.

Ни фамилии, ни имени, ни отчества доктора Гюберт мне не назвал. Я запомнил только наименование города, место, где должна произойти встреча, и приметы доктора.

Все это наводило меня на мысль, что о моем приезде доктор будет поставлен в известность заранее.

Для доктора я вез письмо.

Поезд дальше не шел. Паровоз уперся в тупик недалеко от маленького вокзала. Здесь кончалась железнодорожная линия. Я вышел на перрон и почувствовал облегчение. После четырехсуточного путешествия, пересадок и вагонных толчков я получил наконец возможность отдохнуть.

Привокзальная площадь. Теплый, солнечный октябрьский день. Вдали виднеются Карпаты, покрытые темными пятнами леса. Над ними кое-где висят белые груды облаков.

Узенькая улочка повела меня к зданию телеграфа, которое начертил на листочке Гюберт. За телеграфом начинались санатории, а потом большой парк. Я шел по незнакомому городу. Наводить справки у прохожих было рискованно — это могло привлечь внимание военных и, следовательно, вызвать расспросы и подозрения. Правда, у меня в кармане лежали надежные документы, выданные Гюбертом, но перспектива сидеть в комендатуре, давать показания меня никак не устраивала.

Кроме того, я решил проверить свои способности ориентироваться в незнакомом городе.

На улицах, в скверах, на балконах и верандах — всюду бродили, сидели и лежали немцы. Здесь были и пехотинцы, и кавалеристы, и танкисты, и артиллеристы. Видимо, в местечке происходило формирование новых частей из остатков потрепанных и разбитых на восточном фронте дивизий.

Спустившись по улице вниз, я достиг парка. Здесь было шумно. Возле главной аллеи находился ресторан, в котором играл оркестр.

Я вышел на тенистую липовую аллею, и она повела меня в глубь парка. Постепенно аллея перешла в обычную лесную дорогу. Начался смешанный лес. Хмуро глядели сосны, шумели желтыми листьями березы и клены. Возле дороги на небольшом мраморном пьедестале высилась статуя женщины. Она была покрыта тогой и глядела своими безжизненными глазами куда-то в пространство. Об этой статуе говорил Гюберт — значит, я шел правильно.

Сырая, вся в рытвинах дорога взяла круто в гору и вывела меня на сдавленную со всех сторон густым лесом террасу. Здесь, окруженный увядающими, позолоченными осенью деревьями, стоял памятник Адаму Мицкевичу. На этой террасе должна состояться встреча с доктором. В моем распоряжении еще двадцать минут. Есть время отдохнуть и подготовиться к встрече. Меня беспокоил вопрос — тот ли это доктор, о котором говорил полковник Решетов?

Стрелка показала пять. Доктор аккуратен. Я увидел его издали. Он одет в темный плащ, шляпа сдвинута на лоб, в руке трость — все, как условлено.

Доктор достиг конца террасы, повернулся, увидел меня и тем же спокойным шагом пошел мне навстречу. Я заметил, как он вынул из кармана портсигар и взял в рот сигарету. Это тоже условный жест.

В двух шагах от меня он замедлил шаг и спросил:

— Простите! У вас не окажется спичек?

— Пожалуйста!

Делая вид, что раскуривает папиросу, доктор внимательно разглядывал меня, очевидно сопоставляя с приметами, сообщенными ему Гюбертом, а затем спросил:

— Я вижу, вы приезжий?

— Да. А что?

— Нескромный вопрос: издалека?

— С опытной станции.

— Тогда прекрасно! — Доктор улыбнулся, бесцеремонно взял меня под руку и повел вдоль аллеи.

Мысленно я взвешивал первые результаты встречи. Мне хотелось по внешнему виду этого человека определить, каким он страдает недугом, позволившим начальству отпустить его так далеко от фронта, от основной резиденции Гюберта. Но ответа я пока не находил. Обращала на себя внимание лишь одна деталь: доктор был в темных перчатках. Он не снял их, когда здоровался со мной и даже когда закуривал.

Лицо его оказалось довольно выразительным: широко посаженные, внимательные серые глаза, нос с небольшой горбинкой, ясно очерченные жесткие губы.

— Вы здесь впервые?

— Впервые.

— Нравится?

— Очень.

— Да, красиво. Прямо рай земной! Какой лес, воздух!

Мы шли под руку бок о бок. Доктор был немного выше меня ростом, старше по возрасту и солиднее по комплекции.

— Вы обедали?

— Нет.

— Долго ехали?

— Четверо суток.

— Ого! И напрасно, надо было самолетом.

Я промолчал.

— Фамилия ваша Худяков?

— Нет, не Худяков, а Хомяков.

— Да-да, правильно, Хомяков. А вот имени и отчества не знаю.

— Кондратий Филиппович, — сказал я и, конечно, не поверил тому, что доктор спутал фамилию и не знал имени и отчества.

— Замечательно! Ну, так вот что, Кондратий Филиппович: остано́витесь у меня, а сейчас проделаем небольшой моцион, необходимый в нашем возрасте для возбуждения аппетита. Не возражаете?

— Наоборот, приветствую.

— Великолепно!

Когда мы спустились в парк, я спросил доктора:

— Это всё санатории?

— Нет, это не санатории, — быстро ответил он, сделав ударение на слове «не». — Санаториями они именовались недолго — с момента воссоединения с так называемой родной Украиной и до июня сорок первого года. А теперь они обрели свои имена, полученные при рождении: виллы, пансионы, отели. Через полгодика можете заглянуть сюда без всякой путевки, а просто с денежками в кармане. Денежки, и больше ничего. За них вы получите и питание, и лечение, и удовольствие. Мало вам кровати — берите комнату, мало комнату — берите две, снимайте целую виллу. Вот как, мой друг! Ясно?

— Вполне.

— Кстати: вы этот подвиг совершили впервые?

— Что вы имеете в виду?

— Ваше путешествие, конечно.

— Да, впервые.

— Молодец! Я сам люблю рисковать и не терплю трусов…

Мы бродили по улицам местечка. Доктор показывал мне местные достопримечательности, долго и восторженно объяснял значение минеральных источников, громко произносил их названия.

Уже вечерело, когда мы направились к нему на квартиру. Это был маленький коттедж с балконом, увитым плющом.

Доктор распорядился насчет ужина. Как только он закончил переговоры с хозяйкой, я передал ему письмо Гюберта.

В дороге у меня несколько раз возникала мысль ознакомиться с содержанием письма, но я опасался последствий. Оно могло быть запечатано с расчетом на мое любопытство. Я помнил один из советов полковника Решетова — уделять особое внимание мелочам, которые подчас могут свести на-нет результаты большой и трудной работы.

Пока доктор читал письмо, я думал о том, что вот уже более двух часов, как мы вместе, а мой собеседник еще ни разу не спросил о делах «на той стороне». Очевидно, об этом его информировал Гюберт.

Прочтя письмо, доктор фыркнул и протянул его мне.

— Познакомьтесь, чтобы знать повадки и характер своего начальства, — предложил он.

В письме речь шла исключительно об успехах капитана на охоте. Затем в нескольких словах сообщалось о приезде на опытную станцию Габиша. Все это не представляло интереса.

— Ну как? — спросил доктор, когда я возвратил ему письмо.

— В отношении чего?

— В отношении охотничьих увлечений нашего с вами шефа.

— Что можно сказать? Охота, конечно, увлекательное и полезное занятие. Я ведь тоже…

Доктор прервал:

— Понимаю, что́ вы тоже. Прошу к столу, — пригласил он меня и, разливая вино по стаканам, продолжал: — Для капитана охота — все. Это какой-то маниак. Найдите ему выводок тетеревов, глухариный ток, берлогу медведя и предупредите, что вся эта ерунда находится где-то у чертей на куличках, — все равно пойдет. Габиш ему давно предсказал, что когда-нибудь партизаны его подстрелят вместо тетерева и сделают из него чучело. Но при всем этом Гюберт не глупый, далеко не глупый человек. — Отодвинув от себя пустую тарелку из-под куриного бульона, доктор неожиданно спросил: — Ну, и зачем вы ко мне пожаловали?

Я сказал, что не знаю, это должно быть известно ему.

— Ясно, доктор должен все знать. Я к этому уже привык. Все знать, все уметь, ничего не бояться и никогда не ошибаться. Иначе… — Он не окончил фразы, закурил сигару и вновь наполнил стаканы.

Выждав момент, когда доктор прервал свою речь, я решил вернуть его к разговору о причинах моего приезда сюда.

Все дело сводилось, оказывается, к тому, что в самое недалекое время, через два-три месяца, он вслед за мной тоже должен появиться за линией фронта. Там мне придется работать под его руководством. Я прислан сюда подробно информировать его об обстановке и возможности работы «на той стороне», обсудить условия и места встреч, разработать способы связи, дать характеристику людям, которых можно использовать.

Чем дальше углублялся он в объяснения, тем больше я убеждался, что доктор хорошо осведомлен о жизни в Советском Союзе и что бывал он там, видимо, не раз.

Я мысленно поставил рядом с доктором Гюберта. И по внешним признакам и по характеру это были совершенно противоположные люди. Гюберт слушал меня, а сам не высказывал ничего, что я мог бы использовать. Доктор, наоборот, заставлял слушать себя.

Весь вечер мы обсуждали предстоящую «на той стороне» работу. Спать легли поздно.

Весь следующий день просидели с доктором в комнате: шел мелкий осенний дождь. Я рассказывал — доктор слушал и задавал вопросы. Мы вместе разработали условия связи, составили код, наметили наиболее вероятные пункты встречи.

— Значит, нам придется работать вместе? — спросил я, когда мы переговорили, кажется, обо всем.

— Иначе вы не сидели бы сейчас здесь, — ответил он. — На кой же чорт такие знакомства? В нашем деле они только вредны. Работать вместе и в самом скором времени — вот что нам предстоит.

Доктора не особенно устраивал прыжок с самолета. Он признался, что питает отвращение к этому виду спорта гораздо большее, чем к охоте, но прыжок был неизбежен.

— Придется все-таки прыгать, — сказал он невесело. — Другого выхода нет. Это даст возможность избегнуть прифронтовых особых отделов и других неприятностей, связанных с переходом линии фронта.

На Саврасова доктор возлагал большие надежды, считая его служебное положение удобным для «чертовски интересных дел».

Потом он спросил мое мнение о Брызгалове. Я характеризовал его как хитрого, но недалекого человека.

— Из чего вы это заключили?

— Из встреч и бесед с ним. Я был у него в больнице два раза.

— Дурак он! — сказал доктор.

— Да, пожалуй, верно, — подтвердил я.

— Это кандидатура самого капитана, — продолжал доктор. — Я предупредил Гюберта, что Брызгалов неполноценный тип, что его нельзя пускать в дело. А Гюберт еще хотел меня связать с ним. Ну уж нет, дудки! Я прямо заявил: свяжусь тогда, когда он вернется из «экскурсии». А как на него смотрит Саврасов?

Я объяснил, что у Саврасова не может быть определенного мнения о Брызгалове, он его не видел, а лишь был информирован мной, и что мы с Саврасовым долго думали, куда пристроить Брызгалова после выздоровления, потому что не работать ему в военное время нельзя.

— Его надо определить в такое место, где бы он не соприкасался с деньгами и ценностями, иначе он погибнет. Сам в тюрьму пойдет и других потянет. Это же авантюрист.

— Может ли он вообще принести делу какую-нибудь пользу? — спросил я.

— А через кого же связь держать? — удивился доктор.

— Не пойму, о какой связи вы говорите?

— О какой? Он же радист… Разве вам это неизвестно?

Только тут я понял, что чуть было не провалился. Я не знал, что Брызгалов радист. Спасительный ответ возник у меня машинально:

— Хорошо, он радист, но он же прибыл без рации.

— Это не важно.

Итак, Брызгалов не все нам рассказал. Он утаил, что окончил специальную радиошколу. «Врагу, предателю никогда не верьте», вспомнились мне слова Решетова.

Доктор между тем внес в дело полную ясность. Брызгалова послали пока без радиостанции умышленно. Это обычная ходка для установления связи с Саврасовым. Он должен был договориться с ним о своем устройстве на работу, о возможностях укрытия аппаратуры, которая будет им доставлена во вторую ходку. Никто не мог предполагать, что немецкая бомба перебьет Брызгалову ноги. Но это обстоятельство доктора не смущало. Он считал, что Брызгалову со следами перелома ног легче будет укрываться от мобилизации. По выходе из больницы его тотчас же надо устроить на работу.

— А где же он возьмет радиостанцию? — полюбопытствовал я.

— Не догадываетесь?

— Нет.

— Вы повезете.

— Вот об этом не подумал.

…Завтракали, обедали и ужинали без выпивки, что заставило меня задуматься. Накануне я решил, что доктор пристрастен к алкоголю, а сегодня пришел к другому предположению: не пытался ли он споить меня в надежде, что я сболтну что-нибудь лишнее? Гюберт учинил мне проверку одним способом; доктор, возможно, намеревался осуществить ее другим.

Фамильярное отношение ко мне со стороны доктора и его излишнюю откровенность я также расценил как своеобразную тактику, рассчитанную на взаимную откровенность. Поэтому я держал себя настороже и взвешивал каждое слово.

Из вчерашней беседы я узнал, что доктор — сын видного русского чиновника, дворянин по происхождению. Он, как и отец, не мог смириться с переходом власти в России в руки народа и стал на путь борьбы с советской властью.

После разгрома белогвардейских банд он эмигрировал за границу, несколько раз нелегально пробирался в Советский Союз с заданиями по подрывной работе. С приходом к власти в Германии Гитлера стал сотрудничать в фашистской разведке. Не один раз проникал в СССР под видом транзитного пассажира, туриста, иностранного корреспондента и даже «деятеля» МОПР[13].

…Ночью доктор, как бы разгадав мои мысли, без всякого к тому повода вдруг спросил:

— Вы решили, очевидно, после вчерашнего вечера, что я горький пьяница?

Я постарался заверить, что подобная мысль мне в голову не приходила.

— Без встряски не могу. Изредка она даже полезна. Но я пью и рассудка не теряю. Наше дело собачье, и не пить вовсе нельзя. Иногда хочется просто одуреть, совсем затуманить мозги… Я так смотрю: если немцы своего добьются и удержат за собой хотя бы то, что сейчас взяли, мы еще поживем, а полетят они — полетим и мы к чортовой матери. Другое дело — капитан. Он ничего не потеряет ни в том, ни в другом случае. Денег он нахватал тьму-тьмущую, на всю жизнь обеспечен. У него в Швейцарии прекрасный особняк и солидный счетик в банке. А я? Что я имею? Двенадцать лет преданной службы. Двенадцать лет — это не шутка. Все денежки мои сгорели в лондонском банке. Тоже дурак, нашел, куда пристроить! А от капитана перепадают крохи.

Он замолчал, отхлебывая маленькими глотками чай.

В эту ночь я узнал и другие, более существенные подробности его работы.

Доктор до войны выполнял на нашей стороне функции резидента. Он, так же как Гюберт и Габиш, еще в тридцать пятом году начал работать на службе безопасности, известной под сокращенным наименованием СД. Она была организована в 30-х годах при германском имперском руководителе охранных отрядов Гиммлере.

Доктор дважды встречался в Берлине с Кальтенбруннером, ставшим впоследствии обер-группенфюрером и начальником службы безопасности.

Габиш через Гюберта, Робуша и доктора пытался создать на территории Советского Союза активную подрывную организацию, которая бы занималась сбором шпионских сведений, проводила диверсионные и террористические акты.

Когда началась война, СД все усилия направила на активизацию своей работы. Кальтенбруннер приказал во что бы то ни стало восстановить связь с рядом лиц на нашей стороне, потерянную с началом военных действий.

Доктор был отозван Габишем и Гюбертом из СССР с опозданием. Он не смог вернуться обратно. Страну перепоясал фронт.

— Будь я за линией фронта, — сказал доктор, — картина вырисовывалась бы совершенно другая.

— А что вас заставляет находиться здесь? — спросил я.

— Вы хотите знать что? — спросил он и пристально посмотрел на меня.

— Если мне можно это знать.

— Хорошо. Смотрите, любуйтесь! — И доктор резкими движениями сорвал с рук черные перчатки.

Я вздрогнул. Кисти рук были сплошь покрыты струпьями землистого цвета.

— Красиво?.. А вот это? — Он расстегнул ворот рубахи и обнажил грудь — там было то же самое. — Теперь вам ясно?

Я молчал.

— Нервная экзема. Вы не бойтесь, она не передается, но я не знаю покоя. Я раздираю себя в кровь и, лишь отуманив голову алкоголем, не чувствую этого проклятого, доводящего до сумасшествия зуда. Врачи говорят, что можно излечиться. Вот Габиш и направил меня сюда, на минеральные воды. Но я не только лечусь — нет, у нас так не бывает. Мне дали одно деликатное поручение, которое я выполняю в контакте с армейским разведорганом, именуемым «Абверштелле Украина»…

Беседа затянулась допоздна. Выслушав подробную «информацию» об обстановке «на той стороне», доктор еще раз счел необходимым поговорить о порядке и характере связи.

Через рацию, с которой меня выбросят в СССР, я должен буду сообщить о возможности встречи его, доктора. На мою ответственность ляжет подбор наиболее удобного и безопасного места для приземления.

На всякий случай, то есть если его прыжок чем-нибудь осложнится и мы разминемся, я дал доктору два «верных» адреса, куда он может явиться без всяких опасений.

После трехдневного пребывания у доктора он проводил меня на вокзал и усадил в поезд.

Наступила осень — злая, пасмурная, с белесо-бурыми обволакивающими туманами, с тягостными непрерывными дождями. Дул сильный верховой ветер, глухо, неуемно шумел лес. Изредка сквозь разрывы в свинцовых тучах проглядывало неласковое, негреющее солнце. Сумрачное небо опускалось низко-низко и, казалось, цеплялось за верхушки деревьев. Клочья седого, грязноватого тумана наползали на дома опытной станции и окутывали их. Подчас ничего не было видно на расстоянии пяти метров. Дороги до того развезло, что они превратились в какое-то месиво.

Тянулись будни, но будни необыкновенные, напряженные. Каждые сутки внешне похожие на прошедшие, несли что-нибудь новое, важное. Меня начали обучать шифру, радио- и фотоделу. Ежедневно, исключая воскресные дни, до самого обеда я был загружен «занятиями».

Меня зачислили на общий стол. Кормят сносно, два раза в неделю я получаю бутылку водки. Кроме того, мне выдается приличная сумма оккупационных марок.

От коменданта Эриха Шнабеля я получил постоянный пропуск, дающий право отлучаться со станции до двадцати трех ночи и в пределах этого же времени появляться в городе.

Пропуск очень кстати: мне надо бывать в городе регулярно — я ожидаю условных сигналов от Криворученко. Искать их приходится в наиболее людных местах, на центральных улицах. Я уже совершил несколько прогулок, но они оказались безрезультатными.

Вечером в день приезда от доктора я увидел в своей комнате на столе большой радиоприемник «Филиппс». Признаться, я был озадачен его появлением и при первой встрече с Гюбертом поинтересовался причиной такой щедрости. Гюберт ответил, что приемник поставили в мою комнату по его распоряжению. Он считает, что мне нельзя отрываться от советской действительности, в которой я жил и буду жить далее, нельзя не знать того, что там происходит. Гюберт сказал, что этот пробел можно восполнить регулярным чтением газет «Правда» и «Известия». Но они не поступают на опытную станцию.

— Поэтому я приказал поставить у вас приемник. Настраивайтесь на любую волну, только не устраивайте коллективных слушаний, — заявил он.

Так я получил возможность знать все, что происходит на Большой земле. Всякую свободную минуту я включал приемник и напряженно ловил московскую волну.

В первые же дни после возвращения от доктора я приобрел на станции нового знакомого. Как-то утром, лежа в постели, я обдумывал все происшедшее со мной за последнее время. Вдруг скрипнула дверь, и в комнату осторожно, бочком, на цыпочках, видимо боясь разбудить меня (я притворился спящим), вошел старик с охапкой дров в руках. Сложив дрова около печки, он, стараясь не шуметь, стал разводить огонь.

Старик был среднего роста. На голове — большая мерлушковая шапка, на плечах — заплатанный нанковый пиджак.

Он присел на корточки и прислонился боком к стене. В печи занялся огонь, сухие дрова начали потрескивать. С минуту старик глядел на пламя, потом достал кисет с табаком, клочок газеты и стал вертеть цыгарку.

— На-кось, выкуси, злыдень… — вдруг тихо проговорил он, старательно облизывая закрутку, такую огромную, точно она была рассчитана на десяток людей.

Я невольно улыбнулся. Старик разговаривал сам с собой. Он вытащил из печки огонек, запалил цыгарку и опять проговорил:

— Ага! Вишь чего захотел…

Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

Дым от его закрутки поплыл по комнате, вызвав во мне нестерпимое желание закурить. И закурить именно из стариковского кисета, свернуть цыгарку из его же обрывка газеты. Я не выдержал:

— Дедок, поделись табачком!

— A-а, проснулись! — Он поднялся, подошел ко мне и подал кисет. — Ездить куда-то изволили? Сколько дней топлю печь на ветер, а жильца все нет. — Дед поднялся, отошел от печки, посмотрел на меня внимательно и спросил: — Из русских?

— Почему «из русских»! Русский, — сказал я.

— Вот и я подумал, что русский, хотя тут вот начальник, немец, а по-русски тоже ловко говорит… Табачок-то дрянной, самоделковый — горлодер…

— Ничего, я привычный. Всякий курить доводилось, — сказал я, свертывая цыгарку.

— Ну, тогда угощайтесь. Мое дело — предупредить.

Я приподнялся на локоть, прикурил от его закрутки, затянулся, и глаза мои полезли на лоб: самосад до того был крепок, что горло сдавили спазмы, я закашлялся, и слезы ручьем потекли из глаз.

— Ну как? — спросил, сдерживая улыбку, дед.

Я не мог сразу заговорить, бросил закрутку в печку и, продолжая кашлять, едва выдавил из себя:

— Табачок, будь он проклят…

— Это с непривычки, — успокоил меня старик. — А вообще, конечно, табак дрянь, горлодер… Я же предупреждал…

Я закурил свою сигарету и обратился к старику:

— Из местных?

— Нет. Но недалече отсюда, из черниговских.

— А сюда на работу как попал?

— Кого же сюда пошлют! Некого. Встарину говорили, что на безрыбье и рак рыба, а я скажу — на безлюдье и Фома человек. Вот и пригодился Фома. Народу-то нет! Одни — сюды, другие — туды подались. А я в городе двадцать годов живу, всем известен как человек безобидный — ну, меня и определили истопником.

Дед с виду был простоват, словоохотлив, но только с виду. На самом же деле в нем проглядывали хитрость, осторожность. Я решил с ним побеседовать.

— Но, должно быть, по чьей-либо рекомендации попал? К нам первого встречного не возьмут.

— Что-то вроде этого. — Старик улыбнулся, и глаза его потонули в седых косматых бровях. — На бирже труда заручка оказалась. Земляк мой в каких-то начальниках там ходит, а мы при царе у одного помещика с ним лет пять работали, до самой революции. Не забыл Фому, замолвил словечко вашему коменданту, тот и взял меня. Я им перво-наперво дымоходы прочистил, потом дровец припас. Теперь вот и топить начал.

— Кем у помещика работал?

— Конюхом.

— A-а… помещика возил…

— Конюхом, конюхом.

— Ну, я же про это и говорю.

— Да нет, не про то…

Старик пояснил, что возил помещика кучер и что между кучером и конюхом разница большая. Кучер бывало и в дом заходил к помещику, а конюхов до порога близко не пускали.

— Ну, и как жилось у помещика?

— Кривить душой не буду, хорошо жилось, хотя хозяин и немец был.

— А говоришь, конюхов до порога не пускали!

— Кое-кого пускали. Меня пускали. В почете я был, как знаток по охотничьим делам.

— Вот как…

— Да, да… Ну, надо бежать, — заторопился он. — Сейчас дровец охапки две поднесу, и тепло у вас станет, как в баньке.

— Подожди, дедок, успеешь. Зовут-то тебя как полностью?

— Фома Филимоныч Кольчугин.

Глаза Фомы Филимоныча светились умом, хитринкой.

— Не тяжело тебе, в твои годы, с печками возиться?

— А што… лихо нам не страшно, всякое видывали. — И он улыбнулся. От этого лицо его, изрезанное глубокими морщинами, стало еще приветливее.

— Почему зубы не лечишь? — спросил я, увидав у него во рту желтые корешки.

— Лечить-то уж нечего, господин хороший. За шестьдесят годков все съел. Дотянем и так до смерти.

Я поинтересовался семейным положением старика. Кольчугин рассказал, что имеет двух сыновей и дочь. Жена умерла в двадцать девятом году. Детей пришлось воспитывать самому. Старший сын в финскую войну потерял левую руку, но не прекратил работы на обувной фабрике. Вместе с фабрикой эвакуировался куда-то в глубь страны. Второй сын учился в техникуме, а где сейчас находится — неизвестно. Дочка живет с ним.

Старик опять заторопился, и я не стал его задерживать.

— Пойду припасу вам дровец, — сказал он и, переваливаясь, зашагал к двери.

Я взглянул на часы и ахнул. Через десять минут должен начаться первый урок по радиоделу. Вскочил с кровати, быстро оделся. В комнату, где происходили занятия, можно было попасть из того же коридора, что и в мою. В коридор выходили двери четырех комнат, расположенные одна против другой.

Радист жил в крайней, угловой, Похитун, — против меня, а инструктор-фотограф — рядом со мной.

Когда я явился, мой «учитель» Вальтер Раух собирался покинуть комнату. Он был третьим лицом на опытной станции, кроме Гюберта и Похитуна, владевшим русским языком.

Предупредив меня, что его вызывает Гюберт, Раух попросил подождать и подсунул мне в руки какой-то иллюстрированный журнал.

Я остался один. В комнате Рауха я был впервые. От моей она отличалась тем, что его окно выходило не к лесу, как у меня, а во двор. Вместо стенных часов в углу на тумбочке стояли большие настольные часы в деревянной оправе.

Они заинтересовали меня. Я подошел к тумбочке и стал рассматривать их. Часы были вделаны в резной деревянный футляр, устроенный наподобие старинной башни готического стиля. Внизу — ворота, обитые медью, на самом верху — крест. У самого основания, на пьедестале, я заметил три маленькие разноцветные кнопки: одна — белая, вторая — синяя и третья — черная.

Я задумался. Зачем здесь кнопки? Уж, конечно, не для того, чтобы заводить часы, и не для того, чтобы переводить стрелки.

Нажал одну кнопку — часы продолжали тикать. Нажал вторую, третью — то же самое. Потом они торжественно стали выбивать время, и мелодичный звук протяжно лился от одного удара к другому.

«А может быть, кнопки для того, чтобы прекращать звон?» И я вновь нажал поочередно все три.

Нет! Часы мерно, спокойно продолжали отбивать удары: пять, шесть… восемь… десять.

В окно я увидел деда Кольчугина. Он, как и обещал, нес в мою комнату новую охапку дров. Вот он прошел мимо. Я услышал, как скрипнула наружная дверь, как затихли его шаги в конце коридора, у моей комнаты. И вдруг раздался такой грохот, что я невольно вздрогнул и оглянулся. Мне показалось, будто вот здесь, рядом со мной, кто-то бросил на пол дрова. Но в комнате никого не было. В чем же дело? Неужели, если дед Кольчугин бросает дрова в моей комнате, грохот слышен здесь?

Славное море, священный Байкал…

пел старик Кольчугин. Я сразу узнал его голос, тихий, хрипловатый, но приятный. Изредка старик умолкал, покашливая, и снова тянул:

Молодцу плыть недалече…

Звуки исходили из часов, я нагнулся к ним.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь, — Горная стража меня не поймала, В дебрях не тронул прожорливый зверь…

Часы как часы. Тикают. И внезапная мысль осенила меня: кнопки! Все дело в них! Я нажал белую — пение продолжалось, синюю — то же самое, наконец черную — и голос Кольчугина мгновенно оборвался и пропал. Опять надавил на нее:

…Хлебом кормили крестьянки меня, Парни снабжали махоркой.

Еще раз нажал кнопку — и голос умолк. Теперь мне все ясно! Меня подслушивают. Из моей комнаты в комнату Рауха идет специальная проводка к усилителю, а он искусно замаскирован в часах. Открытие важное. Чрезвычайно важное. Осталось окончательно убедиться в том, что дед Кольчугин находился и пел именно в моей комнате.

Я быстро вышел, пересек коридор и подошел к дверям своей комнаты. До слуха явственно донеслись слова песни:

…Слышны уж грома раскаты…

Я толкнул дверь. У печи на корточках сидел старик.

— Поешь? — спросил я, сдерживая волнение.

— Пою… потихоньку.

Я взял со стола сигареты и вернулся в комнату Рауха.

…Ночью, перед сном, замаскировав окно, я еще раз тщательно обследовал свою комнату в надежде обнаружить проводку от усилителя, но безуспешно — я ничего не нашел.

Но это уже не имело никакого значения. Даже обнаружив что-либо, я не мог ничего предпринять, не выдав этим самого себя. Важно то, что я знал — проверка продолжается. Как прав был полковник Решетов, предупреждавший меня: «Не забывайте: хотя вы и явитесь к ним как свой человек, в покое вас не оставят и будут следить за каждым вашим шагом».

Через два дня после этого я сделал новое открытие: за мной во время прогулок по городу велась слежка.

Удалось выяснить это следующим образом. При входе в город у крайнего дома, на деревянной, вделанной в стенную нишу скамье я увидел незнакомого человека. Я бы не обратил на него внимания и прошел мимо, но бросилась почему-то в глаза его необычно большая клетчатая кепка.

Полчаса спустя я неожиданно столкнулся с человеком в кепке лицом к лицу.

Из простого любопытства я решил заглянуть на биржу труда. Она размещалась в двухэтажном доме, ранее занимаемом школой, в глубине двора, закрытого с улицы глухим кирпичным забором. Через калитку я прошел во двор и увидел здесь такое скопление народа, что решил вернуться обратно.

И вот при выходе-то я и встретился вторично с обладателем кепки.

Вероятно, опасаясь потерять меня из виду и совсем не ожидая, что я так быстро выйду со двора, он, не осмотревшись, бросился за мной. Наскочив на меня, принял равнодушный вид и прошел мимо.

При следующем посещении города я уже без труда обнаружил за собой слежку, хотя теперь ею занималось новое лицо. Это открытие осложняло мои планы. Надо было что-то придумывать. В моем положении следовало действовать крайне осторожно и только наверняка, поэтому я решил принять кое-какие меры.

Я начал завязывать дружбу с Похитуном, обучавшим меня шифровальному искусству. За короткое время мне удалось добиться его расположения. Способствовала этому получаемая мной водка. Похитун оказался горчайшим пьяницей.

На первых порах нашего знакомства он рассказал, что еще в начале прошлой мировой войны добровольно сдался в плен немцам, был увезен в Германию и выехать оттуда уже не пожелал.

Там он в 20-х годах женился на немке и связался через нее с белобандитом полковником Коновальцем. Гюберт взял к себе Похитуна в тридцать девятом году, по рекомендации белогвардейских кругов, как хорошего шифровальщика.

Жена Похитуна, особа с крутым характером, что он неоднократно подчеркивал в разговоре, жила теперь в предместье Берлина. От нее он ежемесячно получал по три письма — ни больше, ни меньше.

До войны Похитун якобы совсем прекратил употребление алкоголя. «Вылечила» его жена, и довольно простым способом: все, что он зарабатывал, до последней копейки, складывала в свой старый буфет, к которому Похитуну категорически запрещала подходить.

Похитун был неглуп и обладал буквально феноменальной памятью.

В его голове укладывались всевозможные шифры и коды, сложные цифровые и буквенные комбинации, различные шифровальные гаммы. Отличное знание шифра спасло его от увольнения с работы за чрезмерную любовь к спиртным напиткам.

Мы уже три раза были с ним в городе на прогулках. Я вел себя с Похитуном, как ученик с учителем, и это льстило ему.

Короче говоря, скоро мы стали «друзьями». И эта «дружба» принесла свои плоды. Внешне все оставалось прежним: тот же учебный режим, тот же неизменный распорядок дня, то же однообразное питание, те же прогулки в город, но слежка за мной прекратилась. Похитуна, конечно, давно проверили, он был вне подозрений, и совместные с ним прогулки в город проходили спокойно.

На укрепление «дружбы» шли и мои марки, которые я не знал, куда девать. Похитун же денег не имел — все получаемое им жалованье неизменно отправлялось в адрес его супруги.

Водка была самым страшным врагом Похитуна, она развязывала ему язык, и он болтал о таких вещах и предметах, о которых в трезвом виде никогда бы не заговорил.

Как-то утром в его комнате после распития очередной порции «зелья», принесенного мной, Похитун под большим секретом передал мне одну историю. Во время моего отсутствия Гюберт выкинул под Тулу радиста, некоего Василия Куркова. Он обучался у Похитуна, но жил в городе. После выброски Курков прислал пять радиограмм, сообщил, что хорошо устроился и начинает «работать». Но потом вдруг замолк по неизвестным причинам. Он пропустил четыре сеанса сряду. Гюберт очень взволнован и ходит сам не свой.

— Только об этом ни-ни, — погрозил Похитун, — а то мне несдобровать.

— Василия Куркова, наверное, к Саврасову направили, — сказал я.

— Нет, нет! Самостоятельно в район станции Горбачево, — возразил Похитун и замолчал, видимо спохватившись, что сказал лишнее.

По поводу «несчастья» я предложил допить оставшуюся водку, что Похитун и сделал немедленно. Захмелев окончательно, он улегся спать, а я ушел к себе.

Распитие водки и разговоры «по душам» велись только в комнате Похитуна. В моей комнате об этом нельзя было и подумать. Каждый шорох, каждый вздох мог в любую минуту достигнуть слуха Рауха, а он занимался подслушиванием, конечно, не из простого любопытства и не ради развлечения.

Я мог поэтому поставить под удар не только Похитуна, которого в известной мере уже использовал в своих интересах, но и себя. Вполне понятно, что я был далек от того, чтобы поддерживать высказывания Похитуна.

Гюберт безусловно узнал бы обо всем и на его вопрос: «А почему вы молчали и ничего мне не доложили?» — я бы не смог ответить.

Сегодня вечером во время ужина мое внимание привлек шум, происходивший во дворе опытной станции. Отчетливо слышался голос коменданта Эриха Шнабеля, выкрикивавшего по фамилиям офицеров и солдат. Шнабель предлагал им следовать за собой.

Я делал вид, что совершенно не интересуюсь происходящим, и как можно спокойнее ел свою порцию бобовой каши. Шум постепенно смолк. Команда удалилась в лес.

Но тишина продолжалась недолго. Из лесу вдруг донесся далекий человеческий крик и раздалось несколько автоматных очередей. Я поднялся из-за стола и вышел во двор. Опять раздались выстрелы. Стараясь не обращать на себя внимание, я удалился в свою комнату.

Минут через сорок ко мне забежал Похитун. Сладко потирая руки, он шепотком доложил:

— Изловили советского парашютиста…

Он хотел, видимо, определить, какое впечатление произведет на меня это сообщение, но я сделал вид, что принял его совершенно равнодушно. Похитун удивленно посмотрел на меня и вышел.

Но сообщение взволновало меня. «Изловили советского парашютиста»! А ведь я жду сигналов от Семена Криворученко, он должен уже быть здесь! Я представил себе Криворученко перед Гюбертом, связанного, избитого, обреченного на смерть. Мною овладело отчаяние.

В коридоре раздались шаги. Я сел за приемник и включил его. Вошел Вальтер Раух.

— Вас просит к себе капитан, — сказал он коротко и, хлопнув дверью, удалился.

«Зачем он требует меня? Неужели Семен рассказал что-нибудь? Рассказал врагам, фашистам? Нет! Что угодно, только не это. Семену я верю, как себе, а случись со мной то же, я не сказал бы ни одного слова. Не скажет и он. Верю, что не скажет!»

Однако надо итти — Гюберт ждет.

Я постучал в дверь комнаты капитана.

— Да! — отозвался Гюберт.

Вошел — и из моей груди едва не вырвался вздох облегчения: это был не Криворученко. Перед Гюбертом, прислонившись к стене, стоял юноша лет двадцати пяти. Но сейчас же боль, словно тисками, сжала сердце: руки юноши связаны проволокой, одна из них повыше локтя забинтована, бинт в крови; измазанное, грязное лицо с сухим блеском в глазах, густые рыжие волосы, спадающие спутанными завитками, росинки пота на лице.

В углу комом лежал парашют, на столе — пистолет «ТТ».

Гюберт сверлил парашютиста своими жесткими глазами.

Молчание продолжалось несколько минут. Потом он, не оборачиваясь, бросил мне:

— Садитесь!

Теперь я плохо видел пленного, зато отлично — Гюберта. Разговаривал Гюберт бесстрастно, одними губами, и создавалось впечатление, что слова срываются с губ независимо от его желания.

— Господин Хомяков, — обратился ко мне Гюберт, — этот субъект заявляет, что он родился в городе Баталпашинске, Ростовской области. Насколько я знаю, в Ростовской области такого города нет. А как вы считаете?

«Что же мне сказать? Врать, как врет этот юноша, запутаться, вызвать подозрение к себе, поставить под угрозу успех дела».

— Я в тех краях не был, господин капитан. Может быть, он ошибается…

— Я не ошибаюсь, — проговорил парашютист и, повернув голову ко мне, смерил меня с ног до головы взглядом, полным презрения.

— Вы офицер? — спросил его Гюберт.

— Да, — ответил юноша.

— Чин?

— У нас чинов нет.

— Звание?

— Лейтенант.

— Зачем пожаловали?

— Это мое дело…

«Молодец!» подумал я. Мне хотелось чем-нибудь — жестом, кивком головы — одобрить поведение советского человека, но я был лишен этой возможности.

Я взглянул на Гюберта. В его глазах появились едва заметные злые огоньки.

— Ничего, скажете, — невозмутимо бросил он. — Всему свое время. Я вам развяжу язык. Фамилия?

— Проскуров, — тяжело дыша, ответил юноша. — Дайте мне закурить, — попросил он.

Гюберт спокойно зажег сигарету, раскурил ее и зажженной стороной сунул в рот Проскурову. Тот поморщился, сплюнул, облизал губы.

— Я презираю вас, слышите вы! — крикнул он в лицо Гюберту. — Когда вы меня касаетесь, я чувствую отвращение. Развяжите мне руки, я прыгну на вас, перегрызу горло!.. Ничего вам не скажу! Ничего!

— Идите, господин Хомяков, — как бы не слыша слов Проскурова, проговорил Гюберт. — Я хотел, чтобы вы помогли мне уличить во лжи этого типа, но вы сами плохо знаете административное деление своей страны.

Я пожал плечами и вышел. На сердце скребли кошки.

Хотелось остаться одному, уткнуть голову в подушку и заплакать от боли, от своего бессилия.

Но побыть одному не удалось. Минут через десять вновь появился Похитун.

— Капитан распорядился поместить парашютиста на ночь в вашей комнате, — объявил он. — Ему сейчас принесут матрац, в коридоре всю ночь будет сидеть автоматчик. Устраивает такая компания?

— Не особенно.

— Ерунда, плюйте на все. Завтра его прикончат.

Солдат втащил в комнату соломенный матрац и бросил у окна.

Ввели Проскурова, толкнули, и он упал на матрац вниз лицом.

«Поговорить! Обязательно поговорить! — мелькнула мысль. — Хоть чем-нибудь облегчить страдания человека, обреченного на смерть…»

Проскуров лежал молча и недвижимо. Я разделся и тоже лег, не потушив света. Заговорить… Нет, я не имел права.

Заснуть я не мог. Как можно заснуть, когда рядом с тобой товарищ, жизнь которого окончится с восходом солнца!

Проскуров перевалился набок, посмотрел на меня и довольно громко спросил:

— Вы русский или только владеете русской речью?

На такой вопрос я мог без опасений ответить не менее громко:

— Настоящий русский.

— И на вас нет наручников?

— Как видите.

Помолчали.

— Вы живете какой-нибудь идеей или так… вообще?

— У меня свои идеи, у вас свои, — ответил я и закрыл глаза, делая вид, что хочу спать. Мне тяжело было продолжать беседу.

Проскуров прекратил вопросы, но через некоторое время бросил:

— Сволочи!.. Этот немец говорит, что у него даже мертвые разговаривают. Посмотрим!

Я промолчал.

Проскуров всю ночь вел себя беспокойно, ворочался, стонал, бранился, обращался неоднократно ко мне с разными вопросами, но я, сжав зубы, притворялся спящим. За всю ночь я не сомкнул глаз. Слышал, как на рассвете вошел Шнабель и Проскурова увели.

«Вот и все! — подумал я. — Был человек — и человека не стало. А я, кроме фамилии его, ничего не узнал».

Я долго не мог притти в себя и успокоить возбужденные нервы. Что бы я ни делал в этот и на другой день, меня неотступно преследовал образ Проскурова и его вопрос: «И на вас нет наручников?»

На третий день после случившегося я и Похитун отправились в город. Я все время думал о Проскурове. Куда его дели? Выдержал ли он последнее испытание или сдался, заговорил? Похитун, как я понял, ничего не знал, иначе бы он сболтнул. Старик Кольчугин, не ночевавший на опытной станции, тоже, видимо, был не в курсе дела.

Проскуров исчез. Исчез, не оставив никакого следа. И фамилия его, может быть, вовсе не Проскуров, и родом он, наверное, не из Баталпашинска. Но теперь уже никто не узнает его подлинной фамилии и места, где лежит его тело, истерзанное врагами.

Казино[14] пустовало. За одним из столов три эсэсовца пили водку.

На эстраде пиликал захудалый оркестр. Худой румын солировал на скрипке. Она издавала фальшивые, режущие слух звуки. От этой музыки даже на лице у Похитуна появилась гримаса физического страдания.

— Мерзавец мамалыжник, что вытворяет! — буркнул Похитун и потянул меня снова на улицу.

Мы пошли по наиболее людным местам города. Вот «Арбайтсдинст» («Биржа труда»), где я впервые обнаружил за собой слежку, а на противоположной стороне улицы — «Ортскоммандантур» («Местная комендатура»). Я ощупывал глазами все стены, но не находил никаких признаков сигнала. Свернули направо и прошли мимо сожженного кинотеатра. Рядом с ним уцелело помещение бывшей горторговской столовой. Сейчас на этом здании — вывеска на немецком языке «Зольдатенхемм», что значит «солдатский клуб» — общежитие. Мы свернули еще раз направо, прошли весь квартал, и здесь я ничего не заметил.

Приблизились к бане. Над дверью ее — на куске жести — предупреждающий знак: «Нур фюр ди цивильбефолькерунг» («Только для гражданского населения»).

Опустив глаза, я чуть не вскрикнул от радости. Наконец-то! Вот долгожданный условный знак! Я взял Похитуна под руку. Так мы прошли до угла бани. На углу точно такая же надпись. Внимательно всмотрелся — уж не ошибся ли? Хотел проверить еще раз.

— Идемте обратно этим же путем, — предложил я Похитуну.

— А мне все равно.

Да, надпись та же. Не может быть никакого сомнения.

Над дверью начерчено: ^К/₄. Расшифровывается просто: «К» — это Криворученко, а цифра «4» обозначает, что вчера, то есть 4 ноября (сегодня уже 5-е), он был здесь.

Теперь я знал, что делать. Но как трудно сдержать радость: не захохотать, не пошутить, не сказать что-нибудь лишнее! Я способен, несмотря на свой возраст, выкинуть что-нибудь такое… и действительно выкидываю: прыгаю через лужу на тротуаре, а Похитун, от которого я оторвался, потеряв точку опоры, ступает прямо в воду. Но лужа неглубока и беспокойства ему не причиняет.

Он берет меня под руку, и мы идем дальше, как настоящие друзья.

Мой утренний сон нарушил Фома Филимоныч. Он осторожно приоткрыл дверь и уже хотел войти, как охапка дров в его руках рассыпалась и поленья с грохотом полетели на пол. Я проснулся и сел на кровати.

— За такое дело полагается по мордасам, — сказал смущенный истопник и принялся собирать поленья.

Я встал с постели. Сквозь расшитое кружевами мороза окошко тоненькими ниточками просачивалось первое зимнее утро.

Я взглянул на часы — через сорок минут занятия.

— Хорошо, что разбудил, — улыбнулся я старику, — а то проспал бы царствие небесное.

Пока я одевался и умывался, старик, раздув огонек в печи, сидел возле нее, как обычно, на корточках, прислонившись плечом к стене, и курил цыгарку. Время от времени он что-то бормотал себе под нос.

Я начинал привыкать к тому, что дед разговаривает сам с собой, высказывая вслух различные свои соображения.

Ha днях, сидя вот так же у печи, он вдруг проговорил довольно громко:

— А все-таки я выгадаю!

— Что ты выгадаешь? — вмешался я в интимную беседу Фомы Филимоныча с самим собой.

— Это я так… заговариваюсь, — смутился старик.

Мне показалось неудобным продолжать разговор, и я замолчал.

Я никак не мог «раскусить» старика, хотя и старался это сделать. Мне хотелось узнать, чем он дышит, о чем думает. Когда требовалось дать оценку тем или иным фактам, событиям, он отвечал на мои вопросы скупо, односложно, с недоверием поглядывая из-под серых бровей.

Положение мое было сложное. Я не мог раскрыть себя перед стариком. Любого бы на моем месте смутило то обстоятельство, что у старика была «заручка» на бирже труда: не могли же случайного человека взять на такой строго законспирированный объект, как резиденция Гюберта.

Но в то же время мне думалось, что старик Кольчугин не должен быть предателем. Если бы меня спросили, почему я так думаю, я бы, возможно, и не ответил. Я не мог ничем подкрепить своих предположений.

Прощупывал меня осторожно и Фома Филимоныч. Он заводил со мной разговоры совсем не беспредметные. Его интересовало, кто я таков и как сюда попал, почему, идя в город, я всегда надеваю очки, и почему мне, а не Похитуну и не Венцелю, дают водку, какая у меня профессия, есть ли семья и где находится. Все это, конечно, выяснялось не в форме опроса, а так, меж разговоров, и как будто бы невзначай, к слову.

Что я мог ответить на все заданные мне вопросы? Иногда мне хотелось сказать ему: «Я вот кто! А кто ты?» Но интересы дела вынуждали скрывать правду и нести всякую околесицу. Кто знал, может быть вопросы, которые мне задавал старик, его самого не интересовали и ответа на них ожидали другие!

Не забывая ни на секунду, что меня постоянно подслушивают, я задавал вопросы и давал ответы, которые не могли вызвать подозрения.

А мне нужен был человек. Верный человек, который смог бы оказать помощь в налаживании связи с Криворученко, человек, которому я мог бы доверить не только свою судьбу, но и судьбу других, а стало быть, и самое дело. Такого человека я должен был найти.

Размышления мои нарушил Фома Филимоныч.

— Табачку моего не хотите? — предложил он, тая в седых усах хитрую улыбку.

— Нет-нет, прибереги себе. Попробовал один разок — и хватит… А ты вот что мне скажи, Фома Филимоныч: ты водочкой балуешься?

— А почему не выпить, когда есть на что! — ответил дед и рассыпался мелким смешком. — Главное, все с пользой надо делать. Братень у меня старшой крепко водочкой баловался и загубил себя. Пошел в соседнюю деревню на свадьбу петь. У него голос был. Ну, а где петь, там и пить полагается. Напился до умопомрачения и поплелся домой, а по пути прилег под копенку с сеном, дух перевести. И перевел. Дело было зимою, вскоре после рождества. Как лег, так и не встал. Через два дня нашли, будто кочерыжка, и волки бока погрызли… Водка — дело такое…

— Плохое дело, — заключил я и спросил: — А сыны у тебя, помнится, есть?

— Двое.

Мне пришло в голову проверить старика неожиданным и прямым вопросом:

— Сыновья коммунисты?

— Это зачем же? Нет-нет! Старшой, правда, хотел записаться, еще в финскую войну, да я рассоветовал, можно и так прожить. Хлопоты лишние, и опять же неприятности… Времена меняются. Предполагаешь одно — получается другое… А вы, должно, состояли в коммунистах? — спросил он и пристально посмотрел на меня.

— Нет, — выпалил я, — можно и так прожить! Хлопоты лишние, и опять же неприятности…

Дед почувствовал иронию, опустил глаза и поднялся:

— Ну, пойду, не буду мешать… Работайте.

Тропинкой в один след, проторенной на свежем снегу, мы шли в город. Шли как незнакомые люди. Я — впереди, Фома Филимоныч — метрах в двадцати. Последнее «мытье» в бане окончательно определило наши отношения. Теперь мы союзники, боевые друзья. Фома Филимоныч будет помогать мне в выполнении задания. И как я рад, что подоспела такая подмога! Правильно сказано в старой русской поговорке: один в поле не воин.

Видимо, я шел быстро, и дед не стерпел:

— Не части, не части… Выдохнешься быстро, да и спешить некуда. Шагай медленнее и крупнее.

Я послушал совета, пошел тише.

Сквозь стволы деревьев показался разрушенный пригород. Вечерело. Лучи закатного солнца скользили по уцелевшим стеклам домов. Вот и город. Улицы заметены снегом. И не красит его зима. Чужим он кажется. На тротуарах — сугробы, и никто не расчищает их: нет хозяина, нет хозяйской руки. Оккупантам не до уборки улиц, они заняты другим. Каждый день идут эшелоны на запад, в Германию. Отправляют даровую рабочую силу: с окрестных деревень сгоняют население, в городе устраивают облавы — всё на запад, на каторжный труд. Гитлеровцы занялись поголовным грабежом. Все, что попадает под руку и имеет какую-нибудь ценность, увозится в Германию. В вагоны грузится древесина, железный лом, кровельное железо с крыш, рельсы, зерно, сено, скот и даже кирпичи. То, что не разрушили бомбы, снаряды и огонь, фашисты доламывали и растаскивали.

А когда-то город выглядел веселым, оживленным, приветливым. Ну ничего, уже недалеко время, когда он оживет снова. И я обязательно загляну в него. Обязательно!

Мои думы спугнул до того знакомый голос, что я еле сдержался, чтобы не оглянуться.

«Где же я слышал его?»

Сбавил шаг. Человек шел не один, а с кем-то в компании. Он громко спрашивал, поддакивал, отвечал. Раздавались смешки. До слуха явственно дошли обрывки фраз: «А что с ним церемониться…», «На всех тоже не угодишь».

Чтобы разглядеть человека, я уронил рукавицу, и тотчас же раздался окрик:

— Эй, любезный! У вас что-то сыплется…

Я обернулся, чтобы поднять рукавицу, и почувствовал, будто горячий туман залил мне глаза. Вот кому принадлежал голос — парашютисту Проскурову, из-за которого мое сердце так долго обливалось кровью! Разум, глаза отказывались признавать это, но факт — налицо. Хорошо врезавшаяся в память внешность Проскурова, сухой блеск в глазах, рыжие волосы, и сейчас спадающие из-под шапки кубанки на большой лоб. Так вот кто скрывался под личиной советского офицера!

Значит, парашютист Проскуров — очередная провокация Гюберта, рассчитанная на проверку моей личности. Теперь все ясно. Все: и стрельба, и шум в лесу, и допрос с истязаниями, и совместная ночевка в одной комнате. Отличная инсценировка, заранее, с расчетом, продуманная хитрым врагом.

Я смотрел в спину предателю, удалявшемуся в сопровождении двух полицаев.

Проскуров меня не узнал: как всегда, посещая город, я надел темные очки, сильно менявшие мою внешность.

Шел я теперь медленно, и Кольчугин вскоре догнал меня.

— Филимоныч… — нерешительно начал я, и старик почувствовал в моем голосе волнение.

— Что, Кондратий Филиппович?

— Видишь, пошли трое?

— Ну, вижу, и видел, откуда вышли.

— Надо обязательно узнать, кто этот, в серой кубанке.

Дед ухмыльнулся:

— А чего узнавать, когда я и так знаю!

— Кто же это?

— Наклейкин. В гестапо работает… диферентом, что ли.

— Референтом?

— Во-во, референтом! Предатель…

— Ну ладно, подробно после поговорим, — сказал я и отделился от Фомы Филимоныча.

Криворученко стоял недалеко от бани и разглядывал какое-то новое объявление. Я прошел мимо, дал понять, что нужно следовать за мной, и зашагал дальше. Фома Филимоныч топтался на перекрестке с кисетом в руках и не торопясь крутил цыгарку. Старик выигрывал время. Все трое без слов, без жестов понимали друг друга. Когда я приблизился к Фоме Филимонычу метров на сорок, он задымил «сверхмощной» закруткой и пошел налево. Я, не останавливаясь, медленно последовал за ним, а спустя некоторое время двинулся следом и Криворученко.

Неожиданно Фома Филимоныч исчез — он юркнул в щель между куском деревянного забора и грудами наваленного кирпича. Я приметил, куда он скрылся, и уверенно зашагал к развалинам. Здесь, по всем признакам, когда-то стояло большое здание. Фугаска превратила дом в груды камня и щебня. На заборе я увидел страшную надпись на немецком языке: «Ахтунг! Флекфибер!» («Внимание! Сыпной тиф!»)

Нырнув, так же как и Фома Филимоныч, в узкий проход, я оказался в небольшом дворе. Опаленные, почерневшие от дыма кирпичные стены резко вырисовывались на фоне белого, чистого снега.

«Где же ютится дедок?» — мысленно спросил я себя, разглядывая двор.

Расчищенная дорожка вела в глубь развалин. Я зашагал по ней. Сзади послышался скрип шагов. Это шел Криворученко. И прежде чем я успел оглянуться, Семен принялся сжимать меня в своих объятиях.

— Экий, брат, ты медведь! — отшутился я. — Ну-ну, пойдем скорее. — И я потянул его за собой.

Криворученко не хотел итти ни сзади, ни впереди, а только рядом. Я шагал по дорожке, а он по глубокому снегу, бережно поддерживая меня, точно невесту.

За пожарищем мы увидели жилище Фомы Филимоныча. Это была землянка, заваленная снегом. Наружу выглядывала железная труба, из которой вперемешку с густым дымом вылетали искры. Старик ждал нас у входа.

— Прошу в хоромы, — засмеялся он и потянул нас за собой вниз по ступенькам.

Землянка не имела окон, но была высока, даже Криворученко мог стоять, не нагибая головы.

В первую минуту здесь трудно было что-нибудь увидеть, кроме маленькой керосиновой лампы. Лишь когда Фома Филимоныч сказал: «Знакомьтесь с моей наследницей», я, вглядевшись в полумрак, заметил тоненькую, стройную девушку.

Фома Филимоныч вывернул фитиль в лампе, и стало светлее. На меня смотрели по-детски чистые, вдумчивые и немного печальные серые глаза. Девушка подала мне маленькую горячую руку и назвала себя Татьяной.

Пожимая ей руку и неуклюже раскланиваясь, Семен так внимательно посмотрел на Таню, что она смутилась.

Я познакомил Криворученко с Фомой Филимонычем.

— Так это ты пароль Кондратию Филипповичу принес? — спросил дед.

— Я, Фома Филимоныч.

— От кого узнал?

— От командира партизанского отряда. А лесник вам привет передал…

— Это Трофим? — перебил Фома Филимоныч.

— Да, Трофим.

— Трофим Степанович?

— Да, Трофим Степанович.

— Видать, Трофим Степанович тебя и с партизанами связал?

— Он, — ответил Криворученко.

Мне хотелось получше рассмотреть Семена.

Я взял его за плечи, повернул к лампе и внимательно вгляделся в обросшее бородой и продубленное морозами лицо.

— Как я волновался за тебя!.. — сказал я ему.

— А, думаете, я нет?

— Тут, брат, происшествие было, и я почему-то решил, что именно ты попал в лапы Гюберта.

— Я? — удивился Криворученко.

Пришлось рассказать все о Проскурове.

— Ну и куда он девался, Проскуров? — спросил Семен.

— Только что повстречал его.

— Сейчас? — еще больше удивился Криворученко.

Насторожились Фома Филимоныч и Таня. Старик прищурил глаза и внимательно смотрел на меня.

— Да, сейчас, — подтвердил я. — Проскуров — это Наклейкин, работник гестапо.

Таня побледнела и охнула, что не укрылось от внимания всех.

— Ты чего, дочка? Не принимай близко к сердцу, — сказал старик и пояснил нам: — К Танюшке лезет этот Наклейкин, как муха к меду. Жениться обещает. Высоконько забрался, подлец, около начальства вьюном вьется, а людей советских ни в грош не ставит. И людям хоть в петлю от него лезь, никакого выхода. Подлый человечишка, трухлявая душа в нем. Губит людей без разбору, как короед древесину. Злоба у него к нашему народу в крови сидит, по наследству досталась. Отец его на Риго-Орловской дороге жандармом служил, в двадцатых годах его прибрали куда следует. А этот заморыш исчез вместе с матерью, а вот при немцах объявился. Ходит такой слушок, что и папаша будто уцелел. Кто-то видел его. Ишь ты, решил в парашютиста обрядиться, в офицера! И оплошал, не рассчитал.

— Хорошо, если эта оплошность будет у него последней, — добавил я.

— Оно так и будет. К тому и идет. Прямо скажем — дело его табак. Ручаться могу, что ему не поздоровится, — заверил Фома Филимоныч и бросил дочери: — Подкинь пару поленцев в печурку, а то затухнет.

Семен предупредительно опередил девушку.

— Мы его уберем, — продолжал Кольчугин. — Я сегодня же переговорю с товарищами.

— Меня тоже имейте в виду, — попросил Криворученко. — Могу помочь. Это правильно — следует его убрать.

— Одного «правильно» мало — надо, чтобы и вовремя, — добавил старик.

— Он не даст себя за нос водить, — вмешалась в разговор Таня, — не такой Наклейкин человек. Он прехитрый, кого хочешь вокруг пальца обведет.

Фома Филимоныч закатился смехом:

— Мы не таких водим… Как, Кондрат Филиппович?

Я кивнул головой.

Таня сняла с самовара трубу, обтерла его тряпкой, продула и попросила отца поставить на стол. Но прежде чем Фома Филимоныч подошел к самовару, Семен уже поднял его.

На столе появились чашки, чайник. Белая с синей каймой скатерть оживляла скромную обстановку, но не могла скрыть нужды, глядевшей изо всех углов землянки.

— Ты что, дедок? — удивленно спросил я. — Угощать собираешься?

— А как же! Чем богаты…

— Напрасно, — прервал я его. — У нас каждая минута…

Старик взглянул на меня с такой обидой, что я не окончил фразы. Видно, мало было радости у этих ютящихся в землянке людей, и, может быть, давно не встречали они близкого человека за своим столом.

Я первый сел за стол, а за мной все остальные.

— Что за надпись прибита у вас на заборе? — спросил я Фому Филимоныча.

Он ухмыльнулся:

— Это дочка смастерила: где такая вывеска имеется, немцы туда и ногой не ступят. Уж больно они боятся сыпняка.

Мы засмеялись.

— На-тка, откушай карасика! Знатная рыбешка. — Старик подсунул сначала мне, а потом Криворученко по жирной, начиненной пшеном и зажаренной докрасна рыбине. — Лепешек Танюшка из оскребков да высевок налепила, а рыбку свои ребята, подпольщики, подбросили — в озере через прорубь выловили.

Во время еды я спросил Криворученко, как у него прошла переброска.

Оказалось, что все обошлось благополучно. Он прыгнул первым, после приземления зажег сигнальную спичку, и радист Ветров опустился на свет.

Я спросил Криворученко, как он пробирается в город. Семен рассказал, что они с лесником Трофимом Степановичем поочередно, через день, приезжают сюда с дровами для бани. На провоз у них имеется документ от городской управы.

Я написал несколько телеграмм для передачи на Большую землю. Сообщил о Габише и Гюберте, о докторе и Похитуне. Подробно проинформировал о деятельности опытной станции, о Куркине и о приключении с Константином. Уведомил также, что в этом месяце, очевидно, «командировка» моя окончится и меня выбросят обратно.

Затем мы с Криворученко договорились о дальнейшей связи. Теперь поддерживать ее будем через Фому Филимоныча — это удобно и не вызовет подозрений. В случае крайней необходимости встретимся лично.

Я встал. Пора было расставаться с гостеприимными хозяевами.

Неделю спустя после встречи с Криворученко выпал день, принесший мне много сильных и противоречивых впечатлений.

Позавтракав в столовой, я заглянул в клетушку Фомы Филимоныча. Она была пришита к глухой стене бани, и старик именовал ее не иначе, как «закуткой». Фома Филимоныч, сидя на чурбаке, накладывал кожаную латку на валенок.

— Вишь, — пожаловался он, показывая на большую дыру в заднике, — каши просит.

Густо дымила его закрутка, разнося по клетушке аппетитный запах табака. В маленькой железной печурке потрескивали охваченные огнем поленца.

В руке Фомы Филимоныча шило, во рту концы дратвы. Он примеривал латку то одной, то другой стороной, пока наконец не положил ее наиболее удачно.

Мысль у Фомы Филимоныча работала быстро. В этом я убеждался много раз. Он умел думать об одном, делать другое, а говорить третье. Его очень трудно чем-нибудь озадачить, поставить в тупик.

Фома Филимоныч учит меня быть терпеливее, держать себя в руках.

Как-то мы шли с ним лесом в город и беседовали о положении советских людей, оказавшихся теперь на временно оккупированной немцами территории. Фома Филимоныч сказал:

— Копится у народа лютая злоба, ненависть к врагу, а потом и взорвется эта ненависть, как огонь, томящийся под спудом: тлеет, бурлит да наконец прорвется наружу и пойдет полыхать.

Я посмотрел на Фому Филимоныча — лицо у него было суровое, глаза полны молчаливой решимости и, казалось, даже лютой злобы. В это мгновение старик был страшен.

Я вспомнил, как он шел на меня в бане с топором в руке.

Смерть, только смерть найдет враг на нашей земле!

Сейчас он, трудясь над валенком и не поднимая головы, заговорил тихо, но так, чтобы мне понятно было каждое слово.

— Времечко есть?

— А что?

— Посиди, послушай. Кое-что поведаю.

Я знал, что Гюберта на территории опытной станции нет, он еще не возвратился с охоты. Похитуна тоже нет, учебу по фото- и радиоделу я уже закончил. Была возможность посидеть и послушать старика.

Фома Филимоныч докурил в несколько затяжек самокрутку, тщательно затоптал ее.

— Убрали крапивное семя! — сказал он полушопотом.

— Кого? Какое крапивное семя?

— Наклейкина.

— Что ты говоришь?

— Точно.

— Когда?

— Три дня назад.

— А чего же молчал?

Фома Филимоныч вздохнул, помотал головой:

— Я эти три дня ходил сам не свой, как в воду опущенный — боялся, как бы концы где не показались, и тебя тревожить не хотел. А теперь, кажется, все минуло. Прямо камень с души свалился.

— Расскажи подробно. Кто им занимался? — торопил я.

— Все помаленьку, не торопи… Он ведь, Наклейкин, к Танюшке захаживал — помнишь, она говорила, — гулять звал. Ну, и на другой день после твоего прихода опять заявился, уговаривал погулять. Дочка, по моей научке, свидание ему назначила три дня назад. «Как вызвездит, приходи, — говорит, — к маслобойке». Тот дурень согласился. А маслобойка на краю города, от нее и до лесу с километр. Это мы все заранее с Семеном согласовали, да еще один паренек помогал, наш городской из подпольщиков. В тот день Семен с лесником — Степанычем — три возки с дровами в город сделали. Две поочередно ездили, а третью — вдвоем. Ну возвращались, понятно, порожняком. А мой паренек в это время наблюдение вел. Когда они последний раз из города выехали, он им подал сигнал. Те подкатили к маслобойке, а Наклейкин попрыгивает с ноги на ногу — видать, промерз. Ну, они его в сани, войлоком прикрыли — и в лес.

— И все?

— А чего же тебе еще надо?

— А дальше что сделали?

— Он сам за дорогу с перепугу кончился! — Старик засмеялся.

— В общем, дело сделано?

— Выходит, так.

— Ну и отлично! Как он умер, это его частное дело. Важно, что одним предателем стало меньше. А как же Таня? Она ходила на свидание?

— В том-то и дело, что не ходила. Мы в девку своего паренька обрядили. Он такой тонюсенький и ростом с Танюшку, ну и маячил около маслобойки вроде как приманка.

Я рассмеялся. Молодцы, здорово придумали!

— А можно узнать, что это за паренек, которого ты не называешь?

— Можно. Хороший паренек, Мишка Березкин. В подполье с первых дней. Его не трогают потому, что с ногой у него дефект — одна ножка маненько короче другой, на самую чуточку. Он малость прихрамывает, а когда надо, то и здорово. А паренек — оторви голова. На любое дело пойдет и глазом не моргнет…

Я поблагодарил старика за приятную новость и отправился к себе.

Но часа через два Фома Филимоныч сам пришел ко мне и, встав у порога, объявил:

— Тетеревов будете в обед есть.

Он знал, как надо держать себя в моей комнате, и говорил о том, о чем можно было говорить при любом обитателе опытной станции.

— Что, капитан вернулся?

— Вернулся. Приволок дичинки малость, на кухню сдал.

— Если малость, то всем не достанется.

— С полдюжины будет, не более.

— Это, по-твоему, малость?

— На троих-то охотников? Сущая ерунда!

Фома Филимоныч сказал, что сам он никогда меньше дюжины не носил, что такую охоту он просто баловством считает.

Я высказал предположение, что виновны тут не охотники, а местность, что лес беден дичью, к тому же с началом войны и последнюю распугали.

Старик не согласился. Он убеждал меня, что дичи в лесу и сейчас полно.

Достав древесный уголек из золы, он опустился на колени и на листе железа около печки начертил большой неровный круг. Круг обозначал лес. Потом нарисовал озеро, реку, протоку и показал, где должна таиться дичь.

В это время открылась дверь, и в комнату вошел капитан Гюберт. На нем был байковый спортивный костюм, легкие меховые сапоги.

— Чем занимаетесь? — спросил он меня.

— А вот спорим насчет охоты. Старик уверяет, что здесь дичи много, только никто не знает, как ее найти.

— А ты-то сам знаешь? — грубо обратился Гюберт к Фоме Филимонычу. — Ну? Чего молчишь?

— А почему я не должен знать! Конечно, знаю. — И старик через силу улыбнулся. — Чай, двадцать годков брожу по лесу!

Я облегченно вздохнул. Дедок проглотил обиду и сдержал себя.

Гюберт бесцеремонно уселся на мою постель и закурил.

— Почему же сам на охоту не ходишь? — поинтересовался он.

— С ружьишком дело дрянь, — вздохнул Фома Филимоныч.

— Плохое?

— Совсем нет никакого.

— Выходит, что дрянь не с ружьишком, а без ружьишка? — уточнил Гюберт.

— Так в самом деле и выходит, — согласился Фома Филимоныч.

— Ты только места знаешь или сам охотник? — продолжал интересоваться Гюберт.

— Я потомственный охотник, — ответил старик. — Дед и батька были медвежатники, да и птицы не гнушались. Ходили еще с самопалами старинными. Ну, и мне свою сноровку передали.

— Почему же ты мне до сих пор не показал хороших мест?

— А что вам показывать! У вас и без меня есть проводник, зачем в ногах путаться, — не без иронии ответил старик.

— Это кто же проводник? — спросил Гюберт.

— А Похитун.

Меня радовало, что Фома Филимоныч так смело и независимо себя держит, не теряется, не лезет в карман за словом.

— Кабы такой проводник в старое время моему хозяину попался, — продолжал Фома Филимоныч, — он бы за него и щенка-последыша не дал. Ей-богу!

— А кто был твой хозяин? — сощурив глаза, спросил Гюберт.

— Хозяин мой был человек правильный и охотник отменный, царство ему небесное! Карл Карлович Эденберг.

— О-о!.. — протянул Гюберт. — Ты у Эденберга служил?

— Не служил, а работал, — поправил старик. — Десять годков сряду работал. Сам и в могилу положил старика в шестнадцатом году. Такого человека днем с огнем не сыщешь: добрый, требовательный, душевный. Для всякого человека у него слово припасено. А какой охотник! Таких ныне не встретишь, куда там! Без меня бывало в лес ни шагу. Звал меня Хомкой. Ружье его у меня в избе всегда висело. Больше никому не доверял. — Фома Филимоныч разговорился, сел на свое излюбленное место у печки и достал кисет. — А то — Похитун! Ха! Это же чистый лабазник. С его образиной не егерем быть, а сидеть под мостом и кошельки отбирать.

— Так-так… — задумчиво проговорил Гюберт, как будто не слыша слов Фомы Филимоныча. — Значит, ты знал Эденберга?

— Как же не знать!

— Да-да… — снова протянул Гюберт. — Его самого я видел всего один раз, плохо представляю, а вот с сыном пришлось вместе учиться.

— Сына тоже Карлом звали, — сказал старик.

— Карлом. Совершенно верно: Карлом Карловичем, как и отца.

Признаюсь, я немного струхнул. Для меня было совершенно очевидно, что старик врет, и я опасался, как бы он не запутался. Действительно, в здешних местах до революции обитал помещик, обрусевший немец Эденберг. Об этом мне старик как-то рассказывал.

Но работал у Эденберга не Фома Филимоныч, а его старший брат.

И не таким уж, со слов Фомы Филимоныча, милым человеком казался Эденберг, каким он нарисовал его сейчас.

А Фома Филимоныч продолжал поднимать из воспоминаний сохранившиеся детали:

— Сын-то больше по Германии все ездил, к нам редко заглядывал, а потом и совсем куда-то пропал.

— Он погиб. В крушение попал, — пояснил Гюберт.

— Видишь, что делается, хорошим людям не везет, — покачал головой Фома Филимоныч.

— В хороших руках ты был, — одобрительно сказал Гюберт. — Придется взять тебя на охоту. Ружье дам отличное. Посмотрю, какой ты егерь и за что тебя держал Эденберг.

— Наперед хвалиться не буду, дело само покажет, — проговорил старик.

— И Похитуна захватим, — добавил Гюберт. — Вместо собаки. Будет подранков собирать… Дичи здесь много?

— На нас хватит, — заверил Фома Филимоныч. — Не только тетеревов, но и глухарей бить будем. Они, правда, одно время откочевали отсюда, подались на Смоленщину — там леса погуще, а ноне, как я примечаю, опять тут объявились. Недавно своими глазами двоих видал. Только с бухты-барахты не люблю я, господин капитан: пошел — да не солоно хлебавши вернулся. Так не пойдет.

— Конечно, так не пойдет, — согласился Гюберт.

— Зачем же зря людей тревожить. Все обнюхаю, проверю, и пойдем наверняка. У меня вот все недосуг был — то трубы почистить надо, то дровишек подзапасти, то вот снегу поднамело. А теперь все наладилось, можно и отлучиться.

— Если выдержишь испытание, запишу тебя в свои егери, а нет… — Что «нет», капитан не договорил.

Он встал с постели и предложил мне зайти к нему через полчаса.

— Почему вы небритый? — спросил он меня уже на пороге.

Я ответил, что просто разленился.

Гюберт все замечает, и в моем положении нельзя допускать никаких отклонений от установленных порядков.

Если я до этого никогда не попадался ему на глаза небритым, то мой сегодняшний вид должен быть чем-то оправдан. Необходимо исключить всякий повод для раздумий и догадок врага. Надо быть настороже.

Когда я вошел в кабинет Гюберта, он был уже в своей обычной военной форме, выбрит, подтянут. Он объявил, что через несколько дней меня повезут на переброску. Я не удивился. По ходу дела чувствовалось, что мое пребывание на опытной станции подходит к концу.

Гюберт, однако, не назвал ни дня переброски, ни места.

Они с Габишем собирались было задержать меня до приезда доктора, но оказалось, что доктор возвратится не раньше как через две недели. Ждать его было, видимо, нецелесообразно.

С завтрашнего дня меня начнут готовить к прыжкам с парашютом.

Сообщив мне об этом, Гюберт вышел и сказал, что сейчас вернется.

Я остался в комнате один. Мне это показалось странным. На столе Гюберта лежали различные бумаги, заметки, шифрованные телеграммы, гербовая печать рядом с открытым металлическим футляром для ее хранения.

«Забывчивость преднамеренная, — решил я. — Проверка не прекращается ни на один день. Ну что ж…» Стоило мне протянуть руку — и любой документ оказался бы у меня. Но я даже не шелохнулся. По-видимому, предметы разложены на столе с таким расчетом, чтобы можно было определить, к чему я притрагивался. Возможно и то, что Гюберт наблюдал за мной откуда-нибудь.

Я продолжал сидеть неподвижно, делая вид, что углубился в размышления. Вошел Гюберт.

— Практические занятия по радиоделу окончились? — спросил он, окинув коротким взглядом стол.

— Позавчера, — ответил я.

Он подал мне листок бумаги, на котором его рукой были написаны шесть фамилий и адреса рекомендуемых для «работы» лиц. Их я должен был отыскать на нашей стороне.

— Люди проверенные, — сказал капитан. — Они будут знать лишь вас одного. Друг с другом не знакомы. Запомните сведения о каждом из них, а записку уничтожьте. Пароли прежние. Вы их знаете.

В дверь кто-то осторожно постучал.

— Войдите, — разрешил Гюберт.

Вошел Похитун. На цыпочках, с подобострастным лицом он приблизился к столу и молча подал Гюберту бумажку.

— Ну? — резко и грубо спросил Гюберт, взглянув на бумажку. — Что я вам говорил?

— Виноват, — с угодливой улыбкой промямлил Похитун.

— «Виноват»! — передразнил его Гюберт. — Пили бы меньше. Садитесь!

Похитун сел на самый дальний стул у окна и положил руки на колени. Он всегда старался держаться от капитана подальше.

Гюберт взял лист бумаги, карандаш, написал что-то и подал мне.

— Зашифруйте, — сказал он. — Посмотрим, как получится.

В течение нескольких минут я без труда зашифровал предложенный текст и вернул бумагу Гюберту.

— Расшифруйте, — сказал он Похитуну.

Тот слово в слово доложил Гюберту то, что было мной зашифровано.

— Хорошо. Можете итти, — разрешил Гюберт Похитуну.

После ухода Похитуна Гюберт сообщил мне новость, которая меня крайне встревожила: восстановлена радиосвязь с Курковым. Уже проведены три двусторонних сеанса.

— Полковник Габиш, как вы помните, предсказал, что все окончится благополучно. Его пророчество сбылось.

Мне стало не по себе. Неприятный, колкий озноб прошел по всему телу. С затаенной тревогой я вышел от Гюберта. В голову лезли беспокойные мысли. Я боялся Куркова. Никогда предчувствие чего-то недоброго так не овладевало мною, как сейчас.

Если Гюберт даст поручение Куркову навести справки обо мне, о Саврасове или Брызгалове, то и я и дело, мне порученное, погибли. Почему до сих пор не удалось поймать Куркова?

Чем и как я могу предотвратить нависшую надо мной опасность? Я могу лишь сбежать. Но для этого нужно твердо знать, что провал неизбежен. Кто меня может предупредить об этом? Никто. А бежать, не будучи окончательно убежденным, что я разоблачен, нельзя. В противном случае это может испортить весь наш план. Значит, остается только ждать.

И без того невеселое мое настроение ухудшил Похитун.

Сегодня должен был состояться заключительный по расписанию урок по изучению шифра. Надобности в этом никакой не было. Это понимали и Похитун и я. Я давно усвоил все необходимое. Знания мои в присутствии Похитуна проверил Гюберт.

Поэтому Похитун, зайдя ко мне, предложил:

— Не разопьем ли вместо занятий бутылочку? А? Может быть, она будет последней?

Я не возражал.

Достал из тумбочки недопитую бутылку водки, и мы отправились в комнату Похитуна. Я налил ему неполный стакан, и он его сразу выпил, даже ничем не закусив.

— За что к вам сегодня придрался Гюберт? — как бы сочувствуя Похитуну, спросил я.

— Да так, ни за что.

— Просто ни с того ни с сего?

— От нечего делать.

— Но вы же сказали ему, что считаете себя виноватым.

— А что я мог ответить? Вы когда-либо пробовали ему противоречить?

— Нужды не было.

— А вы найдите такую нужду и попробуйте. — Похитун сам налил себе второй стакан водки и залпом выпил.

— И что же тогда получится? — продолжал я. — Наверное, любопытное зрелище?

— Как вам сказать… Для меня лично — не совсем.

— Зачем же вы мне советуете! — сказал я.

— Чтобы вы убедились, что начальству нельзя возражать, что ему всегда надо говорить «виноват».

Я ответил Похитуну, что не ищу ссоры с кем-либо, а тем более с Гюбертом, и добавил, что мое пребывание в гостях скоро закончится — остались считанные дни.

— Сейчас отъезду ничто не препятствует, — подчеркнул я. — Курков-то заработал!

— А как вы об этом узнали? — шопотом спросил Похитун и уставился на меня осовелыми глазами.

— Мне сказал капитан.

— Ах, вот как! — На лице Похитуна появилось что-то вроде улыбки. — Да, заработал. Он пройдоха парень. Другой бы растерялся на его месте. Я, признаться, уже не надеялся на восстановление с ним связи.

Похитун рассказал, что, по сообщению Куркова, у него перегорела лампа в приемнике, а запасной не было; Курков долго искал замену, но все же нашел.

— Хороша водочка, да мало, — сказал он, чмокая языком. Затем поднялся со стула, похлопал меня по плечу и совсем тихо, будто нас кто-нибудь мог подслушать, сказал: — Родственники ваши живы и здоровы, не волнуйтесь, — и, ухмыльнувшись, быстро вышел.

От неожиданности я вздрогнул.

«Что же происходит вокруг меня? Как понимать слова Похитуна? О каких родственниках идет речь?»

Пройдя к себе в комнату, я заметался по ней. Жизнь, особенно война, «экскурсии» в тылы врага научили меня смотреть на вещи трезво и не успокаивать себя никакими иллюзиями. Я знал, куда шел, и в этот раз, но я не предполагал, что опасности одна за другой будут преследовать меня в течение всего этого времени и держать в неослабном напряжении.

Сколько раз мне довелось за время пребывания в осином гнезде испытывать горькие душевные терзания! Неужели теперь, когда ясно наметился успех, должно случиться беде?

Ведь о том, что жена и дочь на Урале, знаю только я. Гюберту, Габишу и доктору я сказал и написал другое — что они живут в Москве. Как же мог радист Курков найти их там, где их нет, то есть в Москве, и уведомить, что они живы и здоровы? Если он пробрался на Урал, я разоблачен.

«Что же делать? Как быть?» — вновь и вновь спрашивал я себя. И разум подсказывал: ждать. Много ждал — подожди еще. Но почему тянет Гюберт? Ради чего он возится со мной? Чтобы освободиться от назойливых мыслей, я попытался думать о другом. Вскоре я оделся и вышел из комнаты.

У крыльца, вполоборота ко мне, стоял Гюберт. Ему о чем-то докладывал Вальтер Раух, видимо только что возвратившийся из города. Разговор происходил на немецком языке, и до меня долетали отдельные слова, обрывки фраз.

Можно было понять, что кто-то не слушает Рауха, не выполняет его указаний и не бывает дома, когда Раух приходит.

— Вы узнали, где он бывает? — громко, так что слышно было каждое слово, спросил Гюберт.

Раух ответил что-то нечленораздельное.

— Вы идиот! Сами виноваты! — бросил Гюберт.

Я спустился по ступенькам во двор и, насвистывая, направился к выходу.

— Если вы его сегодня же не разыщете, я с вас шкуру сниму и отправлю на передовую, — закончил Гюберт, когда я проходил мимо.

О ком шла речь, я даже не мог предположить.

С парашютом я никогда дела не имел, прыжков не совершал. Об этом Гюберт был осведомлен заранее.

Показать врагам, что в этом опасном и сложном искусстве я полный профан, не составляло особого труда.

Гюберт объявил, что на пробные прыжки, без которых обойтись нельзя, он повезет меня сам, предупредил, что прыгать придется три-четыре раза, пока я не освоюсь с этим «новым» видом спорта.

Он старался уверить меня, что прыжок без всякого груза несложен, никаких трудностей не составляет, а вот с грузом, который у меня будет, — дело другое. Надо потренироваться в приземлении, потому что скорость падения от груза увеличивается.

Тренировка заняла два вечера. В обоих случаях она начиналась засветло, в пять часов дня, а в девять вечера заканчивалась. Никаких осмотров, никакого специального питания!

Первый прыжок был без груза. Второй — с радиостанцией. Третий, последний, — с рацией и тяжелым портфелем.

— Теперь я за вас спокоен, — сказал мне Гюберт по пути домой.

— Почему только теперь? — выразив на лице удивление, спросил я.

— Я боялся этих прыжков. В ваши годы не все идут на них так уверенно.

…Чем бы я ни занимался, о чем бы ни думал в эти последние дни, мысли постоянно возвращались к Куркову. Все шло гладко и ничто не вызывало тревоги, но я ожидал, что вот-вот Гюберт потребует меня к себе и попросит уточнить биографические несоответствия.

Теперь и пробные прыжки остались позади, они — пройденный этап. Впереди — настоящий прыжок на свою сторону. И если бы не радиограмма Куркова, то чего лучшего желать в моем положении! Миссия подошла к концу.

Фома Филимоныч заметил мое тревожное состояние. Это плохо: заметил друг — могут заметить и враги.

Пришлось поделиться с Фомой Филимонычем своими опасениями.

Он потеребил кудлатую бороденку, пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

— Все будет хорошо, Кондратий. Я чувствую.

Но сам он, видно, был не уверен в том, что говорил.

Утро вчерашнего дня у Фомы Филимоныча началось с хлопот. Он готовился везти Гюберта на охоту. Предстояло держать серьезный экзамен. Я переживал за старика и волновался, пожалуй, больше, чем он сам.

По распоряжению Гюберта, Шнабель показал Фоме Филимонычу пять охотничьих ружей, находившихся на складе, и предоставил возможность выбора. Фома Филимоныч выбрал курковый, длинноствольный, хорошо обстрелянный «франкот» шестнадцатого калибра. Не удовлетворившись внешним осмотром ружья, он произвел его пристрелку в лесу с различных дистанций и по разным мишеням. Ружье его удовлетворило.

Охотничий задор молодил Фому Филимоныча. Обычно он расхаживал по двору неторопливой, важной походкой, а последние дни бегал вприпрыжку от склада к кухне, от кухни в дежурную комнату, оттуда во двор, в лес.

— Как дела идут, Филимоныч? — спросил я, когда он налетел на меня у дверей столовой и едва не сбил с ног.

— Живем весело! — бросил он на ходу.

— Дичь будет? — крикнул я вдогонку.

— Цыплят по осени считают, господин хороший! — И старик скрылся в дежурной комнате.

«Опять «господин хороший»! — подумал я с досадой. — Никак не отвыкнет».

В полдень к дому капитана подкатили небольшие сани с плетеной кошелкой.

Фома Филимоныч осмотрел сани и лошадь хозяйским глазом. Лошаденка, ярко-рыжей масти, с белой проточиной на лбу, с узким костлявым задом и с большой седловиной на спине, мне не понравилась, но старик, похлопав ее по крупу, безапелляционно заявил:

— Стоящая коняга! Не подведет, выдержит.

Слышавший эту оценку Похитун шепнул мне на ухо:

— Дурень старик, из ума выжил.

Из дому вышел капитан Гюберт. Фома Филимоныч заявил ему, что солдата с собой брать не следует. Во-первых, лишний груз, во-вторых, делать ему нечего, а в-третьих, лошадь для него не новость, он не таких лошадей видал, и за кучера сам управится.

Гюберт, видимо, не согласен был с такими доводами.

Он не снизошел до того, чтобы переубеждать Кольчугина, а просто приказал солдату с автоматом усаживаться в сани.

Фома Филимоныч допустил ошибку: не следовало поднимать этот вопрос.

В сани положили спальные мешки, охотничьи сумки, ружья, четыре больших термоса с горячим кофе, продукты. Вслед за солдатом уселся Гюберт. Похитун, обрядившийся в огромный овчинный тулуп, позаимствованный в караульном помещении, грузно повалился в сани, прямо на мешок с продуктами. В мешке что-то звякнуло.

— Пьяный, что ли? — зло бросил Гюберт.

— Он и трезвый недотепа, прости господи, — заметил Фома Филимоныч.

Усевшись на передок и взяв в руки вожжи, старик круто повернул сани и тронул коня.

— Ни пуха ни пера! — крикнул я вслед отъезжавшим охотникам.

Никто не отозвался.

Сегодня в полдень охотники вернулись. Встречали их все обитатели опытной станции. Выпрыгнув из саней, Гюберт отряхнул с себя солому. По выражению его лица я сразу определил, что охота была удачна.

— Ну и каналья старик! — сказал он.

— Что, подвел? — спросил я, предвидя заранее другой ответ.

— Нисколько! Я получил колоссальное удовольствие. Не напрасно покойный Эденберг кормил его хлебом.

— Удача в охоте определяется ее результатами, — заметил я.

— А каких вы еще хотите результатов? Шестнадцать тетеревов, три глухаря, пять рябчиков и три зайца. Это вам не результаты?

— Замечательно!

— Но не это главное, — продолжал Гюберт. — Я впервые узнал, что можно охотиться, не слезая с саней. Это просто как в сказках барона Мюнхаузена! Оказывается, тетерева подпускают к себе на пятнадцать-двадцать метров. Мы покидали сани только для того, чтобы подбирать битую дичь. Впрочем, это входило в обязанности Похитуна. Ему, правда, досталось на этот раз. Измок, как собака, лазая по снегу… Замечательная охота!

— Я давно знаком с такими приемами и не раз пользовался ими. Это завезено из Сибири.

— Вот как! А я впервые так охотился.

Меня удивляла словоохотливость капитана. Вспомнились слова доктора, что ради охоты Гюберт на все способен. Бывают же странности у людей. Мне захотелось еще немного побеседовать на эту тему, но, увы, Гюберт принял сразу свой обычный, холодно-надменный, вид и сухо-официально объявил:

— На завтра назначен полет… Выбросим вас недалеко от станции Горбачево.

Говорил он все это на ходу, а я следовал за ним. На крыльце он немного задержался, чтобы сказать еще несколько слов о моей выброске. Увидев серого котенка, скребущегося в дверь его квартиры, Гюберт размахнулся и сильно пнул его ногой. Котенок жалобно мяукнул, перелетел через перила и утонул в сугробе.

…Мне хотелось узнать подробности охотничьей вылазки. Для этого следовало повидать Фому Филимоныча. Но его и след простыл. Оказывается, комендант отпустил его домой до завтрашнего утра. Тогда я отправился к Похитуну. Ведь он тоже мог удовлетворить мое любопытство.

Похитун занимался переодеваньем. Когда я вошел к нему, он неуклюже прыгал на одной ноге, запутавшись в штанине.

— С успехом можно поздравить? — спросил я.

— А ну их… — Похитун наступил на штанину, она треснула, и он выругался.

— Кого это «их»?

— Успехи, успехи эти самые…

— Во всяком случае, с такими результатами капитан с охоты еще не возвращался.

— Ничего тут удивительного нет, — ответил Похитун, отыскивая место, где разорвал штанину. — Кольчугин — местный человек и лес, конечно, знает.

— Он охотник хороший?

— Может быть. Зато человек противный.

— Вот как! — удивился я. — А капитан, наоборот, его хвалит.

— «Капитан, капитан»! — с нескрываемой досадой перебил меня Похитун. — Что капитан? Ему нужны тетерева, охота, а мне…

— А вам что?

— Мне на все наплевать: и на тетеревов, и на зайцев, и на охоту. Измучился я, как собака!

— Но при чем же здесь Кольчугин?

— При том…

— Непонятно.

— При том, что он грубиян, подлиза и пошляк, ваш Кольчугин! — со злостью выпалил Похитун.

— Почему мой?

— Потому что вы его подсунули капитану. Сам капитан говорит.

— Так и говорит, что подсунул?

— Ну, не так, а что-то вроде этого: рекомендация, протеже…

Я рассмеялся.

— Чего вы смеетесь? — сердито спросил Похитун.

— Вы очень близко к сердцу принимаете появление конкурента в лице Кольчугина.

Похитун вновь разразился руганью и решительно заверил меня, что на охоту больше ездить не будет. Он не намерен лазать по пояс в снегу, заменяя собаку, и мерзнуть.

— Я никогда, даже в молодые годы, не имел никаких охотничьих наклонностей, а теперь и подавно, — заявил он.

Одевшись кое-как, Похитун уже в более миролюбивом тоне попросил закурить.

Угостив его сигаретой, я намекнул, что имею в запасе бутылочку. Мне хотелось узнать, чем разгневал Фома Филимоныч Похитуна, разведать подробности о Куркове.

Услышав о водке, Похитун криво усмехнулся, и в глазах его загорелся жадный огонек.

— После бани или до? — спросил он уже совершенно спокойно.

— Полагаю, что лучше после. Мне, конечно, безразлично, но вам это не доставит удовольствия.

— Пожалуй, правильно, — согласился Похитун и начал рыться в чемодане, отыскивая белье. — Кончится скоро водочка, — с грустью в голосе сказал он. — Уедете вы, и влаге конец. Редко мне удастся ее пробовать.

— Почему редко? — непонимающе спросил я.

Похитун ответил, что капитан его не балует — водку выдает только один раз в месяц.

На этот раз выпить нам не удалось. Лишь только Похитун вышел из бани, Гюберт усадил его на подводу и приказал ехать в разведотдел какого-то авиасоединения.

Туда он должен был отвезти пакет, оттуда возвратиться с парашютами. Увидеться с Похитуном довелось мне не скоро и при обстоятельствах, явно для него неожиданных.

Предпоследний день прошел незаметно. Быстро спустилась ночь и зажгла звезды. Они резко выделялись на бархатном ковре небосвода.

Гюберт после охоты и бани рано улегся спать. Меня радовало, что установилась хорошая погода. Я отправился последний раз в город. По пути обдумывал все, что надо сказать Кольчугину и Криворученко, но нет-нет, да вспоминал о сообщении Куркова. Не верилось мне, что умный и хитрый Гюберт не придал никакого значения радиограмме. Разве только Курков не указал в ней, где находятся мои жена и дочь. Нет, этого не могло быть.

А если Гюберт ожидает приезда Габиша, чтобы вместе с ним допросить меня? И можно ли верить тому, что сказал мне сегодня Гюберт? Он сказал, что прыгать придется на отрезке шоссе Орел — Тула, недалеко от станции Горбачево, где меня якобы встретит Курков. Подлетать ближе к Москве, по мнению капитана, рискованно. Чем ближе к Москве, тем сильнее зенитный огонь и тем больше шансов оказаться подбитым. Такая перспектива не устраивает Гюберта, не улыбается и мне. (В этом мои и его интересы совпадают.)

Я быстро достиг города и землянки Кольчугина. Там уже был Семен. Он бросился ко мне, обнял и выпалил:

— Кондратий Филиппович, я вам передам буквальное содержание последней радиограммы! Запомнил слово в слово: «Вас проверяют, но не волнуйтесь. Курков имел задание отыскать в Москве квартиру Хомякова и проверить, действительно ли в ней живут его жена и дочь. Он также должен был узнать, где находится сам Хомяков. Ha-днях Курков арестован, и от его имени Гюберту пошла радиограмма, что семья Хомякова живет по данному адресу и обеспокоена долгим его отсутствием… Хомяков в октябре выехал в командировку к линии фронта и до сего времени не возвратился». Вы поняли? Курков ответил! До чего же молодец этот Курков!

Я все понял, но не мог проговорить ни слова. Предатель Курков попал в надежные руки.

Я грузно опустился на скамью. Страхи отступили. Стало необычайно легко. Сердце забилось радостно и громко.

Потом Семен передал мне текст второй радиограммы. Мои действия и действия группы в целом руководство одобряло. И Решетов и Фирсанов сообщали, что согласны с оставлением Криворученко здесь, в тылу противника, с задачей наблюдения за Гюбертом и осиным гнездом. Мне предлагалось проинструктировать Криворученко и разрешить ему подобрать себе толкового помощника.

Все шло как нельзя лучше…

На столе, как и в прошлый раз, приветливо урчал начищенный до блеска медный самовар, около него стояли тарелки с жарким и подозрительная бутылка.

— Что? Не говорил я тебе, Кондратий, что все хорошо обойдется? — напомнил мне Фома Филимоныч. — Ну, грейся, я сейчас. — И, надев шапку, он заторопился из землянки.

— Куда? — бросил я вслед.

— Сейчас.

Минут через пять старик вернулся и доложил, что все в порядке — входная щель во двор полностью замаскирована.

— Прошу к столу, — пригласила Таня.

Теперь я, усевшись за стол, разглядел, что жаркое изготовлено из двух тетеревов.

— Тебе перепало? — удивился я. — Капитан одарил?

— Как бы не так! — усмехнулся старик. — Это я сам утаил. Гюберт считает шестнадцать, а ведь убили восемнадцать. Пару самых больших я припрятал.

Все рассмеялись.

— Чем ты насолил Похитуну? — чтобы не забыть, спросил я Фому Филимоныча. — Он называет тебя несимпатичным человеком, грубияном.

— Ну и квашня же этот Похитун! — весело рассмеялся старик. — Его капитан до мыла загонял на охоте. То битую дичь надо подбирать, то коня сторожить, то костер разводить. Туда, сюда, и все Похитун. Вроде заправский холуй. Да он и сотворен для этого. На другое неспособен. А я его все подковыривал…

— Не зли его, Филимоныч, — прервал я рассказ старика.

— Это почему же?

— Возможно, он еще нам пригодится.

— Ах, вот оно что! Понятно… Ну ладно, попробую. Будь он неладен!

— А это что? Откуда? — поинтересовался я, показывая на бутылку.

Фома Филимоныч и Семен переглянулись.

— Самодельный коньячок… пять звездочек, — пояснил Семен. — Лесник Трофим Степанович презентовал. Хотели распить по случаю похорон гестаповца Наклейкина, а потом раздумали. Давайте по махонькой…

— Разве это махонькая, папа? — улыбнувшись, сказала Таня.

— Махонькая, — коротко отрезал старик, наполняя чашку, и добавил: — Для такого дня махонькая. Провожаем ведь Кондратия Филипповича!

— Расстаемся, и когда увидимся, неизвестно, — грустно заметил Криворученко.

Я понюхал «коньячок».

— Ничего, ничего, — успокоил Кольчугин, — стопка ужина не испортит.

Чокнулись. Фома Филимоныч приложил чашку к губам, зажмурился и так покривился, будто глотал хину.

— Вам папа говорил, Кондратий Филиппович, что нам устроил Сеня? — спросила Таня.

— Что-то не помню, Танюша, — ответил я откровенно.

— Экая память у тебя дырявая! — упрекнул меня Фома Филимоныч. — А помнишь…

— Ладно, Филимоныч, — прервал его Семен, с аппетитом уплетавший жареного тетерева, — это малоинтересное дело.

Фома Филимоныч смолк. Но Таня все же не утерпела и рассказала мне, что Семен обеспечил их дровами, привез зайчатины и, главное, соли. За соль она смогла достать сахару, керосину, немного муки и даже сапоги.

Криворученко пояснил, что лесник Трофим Степанович, с которым он поддерживает постоянную связь, хранит в специальном тайнике, в лесу, более двух тонн соли. Соль принадлежит партизанскому отряду и расходуется по разрешению его командования. Узнав о том, что соль нужна Кольчугину, командир отряда разрешил леснику отпустить сколько понадобится. Семен получил соль и привез Тане.

Он пообещал подбросить при первом удобном случае еще с полмешка соли, чтобы у Кольчугиных имелся запас.

Я был рад, что положение Фомы Филимоныча улучшилось.

За едой поговорили и о деле. Я продиктовал Семену текст радиограммы для передачи на Большую землю, потом подробно объяснил задачу. Криворученко должен постоянно и беспрерывно держать в поле зрения осиное гнездо и его обитателей. Если Гюберт куда-нибудь перебазируется — следовать за ним, сохраняя по-прежнему необходимую дистанцию. О всех изменениях в обстановке он обязан регулярно информировать по радио.

— И при помощи Филимоныча ты должен найти себе одного-двух помощников.

— Я уже кое-что предпринял, — сказал Семен и пояснил, что еще на прошлой неделе с лесником отослал письмо командиру партизанского отряда и просил его выделить надежного, знающего здешние места товарища. А вчера лесник принес ответ. Командир обещал прислать партизана Логачева.

— Хороший парень Колька Логачев, — пояснил старик.

— И Трофим Степанович хвалит, — добавил Семен.

— Все мы его знаем, Кондратий Филиппович, — вмешалась в разговор Таня. — Логачев был до войны первым физкультурником в городе, а работал инспектором технического контроля на заводе. Жена его, медицинская сестра, эвакуировалась с фронтовым госпиталем, а он остался партизанить. Комсомолец…

— Да что там говорить, лучшего не сыщешь. Чисто орел-парень. Что тебе рост, что тебе силенка… А про голову и говорить не хочу — мозговитый! — заключил Фома Филимоныч. — А второго помощника Семену я сам подберу, не торопясь, из городских. Есть у меня на примете.

Фоме Филимонычу я сказал:

— Добейся, чтобы ты стал нужным и незаменимым в охоте человеком для Гюберта. Понял?

— Понял. Чего же не понять, — ответил он.

— Начало у нас хорошее, хорошо и кончить надо. Вози его на охоту. Отыскивай ему тетеревов, глухарей. Кончатся они — ищи уток, гусей. Сам охотник, знаешь. Надо, чтобы он тебя не уволил, когда кончится топка печей, а оставил при себе.

Фома Филимоныч слушал и поглаживал кудлатую бороду.

Я посоветовал ему наладить отношения с Похитуном. Похитун болтун, и это надо использовать. Дружба с Похитуном должна обезопасить Кольчугина от любопытных взоров местного гестапо и полицаев, которым Похитун известен как работник опытной станции.

На беседу и ужин ушло сорок минут. Я начал прощаться. Расцеловал и обнял всех.

Фома Филимоныч вышел первый. Через несколько минут выбрался из землянки и я. За мной шли Криворученко и Таня.

Уже на ходу я сказал Семену:

— Будьте умниками оба — и ты и… радист. Надеюсь, ты меня понял? Берегите друг друга.

— Понял, Кондратий Филиппович, — обнимая еще раз меня, ответил он взволнованно. — Все будет хорошо. Даю вам слово.

Семен стоял без шапки, глядя мне вслед. Кто знает, какие мысли беспокоили в эту минуту его голову!

Теперь, когда я знал, что Куркова прибрали к рукам, я шел по вызову к Гюберту без всяких тревог и опасений. Там уже находился полковник Габиш. Широко расставив свои короткие ноги, он стоял перед зеркальным шкафом и сосредоточенно исследовал свой нос. На меня он даже не обратил внимания, хотя и не мог не слышать, что я вошел. «Какое удивительное самообладание!» подумал я и кашлянул. Габиш продолжал по-прежнему созерцать нос, то приближая лицо к самому зеркалу, то вновь отдаляясь на некоторое расстояние.

В комнату вошел Гюберт.

— Садитесь, Хомяков. Что вы стоите! — бросил он мне.

Тогда повернулся невозмутимый Габиш. Вынув из кармана в несколько раз сложенный и тщательно отглаженный платок, он, не развертывая его, обтер нос, лицо, руки. Затем поздоровался со мной и грузно сел на диван.

— Ви готов, господин Хомякоф? — начал Габиш.

— Готов.

— Вам ясно все?

— Абсолютно все.

Габиш помолчал и с брезгливой миной принялся усердно счищать мизинцем со своих брюк какое-то пятно. Покончив с пятном и погладив рукой сначала одну, потом другую коленку, он продолжал:

— Ви свой люди помнит? Может рассказывать о них мне?

Я назвал всех шестерых по имени, отчеству и фамилии, сказал, где и кем каждый из них работает, и перечислил их адреса.

— Это есть очшень корошо, — выслушав меня, сказал Габиш. — Что есть тут, — он постучал себя пальцем по лбу, — никто не может знать, а всякий записка и заметка бывает плохой конец.

Гюберт подошел к Габишу и подал ему листок бумаги. Габиш внимательно прочел его и, задержав на мне дольше обычного свои водяные, бесцветные глаза, проговорил:

— Нам стало известно, что ваш жена есть жив и здоров. Но ви долго уехал, и она немножко волнуется. Ви должны быть рад слышать это.

Я ответил, что меня, конечно, радует это сообщение, как и всякого, имеющего семью.

— Отблагодарите Куркова, — добавил Гюберт. — Это он проявил заботу.

Я заверил, что не только отблагодарю, но и постараюсь отплатить тем же.

— Курков будет вас встретить, — проговорил Габиш.

— Обязательно встретит, господин полковник, — подчеркнул Гюберт. — Я лишен возможности показать вам его сообщение из-за отсутствия Похитуна. Курков без всяких «но» и «если» уведомляет, что будет ожидать Хомякова на станции Горбачево.

— Тогда есть очшень корошо, — заключил Габиш и прикрыл глаза. — А как они узнают друг друга? — спросил он.

— Об этом мы договорились с господином Хомяковым, и я утренним сеансом сообщу Куркову, — заверил Гюберт.

Затем беседа перешла на тему моей будущей «работы». В задачу мне ставилось сколотить шпионско-диверсионную группу на транспорте. С Саврасовым я должен прекратить всякую связь после того, как передам ему рацию для Брызгалова.

— Как только передадите рацию, сейчас же сообщите, — предупредил Гюберт.

— Не надо сам везти раций, — добавил Габиш.

— А если Саврасов не найдет возможности выехать? — спросил я.

— Сделайте вот что, — предложил Гюберт. — Напишите ему, чтобы он приехал за деньгами. Уверяю вас, он появится на вторые сутки.

Габиш расхохотался:

— Это есть замечательно!

Вошел Шнабель, поставил на стол поднос с бутылкой «токая», вазу с мандаринами, обернутыми в тонкую бумагу.

— Но Виталий Лазаревич, — сказал Габиш, — надо встречать лично. Надо очшень корошо думать этот вопрос. И думать должен ви там, на месте.

Еще ни разу ни Гюберт, ни Габиш не называли при мне доктора по имени и отчеству, не представлялся и он мне, поэтому с недоумением в голосе я спросил:

— Простите, господин полковник, о каком Виталии Лазаревиче идет речь?

— To-есть как? Ви не знает доктор? — удивился Габиш.

— Ага, понимаю! Виталий Лазаревич — это доктор. Нет, об этом я не знал.

— Конечно, доктор, — улыбнулся Габиш.

Гюберт подошел к столу, наполнил бокалы и один из них поднес полковнику.

— Берите, — сказал мне Габиш, — будем пить за ваши удач.

Я взял бокал.

— Вином я вас не встречал, господин Хомяков, зато вином провожаю, — сказал Гюберт и опорожнил бокал.

Габиш не торопясь отхлебывал вино маленькими глотками.

Продолжали разговор. Было решено, что как только я получу радиограмму от Гюберта, сейчас же постараюсь найти безопасное место для приземления доктора. Чувствовалось, что за судьбу его они оба тревожились. Габиш предупредил, что доктор будет прыгать только на определенные сигналы, то есть наверняка. Место для прыжка должен буду приготовить я.

Затем возник вопрос об устройстве доктора на какую-нибудь работу. Гюберт доказывал, что сейчас, в период войны, болтаться без дела нельзя. Габиш вначале возражал, потом согласился.

Я заверил полковника, что без особого труда и риска смогу через друзей найти для доктора работу.

Гюберт вновь наполнил бокалы.

— Еще один вопрос, — сказал Габиш. — Вам нужен оружий?

— А зачем оно мне? — пожав плечами, спросил я.

Габиш переглянулся с Гюбертом.

У меня мелькнула мысль, что этот разговор вызван эпизодом с Константином.

— Никогда не имел оружия и не думаю иметь, — заверил я. — Ведь для того, чтобы носить оружие, необходимо разрешение, а это целая волокита.

— Тогда есть все! — как бы подводя итог, заключил Габиш.

Встав с дивана, он неестественно выпрямился, выставив вперед живот, пожал мне руку и немного торжественно произнес:

— Ваш дел, господин Хомяков, будет узнать фюрер! Ви должен это понимать!

Возвращаясь к себе, я подумал: «Как будешь ты выглядеть, когда фюрер узнает о моих «делах»?»

Снегу за последние дни навалило много. Мы не смогли добраться на машине до аэродрома. На пригорке она чихнула несколько раз сряду и безнадежно стала, зарывшись по самые ступицы в снег. Гюберт предложил итти пешком.

Морозная дымка висела над землей. У черной стены леса маячил одинокий огонек.

Завьюженная дорога была едва заметна. Густой пар валил изо рта. В стороне виднелась занесенная снегом маленькая деревенька. Доносился тоскливый, протяжный лай собак, переходящий в вой.

Мы брели, утопая по колено в снегу. Наконец показался аэродром. Его основательно разбомбила наша авиация. Днем, когда я совершал пробные прыжки, следы бомбежки были хорошо заметны. Сейчас все было скрыто мраком ночи.

На аэродроме ночевало не больше двух-трех машин. За проволокой около перелеска торчали из-под снега груды сваленных в кучи разбитых и сожженных самолетов.

Мы вошли в одну из землянок. Сидевшие за столом солдаты поспешно вскочили со скамьи и вышли наружу. Мы остались вдвоем.

Через несколько минут дверь отворилась, и в клубах холодного воздуха появился унтер-офицер. Он козырнул Гюберту и доложил, что самолет на старте.

Вышли. Портфель с деньгами нес Гюберт, рацию — я.

На очищенной от снега беговой дорожке стоял двухмоторный самолет. Приземистый, как притаившийся хищный зверь перед прыжком, он был готов к разбегу. На белом камуфлированном фюзеляже, на стабилизаторе зловеще вырисовывались черные кресты с желтыми обводами. Мотористы-механики снимали тяжелый брезент, покрывавший моторы. Курилась едва заметная поземка.

Гюберт задрал голову и посмотрел в небо. Я сделал то же самое. Небо оставалось чистым, играли ясные зимние звезды. Настоящая русская декабрьская ночь.

В сердце росли одновременно и радость и тревога. Гюберт, как обычно, был холоден и неразговорчив.

Влезли внутрь самолета. Два солдата возились с какими-то маленькими фанерными ящиками. При виде Гюберта они прекратили работу и приветствовали его.

— Все идет нормально, — заговорил наконец Гюберт. — Как ваше самочувствие? Не замерзли?

— Не успел еще, — ответил я.

— Итак, через сорок-пятьдесят минут вы будете уже… — проговорил он.

Я промолчал.

— Где капитан Рихтер? — обратился Гюберт к солдатам по-немецки.

Но прежде чем они успели ответить, в кабине показался худой, высокий, одетый в комбинезон Рихтер. Вслед за ним внесли парашют.

Уселись по своим местам.

Взревели моторы. Вокруг забесновалась белесая мгла. В глазах зарябило, самолет оторвался и сделал традиционный круг над аэродромом. Промелькнули перелесок, деревенька, аэродром.

Я пытался разглядеть город, но ничего не увидел: все казалось сплошным белым морем.

Самолет лег на курс. Высота увеличивалась. В ушах стоял ровный глухой гул.

На высоте около четырех тысяч метров в районе передовой самолет попал в зенитный огонь. Слева и справа вспыхивали огненные пучки разрывов. Трепещущие белые ленточки трассирующих пуль тянулись ввысь, к самолету, и, как бы обессилев, медленно гасли в пути. Наши стреляли густо, но попасть в самолет по звуку было нелегко.

«Знали бы там, на земле, что в этом самолете летит майор Стожаров, наверное убавили бы огоньку!» — подумал я.

Рихтер, с которым я был уже знаком, как с инструктором парашютного дела, показал мне карту и провел пальцем по черной ломаной линии. Я понял: под нами была линия фронта.

Зенитный огонь стих. Самолет врезался в клочья темных облаков, несшихся нам навстречу.

Высота начала падать, пошли на снижение. Вдали замерцали слабенькие огоньки. Самолет сделал глубокий крен, потом выровнялся и как бы притих. У входной двери замигала яркая белая лампочка.

Это для меня! Это сигнал! Пора!

Гюберт, а за ним Рихтер пожали мне руку. Гюберт пытался что-то сказать, но из-за рокота моторов я ничего не слышал. Да я и не старался услышать. Что мне теперь до всех их разговоров! Я смеялся в душе. Дверца открылась, меня обдали потоки холодного воздуха. Оттолкнулся. На мгновение замерло сердце, и я провалился в морозную темную мглу.

Доктор задержался на той стороне, и лишь в конце марта сорок третьего года я получил извещение о его готовности выброситься с парашютом. Начался оживленный обмен радиограммами между мной и Гюбертом. Он запросил, где я могу встретить доктора; я ответил и назвал два пункта, наиболее подходящих, с моей точки зрения, для приземления. Наконец договорились, определили дату, время, сигналы для самолета.

В два часа ночи доктор должен появиться на нашей территории, и я с офицерами полковника Решетова ехал к месту его предстоящего приземления.

Грузовая машина мчалась по шоссе. Позади остались наполненные весенним оживлением улицы Москвы, удалялся и затихал с каждой минутой шум города.

Нестойкие морозцы держались теперь только по ночам, затягивая тоненькой корочкой лужицы по обочинам дороги, а днем было тепло. Молочно-белый туман, густой, неподвижный, накапливался над землей под утро, а с восходом солнца он поднимался, рассеивался и исчезал. С длинных сосулек падали капли. Снег оставался лишь в оврагах, на откосах дорог, в теневых местах. Он опал, потемнел, потяжелел и стал зернистым, как соль. По утрам его подтачивали туманы, днем съедало солнце. Повсюду журчали ручейки мутной воды.

Машина гладко катилась по ровному шоссе. Я сидел в кабине, откинувшись на спинку сиденья, и находился в том полудремотном состоянии, когда ничто тебе не мешает побыть наедине со своими мыслями. Минуло почти четыре месяца, как я опустился с парашютом на Большую землю. В памяти еще свежи подробности этой ночи. Головой вниз я устремился сквозь темную муть к белой земле. Замерло дыхание… Толчок… скольжение по снежному склону глубокого оврага… и, наконец, сугроб.

Передохнув, я попытался подняться по склону оврага наверх, но мои усилия не увенчались успехом — я провалился в снег еще глубже. Тогда решил спуститься вниз. Овраг вывел меня в чистое поле: ни жилья, ни даже далекого огонька, только снег и ночное звездное небо. Я осмотрелся в надежде ориентироваться, в какой стороне находится шоссе. Ветер доносил с правой стороны надрывные, тяжелые звуки мотора. Звуки то усиливались и казались совсем близкими, то замирали и становились едва слышными. Я пошел по направлению этих звуков.

После прыжка, спуска и приземления я никак не мог разобраться, по какую сторону шоссе я оказался — по правую или по левую. Парашют бросил в овраге. Однако рация и портфель давали себя чувствовать: спина у меня была мокрая, и я хорошо ощущал, как струйки пота бежали по ней.

Дорога оказалась справа и не так далеко, как я предполагал. Через десять минут я вышел на шоссе, и первое, что увидел, был гусеничный трактор-тягач. Это он послужил для меня маяком. Тягач сопел, покряхтывал, поднимаясь на взгорок и волоча за собой огромные сани с цистерной.

Мимо меня в сторону фронта без света неслись автомашины. Водители лихо вели их в потемках и лихо разъезжались при встрече.

Пока я размышлял, куда мне направиться, неожиданно рядом со мной остановилась одна из машин. Из кабины вылез человек в черном полушубке и, помигивая карманным фонариком, направился ко мне.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Как кто? Человек.

— Да вы бросьте шутить! Может, вы нам и нужны.

— А я и не думаю шутить. Мне совсем не до шуток. Кого вам надо?

— Нам нужен один майор…

— Не Стожаров?

— Точно, Стожаров.

— Я майор Стожаров.

— Вы?

— Да.

— Давно приземлились?

— Минут сорок назад.

— Скорее в машину… Мы же вас сторожили и чуть не прозевали… Замерзли?

— Наоборот, я весь мокрый. Вот в машине, наверное, замерзну.

— Не успеете. Лезьте в кузов, а то мне надо дорогу показывать.

Сколько человек сидело в закрытом брезентом кузове, я в темноте не мог определить. По голосам можно было предположить, что не более четырех.

Я уселся спиной к кабине, и машина тронулась. Некоторое время мы ехали по шоссе, а затем кузов накренился набок, машина стала подпрыгивать и минут через пять остановилась.

— Вылезайте, товарищи! — раздался голос.

Спрыгнув на землю, я увидел стоящий среди степи одинокий транспортный самолет, слившийся с белым снегом.

— Быстрее в самолет! — торопил все тот же голос. — Погода портится, и, чего доброго, еще придется здесь ночевать.

Я взглянул на небо — оно действительно затягивалось дымкой.

Забрался в самолет. Тепло. Мягкие кресла покрыты парусиновыми чехлами.

Меня угощают бутербродами с колбасой, горячим чаем из термоса, шоколадом.

Как хорошо! Как может быстро измениться положение человека!

Не более как полчаса назад я сидел во вражеском самолете, в компании гитлеровских офицеров, а сейчас — среди своих.

— А я думал, — пошутил я, отхлебывая сладкий чай, — что меня встретит Курков.

Все рассмеялись, и смех потонул в рокоте моторов.

Майор Петрунин, первый заметивший меня на шоссе, уселся рядом в кресло, вынул из сумки тетрадку и стал в нее что-то записывать. Я всмотрелся в его лицо: широкобровое, немного скуластое, энергичное. Шапка-ушанка держится на голове бочком.

Сейчас майор о чем-то сосредоточенно думает, хмурит брови, проводит карандашом по зубам и опять записывает…

Прямо с самолета я угодил в горячую ванну, а из ванны — за накрытый стол.

Командовали за столом все тот же майор Петрунин и маленький юркий лейтенант, которого все звали Костей.

Я почувствовал, что меня начинает пробирать мелкий озноб.

Неужели грипп?

Высказал свои опасения товарищам и спросил, нет ли у них кальцекса. Костя побежал к хозяйке квартиры и возвратился с несколькими таблетками.

— Эту утром, — поучал он меня, кладя таблетки на стол, — эту в обед, а эту перед сном.

— А сейчас какую? — спросил я.

Костя быстро нашел выход из положения:

— Сейчас ту, которую утром…

И вот я в третий раз благополучно вернулся из тыла врага, из резиденции немецкого разведчика Гюберта, с которым жил под одной крышей, сидел за одним столом, которому жал руку.

Я всегда увлекался приключенческими книгами; будучи подростком и юношей, много прочитал их, но разве мог я подумать двадцать с лишним лет назад, что настоящая жизнь куда интересней всех книг, мною прочитанных!

Разве мог я думать, что буду участвовать в такой сложной и опасной операции! А вот пришлось же!

На другой день меня принял полковник Решетов.

Он не изменился. Такое же хмурое, суровое лицо, по-прежнему потирает поврежденную левую руку. Встретил он меня по-мужски тепло и радушно: вышел из-за стола, обнял за плечи и усадил в кресло.

Беседа затянулась на три часа. Его интересовало буквально все, что происходило за эти три месяца на опытной станции.

— Вы уверены, что Габиш полковник? — спросил Решетов.

— Конечно. Я сам видел его три раза… Да и по словам Гюберта, доктора и Похитуна. В этом, я думаю, им нельзя не верить.

— Русским языком он владеет сносно?

— Прилично. Во всяком случае, понять можно.

— А доктор немецким владеет хорошо?

— Не знаю. При мне он говорил только по-русски.

Полковник вставал, прохаживался по комнате, вертя карандаш между пальцев, подходил к карте, висевшей на стене, всматривался в нее, а потом снова усаживался против меня в кресло. Трудно сказать, о чем он думал в это время.

— Вы говорите, что Гюберт — заядлый охотник?

— Да, охота у него единственное увлечение.

— Кто из них — Габиш или Гюберт — предложил вам вызвать Саврасова в Москву якобы за получением денег?

— Гюберт.

— А как отнесся к этому Габиш?

— Рассмеялся и одобрил.

— Так, хорошо. А какую цель преследовали вы, давая указание Кольчугину добиться расположения Гюберта?

Я ответил, что Фома Филимоныч, став необходимым человеком для капитана в охотничьих делах, закрепится на опытной станции и сможет информировать Криворученко о всем происходящем.

— И только?

— Да. А что? Я поступил неправильно? — У меня возникло опасение, не допустил ли я ошибки.

— Нет, нет, вы поступили совершенно правильно, — успокоил меня полковник и спросил: — А Кольчугин, говорите, старик вполне надежный?

— Да, вполне. За него я могу поручиться.

Решетов внимательно смотрел на меня и в то же время о чем-то сосредоточенно думал.

— Ну хорошо. Пожалуй, все ясно, — сказал он. — Я думаю, что вы теперь можете дать Гюберту такую телеграмму… Пишите. — Он подал мне блокнот: — «Саврасов месяц назад арестован за присвоение крупных денежных сумм, а также за подделку документов, в связи с чем он осужден на десять лет». Как вы находите это?

— Пилюля неожиданная.

— Да, и не особенно приятная. Уведомить об этом Гюберта, когда вы находились там, мы не решались — это осложнило бы дело. А теперь можно… Вы не кладите ручку, пишите дальше: «Брызгалова найти не могу. Куда девать предназначенную ему радиостанцию — не знаю. Жду указаний». Вот так. Теперь все.

— Когда отправить эту радиограмму? — спросил я.

— Дней через пяток после того, как вы уведомите Гюберта о том, что прибыли благополучно.

Полковник взял из моих рук блокнот и прочел радиограмму вслух.

— Пожалуй, так будет правильно. Теперь скажите: вы хорошо запомнили фамилии вот этих шести человек? — Он взял со стола бумажку, где были записаны агенты, которых мне назвал Гюберт. — Не спутали ничего?

Я заверил, что спутать ничего не мог. Полковник помолчал некоторое время, поглядывая уголком глаз то на меня, то на свою руку, а затем спросил:

— Вы хотели бы повидаться с женой?

«Почему только с женой? — подумал я. — У меня есть и дочь». Я ответил:

— Если это, конечно, возможно.

— Невозможного ничего нет, — улыбнулся полковник, — частично вы сами это уже доказали… Так вот, — он положил пальцы на свои ручные часы, — завтра в шестнадцать надо быть на аэродроме и встретить жену. Машину я пришлю.

Кажется, я переменился в лице, кажется оно загорелось, и я это почувствовал по ушам, кончики которых будто прихватило морозом.

— Поняли? — спросил Решетов, видя мое смущение.

— Завтра… прилетит Мария…

— Да, да, да… Ее отпустили на трое суток. Она работает в госпитале. Вам к ней не следует ехать — это займет много времени, а вас ожидает подполковник Фирсанов. Пусть ваша жена побывает в Москве. Ей надо немного… — Что «немного», полковник не договорил, а сделал какой-то неопределенный жест рукой. — Идите отдыхайте.

Спускаясь по лестнице и еще не придя окончательно в себя, я старался разобраться в охвативших меня чувствах: Мария в госпитале… Вот как!

Как она поступила с дочуркой, с Натуськой? Взяла ли ее с собой? Вот было бы замечательно! Погостят они три дня, провожу их, а потом уже к подполковнику Фирсанову.

…Я сразу узнал Марию из двух десятков пассажиров, вышедших из самолета. Она была почти меньше всех, в своей старой беличьей шубке, с легким чемоданом в руке. Она шла быстро, мелкими ровными шажками, и, увидев меня, стала, прижав руку к груди.

Я приближался крупными шагами, вглядываясь в дорогое лицо.

«Почему она так странно смотрит? — мелькнула мысль. — Почему глаза ее, всегда спокойные, так неестественно блестят и затянуты влагой? И одна!»

— Машенька! Родная! Ты плачешь?

Да, она плакала, и не только потому, что встреча была радостной и неожиданной, что трудно было сдержать радость, но и потому еще, что она привезла тяжкое горе.

Я взял ее маленькую голову в руки, приблизил к себе, с тревогой посмотрел в глаза. Крупные слезы покатились по лицу, упали мне на руки.

— Что с тобой? — спросил я, и какое-то предчувствие до боли, словно тисками, сжало сердце.

— Наташи у нас нет… — проговорила она одними губами.

Я почувствовал смертельную усталость и слабость во всем теле. Все окружающее стало вдруг чужим, безразличным. Мне надо было на что-то опереться, и я взял Марию под руку.

Так мы стояли молча вблизи самолета, пока не очистилось летное поле и не ушли все пассажиры.

Боясь, что мужество окончательно покинет меня, я двинулся вперед, увлекая за собой Марию.

Мы шли по асфальтированной дорожке, и Мария едва слышно, как бы опасаясь, что кто-то услышит про наше горе, рассказала, как все случилось.

Это произошло еще в августе сорок первого года, когда эшелоны с эвакуированными уходили в глубь страны. В ночь на 26 августа на поезд налетели фашистские бомбовозы. Наташа погибла, Мария получила тяжелое ранение. Долго лежала в уральском военном госпитале, а встав на ноги, начала работать там же. Вначале сиделкой, санитаркой, потом, окончив курсы, сестрой. Хотела написать мне обо всем, обратилась к Фирсанову, но тот рассоветовал. Я в это время был впервые в тылу врага с Семеном Криворученко.

Слушая Марию, я думал: когда на долю одного человека свалится очень много горя и страданий, больше чем он может выдержать, человек этот умирает. А Мария жила.

Ей было, самой младшей в семье, четырнадцать лет, когда в 20-х годах эпидемия тифа в течение месяца унесла мать и отца. На шестой день Отечественной войны погиб старший брат — командир полка. Месяцем позднее разбился на самолете второй брат — летчик. А потом Наташа… А Мария жила и сейчас возвращает к жизни своими маленькими руками других. И еще я думал о том, сколько потребуется усилий и борьбы, крови и жертв со стороны советских людей, чтобы окончательно избавить мир от ужасов войны, от горя и бед, приносимых ею.

Итак, произошло это в августе сорок первого… Как трудно смириться с утерей родного, любимого существа… И надо поддержать Марию… Нет, сорок первый год я не забуду. Никогда не забуду, пока жив. И враги его не забудут. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы это было именно так.

…Когда я провожал Марию обратно, едва заметный отсвет улыбки мелькнул в ее глазах.

— Крепись, родная! — сказал я на прощанье.

Потом я вылетел к Фирсанову. Накануне, в ночь на воскресенье, меня разбудил в квартире резкий и продолжительный телефонный звонок. У меня не было никакого желания вставать и подходить к аппарату, но телефон буквально захлебывался. Я спрятал голову под подушку. Звуки стали глуше, не так раздражали, но сознание, что кто-то продолжает упорно и методически звонить среди ночи, выводило из себя. Я наконец не выдержал, вскочил и схватил трубку.

— Какого чорта вам надо среди ночи? — крикнул я в трубку.

— Ну, слава богу! — раздалось в ответ.

— Что «слава богу»?

— Это Стожаров?

— Да.

— Это я, Петрунин. Наконец-то дозвонился. Неужели вы так крепко спите?

— Я не спал — читал, но никакого звонка не было, — беззастенчиво соврал я.

— Значит, опять телефон шалит. Но это ерунда. Вы правительственные награды имеете?

— К сожалению, нет.

— Так будете иметь. Подписан Указ о награждении вас орденом Красного Знамени, Криворученко и радиста Ветрова — орденами Красной Звезды, а Кольчугина — медалью «За боевые заслуги». Ясно?

Я ничего не ответил — не сумел. В сердце звенела радость, и она смешивалась с горем, от которого я еще не оправился.

— Имейте в виду, что я первый вас поздравил, — проговорил Петрунин, не дождавшись моего ответа.

После встречи доктора я опять возвратился в прифронтовую полосу, в штаб партизанского движения, к подполковнику Фирсанову. Там поработал некоторое время, а в мае вновь был вызван в Москву. В пути задержался из-за неисправности самолета и приехал с опозданием на четверо суток.

Через два часа я уже стоял перед полковником Решетовым.

— Не опоздал, товарищ полковник? — был мой первый вопрос.

— По-моему, опоздали, — коротко ответил Решетов.

— Может быть, и нужда во мне миновала?

— А вы хотели, чтобы она миновала?

— Нет, наоборот.

— Тогда не миновала, — сказал Решетов. — Садитесь.

И он объяснил сложившуюся ситуацию. В результате моего пребывания на опытной станции, а также поимки Брызгалова, Саврасова, Куркова, шести вражеских агентов, переданных мне Гюбертом для связи, и, наконец, доктора удалось вскрыть и выловить целую сеть шпионов и диверсантов, приобретенных фашистской разведкой в довоенное время и в годы войны на нашей территории. Больше того: доктор рассказал, что, помимо уже выловленных вражеских агентов, существовала еще группа Бурьянова, о которой я ничего не знал. Доктор должен был закрепиться при моей помощи в Советском Союзе и руководить этой группой.

Но доктор рассказал и другое. Ему известно, что, кроме группы Бурьянова, существует еще одна хорошо законспирированная вражеская группа, персональный состав которой и ее руководителя знает точно лишь один человек — Гюберт и, возможно, Похитун, как лицо, ведающее шифром.

С руководителем этой группы Гюберт встречался в период своего пребывания в Советском Союзе до войны и разработал на дальнейшее специальные условия связи.

Доктор добавил, что полковник Габиш в свое время высказывал намерение передать эту группу под руководство доктора. Но Гюберт был против. Он считал нецелесообразным сосредоточивать в руках одного человека нити всей организации, и Габиш с ним согласился.

Кроме этого, своим признанием доктор подтвердил данные о том, что осиное гнездо проводило широкую вербовочную работу среди предателей, находящихся в районах, оккупированных фашистами, и подготавливало из них шпионов и диверсантов для подрывной работы на нашей территории. Часть из них в разное время была переброшена за линию фронта, часть находится пока в распоряжении Гюберта — это еще не закончившие курс обучения.

В осином гнезде хранятся списки всей вражеской агентуры.

— Поэтому-то мы и сошлись на том, что надо оставить Криворученко на месте, не выпускать из поля зрения станции и разрешили увеличить его группу численно, — пояснил полковник. — Теперь перед нами стоит задача: все списки и документы, хранящиеся на опытной станции, доставить сюда. Эта задача, по нашему мнению, вам под силу. Надо возглавить группу Криворученко, разработать на месте план операции и быстро провести ее. Если Гюберт попадет в наши руки живым, будет очень хорошо. Он нам расскажет кое-что поинтереснее того, что рассказал доктор. Надо, конечно, учесть, что Гюберт сейчас будет вести себя осторожнее, чем раньше. Он может подозревать, что доктор, от которого нет никаких сигналов, попал в наши руки…

Полковник смолк и, видимо, ждал, что скажу я.

И я, как и в прошлый раз, выразил полную готовность выполнить новое задание.

Это была новая, важная и увлекательная задача. Для того чтобы ее выполнить, я четвертый раз должен оказаться за линией фронта. Но на этот раз уже в другой роли.

Я вышел от Решетова взволнованный, под впечатлением только что происшедшей беседы. Улицы были многолюдны и шумны. Я шагал мимо магазинов и учреждений, то обгоняя, то пропуская вперед пешеходов. Я торопился на вокзал.

Ушла весна с мягкими снегопадами, с теплыми ветрами, несущими запахи пробудившейся природы. Отгромыхал первыми грозами, омыл землю прямыми, крупными дождями и напоил ее досыта влагой веселый май.

Уже по-летнему грело солнце. Перед глазами стлался зеленый бархатный ковер…

Стремительно мчавшийся электрический поезд остановился на одной из маленьких подмосковных станций. Из вагонов хлынул поток суетливых пассажиров, распался на ручейки и рассеялся в разных направлениях.

Поезд, издав резкий гудок, умчался дальше.

Я сошел с платформы и по дорожке, так схожей с лесной тропой, направился прекрасным сосновым бором к своему временному жилью. Мой домик стоял в глубине бора, у самого обрыва, на берегу маленькой речушки.

Воздух наполнен ароматом молодой листвы, распускающихся почек. Земля под ногами влажная и немного холодная. Солнце длинными узкими полосами пробивается через пушистые кроны деревьев и вносит пестроту в лесной сумрак.

Вот и домик, с виду одинокий, сиротливый, почерневший от времени и, кажется, готовый свалиться в обрыв, в речушку. Он обнесен ровным деревянным частоколом, его маленькие окна укрыты распустившимися кустами сирени. По углам крыши на шестах прибиты две скворешни, и оттуда доносится писк. Старый скворец, нахохлившись, греется на солнышке.

У дверей меня встретил майор Петрунин. Вместе вошли в дом. На диване, на стульях, на кровати, на полу, на подоконниках — везде, где только можно, лежат пистолеты, гранаты, боеприпасы, автоматы, подсумки, заплечные мешки, разного рода пиротехника, медикаменты. Тут хозяин — майор. Он уже четыре дня сряду проверяет качество всех предметов, обдумывает, как все это уместить в мой парашютный мешок.

— Ну как? — спросил он меня, став посредине комнаты. Широкие брови его поднялись вверх, кожа на лбу сжалась в гармошку. — Разобрались с радиограммами?

— Разобрался, — ответил я.

Сегодня весь день я знакомился с сообщениями Криворученко. За полгода их накопилось достаточно. Коротенькие строчки говорили о самом важном.

В осином гнезде за это время изменения произошли незначительные.

Через два месяца после моего вылета гнездо перебазировалось на восемьдесят километров западнее прежней стоянки, подальше от фронта и партизан, которые усилили активность. Как и ранее, оно размещалось в лесу, по соседству с районным центром, в бывшем доме отдыха для рабочих-стахановцев, под той же вывеской: «Опытная сельскохозяйственная станция».

Фома Филимоныч оправдал себя на деле. Он приобрел доверие Гюберта, и тот взял его с собой на новое место. Кольчугин ездит с ним на охоту, помогает по хозяйству Шнабелю. Но теперь Гюберт стал более осторожен и, когда едет в лес, берет не одного, а нескольких автоматчиков.

Похитун и Кольчугин стали «неразлучными друзьями». Помогло вино.

Заместителем у Гюберта всего с неделю назад стал майор Штейн. Самому Гюберту присвоили звание майора и наградили железным крестом. Интересно, за что же его все-таки награждают и повышают в званиях?

Криворученко с ребятами стоит в лесу, в четырнадцати километрах от опытной станции. В группе их теперь не двое, а пятеро. Во-первых, с ними Логачев, которого прислали партизаны; во-вторых, Таня Кольчугина. Она пришла в лес после какой-то удачно проведенной операции. Какой — мне совершенно непонятно, а подробностей нет. В-третьих, в группе появился Березкин.

Собственно, из всех пяти я знаю только Семена и Таню. Радиста Ветрова, Логачева и Березкина не видел.

Им выбросили продукты, питание для радиостанции, газеты, письма и многое другое. Все прошло удачно. Мне рисуется картина: ночь, лесная опушка, сигнальный костер и суетящиеся вокруг костра Криворученко, Таня, Логачев. На прием парашюта с грузом они ходили втроем. Ветров и Березкин оставались на КП. КП — это лагерь группы. Так они его окрестили.

Встречи с Фомой Филимонычем проводятся в лесу, между осиным гнездом и КП. Старик пользуется подводой, имеющейся на опытной станции, ездит изредка в лес за дровами и на разведку по охотничьим делам.

На свидания с Фомой Филимонычем ходят поочередно Криворученко, Логачев, Березкин.

Иногда старик и сам жалует на КП.

Сообщения, коротенькие, скупые, меня не удовлетворяли. Мне хотелось знать детали, подробности, а все это можно выяснить лишь на месте. Значит, надо скорее быть там. Сроки вылета уже определены, с Криворученко достигнута полная договоренность. Если ничто не помешает, то завтра вечером мы с майором Петруниным отправляемся на вокзал и поездом добираемся до фронтового аэродрома, где для меня подготовлен самолет.

Сейчас мы занялись последними сборами.

Отобрали вещи, которые я должен взять с собой: два автомата, два пистолета, боеприпасы, пятнадцать штук противотанковых гранат, запалы, полдюжины бутылок с самовоспламеняющейся жидкостью «КС», две ракетницы и набор ракет трех цветов, компасы, медикаменты, нательное белье, спирт в алюминиевых флягах, сахар, консервы, концентраты, сухари, табак, спички — словом, все, что просит Криворученко и что нужно мне. Запасы необходимо затолкать в один парашютный мешок, который сбросят перед моим прыжком.

— Боюсь, что не войдут, — высказался я.

— А я не боюсь, — уверенно заявил Петрунин.

Укладка затянулась дотемна, и закончили мы ее при электрическом свете. Петрунин показал свои способности: хорошо упакованный, перетянутый ремнями пухлый мешок лежал у стены, в комнате стало просторнее.

Наступила последняя ночь перед отъездом.

Посадка на поезд, идущий на фронт, происходила в потемках. Проводник, пытавшийся сначала внести порядок, был оттеснен от дверей вагона в сторону и стоял молча, сокрушенно качая головой.

Народу в вагоне было полно. Окна замаскированы. От единственной свечи, установленной над дверным проемом, исходил тусклый свет.

Петрунин и лейтенант Костя, оба подвижные, цепкие и энергичные ребята, смогли проникнуть в вагон в числе первых, так что когда я добрался до них, они уже «закрепились». Парашютный мешок с грузом был втиснут под нижнюю полку, к глухой стене, а для Петрунина и меня заняты средние полки.

Костя горячо пожал нам руки, пожелал удачи и ушел. Положив под головы автоматы и вещевые мешки, мы растянулись на своих местах. До отправления осталось несколько минут.

В нашем отделении, насколько позволял разобрать полумрак, находилось шесть человек. Среди них и молодой сержант, которого я приметил еще во время посадки. Он, должно быть, имел жизнерадостный, веселый характер: легко и быстро со всеми знакомился, шумел, острил.

Подошел проводник и дал сержанту толстую свечу. Он немедленно зажег ее и закрепил на столике.

Рядом с сержантом сидел, видно, его товарищ. Сержант звал его Вовкой.

Друзья развязали вещевые мешки, выложили на столик сухую колбасу, банку консервов и черный хлеб. Сержант встал и попытался рассмотреть сначала Петрунина, а потом меня.

— Мы вам не помешаем, товарищ майор?

— Нисколько.

— А если мы вас пригласим, так сказать, на совместный ужин?

Мы спустились со своих полок и уселись со всеми вокруг маленького столика.

Из другого конца вагона доносились звуки губной гармошки. Кто-то выводил «Синий платочек».

Рядом со мной сидел однорукий боец и неловко крутил на колене цыгарку. Он, видно, лишился руки недавно и еще не привык действовать одной. Он уже в годах, лицо темное, худое, но гладко выбритое.

— Присоединяйтесь, — пригласил его Петрунин и тем же приветливым голосом обратился к пожилой женщине: — Подсаживайтесь ближе, мамаша. Чего вы там, на отшибе?

— Где тебе, дружок, так досталось? — спросил однорукого бойца сержант.

— Под Ельней.

— Как же это?

— Под танк попал, под гусеницу.

— Смотри ты! А сейчас куда стремишься?

— В Киров.

— Там же фронт!

Солдат пояснил, что сейчас партизаны держат в своих руках весь Дятьковский район, немцев же на передовой не густо, и есть проходы. Он решил податься к партизанам, а там ему, как саперу, работа всегда найдется.

Начались разговоры о том, кто куда едет, где воевал, в каком госпитале был на излечении.

Я влез на свое место, чтобы отдохнуть, но скоро убедился, что заснуть не удастся: по всему вагону шум, смех, разговоры.

Поезд, погромыхивая на стрелках и покачиваясь из стороны в сторону, рассекая темноту ночи, мчал нас к фронту.

Утром поезд стал под семафором на каком-то разъезде. Ласковое солнце заливало все вокруг теплом и светом. Пассажиры вышли из вагонов. Мы с Петруниным лежали на траве, грелись и смотрели в прозрачное, чистое небо, тронутое пушистыми облачками.

— Во-о-здух! — раздался вдруг чей-то протяжный крик, и тотчас же тревожно загудел паровоз.

Я приподнялся и в голубом небе увидел пятерку самолетов. Они шли вдоль путей прямо на нас.

«Интересно, куда они летят?» — хотел я спросить, но не успел.

Ведущий самолет пошел в крутое пике.

— За мной, Кондратий Филиппович! — приглушенным голосом вскрикнул Петрунин.

Он схватил меня за руку, и мы побежали в поле. В сотне метров от полотна упали в борозду на черной пахоте. Через секунду воздух распороли грохочущие разрывы, заколыхались земля и небо. И в это время возле нас с разбегу упал сержант.

— Дает прикуривать, — проговорил он, нервно покусывая травинку, и ругнулся.

— Голову нагни! — сурово сказал ему Петрунин.

Грохот очередных разрывов не дал нам расслышать слов сержанта. Самолеты, сбросив бомбы, обстреляли состав из пулеметов и улетели.

Все вскочили. Несколько вагонов было разбито, состав разорван на части. Два задних вагона горели.

Сержант подбежал к кому-то, лежавшему на траве, и упал на колени.

— Вовка!.. — проговорил он пресекающимся от волнения голосом. — Вовка!.. — И посмотрел на нас глазами, полными слез: Вовка не двигался.

Все бросились тушить задние вагоны.

Слышали ли вы такие странные клички, как «тихоход», «огородник», «этажерка», «примус», «утенок», «король воздуха»? В них заключены любовь и юмор, теплота и дружеская фронтовая шутка. Так называли в годы войны замечательный маленький самолетик «У-2», завоевавший славу гордого соколенка и приумноживший заслуги перед Родиной нашей прекрасной и грозной для врага авиации.

Это он в темноте ночи тихо появлялся над тщательно замаскированным вражеским объектом, подвешивал огненные «люстры», «семафоры», которые служили ориентирами для его старших братьев — бомбовозов. Это он незаметно подкрадывался к переднему краю противника, добросовестно обрабатывал его, сам оставаясь неуязвимым. Это он подвозил к фронту, на передовую, драгоценную человеческую кровь, возвращавшую жизнь защитникам Родины, доставлял в тыл тяжело раненных, которым требовалась немедленная и сложная операция. Это он перебрасывал по всему фронту, от края до края, офицеров связи, везших то, чего нельзя было доверить ни шифру, ни радио, — сокровенные замыслы и предначертания командования. Это он первым опустился на Малую землю, к народным мстителям — доблестным партизанам, — и связал их с Большой землей.

«Рус фанер» с презрением и издевкой именовали его в первые дни войны не в меру спесивые и зарвавшиеся враги, а потом, когда познакомились с ним поближе, когда он отбил у них сон и стал превращать ночь в день, они стали называть его не иначе как «стоячая смерть».

Я питал любовь к этой маленькой и удобной, нетребовательной и выносливой, безотказной и маневренной машине. Но признаюсь честно, когда на высоте восьмисот метров повис в ней над линией фронта, то особого удовольствия не испытывал.

Попав под многослойный зенитный огонь, «утенок» вздрагивал всем телом, как осиновый лист; на плоскостях появились пробоины от осколков. По нас били из орудий, пулеметов и ручного оружия, ослепляли прожекторами.

«Утенок», преисполненный презрения к тому, что происходило внизу, под ним, спокойно переползал через линию фронта. Когда выстрелы остались позади, летчик снизил высоту, сбавил газ и вывалил сначала мешок, а потом и меня в ночную темень, на пять сигнальных костров, расположенных в виде конверта.

Я немного замешкался, зацепился лямками за что-то в кабине и прыгнул позднее, чем следует. Костры, когда я опускался, были сзади меня и, как мне казалось, разгорались все ярче и ярче. В той же стороне, за кострами, что-то сильно горело, и в зловещих отсветах багрового пламени угадывались очертания строений. «Горит деревня», подумал я. В противоположной стороне темноту разрывали огромные огненные сполохи — вероятно, била артиллерия.

В непосредственной близости от земли я неожиданно увидел, что опускаюсь на воду. На озеро или на болото, сказать трудно, но его зеркальная поверхность отчетливо вырисовывалась на черном фоне леса. В моем распоряжении оставались секунды. Раздумывать и гадать некогда. «Если спущусь в воду, не освободившись от парашюта, меня накроет, запутаюсь в стропах, и конец», подумал я и, когда до воды осталось несколько метров, отстегнул лямки и камнем полетел вниз.

Я погрузился в воду, как мне показалось, довольно глубоко, но дна не достал и с трудом выбрался на поверхность. Движения мои связывали автомат, вещевой мешок и керзовые сапоги. Пришлось распрощаться и с автоматом и с сапогами. После этого я медленно поплыл к берегу. Немного погодя ноги мои стали касаться илистого, топкого дна, я погрузился по самые колени в липкую, густую жижу и двинулся дальше. От большого напряжения тошнило, стучало в висках. Сердце билось часто и гулко.

С исколотыми и израненными в кровь ногами, разутый и безоружный, окончательно выбившись из сил, я на четвереньках выбрался на твердую, кочковатую почву и растянулся, как пласт. Немного отдышавшись, поднялся, осмотрелся, прислушался. Кругом стояла тягостная тишина. Только болото, из которого я выбрался, тяжело вздыхало и булькало, как огромное больное чудовище, — это вода заполняла оставленные моими ногами углубления в илистом дне.

Тело сдавила цепенящая стужа. Ноги и руки окоченели. Начинало знобить.

Вдруг справа от себя я увидел человеческую фигуру. Мгновенная радость охватила меня, и все зазвенело внутри. Однако через секунду радость сменилась разочарованием: вглядевшись, я различил большой пень, показавшийся мне человеком.

Я попытался сориентироваться, определить свое местонахождение. При спуске костры были сзади меня, но когда я упал в болото и начал барахтаться в нем, то запутался и теперь не знал, в каком направлении мне двигаться. Внести ясность могло лишь утро, до которого было еще далеко.

Снял с себя все, тщательно выжал, оделся снова. Теплее не стало. Хлебнув из фляги несколько глотков спирту, я решил развести костер, благо зажигалка работала, но от этой заманчивой мысли пришлось немедленно отказаться: неизвестно, где я находился и кого мог привлечь огонь, имеющий в таких случаях силу магнита. Уйти глубже в лес тоже было нельзя. Почти посредине болота плавал парашют. Его надо было убрать и спрятать. Кроме того, я не решался удаляться от берега в лес, так как в душе теплилась надежда, что меня ищут и именно тут скорее найдут. Но от болота тянуло холодом. Отошел от него на несколько десятков метров, залез в густой молодой ельник, где, мне казалось, будет теплее. Но нет, ельник кололся, сковывал движения, а мое спасение заключалось именно в движении. Вылез из ельника и вновь вернулся на прежнее место — к болоту.

Начал прыгать, ходить взад и вперед, приплясывать. Исходил, должно быть, несколько десятков километров, чтобы согреться. Никогда розовеющее на востоке небо не приносило мне такой истинной радости, как в ту ночь. С каким трепетом и нетерпением ждал я рождения утра! Я видел, как меркли звезды на востоке, в то время как на западе они еще ярко горели.

Я так промерз, что думал: есть ли на свете уголок, где бы не было сейчас холодно!

«А что, если ребята бродят здесь, где-нибудь вблизи, и ищут меня?» мелькнула мысль.

— Ау-у!.. — приглушенно крикнул я и испугался своего голоса. Казалось, он принадлежал не мне.

Но вот наконец рассосалась темень, побледнело небо и ясно обозначился рассвет. Еще невидимое мне солнце заиграло вначале за грядой леса, а затем вспыхнуло над верхушками сосен.

И сразу все стало ясно. Болото, в котором я искупался, большое. Среди плавающих листьев кувшинки красовались чашеобразные цветы белых водяных лилий.

Почти на самой середине болота жалким, съежившимся комком держался парашют. Я сбросил с себя одежду и опять полез в воду. Она показалась мне еще холоднее, чем ночью.

Вытянуть огромный, намокший парашют оказалось делом не таким легким, как я представлял. Я долго барахтался в холодной воде, пока наконец вытащил парашют на берег. Спрятав его в большой трухлявый пень, который принял ночью за человека, я развесил под лучами солнца на зеленом ельнике еще влажную одежду. Потом развязал вещевой мешок и вытряхнул из него содержимое. Продукты размокли. Сахар, соль, табак — все смешалось вместе, сухари разбухли и не годились к употреблению. Единственное, что уцелело, — это несколько пачек мокрых папирос и две банки рыбных консервов. С помощью ножа я открыл одну банку и немного подкрепился.

Солнце поднималось, одежда вскоре подсохла. Я оделся, закурил и тотчас почувствовал во рту неприятную горечь. Это верный, изученный признак: при малейшем повышении температуры я никогда не мог курить. Табак вызывал отвращение. У меня начинался жар. В этом не могло быть сомнения.

Собрав остатки неприкосновенного запаса в вещевой мешок и закрепив его за спиной, я двинулся в путь, к востоку, так как считал, что сигнальные костры ночью были именно в той стороне. Обойдя болото и стараясь придерживаться намеченного направления, я углубился в лес. Ступая по влажной земле босыми ногами, ощущал прохладу, но жар в теле от этого не уменьшался. Во рту пересохло, руки стали влажными, на лбу появилась испарина.

Разноголосый птичий гомон висел в воздухе. Красногрудая птаха порхала у меня перед глазами с ветки на ветку, видимо стараясь увести подальше от своего гнезда.

И вдруг мне показалось, будто птаха не попискивает, а смеется, дразнит меня.

Я остановился, застонал, сжал руками голову. Птица исчезла. Тронулся дальше.

Встретив на пути большую поляну, которую плотной стеной окружал лес, я подумал, что именно здесь горели ночью костры. Обошел всю поляну, но никаких следов костра не оказалось. «Надо побыть тут, немного отдохнуть», решил я.

Сбросил вещевой мешок, улегся на мягкую и влажную траву. Недружно, вразнобой, стрекотали кузнечики, над головой кружился и гудел надоедливый мохнатый шмель — казалось, что он хочет непременно сесть мне на лицо. Я прищуривал глаза, и тогда шмель превращался в самолет, делающий круги надо мной низко-низко. Напрягая мозг, я пытался установить, правильно ли воспринимаю действительность. В лесу трещит птица, и я, вслушиваясь, могу сказать, что это коростель. Стучит дятел, заливается иволга, кричит кукушка — значит, по голосам я еще в состоянии определять птиц. Это хорошо. Это придает мне уверенности.

«Может, немного вздремнуть? Ведь я не спал всю ночь», подумал я, поправил под головой вещевой мешок и закрыл глаза.

На меня сразу навалились какие-то огромные глыбы.

Одна, другая, третья… Стало трудно дышать. Это жар! Нельзя сдаваться. Надо сопротивляться, насколько хватит сил. Я тотчас вскочил и чуть не бегом устремился в лес. Надо вернуться к болоту. Может, туда уже пришли ребята.

Неожиданно я обнаружил, что со мной нет ни мешка, ни фляги, — забыл их на поляне.

Бросившись назад и пройдя с километр, я уже не нашел поляны, на которой отдыхал.

— Заблудился окончательно, — проговорил я вслух. — Что делать? Куда итти?

Мне захотелось крикнуть, я даже был уверен, что крикнул, но звука своего голоса, как ни странно, не услышал.

Кинулся назад и минут через десять, запыхавшись, выбежал на поляну и облегченно вздохнул: вот она наконец, поляна! Всмотрелся, протер глаза: это не та поляна. Та большая, круглая, а эта маленькая, удлиненная, и на противоположной стороне ее стоит что-то похожее на избушку. Я бросился к этой избушке, а ноги не повиновались, подкашивались. Через несколько шагов упал в траву.

«Нет! Нет! Тут нельзя! Только не здесь!» упрямо твердил я сквозь проблески сознания, пытаясь ползком добраться до избушки.

С горестью подумал: вот так умрешь, и никто не узнает, что ты умер. Мысли становились туманнее, острые места сглаживались, я уже не мог ни на чем сосредоточиться, не мог напрячь мозг и заставить его работать.

С трудом разглядел возле самой лачуги маленький островок ржи-падалицы. «Может, кто есть?» подумал я. Пригорюнилась избушка, вросла в землю, стены покрылись мохом, лишайником. Двери настежь. Пусто, темно, мрачно…

Лег на неровный, крытый горбылем пол. Кости уже ломило так, что нельзя было шевельнуть ни рукой, ни ногой. Голова в огне. «Что это? Сон, бред, конец? Если конец, то я еще очень мало сделал. Хочется жить». Я смотрел в черный, прокуренный потолок, слезы бежали по щекам, но я не смахивал их. Все стало безразлично. Кричала какая-то болотная птица, надрывно квакали целым хороводом лягушки. «Значит, близко вода», мелькнуло в голове. Сознание оборвалось.

Я очнулся вечером и долго не мог понять, где нахожусь. Лежал у обрыва, на ворохе душистой хвои, усыпанной сверху сухой травой. Подо мной и на мне — немецкие шинели. Сквозь деревья просвечивает большое болото, тянущееся вдаль, заросшее камышом и осокой. Прохладный, едва ощутимый ветерок приятно освежал лицо. В лесном далеко перекликались птицы, готовясь на покой.

Под головой у меня что-то лежало, так как голова была выше тела. Я хорошо видел все впереди. Но только впереди.

«Где я? Куда попал? Неужели к врагам?»

Сделав усилие, чуть приподнялся на локте, повернул голову и едва сдержал крик радости: почти у самой головы, свернувшись клубочком, сладко спала Таня, поджав под себя коленки.

Я снова лег на спину. Значит, среди своих! Стало особенно легко и хорошо. Я все видел, все чувствовал, все ощущал и продолжал лежать тихо, спокойно, бездумно.

«Пусть спит», решил я и напряг слух, чтобы уловить дыхание девушки.

…Вторично очнувшись, я увидел возле себя высокого, стройного парня с крепкой, развитой грудью. Он стоял ко мне вполоборота, у самого обрыва и смотрел в бинокль на небо. Там, в облаках, гудел, точно комар, вражеский самолет.

«Кто же это? — хотел я угадать. — Логачев или Березкин?»

От парня веяло широтой, простором, во всем его теле чувствовались сила, уверенность.

«Наверное, Логачев», решил я, вспомнив слова Тани, что Логачев хороший физкультурник.

Он был одет в летнюю армейскую форму. Обмундирование было свежее, новое: наверное, из того, что им недавно выбросили с парашютом.

— Товарищ Логачев? — впервые заговорил я, и голос у меня был неуверенный, дребезжащий.

Он быстро повернулся, и я увидел открытое, приветливое лицо.

— Да, я Логачев, товарищ майор, — приблизившись ко мне, сказал он. — Наконец-то вы очнулись и пришли в себя!

В его больших карих глазах плясали огоньки искренней радости.

Мне захотелось привстать, пожать руку новому знакомому, но, разгадав мое желание, Логачев предупредительно поднял руку и запротестовал:

— Товарищ майор, только очень прошу вас, лежите спокойно.

— Почему?

— Потому что вы еще не оправились по-настоящему.

— А вы разве доктор?

— Нет, я не доктор, — улыбнулся Логачев, — но за последнее время много видел разных больных и кое-чему научился.

— А где остальные?

— Криворученко и Берёзкина нет; они в разведке. Таня и Сергей здесь. Я сейчас позову. Только лежите и не двигайтесь. — И он, как мне почудилось, сбросился с обрыва в болото.

«Что такое? — подумал я и пощупал голову. — Опять начинается…» Напряженно посмотрел вперед, стараясь отдать себе ясный отчет, правильно ли воспринимаю окружающее. Сомнения исчезли. Я отчетливо видел болото, камыш на нем, за болотом — черную полосу леса, мог даже назвать, какие деревья преобладают здесь, видел белых мотыльков, порхающих целыми стайками.

«Так в чем же дело? Куда прыгнул Логачев? Там же обрыв!»

Послышались голоса, и в том месте, где исчез Логачев, показались Таня и, наверное, Сергей Ветров — радист. За ними появился Логачев.

Первой подбежала Таня.

— Кондратий Филиппович! Ожили! Вот-то радость! — Она схватила мои руки и начала трясти.

— Тише ты… тише… — наставительно сказал радист, которого можно было принять за подростка. Голос у него был густоватый, басовитый, или он просто старался так говорить. — Я радист Ветров. Здравствуйте, товарищ майор! — Он слегка пожал мне руку и отошел в сторонку.

«Какой же ты малец! — чуть не рассмеялся я, глядя на Ветрова. — И подумать только, какая на тебе лежит ответственность!»

Ветров держал себя с подчеркнутой важностью. На нем было все, что положено разведчику в тылу врага: на шее — автомат, на поясе — финка и обоймы в парусиновых чехлах, через плечо — кожаная планшетка.

«Спросить, сколько ему лет? — размышлял я, но раздумал: — Еще обидится или смутится».

Бровей у Ветрова не видно — они очень редки или выгорели. Нос тонкий, точно девичий, и слегка курносый. На переносице — морщинки сосредоточенности. Глаза светлые, с напускной суровостью.

— Ну, рассказывайте, что со мной произошло, — попросил я.

Логачев и Таня уселись по обе стороны. Ветров подошел ближе, но продолжал стоять.

Логачев начал рассказывать. Оказывается, они нашли меня лишь на третий день после прыжка, но не в избушке, где я упал, выбившись из сил и потеряв сознание, а на поляне, рядом с вещевым мешком.

— Мы ведь беспрерывно, не сомкнув глаз, трое суток сряду искали вас. Что только не передумали! — сказал Логачев.

— Я нашел ваш мешок в первый же день, вечером, на поляне, — вставил Сережа Ветров.

— Верно, — подтвердила Таня. — А потом мы заставили дежурить на поляне Березкина и Сережу попеременно. На третьи сутки и вы сами туда пожаловали. Вид у вас был, признаться, неважный.

— Шли вы в бредовом состоянии, никого из нас не узнавали и городили такое, что волосы дыбом у нас поднимались, — добавил Логачев.

— Но мешок все-таки я нашел! — еще раз напомнил Серёжа.

Я посмотрел на него и улыбнулся. Он теперь сидел, обхватив обеими руками коленки, и качал стриженой головой то направо, то налево. «Еще совсем мальчишка», подумал я опять.

— Сколько же прошло времени с той ночи? — поинтересовался я.

— Семь суток, — ответила Таня.

— Да, ровно семь, — подтвердил Логачев.

Узнал я и подробности. За мной заботливо ухаживали все поочередно. Несли специальные дежурства, накладывали холодные компрессы на голову и сердце, пичкали сульфидином из неприкосновенного запаса, измеряли ежечасно температуру, пытались насильно кормить…

Вечером этого же дня я увиделся с Криворученко и Березкиным.

Семен, подбежав, опустился на колени и расцеловал меня. Разговор протекал неровно. Начинали говорить об одном — перескакивали на другое. Так всегда бывает, когда друзья долго не видятся и поговорить надо о многом.

Оказалось, что если бы Фоме Филимонычу не удалось закрепиться около Гюберта в качестве «егеря», друзья, несомненно, потеряли бы из виду осиное гнездо.

Никто не знал, кроме Гюберта и его помощника, куда должна была перебазироваться опытная станция. И только старик спас положение. Он последовал со станцией на новое место, немного спустя отпросился в отпуск, на недельку домой, и через Березкина передал Логачеву о новом местонахождении осиного гнезда.

— Давно виделись с Кольчугиным? — поинтересовался я.

— Да, давненько. С неделю. Послезавтра он придет сюда.

— Как — сюда?

— Очень просто. Он был уже несколько раз здесь. Его отпускают в лес по охотничьим делам, разные тетеревиные тока да утиные выводки искать, а он к нам проскакивает.

— А не проследят?

— Пока ничего. Он хитро делает. Подводу оставит километрах в пяти, а сюда пешком, по болотам. Дороги здесь песчаные, и след может до места привести.

«Все хорошо, что хорошо кончается», подумал я и про себя решил запретить появление Кольчугина в лагере. Подобные визиты рано или поздно могут вызвать тяжелые последствия.

На следующий день мне впервые захотелось курить, и я почувствовал, что окончательно здоров. Березкин и Ветров угостили меня табачком. Мы скрутили цыгарки и запалили их от лучей солнца, через увеличительное стекло.

Сережа Ветров и курил с важным видом, как взрослый. Он слишком часто прочищал свой большой, четырехгранный мундштук из березового корня, тщательно продувал его и смотрел в него, прищурив глаза, точно в подзорную трубу. Когда хотелось смеяться, Сережа сдерживал себя, и в это мгновение на его крутой, выпуклый лоб набегали тоненькие, как паутинка, едва заметные морщинки. По всем признакам чувствовалось, что радист желает выглядеть вполне взрослым, хотя ему месяц назад исполнилось только семнадцать лет. Сегодня, в беседе, он поведал мне свою биографию. Отец и старший брат его — на фронте, мать с младшей сестренкой — в Москве. Он серьезно говорит о том, что собирается посвятить свою жизнь радиоделу, изобретать, удивлять мир новыми открытиями, поселиться на Южном полюсе и проводить там всевозможные эксперименты. О Южном полюсе он говорил так уверенно, будто прожил там всю жизнь.

Десятилетку он не окончил — помешала война. Но Сережа уверен, что окончит ее и поступит в специальный вуз.

Криворученко отзывается о нем очень лестно. Сережа за все время не сорвал ни одного сеанса, не перепутал ни одной радиограммы, успевал работать даже в походе, когда группа продвигалась вслед за опытной станцией.

С наслаждением выкурил я одну цыгарку, а потом при содействии Сережи и Березкина поднялся с постели и предпринял небольшую прогулку.

Березкин мне тоже понравился. Он был похож на цыгана, невысок ростом, худощав, немного сутул. Прихрамывал на одну ногу. Чувствовалось, что он очень энергичен и не может сидеть без дела. Пока шла беседа, он перочинным ножом выстругал и тщательно отделал две дощечки, сложил их вместе, обтянул брезентом и, достав из пилотки иголку с ниткой, обшил — получились прекрасные ножны для охотничьего ножа. Уже впоследствии я узнал, что все участники группы курят из мундштуков, сделанных Березкиным, что он ликвидирует все дефекты в оружии, может править бритвы, плести корзины для рыбы, ремонтировать карманные фонарики. Взяв в руки какой-либо предмет, он начинал соображать, что можно из него сделать. Все, что попадалось ему на глаза, превращалось в строительный материал.

Березкин комсомолец. Ему двадцать два года. Отца и матери не знает, воспитан детдомом. Родственников не имеет. Биография короткая и ясная.

В этот день я дважды, уже без всякой помощи, поднимался и делал небольшие прогулки и с каждым разом увереннее держался на ногах.

На следующий день, как только появился Криворученко, я потребовал показать мне лагерь.

Было росистое, прохладное утро. Семен взял меня под руку. Мы пошли.

Оказывается, место для стоянки группы, или КП, подобрал Фома Филимоныч, прекрасно знавший все окрестные леса. Среди болот, раскинувшихся на огромной площади, стоял небольшой, покрытый густолесьем островок. Северная сторона его была пологой, а южная кончалась отвесным десятиметровым обрывом. Крутой берег был переплетен корнями деревьев, вьющийся кустарник свисал к самому болоту.

У болота было свое название, но ребята окрестили его «непроходимым».

На крутом берегу друзья вырыли вместительную пещеру и оборудовали ее под жилище. Перед входом устроили что-то вроде балкона. К пещере сверху шла земляная лесенка.

Теперь мне стало ясно, каким образом тогда исчез с поля зрения Логачев.

— Как находите, Кондратий Филиппович? — спросил Семен, когда мы осмотрели землянку.

— Здорово! Очень здорово!

— А теперь познакомьтесь с окрестностями, — предложил Семен.

Мы поднялись наверх, и Семен повел меня по краю обрыва. Островок со всех сторон окружали болота; за ними снова шел лес и на много километров тянулись топи.

Красавец мухомор, гордо возвышавшийся рядом с сосной, преградил нам дорогу. Я захотел сбить его ногой, но не удержался и едва не упал.

Семен рассмеялся.

Трясогузки, попискивая, прыгали у самого болота. С мшистого, топкого берега со свистом поднялись бекасы.

— Вот бы ружьишко охотничье! — проговорил я.

— Нет, мы ведем себя тихо, — заметил Семен. — Как видите, подходы к нам закрывают болота, и не всякий рискнет сюда пробраться. Первые дни мы сами ходили по-двое, а потом освоились. Теперь даже ночью ходим свободно.

— А вблизи никто не появляется? — спросил я.

— В пяти километрах есть рыбное озеро. Там Березкин однажды видел двух крестьян с сетями. А сейчас, после дождей, никто не показывался.

На подробное обследование островка ушел час с лишним. Из-за меня часто приходилось останавливаться, отдыхать. Но время прошло незаметно. Семен посвящал меня во все подробности жизни и работы группы.

Ребята не только наблюдали за осиным гнездом, но и вели большую разведывательную работу. Выходили в отдаленные населенные пункты, беседовали с жителями, производили вылазки на шоссе, записывали опознавательные знаки проходящих воинских частей.

— А далеко партизаны?

— Да нет, не особенно. Теперь ближе, чем раньше. Самое многое, километров тридцать.

Приближаясь к КП, мы издали услышали царившее там оживление, а когда вышли из лесу, увидели Фому Филимоныча и всех участников группы.

Старик, увидев меня, бросился навстречу и долго тискал, приговаривая:

— Заждался, дорогуша! Думал, не свидимся… Какой же ты чахлый!

И он потянул меня на полянку.

Для Фомы Филимоныча я привез две новости: одну — о награде медалью, другую — о том, что оба его сына живы и работают на одном из свердловских заводов. И старик и Таня были очень рады.

Криворученко и Ветрова тоже поздравил с наградами; передал Семену, что посетил его мать и привез от нее привет.

Все сидели на солнечной полянке. Единственно, что беспокоило, — это мошкара. Она носилась целыми тучами, наполняя воздух густым звоном. Фома Филимоныч предложил сейчас же развести костер, чтобы отогнать мошкару дымом. Он сам натаскал сучьев и свежей хвои.

— Огонек враз займется, — заверял Фома Филимоныч, — и гнусу конец.

Минут через десять костер уже пылал, разнося волны смолистого дыма. Мошкара действительно исчезла. Но Фома Филимоныч не унимался. Он вырыл в стороне ямку, обложил ее ветками.

— Неси, Танюшка, — сказал старик.

Таня куда-то сбегала и принесла большого ощипанного и выпотрошенного глухаря.

— Сережка, — продолжал командовать Фома Филимоныч, — давай листья. Побыстрее да побольше!

Он тщательно обернул глухаря в большие листья, положил его в лунку и присыпал ровным слоем земли. Затем набросал сверху на это место хворосту и запалил его.

С помощью Ветрова Таня поставила на другой костер таганок и большой котел.

Я заинтересовался, как в лес попала Таня, и мне рассказали.

Когда стало известно, что опытная станция меняет свое место и Гюберт увозит с собой Фому Филимоныча, встал вопрос, как поступить с Таней. На станцию брать неудобно, в городе оставить одну — опасно. Старик пришел к Гюберту и заявил, что хочет отправить свою дочь в Германию. «Если мне в свое время не довелось пожить в Германии, — сказал Фома Филимоныч, — пусть хоть дочка поживет. На первых порах поработает, а потом, глядишь, и образование настоящее получит». Гюберт отнесся к просьбе положительно и поинтересовался, что хочет Фома Филимоныч от него. «Бумаженцию такую дайте, — объяснил старик, — чтобы она по-людски доехать могла, не в общем эшелоне, а в пассажирском вагоне. Дочка все-таки у меня одна, да и сам я верой и правдой служу». В тот же день Гюберт вручил старику документы на индивидуальный проезд в город Франкфурт-на-Майне Кольчугиной Татьяне Фоминичне…

— Вот Таня и поехала, — сказал Логачев.

— До вокзала на подводе, — добавил Фома Филимоныч.

— А потом, — вмешался в разговор Криворученко, — с вокзала пошла в рабочий поселок, а я там уже с санями ее ожидал.

— А Гюберт не спрашивает теперь о судьбе Тани? — спросил я.

— Как-то полюбопытствовал, что пишет дочка, а я ему ответил, что молчит, видно забыла, дрянь, старика. Гюберт даже успокоил меня: «Не унывай, найдется. В Германии все люди на счету». А я про себя думаю: «Хитрый ты, чертяка, слов нет, а вот мы хитрей оказались, обдурили тебя!» Потом как-то научили меня, и я спросил Гюберта: «Как же быть, господин капитан? Пропала дочка. Уж не случилось ли чего-нибудь?» Но Гюберт опять успокоил меня: дескать, ничего не случится, напишет, жди.

Я внимательно посмотрел на Таню. Она стала просто неузнаваемой. Долгое пребывание на воздухе, в лесу, преобразило ее. Она загорела, окрепла, стала подвижнее, энергичнее. В глазах появился задорный, веселый блеск.

Семен уже поведал мне тайну: он и Таня — жених и невеста.

В котле что-то булькало и убегало через край. Таня сняла с него деревянную крышку, и клубы пара смешались с дымом.

Миша Березкин в беседе почти не участвовал, но с видимым интересом вслушивался в слова каждого. Сейчас он был занят «важным» делом — разливал содержимое фляги по кружкам.

Только увидев флягу, я вспомнил, что перед моим прыжком был выброшен мешок с грузом. Где же он?

Меня успокоили: мешок подобрали в ту же ночь.

— Он оказался счастливее вас, — пошутил Березкин.

— Не особенно, — возразил Логачев. — Вы «приводнились», а он «приогнился»: вы в воду, а он в огонь — на костер спустился.

— Если бы не я, — хмуря брови, вставил Ветров, — он был сгорел.

— Ты у нас умница, Сережа. И мешок Кондратия Филипповича первым обнаружил. Без тебя мы бы пропали, — сказала Таня.

— Ну ладно тебе! — недовольно буркнул Ветров.

— Хватит соловья баснями кормить. Сейчас будем Танюшкино варево кушать, — объявил Фома Филимоныч и, сняв с огня котел, поставил его на землю. От котла шел щекочущий ноздри аромат.

— Командуй, Фома Филимоныч, — обратился к старику Березкин: — ты самый старейший, тебе и карты в руки.

— Старейший — это не старый, — ухмыльнулся старик и взял поданную ему кружку. — Давайте перво-наперво выпьем за самопогружение майора Кондратия в воду и благополучный выход из нее.

Все засмеялись, потом дружно выпили.

— А что же все-таки у меня было? — спросил я, пробуя горячий суп.

Вопрос несколько озадачил друзей. Все сошлись на том, что было воспаление легких. Я придерживался такого же мнения.

Суп из двух тетеревов, заправленный концентратами из пшенной крупы, удался наславу. Все ели с аппетитом и хвалили повара.

— Ешь, Кондрат, доотвалу, жирок нагуливай, — советовал Фома Филимоныч.

Покончив с супом, он встал, поднял с земли толстую жердь, передвинул горящие поленья на новое место и начал раскапывать лунку. Вынутый глухарь дымился паром. Фома Филимоныч положил его на свежие листья и принялся разламывать на куски.

От второго блюда все пришли в восторг.

Старик подкладывал мне лучшие куски. Я отказывался:

— Довольно. Так наелся, что шевельнуться не могу. Сам ешь.

Филимоныч качал головой:

— Тоже не могу. Душа больше не принимает.

Сытный и обильный завтрак разморил всех. Не хотелось подниматься, двигаться.

— Ну, а как у тебя дела, дедок? — спросил я.

— Да ничего, обнаковенные дела, — вяло ответил Филимоныч, тоже разморенный едой.

— To-есть, как это обыкновенные? Времени сколько прошло, небось новостей набралось уйма…

— Да, есть, — нерешительно ответил старик.

— Рассказывай все по порядку.

Старик не спеша свернул цыгарку, вытянул из костра маленькое горящее полешко, прикурил и, подобрав под себя обе ноги, начал рассказывать о делах опытной станции.

Вскоре после моего отъезда на станции появилось новое лицо — майор Штейн, помощник Гюберта, отъявленный фашист.

— Это такой злыдень, такой выжига, что Гюберта за пояс запхнет! — характеризовал его Филимоныч. — А с Габишем — друзья. Тот его в лес на собственной машине доставил.

С появлением Штейна положение Фомы Филимоныча несколько изменилось. Через Похитуна старик узнал, что Штейн отрицательно смотрит на пребывание Фомы Филимоныча на опытной станции. Однажды в присутствии Похитуна Штейн сказал Гюберту: «Напрасно вы держите здесь эту старую дрянь! У русских есть поговорка: «Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит». Гюберт ответил Штейну, что Кольчугин стар и от него трудно ожидать каких-нибудь активных действий. Кроме того, Кольчугин, как известно ему, Гюберту, несколько лет до революции работал у такого видного их соотечественника, как покойный помещик Эденберг. Тот всякую дрянь не держал. Штейн только пожал плечами, но ничего не сказал.

Однако отзывы Гюберта о старике не изменили отношения Штейна к Кольчугину. Однажды Гюберт поручил Фоме Филимонычу найти Штейна и спросить его о чем-то. Старик разыскал майора на радиостанции и обратился к нему. Штейн вдруг разразился руганью на русском языке, назвал Кольчугина старым псом и предупредил, чтобы он даже близко не подходил к радиостанции. Это происшествие убедило Фому Филимоныча в том, что Штейн хорошо владеет русским языком и что надо всячески опасаться этого свирепого немца.

Штейн завел на станции новые порядки. Если раньше она охранялась ночью одним часовым у входа, то теперь был дополнительно установлен второй пост, во дворе. Кроме того, он достал старых овчарок, «злющих досмерти».

— Много? — спросил я.

— Трех.

— И очень злые?

— Дальше некуда, как черти. Двух человек только и признают — повара да еще одного, который за ними ухаживает. Но со мной тоже обнюхались. Когда по двору иду, голоса не подают… Какой это человек, когда бессловесного существа ему не жалко! — И Фома Филимоныч рассказал эпизод, характеризующий помощника Гюберта.

Штейн однажды ездил куда-то верхом. Когда возвратился, то обнаружил у лошади наминку под седлом. Надавил на нее рукой. Конь вздрогнул, прянул ушами и наступил на ногу Штейну. Тот выругался, вытащил пистолет и выпалил два раза сряду коню в ухо.

— Разве это человек? Это хуже зверя! — заключил Фома Филимоныч.

Штейн приказал в неделю два раза отправлять в лес солдат с самой здоровой овчаркой Спрутом и прочесывать всю округу.

— Что-нибудь дает этот прочес?

— Ничегошеньки. Один раз пожилую бабу задержали с лукошком — грибы собирала.

Майор Штейн груб и жесток. Фома Филимоныч собственными глазами видел, как тот однажды «дал зуботычину» пьяному Похитуну. Похитун затаил злобу и частенько наедине со стариком ругает Штейна.

В марте этого года на станции появился молодой русский парень, по имени Тарас. Пробыл около месяца, а потом, по приказанию Гюберта, Шнабель вывел Тараса в лес, заставил выкопать яму и тут же, днем, расстрелял.

— Страшные дела творятся, Кондрат! — заключил Кольчугин. — Лежишь ночью в своем закутке и думаешь: выведут вот так же в лес и расстреляют. А помирать-то не хочется…

— Фамилию этого паренька не знаешь? — спросил я.

— Нет.

— Чем занимался этот Тарас? Что он делал на станции?

— С Похитуном все возился, вроде как ты тогда… Дела еще и почище были, Кондрат, — помолчав, продолжал Филимоныч. — Здесь банда такая собралась, что всех их живьем спалить бы.

…Беседа затянулась надолго, вплоть до ухода Фомы Филимоныча.

Я запретил ему больше появляться на КП, тем более что Штейн относится к нему недоброжелательно.

Потом я рассказал друзьям о задаче, поставленной перед нами.

Старик покачал головой и в шутку произнес:

— Ой, беда с тобой, Кондратий, — помереть спокойно не дашь!

Недели две спустя рано утром Криворученко отправился на очередное свидание с Фомой Филимонычем. Место, где происходили встречи, находилось в заболоченной части леса, на полпути между нашим островом и осиным гнездом.

К вечеру Криворученко не вернулся. Не пришел он и к ужину, не было его и к ночи. Мы взволновались: случались иногда задержки, но не на такой срок.

Сережа Ветров, дежуривший наверху, несколько раз без всяких причин заходил в землянку, посматривал на часы и, не говоря ни слова, вновь исчезал.

Таня лежала в своем уголке, заложив руки за голову, и тоскливо глядела на мигающий огонек коптилки. Спать никому не хотелось. Тревожные мысли отгоняли сон.

Березкин вдруг встал, надел сапоги и потянулся рукой за гимнастеркой:

— Я схожу, Кондратий Филиппович. Место мне известно.

— Я тоже пойду, — решительно поднимаясь, сказала Таня.

Таня беспокоилась и об отце и о Семене: ей были дороги оба.

— Никуда, Таня, ты не пойдешь. Лежи и спи, — сказал я твердо. — Пойдут Логачев и Березкин.

Березкин и Логачев вылезли наружу. Я надел гимнастерку и последовал за ними.

Ночь была пасмурная. Небо заволокли темные тучи.

Наверху ребята задержались, они ждали моих указаний. Я это чувствовал, но бывают такие моменты, когда не знаешь, что сказать, что посоветовать.

— Что могло произойти? — спросил я.

— Трудно предположить, Кондратий Филиппович, — тихо сказал Березкин. — О плохом не хочется думать. У нас тут все время тихо было. Пойдем разведаем.

— Сколько потребуется на это времени?

— Часа два, — ответил Логачев, немного подумав.

— Значит, в пять вы должны быть здесь. Идите.

Ребята проворно зашагали и в ту же минуту скрылись из виду.

Несколько минут я стоял в раздумье. Сережа с автоматом шагал у края обрыва — место, специально предназначенное для дежурных, — и в темноте едва угадывались очертания его фигуры. После ухода Логачева и Березкина стало немного легче на душе, может быть от сознания, что приняты меры и томительная неизвестность скоро кончится.

— Кондратий Филиппович! — приглушенно окликнул меня Сережа.

— Что тебе? — спросил я и подошел к нему.

— Ночь какая-то дрянная…

— Должна когда-нибудь и дрянная быть, не всегда же хорошая, — как можно веселее ответил я.

Сережа умолк. Я обнял его угловатые, совсем еще юные плечи, и он по-сыновьи, ласково прильнул ко мне.

Побыв немного с Сережей, я направился в землянку. Таня лежала недвижимо.

Я молча лег, но долго не мог заснуть. Тревога за Семена отгоняла сон. Перебрал все события последних дней.

Я все-таки заснул, но, кажется, позже всех — часа в четыре ночи.

Проснулся, когда уже светало. В прямоугольном дверном проеме, затянутом бледным туманом, смутно вырисовывались очертания леса. В землянку пробиралась утренняя прохлада.

Неожиданно свет в проеме заслонил Березкин. Он вошел в землянку.

Дышал Березкин тяжело, порывисто. Заметив, что я не сплю, он сказал лишь два слова, которые привели меня в оцепенение:

— Семен погиб…

Я молча смотрел в потемневшие от волнения глаза Березкина. За его спиной появился Ветров:

— Что ты сказал?

— Семен убит, — повторил Миша и тяжело опустился на нары.

— Ой! Что случилось? — вскрикнула Таня. — Как убит? Где? Ты видел его? — Она, оказывается, не спала.

— Да, видел… Он лежит в лесу, километрах в шести отсюда, — еле выговорил Березкин.

В землянке на мгновение стало зловеще тихо.

— Рассказывай, — насколько мог спокойнее попросил я, чувствуя, что бледнею, что кровь уходит с лица.

Миша все рассказал. К месту, где должна была произойти встреча, вели две тропы. Поэтому Логачев избрал тропу через болота, а он, Березкин, — вновь прорезанную просеку. Дойдя до протоки, он свернул вправо, к заброшенному зимовью — месту встречи Фомы Филимоныча и Семена. До зимовья не дошел. В лесу он наткнулся на уже окоченевший труп Семена и поспешно вернулся обратно.

— Тело можно было убрать с тропы, но я решил не трогать. — Березкин передернул плечами. — Может быть, при свете мы обнаружим что-нибудь важное.

— А где Логачев?

— Он должен дойти до зимовья и возвратиться тем же путем.

— Но его нет, — сказал я.

— Идет! — тихо произнес Сережа Ветров.

Логачев вошел, огляделся, мгновение молчал, увидев наши растерянные лица, а потом спросил, ни к кому не обращаясь:

— Что-нибудь случилось, да?

Узнал и заплакал, как ребенок.

— Берите оружие, — поборов волнение, сказал я. — Останется здесь Таня. Веди, Березкин! Самым коротким путем веди.

Мы не шли, а бежали друг за дружкой, гуськом. Уже рассвело. Тропинка плела замысловатый узор, делала неожиданные повороты, пересекала шумящий камыш, выводила на кочкари, терялась и вновь появлялась среди лесных трав.

Вдруг Березкин остановился. Замерли и мы. Каждый смотрел вперед, в густоту леса, еще затянутую сумраком.

…Семен лежал вниз лицом. Правая рука, выброшенная вперед, сжимала пучок травы, левой он держался за затылок. Одна нога была так подтянута, будто Семен хотел вскочить и броситься вперед.

Мы дошли, опустились на колени и молча смотрели на своего боевого товарища.

— Так и было? — спросил я Березкина.

— Так.

— А где его автомат?

— Не видел.

— С чем же он пошел?

— У него были гранаты и автомат, — сказал Сережа.

Как погиб Семен? Вот вопрос, который нас волновал. Руки и шея Семена были покрыты порезами. Некоторые из них имели необычную, рваную форму. Большая, глубокая рана зияла в боку. Она, видимо, и оказалась смертельной. Брюки изодраны, на ногах также рваные раны.

— Смотрите! — сказал Логачев, вынимая из зажатой руки Семена большой клок шерсти.

— Собака!

— Овчарка! Это шерсть овчарки!

Еще раз внимательно осмотрели тело товарища и в нескольких местах на одежде обнаружили пучки серой шерсти. Здесь происходила борьба человека с овчаркой — это несомненно. Но ясно также, что Семен боролся не только с собакой.

Мы бережно подняли тело Семена и отнесли в сторону.

— Давайте тщательно исследуем все вокруг, — предложил я.

Осмотрев тропу, мы пришли к заключению, что метров около двадцати Семен не шел, а полз. Об этом говорили следы на земле и траве.

— Нож! — вполголоса крикнул Логачев.

Большой обоюдоострый нож. Запекшаяся кровь смешана с шерстью.

— Немного непонятно… — сказал я. — Кажется, этим ножом убили и Семена и овчарку.

— Сюда! Сюда! — закричал Березкин.

Мы бросились к нему. Около протоки на берегу лежали два убитых немецких солдата. Тут же валялся автомат Семена.

— Теперь становится яснее, — с грустью сказал Логачев и покачал головой. — Семену пришлось биться с двумя…

— Если не с тремя, — добавил я.

Можно было предположить, что Семен наткнулся на немцев еще до встречи с Фомой Филимонычем. Одного из них Семен сразу повалил выстрелами из автомата. Другого, видимо, не успел, хотя в диске имелись еще патроны. Он не стрелял во второго немца: судя по ранам, тот был убит ножом. Но и немец не стрелял в Семена — на Семене не оказалось огнестрельных ран. Что-то помешало им воспользоваться автоматами. Очевидно, бросившаяся на Семена овчарка. Он уронил автомат и схватился с собакой. Опасаясь убить овчарку, второй немец не воспользовался ружьем, а накинулся на Семена с ножом. Он нанес Семену несколько ударов, но потом, можно предполагать, нож попал к Криворученко. Этим ножом он убил солдата и, возможно, поранил овчарку.

— Но собаки нет, — сказал Логачев.

— И это очень плохо, — добавил я. — Собака ушла, когда убедилась, что человек мертв. И она может привести сюда людей. Соорудите что-нибудь вроде носилок, — сказал я Логачеву и Ветрову, — и несите Семена на остров. Мы с Березкиным дойдем до места встречи.

О том, что столкновение с немцами произошло у Семена до свидания с Фомой Филимонычем, мы только предполагали. Нужно было добраться до зимовья и проверить, нет ли там каких-либо следов.

— По договоренности, — тихо пояснил мне Березкин, когда мы двинулись с ним по тропе в глубь леса, — они всегда на месте встречи ожидали друг друга в течение часа. Если за это время один не являлся, то другой уходил. Возможно, что и Филимоныч вчера, не дождавшись Семена, ушел.

— А были случаи, что встречи срывались?

— Были.

— И много раз?

— Два раза. И все из-за Филимоныча, не мог вырваться. Но они уславливались обязательно приходить после этого сюда через день.

— Значит, если с Филимонычем все благополучно, то он придет завтра? — спросил я.

— Да, завтра.

— Стой! Видишь? — И я показал рукой вперед.

— Овчарка… — прошептал Березкин и схватился за автомат.

Но овчарка была уже не страшна, хотя поза, в которой она находилась, была естественна для отдыхающей собаки. Она лежала на брюхе, вытянув вперед лапы и уткнув между ними голову. Собака была исколота ножом.

— Доконал и ее Семен, — промолвил я.

Овчарка была огромного роста, с широкой грудью, крепкой шеей, сильными лапами.

— Страшная собака, — сказал Миша и вздрогнул. — Смотрите, как далеко она ушла.

— И она ушла последней, когда все были мертвы. Иначе она не бросила бы своих проводников. Хорошо, что она издохла именно тут. Теперь она никого не приведет.

Мы оттащили овчарку в сторону, зарыли в муравейник и забросали хвоей.

Через десять минут вышли к заброшенному зимовью.

От строений остались лишь врытые в землю сгнившие столбы, вокруг которых росла высокая трава.

Миша принялся за осмотр деревьев, окружавших зимовье, и через минуту окликнул меня.

— Кондратий Филиппович! — сказал он. — Филимоныч был здесь вчера, но не дождался Семена и ушел. Вот его пометка.

Я подошел к дереву и увидел на нем несколько причудливых зарубок.

— Ну что ж, встречи не было. Ясно. И, может быть, это к лучшему.

Логачева и Ветрова мы догнали около большой топи, недалеко от острова.

Первой на острове нас встретила Таня. Увидев Семена, она дико вскрикнула, упала и потеряла сознание. Ребята подняли ее и отнесли в землянку.

Семена похоронили на острове, недалеко от КП, на небольшой полянке под старой сосной. При общем молчании тело опустили в могилу и бережно положили Семену на грудь его автомат. С шумом посыпалась земля.

— Прощай, друг… Прощай, верный боевой товарищ…

Как, чем выразить горе? Да и найдешь ли такие слова? А если и найдешь, что станется, что изменится? Никто, никто не в состоянии вернуть нам любимого человека и друга…

Вырастал холмик. Я смотрел на могилу и вспоминал сценку, происходившую лишь вчера утром.

Семен и Березкин, едва успев проснуться, заспорили, кому из них итти на встречу с Фомой Филимонычем. Когда выяснилось, что очередь Семена, Березкин сказал:

— Вместе пойдем.

— Ты у меня, как хвост у коня. Сиди! — пошутил Семен.

— А я могу сделать так, что ты не пойдешь.

— Что же ты сделаешь, хотел бы я знать?

— Посмотри на ноги.

— Ну что, ноги как ноги, — непонимающе пробормотал Семен.

— Без сапог?

Семен поглядел по углам, почесал затылок и, не найдя сапог, сказал:

— Миша! Детка! Дай-ка сюда сапоги, а то пойду босиком, сам после жалеть будешь.

…И вот веселого, жизнерадостного Семена уже нет. Вырос маленький холмик сырой земли.

Таня больше не кричала и даже не плакала. Опустившись на колени, она стояла у могилы. Горе ее было больше, глубже, острее, чем у любого из нас. Таня потеряла не только товарища, каким был для нас Семен, — она потеряла любимого человека.

Высокое солнце пробилось сквозь деревья и уронило на свежий холмик яркий золотистый луч. Мы долго стояли у могилы, потом молча пошли к своей землянке…

Я не думал, что Фома Филимоныч так тяжело воспримет весть о гибели Семена.

Когда мы на другой день подошли к зимовью, Фома Филимоныч уже стоял возле молоденькой березки и постукивал по белому ее стволу прикладом охотничьего ружья. На березе металась малюсенькая пушистая белка. Неопытная, должно быть только что вышедшая на первую самостоятельную прогулку, она с перепугу не знала, что делать, и наконец прижалась к дереву головкой, полагая, что ее не видно.

— Иди сюда… иди сюда, крохотулька… — ласково звал старик и снова стучал по дереву прикладом, заставляя зверька вздрагивать.

Логачев положил на землю автомат и полез на дерево.

Чем выше он поднимался, приближаясь к белке, тем сильнее она дрожала, не трогаясь, однако, с места. Логачев взял ее осторожно и сунул за пазуху.

— Танюшке отнеси, — посоветовал Фома Филимоныч. — Она любит всяких зверят. — Он потрогал белку за маленькие ушки, отошел от дерева и обратился ко мне: — А кому же это зуботычин полагается надавать, а? Кто заставил меня позавчера шестнадцать километров понапрасну топать, а? Кто? Над кем мне расправу учинить? — засучивая рукава, засмеялся он.

Мы стояли молча. Я не знал, как сказать старику о гибели Семена.

— А Семен-то! Хорош, нечего сказать. Заставил зря ждать. Ну, я его раскатаю, подожди! — продолжал Фома Филимоныч.

— Фома Филимоныч, Семена больше нет. Семен погиб, — сказал я.

Руки у Кольчугина опустились, лицо побледнело:

— Кондратий, ты что мелешь?..

Я коротко рассказал о случившемся. Фома Филимоныч взялся за голову, сделал несколько шагов, отвернулся и зарыдал.

— Как сына родного полюбил… Семенушка, милый… — сквозь слезы проговорил он.

Я подошел к старику, обнял его за плечи:

— Крепись, Филимоныч, не тебе одному тяжело. Нам не легче. Семен погиб за большое дело, и Родина его не забудет.

Старик затих. Через минуту он оправился и пристально, даже строго посмотрел на меня.

— Все пройдет, — проговорил он. — Стерплю, Кондрат. Дай только опомниться. — Он вдруг замотал головой и сказал прерывисто: — Нельзя же так враз и забыть Семенку… нельзя…

Вести принес Фома Филимоныч тревожные. Его вызвал к себе майор Штейн и спросил, куда именно выехала его дочь и получает ли он от нее какие-либо известия. Фома Филимоныч ответил, что после отъезда дочери во Франкфурт от нее не было ни одного письма и он сам страшно беспокоится; обращался к Гюберту, чтобы навели о Татьяне справки, и вот об этом же просит его, майора Штейна.

Штейн помолчал и начал расспрашивать о сыновьях Фомы Филимоныча: какого они возраста, где работали, с кем водили дружбу. Наконец, попросил вспомнить, из кого состояла семья помещика Эденберга. Для Фомы Филимоныча такая просьба особого труда не составила: он со слов брата знал наперечет семью Эденберга и всю его родословную.

Очевидно, Штейн что-то про Кольчугина слышал и теперь намерен тщательно его проверить. Надо было опередить Штейна.

— Как относится к тебе Гюберт? — спросил я.

— Пока все так же. Торопит на уток ехать. Я ему говорю — рановато, дескать, не оперились. А он и слушать не хочет.

— Надо, Филимоныч, и на неоперившихся ехать, время не терпит. Срок определенный еще не назначен?

— Назначен на субботу. Приказал болото заранее подыскать, чтобы ехать наверняка.

— И ты, конечно, подыскал?

— Как полагается, не болото, а целое озеро. Весной рыбу мы там ловили. Логачев знает.

— Сегодня понедельник? Давай встретимся в четверг прямо у этого озера. Согласен?

Фома Филимоныч не возражал. Перед охотой ему нужно было еще раз осмотреть озеро, а Гюберт для этого всегда отпустит.

Условились в случае какой-либо задержки или срыва встречи в четверг сделать ее в пятницу на том же месте.

Старик рассказал, что в день гибели Семена со станции ушли двое солдат. Он видел, что они взяли с собой самую большую овчарку, Спрута, и направились в лес.

— Им было известно, что ты тоже должен был уйти со станции?

— Я им не говорил, но знать они могли.

— От кого?

— Знал Гюберт, Штейн, а может, и Похитун.

— А не послали ли их следить за тобой? Ты об этом не думал?

— Тогда не думал, а теперь думаю.

— Какие же идут разговоры на станции об исчезновении этих солдат?

— Разное плетут. Одни говорят, что заблукали, другие — мол, добрались до города, связались с бабами и пьянствуют.

— Когда с тобой беседовал Штейн — до или после их исчезновения?

— После, после! Он меня вызывал вчера вечером.

На поиски пропавших солдат со станции никого не отправляли, но Похитун сказал Фоме Филимонычу, что Штейн обратился к коменданту города и бургомистру с просьбой заняться розысками и предупредить посты в деревнях.

Я попросил Филимоныча быть поосторожнее и постараться в четверг утром выяснить, не собирается ли кто со станции куда-нибудь итти, и не болтать самому о своей поездке.

С час времени ушло на зарисовку подробного плана опытной станции. Фома Филимоныч чертил прутиком по песку, я переносил план на бумагу. Потом он перечислил весь личный состав станции и показал, где и кто размещен.

Уже темнело, когда мы возвратились на остров. Таня сидела у могилы и тихо, печально, в каком-то горестном самозабвении пела.

— Танюша, встань, — сказал я твердо и взял ее за плечи.

Таня вздрогнула, обернулась, потом молча поднялась и пошла рядом со мной.

— Смотри, что я тебе принес. — Логачев вынул из-за пазухи белку и отдал ее Тане.

После ужина я отвел в сторонку Логачева и спросил:

— Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до партизанского отряда?

Логачев прищурил глаза, посмотрел зачем-то в небо, шевеля губами, и сказал:

— Двое суток. Дорога туда неважная.

— Собирайся. Через полчаса чтобы был готов.

Логачев не задал ни одного вопроса, а только сказал:

— Есть.

Через тридцать минут я вручил ему пакет на имя командира партизанского отряда, который прислал нам Логачева.

— Озеро найдешь, где ловили весной рыбу с Кольчугиным?

— Безусловно.

— Темнота не смущает?

— Нисколько.

— В субботу в полдень ты должен быть у озера. Не позднее. Подробности в письме. Ступай. Желаю успеха!

Мы пожали друг другу руки.

Последние дни были полны хлопот и забот.

Уведомили Москву, что в ночь с субботы на воскресенье, при любых условиях, нам нужно несколько самолетов. Мы рассчитывали на маленькие самолеты «У-2» — их можно было принять на той поляне, на которую должен был опуститься я.

Нам ответили, что считают целесообразным прислать один большой самолет, спрашивали, сможем ли мы подготовить место приема такого самолета, и просили сообщить размеры поляны и состояние грунта.

Телеграмма об этом пришла перед вечером. В три часа ночи мы сообщили результат, а в шесть утра получили ответ, что поляна мала и нужно подыскать другую.

Задумались.

— Неужели в этих краях только одна эта поляна? — спросил я друзей.

— Выходит, что одна, — с горечью сказал Березкин. — На карте другой не видно.

— Есть другая, — твердо заявил Сережа.

— Почему же молчал? — упрекнул я его.

— Да не знал, подойдет ли. Место я запомнил хорошо, но так как дело происходило ночью, то точных размеров определить не мог. Вот Таня должна хорошо помнить. Она провела там почти целый день, когда мы перебирались сюда. Таня! — крикнул Сережа.

Таня не отозвалась. Хотя было еще очень рано, в землянке ее не оказалось.

— Разыскать? — спросил Сережа.

— Погоди немного, — предупредил я. — Давай карту и показывай свою поляну. Потом с Таней поговорим.

Сережа принес и развернул карту. На ней была показана поляна, находившаяся в восьми-девяти километрах от КП и в трех километрах от большака. Большак начинался от лесозавода, южнее опытной станции, проходил мимо нее, приближался к поляне и затем шел по селам и деревням. Близость дороги представляла для нас значительное удобство, но, с другой стороны, соседство опытной станции рождало множество опасностей. Однако выбора не было, и приходилось итти на риск.

— Зови Таню, — сказал я Ветрову.

Таня вошла с белкой. Маленький зверек сидел у нее на плече и забавно поглядывал на нас своими живыми глазками.

— Вы меня звали, Кондратий Филиппович? — спросила Таня.

— Да. Садись!

Девушка послушно села.

— Сейчас, Танюша, настали такие дни, когда всем нам придется крепко поработать, чтобы выполнить с честью начатое дело. Ты готова помогать нам? — спросил я, всматриваясь в ее исхудалое лицо.

Таня широко раскрыла глаза:

— Конечно, готова! Как же иначе!

— Сегодня предстоит пройти километров двадцать. Уйдем все, кроме Сережи. Как ты себя чувствуешь?

Таню надо было поддержать. Она тяжело переносила смерть Семена, не находила в себе сил перебороть, одолеть горе.

Мне хотелось включить ее в активную работу, заставить жить вместе с нами интересами дела, оторвать от тяжелых дум, удалить от острова, где еще свежа могила Семена.

— Я пойду с вами, Кондратий Филиппович.

— А не подведешь? — спросил я.

— Как это «не подведешь»?

— Выдержишь? Не придется тебя на руках тащить?

— Ну что вы! Я же сюда сама пришла, наравне со всеми. Чуть не сто километров шла.

— Хорошо, посмотрим… Ну, Сережа, спрашивай теперь о поляне.

— О какой поляне? — заинтересовалась Таня.

— Помнишь, — сказал Сережа, — поляну, где мы тебя оставляли, когда сюда шли?

— Помню.

— Велика она?

— Ну, как сказать… — Таня немного задумалась. — По-моему, очень большая.

— Больше той, на которую я должен был прыгать? — спросил я.

Таня махнула рукой:

— Что вы! Конечно, больше! Наверное, с километр будет.

— Отлично! Теперь вот что: готовь завтрак попроще да посытнее, и тронемся в путь.

Березкин внес предложение: после осмотра поляны на остров не возвращаться, а двинуться к озеру на встречу с Фомой Филимонычем. Этот вариант сокращал путь на семь километров и, следовательно, экономил больше часа времени.

Тогда возник вопрос о предстоящем сеансе с Москвой. После осмотра поляны необходимо будет сообщить размеры площадки и ее пригодность для посадки самолета.

— Во сколько сеанс? — спросил я Сережу.

— В шестнадцать часов.

Решили итти к поляне трое: я, Березкин и Таня. Оттуда Березкин должен вернуться на остров, а мы с Таней — к озеру.

После завтрака, в восемь часов утра, мы покинули остров.

До поляны добрались за два часа. С первого же взгляда всем стало ясно, что она пригодна не только для приема транспортного самолета, но вполне может служить даже аэродромом.

Я набросал текст радиограммы и передал Березкину.

Через минуту он скрылся в зарослях леса.

Ночь на субботу провели в лесу у поляны, названной нами аэродромом.

Пришли засветло, выбрали место для ночевки, рано отужинали, улеглись отдыхать.

Погода стояла чудесная. Нежаркий день сменился теплым вечером. Звенели жаворонки, провожая ушедший день. Где-то за большаком постукивали перепела. Пахло свежей, сочной травой.

Лежали все, кроме Сережи Ветрова. Он сидел, опершись спиной о ствол березы, слюнявил кончик карандаша и делал какие-то пометки в своей походной книжке. Изредка отрывался, поднимал голову, и тогда заметны были морщинки на лбу, на переносице.

В эти последние дни Сережа делал все с таким видом, будто все держалось только на нем и только от результатов его работы зависел успех всей операции.

В пути, на коротком привале, он поспорил с Таней. С чего начался спор, уловить не успел, а лишь услышал обрывки фраз. Сережа доказывал, что без радиосвязи работа в тылу врага не имела бы никакого эффекта, а Таня приводила ему примеры, что радио — это еще не все и что много партизанских отрядов живет без него. С каждой минутой оба все больше распалялись, говорили все громче и резче, перебивали друг друга.

Я не вмешивался в спор умышленно — был рад любому случаю, который может отвлечь Таню от ее мыслей.

Сейчас Таня лежала на боку, покрывшись маскировочным халатом. Из-под халата выглядывала головка белки.

Березкин лежал на животе, уткнувшись головой в руки, и только по ритмичному постукиванью его ноги можно было заключить, что он не спит.

Я долго старался забыться, но ничего не получалось. Волновала близость предстоящих событий. Я отлично сознавал, что теперь задача моя состоит не только в том, чтобы самому выполнить что-то определенное, как это было на опытной станции, а еще и в том, чтобы распределить, организовать работу между многими людьми, которые будут участвовать в предстоящей операции.

Чуть свет меня растолкал Сережа Ветров. Он уже провел сеанс и вручил мне радиограмму.

сообщала Большая земля, —

Когда мы подошли к озеру, с воды поднялась стая уток. Они заметались над озером, покружили минуты две и снова опустились на воду. За камышом и осокой их не было видно, а слышалось лишь недружное приглушенное кряканье.

Стараясь не производить шума, держась на некотором расстоянии от озера, мы обогнули его и вышли на лежневую дорогу. Она привела нас к клади через протоку — месту, указанному Фомой Филимонычем.

Тут мы остановились, улеглись в сторонке на траве, закурили.

Не прошло и получаса, как Сережа вдруг всполошился, пригнулся и безмолвно протянул руку в ту сторону, откуда пришли мы. Из-за камышей отчетливо было видно около двух десятков движущихся человеческих голов. Все устремили глаза в этом направлении. Фигуры людей укрывал высокий камыш. Но вот появился первый всадник, второй, третий… утки с криком вновь поднялись в воздух и заметались кругами.

— Да это же Николай Логачев! — первой вскрикнула Таня.

Березкин, Таня, Ветров вскочили с мест.

Логачев медленно приближался во главе восемнадцати всадников, едущих друг за другом цепочкой.

— Партизаны? — неуверенно промолвил Сережа.

— Точно! — подтвердил Березкин.

Партизаны подъехали, спешились.

— Лошадей подальше в лес и оставить с ними человека, — распорядился Логачев, подошел ко мне и подал записку. — Задание выполнено, товарищ майор.

Я развернул записку.

«Наслышан краем уха о вас, товарищ майор, —

писал командир отряда, —

и рад помочь в общем деле. Вместо пятнадцати ребят посылаю восемнадцать и надеюсь, что всех «возвратите». Ребята подходящие, бывалые, обстрелянные. Принимайте под свою команду. Надеюсь, что все окончится хорошо. Желаю победы».

Подписи не было. «Правильно, — подумал я, — опытный командир!»

Партизаны подходили к нам, снимали оружие, знакомились.

— Трофим Степанович! — крикнул Сережа Ветров и зашагал к пожилому партизану, лицо которого было до того изрезано глубокими морщинами, что напоминало ореховую скорлупу.

Я догадался, что Трофим Степанович — тот лесник, о котором мне рассказывали Криворученко и Кольчугин.

— А, и ты здесь! — добродушно отозвался лесник. — Ну, давай свою лапу.

Они поздоровались и, держась за руки, стояли несколько секунд молча, разглядывая друг друга. Лесник улыбался, а Ветров хмурил брови, стараясь сохранить серьезный вид.

— Ты, мне сдается, на вершок прибавился. Выше стал, — заметил лесник.

Партизаны засмеялись.

Сережа сильнее насупил брови, но не сдержался, прыснул, и всю его важность как рукой сняло.

Я посмотрел на часы. Стрелка приближалась к шестнадцати. Надо приступать к делу.

Прежде всего опросил партизан и записал необходимые данные, потом подсчитали наличное оружие. Получалось совсем неплохо: пятнадцать автоматов, три ручных пулемета, сорок две гранаты, несколько бутылок с зажигательной смесью.

Потом собрал всех в одно место.

— Задача слагается из двух частей: первая состоит в том, чтобы взять живыми тех немцев, которые пожалуют сюда, и вторая — вынести из вражеского разведывательного пункта, расположенного в полутора десятках километров, важные для нас документы, а его уничтожить вместе с обитателями.

Я предупредил, что среди ожидаемых «гостей» будет наш человек — Фома Филимоныч Кольчугин — и что стрелять можно в случае нужды по всем, исключая его и немца-майора, который нужен не мертвым, а живым.

Затем я расстелил на земле план опытной станции, вычерченный при помощи Фомы Филимоныча. Следовало детально ознакомить всех участников операции с местом, где им придется действовать, и определить роль каждого.

Все сгрудились над листом бумаги. Я объяснил: станция занимает бывший дом отдыха стахановцев и стоит в лесу, недалеко от большака, с одной стороны, и районного центра — с другой; территория станции обнесена глухим трехметровым забором; поверх забора — колючая проволока; подходы к станции минированы с трех сторон, на большой площади; лес вблизи вырублен, пни выкорчеваны. Следовательно, попасть на станцию можно лишь одним, обычным путем, которым пользуются все ее обитатели, — через калитку или через ворота.

Во дворе станции — два жилых деревянных дома, столовая, сарай, пулеметная установка и грибок для часового (второй часовой стоит у калитки). Имеются три автомашины, из них одна легковая.

Один жилой дом состоит из четырех комнат. В двух размещаются девять солдат, три шофера, электромонтер и три радиста. В двух других — радиостанция и склад. Сегодня в доме должно находиться только одиннадцать жильцов, так как два солдата убиты Семеном, два стоят на посту и один шофер уехал с майором Штейном. Жилые комнаты имеют три окна, выходящие на одну сторону.

Во втором доме восемь комнат. В нем живут Гюберт, Штейн, Похитун, комендант Шнабель, дежурные офицеры Кан и Венцель, инструкторы — всего восемь человек. Нас интересует шесть окон, выходящих на три стороны. При этом мы не берем в расчет комнаты Штейна и Гюберта. Штейн отсутствует, а Гюберт уедет на охоту.

Выделил часть партизан во главе со старшим для охраны подходов опытной станции со стороны районного центра. Включил в эту группу двух пулеметчиков. Приказал на всякий случай заминировать большак.

Березкину поручил ликвидировать связь — перерезать телефонные провода и, как шоферу-любителю, подготовить к выезду грузовую автомашину. В помощь ему назначил партизана, имеющего специальность шофера.

За собой и Логачевым оставил выноску документов.

Самая ответственная роль ложилась на Фому Филимоныча. От него зависел успех всей операции.

— В плен никого не брать. Залог успеха заключается в быстроте действий, — продолжал пояснять я. — Все должно произойти мгновенно. Близость райцентра, где будут слышны взрывы, не допускает задержки. Никаких разговоров, никаких вопросов. Все выяснить здесь. Там только действовать… Что неясно?

— А как быть с овчарками? — спросил кто-то. — Там, говорят, овчарки есть.

— Это учтено. Ими займется товарищ Кольчугин, сейчас отсутствующий.

Вопросов было много. Интересовались, когда и кто будет поджигать осиное гнездо, каким путем выходить из операции, можно ли прихватить имеющееся там вооружение, обмундирование, продукты, в чем особенно были заинтересованы партизаны.

На все пришлось отвечать.

Совещание окончилось, когда солнце клонилось к закату. Оставив всех на месте, я с Логачевым перебрались через протоку и углубились в лес примерно на километр.

— Устраивайся и наблюдай, — сказал я Логачеву. — Как только появятся, беги сюда во всю мочь. Только не задремли.

С места, избранного для наблюдения, открывался вид на дорогу, по которой ожидались охотники.

Усадив Логачева, я вернулся к протоке. Последнее, что осталось, — рассадить людей в засаде. Это заняло несколько минут, и ни одной души не стало видно. Теперь надо было терпеливо ожидать.

Рядом со мной сидели Сережа и Таня.

Я внимательно смотрел на Таню. Сегодня она вышла с нами на серьезную операцию. Я искал тревогу в ее глазах. Но Таня была спокойна. Прищурившись, она сосредоточенно смотрела в лес. Оправдает ли она мои надежды? Окажется ли способной в тяжелую минуту показать сильную волю, мужество, отвагу?

Ее состояние в последние дни уже не внушало мне опасений. Втянувшись в горячку боевых дней, она не оплакивала больше свои разбитые мечты и потерю любимого человека. Она поняла, что надо продолжать жить и бороться.

Всматриваясь сейчас в густеющий полумрак леса, Таня приглушенно вскрикнула:

— Николай бежит!

По лицу Логачева градом катился пот. Едва переводя дыхание, он доложил:

— Едут! Совсем близко… Две подводы… Филимоныч и еще двое — кто не знаю — на передней… на другой — пятеро автоматчиков.

— Все на повозке сидят?

— Да!

— Прячься! — сказал я Николаю, и он скрылся в кустарнике.

Ожидать пришлось с полчаса. Логачев прибежал коротким путем, а потом послышался скрип колес, катившихся по дороге. Затем показались лошади, повозка. На первой сидели Фома Филимоныч, Гюберт и Похитун. Гюберт держал в руках ружье, Похитун полулежал. Фома Филимоныч правил. Затем появилась вторая подвода, и на ней пять автоматчиков.

Приблизившись к протоке, Фома Филимоныч спрыгнул с повозки, передал вожжи Похитуну и стал осматривать бревенчатую кладь.

— Не застрянем? — спросил Гюберт.

— Никак нет, — ответил старик. — Я здесь позавчера проезжал, хорошо держит.

Филимоныч сел опять на подводу и присвистнул, подбадривая лошадей.

Повозка въехала на кладь и вдруг начала быстро крениться набок. Старик хлестнул лошадей, они рванули и провалились в воду.

Затаив дыхание, все напряженно следили за происходящим и ждали команды.

Гюберт выругался и встал на повозке во весь рост.

— Псина старая! — закричал он. — Говорил тебе, что застрянем!

Гюберт положил ружье, подошел к краю повозки и, прикинув взглядом расстояние до берега, удачно спрыгнул на землю.

Похитун попытался сделать то же, но до берега не допрыгнул и растянулся на бревнах. Быстро поднявшись и выбравшись на сухое место, он схватился за коленку и стал охать.

Филимоныч остался на месте, делая вид, что обдумывает, как выйти из бедственного положения. Кони в это время не торопясь пили зеленую воду, пофыркивали. С губ их падали сверкающие капельки. Им была глубоко безразлична судьба, постигшая хозяев.

Автоматчики попрыгали со второй подводы с явным намерением приблизиться к месту происшествия, но я опередил их:

— Хальт! Хенде хох!

Кто-то из солдат решил было воспользоваться автоматом, и это погубило их всех.

Партизаны, уже разобравшиеся в обстановке, полоснули из нескольких стволов, и пять автоматчиков повалились замертво.

Похитун вытянул руки кверху насколько возможно.

— Хомяков?! — прошипел побледневший Гюберт. Он втянул голову в плечи и быстро протянул руку к кобуре.

Но он не успел вынуть оружие — на него бросился Логачев, мгновенно сшиб с ног и завернул руки за спину. На подмогу Логачеву подбежали Березкин и кто-то из партизан.

— Вы не ошиблись, — рассмеялся я: — Хомяков и он же майор Стожаров. Привет от Виталия Лазаревича.

— Достань у меня из кармана веревочку, — попросил Логачев Березкина.

Тот вытащил моток прочной веревки и помог Логачеву стянуть руки Гюберту.

Такая же точно процедура была проделана и над Похитуном. Он не проявил ни малейших признаков сопротивления и молча подчинился нашим требованиям.

Усадив Гюберта на землю, Логачев вытер рукавом мокрый лоб и улыбнулся.

Гюберт, очевидно уже понявший, что произошло, смотрел на нас враждебно, с звериной ненавистью.

Рядом с ним, спина к спине, усадили Похитуна.

Подошел Фома Филимоныч, забрызганный грязью, и почесал затылок:

— Ну как, господин хороший, не ожидал?

Гюберт заскрежетал зубами, страшно побледнел и, внезапно подавшись корпусом вперед, плюнул в сторону Фомы Филимоныча.

— Ишь ты, собака бешеная, — с невозмутимым спокойствием проговорил старик. — Жаль, что не могу, а то бы показал тебе, как плеваться, упырь проклятый!

— Я тоже рад вас видеть, господин майор, — насмешливо сказал Березкин.

Гюберт закрыл глаза, откинул голову назад, стукнув при этом Похитуна затылком, и процедил сквозь зубы:

— Кончайте… хамье!

— Эге!.. — протянул Филимоныч. — Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Быстрый ты больно, господин хороший. Потерпи малость, мы больше терпели. — Он опустился на корточки и пощупал веревку: — Ничего, прочно!

— Вынь у них все из карманов, — сказал я Логачеву.

Николай начал обыскивать Гюберта, а Филимоныч, по собственной инициативе, — Похитуна.

— Вот и ты влип, выкормыш фашистский, — приговаривал старик. — Говорил тебе — сиди дома, не суй нос куда не следует. Не послушал… А чего у тебя в брюхе так урчит?

— Это у него на почве несварения желудка, — серьезным тоном подсказал Сережа.

— За дочку, господин хороший, спасибо большое, — обратился старик к Гюберту. — Ваша бумаженция очень помогла. Устроилась девка, как у бога за пазухой… Танюшка! — крикнул он Тане, которая, сидя около протоки и сняв сапоги, выжимала мокрые чулки. — Иди поблагодари нашего благодетеля.

Спускались сумерки. Мы покидали место операции. Впереди ехали партизаны, а следом за ними, на двух подводах, Березкин, Таня и Логачев.

Фома Филимоныч и я возглавляли колонну на лошадях двух партизан, отправленных с Ветровым и с пленными на «аэродром».

Быстро наступала ночь. Въехали на большак.

Лес окутывал мрак. И чем темнее становилось, тем больше возрастало напряжение.

Съехали с большака. Под ногами оказалась плохо наезженная, заросшая травой дорога. Встали. Спешились.

— Отсюда два километра, — сказал Фома Филимоныч, помогая выпрягать лошадей из повозок.

Партизаны привязывали своих к подводе.

— Этих тоже прихватите. Пригодятся: коняшки хорошие, — бросил старик.

— Насчет этого не беспокойся, — отозвался кто-то из партизан. — Нас всегда командир предупреждает, чтобы лишним не загружались, а два коня разве лишние!

— Отсюда пойдем пешком и без единого звука, — предупредил я.

Начали разбирать гранаты, бутылки, раскладывать по карманам. Я вынул из вещевого мешка обернутое в бумагу консервированное мясо и передал его Фоме Филимонычу.

— Не подведет? — спросил он.

— Теперь поздно сомневаться.

Фома Филимоныч пошел вперед по узкой, едва приметной тропе, а мы двинулись следом. Тропа привела нас к большаку, к тому месту, откуда начиналась дорога к опытной станции.

Несколько партизан остались на дороге и принялись готовить гнезда для мин.

Вскоре Фома Филимоныч остановился, шепнул мне на ухо:

— Дальше нельзя, собаки учуют, — и один ушел вперед.

В чуткой ночной тишине быстро затерялись его осторожные шаги.

— Хальт! — вдруг раздался испуганный окрик, и послышалось щелканье затвора.

— Это я, Фома, — сказал старик. — Пускай скорее, там хозяин едет.

— О, гут, гут!

И снова тишина. Потом глухой удар.

Я считал про себя секунды, чтобы унять волнение: пять… шесть… десять… двадцать… тридцать… Ни звука. Едва-едва шелестели листья от легкого дуновения ветерка. Секунды превращались в минуты, волнение нарастало. Шестьдесят… восемьдесят… сто… сто десять… Сейчас там решается судьба нашей операции, и решает ее Филимоныч. Таня стояла возле меня и от нервного возбуждения сильно сжимала мне руку. Но вот второй раз скрипнула калитка, и через несколько мгновений в темноте обрисовался силуэт Филимоныча.

— Как? — спросил я одними губами, когда он подошел ко мне.

— Уклал обоих! — с сильным волнением в голосе сказал Филимоныч. — Я их убил. Первый раз за свою жизнь — да сразу двоих. Собак накормил… Идемте!

Я тронулся вперед. За мной потянулись партизаны.

Через минуту дорогу преградил высоченный забор. Пошли вдоль него. Фома Филимоныч пригнулся, заставил проделать то же самое Березкина и указал вверх: телефонные провода выходили пучком и растекались на три стороны. Ими должны были заняться Березкин и один из партизан.

Пошли дальше. У калитки, под грибком, привалившись спиной к забору, в неестественной позе сидел часовой наружного поста. Он был уже мертв.

Скрипнула калитка, и мы проникли во двор. Фома Филимоныч толкнул меня в бок, показал рукой в сторону. Там недвижимо лежала огромная овчарка.

Из окна дежурной комнаты узенькой полоской пробивался свет. Остальные окна были погружены в темноту. Я пытался обнаружить труп второго часового, но нигде не мог увидеть его. Фома Филимоныч понял, в чем дело, и молча показал на колодец.

Следом за нами во двор вошли остальные. Не ожидая особой команды, Березкин и партизан сразу свернули направо и скрылись под навесом, где вырисовывались контуры грузовых автомашин.

— Разводи! — тихо сказал я старику Кольчугину и занял свою позицию.

Фома Филимоныч начал разводить людей по местам.

На мою сторону выходили три окна. Разложив у стены дома приготовленные гранаты, я замер, ожидая сигнала к действию.

Прошло несколько томительных секунд. Вдруг раздался тихий, но отчетливый свист. И в то же мгновение загремел взрыв, за ним — второй, третий. Взрывы потрясли все вокруг, оглушая могучим эхом лес.

Летели рамы, стекла, щепки. Сверху что-то падало, заставляя пригибаться и держаться поближе к стене.

Наконец тишина. Ни стона, ни крика.

Партизаны устремились внутрь помещений и тащили оттуда оружие, обмундирование, ящики с продуктами. Я включил карманный фонарик и бросился в квартиру Гюберта. За мной последовали два партизана. Сейф пришлось подорвать гранатой. Все бумаги из сейфа и ящиков письменного стола перевязали и уложили в мешок. Несколько связок документов, изъятых из комнаты Похитуна и из радиостанции, принес Логачев. Выбежали во двор.

Я взглянул на светящийся циферблат часов — всего только двенадцать минут прошло с тех пор, как началась операция. Хорошо!

В одном из домов вспыхнул бурлящий, ослепляющий белый огонь. Я вынул из кармана бутылку с зажигательной смесью, подбежал к среднему окну и бросил ее в темный проем. Слышно было, как звякнула, разбившись, бутылка, и мгновенно внутри дома разлился ослепительный свет.

Подбежал Фома Филимоныч и начал что-то говорить. Слова старика покрыл шум заработавшего мотора. Из-под навеса выкатилась во двор большая грузовая машина.

— Ворота! Ворота! — требовательно кричал Березкин, высовываясь из кабины.

Я бросился к воротам, за мной — остальные. Но ворота оказались запертыми, на них висел огромный замок. Входя через калитку, мы не обратили на это внимания.

Машина остановилась.

— В чем дело? — спросил Березкин.

— Замок! — ответили ему.

— Скажи, какая гадость! — нервничал Филимоныч, дергая замок обеими руками.

Подбежал партизан с тяжелой автомобильной рессорой в руках, развернулся, ударил по замку, и тот отлетел в сторону.

— Где радиостанция? — спросил я, вспомнив, что осталась еще одна бутылка с зажигательной жидкостью.

— Пойдем! — Филимоныч дернул меня за руку, и мы побежали за угол дома. — Сюда, — сказал старик, указывая на окно, задернутое синей маскировочной бумагой.

Я сорвал бумагу и бросил бутылку в комнату.

— Теперь в машину!

Огонь уже охватил оба дома. Во дворе было светло, как днем. Все полезли в кузов, уже наполненный вещами.

— Трогай! — сказал я Березкину.

Он включил скорость, и мы выехали со двора.

В кабине с Березкиным сидел Фома Филимоныч, хорошо знавший дорогу, все остальные — в кузове.

— Давай, Миша, быстрее! — торопила Березкина Таня. — А то жарко становится.

— Еще рваться что-нибудь начнет, — сказал кто-то.

Оглушенные, взволнованные радостью, мы мчались по лесу. У въезда на большак подобрали партизан, которые охраняли подходы к осиному гнезду.

— Смотрите, что делается! — восторгались партизаны, показывая в сторону станции.

Там поднималось к небу большое дрожащее зарево.

— Готово! Все сели! — крикнул Логачев. — Полный вперед!

— Ура! Валяй! Жми доотказа! — с детским азартом кричали ребята.

Березкин гнал машину по дороге на большой скорости. Ухватившись друг за друга, мы болтались по всему кузову, едва удерживаясь, чтобы не вылететь.

Проехав с полкилометра, машина стала. Вылезли партизаны, забрали свои трофеи. Им надо было итти в сторону, где они оставили лошадей. Мы снова тронулись.

— Все равно без нас не улетите, — кричали нам партизаны, — догоним! Провожать приедем!..

По большаку проехали километров семь быстро, а когда свернули на зимник, машина тихо поползла по мягкому грунту, словно ощупью пробираясь в темноте, и наконец остановилась у широкой протоки, на высоком, крутом берегу. Дальше на машине ехать было нельзя.

— Здесь глубоко? — спросил Березкин, вылезая из кабины.

— Довольно будет, — ответил Фома Филимоныч.

— Значит, можно толкать?

— Можно.

Все спрыгнули на землю, вынули мешок с бумагами и налегли на кузов.

— Раз, два — взяли! — скомандовал Кольчугин.

Машина подалась вперед, к обрыву, на секунду повисла передними колесами в воздухе и упала в протоку.

Как из фонтана, полетели брызги, и машина скрылась под водой.

— Ну, времени терять нечего, тронулись, — предложил Филимоныч.

Обогнув протоку, мы углубились в освещенный поздней луной глухой лес.

Партизаны подоспели не больше как за пять минут до прихода самолета. Привязав коней, они вместе с моими ребятами рассыпались по поляне.

— Летит! Летит! — раздались крики.

Вспыхнули костры. Около них засуетились люди.

Самолет, точно огромная, сказочная птица, мягко опустился на поляну и, легко пробежав по травяному ковру, стал, урча приглушенными моторами.

Костры мгновенно забросали землей и погасили. По поляне потек едкий белый дымок.

Из открывшейся дверцы, не ожидая лесенки, на землю выпрыгнул человек в комбинезоне.

Я узнал майора Петрунина.

— Кондратий Филиппович! Здорово, старина!

Мы обнялись и крепко расцеловались.

Из его объятий я попал в объятия лейтенанта Кости, который выпрыгнул из самолета вслед за майором.

Появились экипаж самолета и два бойца, вооруженные ручными пулеметами. Их окружили наши ребята. Знакомились, трясли друг другу руки, обнимались.

— Все островитяне налицо? — весело спросил Петрунин. — Что-то вас много!

— Все! А это товарищи партизаны.

— А немцы далеко?

— Опоздал, сынок, опоздал, — включился в разговор Фома Филимоныч, стараясь разглядеть лицо лейтенанта. — Часика бы на три ранее, были бы тебе и немцы.

— Скажи, какая жалость! — притворно сокрушаясь, говорил лейтенант.

— Унывать нечего, — сказал Логачев, — у нас припасены для вас живые.

— Живые или живой?

— Живые, живые!

— Не один?

— Два.

— Значит, можно поздравить вас с перевыполнением плана? — бросил майор Петрунин.

— Выходит, так.

— А где они?

— Совсем рядом. Упакованы и готовы к отправке.

— Операция прошла благополучно?

— Благополучно. Лучшего и не требовалось.

— Сколько у вас человек? — перебивая наш разговор, сердитым басом спросил пилот, которого я почему-то принял за моториста.

— Восемь.

— Шесть человек и два фашиста, — уточнил Фома Филимоныч.

— А груз?

Я пояснил, что, кроме оружия, мешка с документами и личных вещей, мы ничего не имеем. Удовлетворенный ответом, пилот выразил желание осмотреть наш «аэродром» и попросил для этой цели провожатого.

Сопровождать его вызвался Березкин. Вместе с ним пошли партизаны и два бойца, вооруженные пулеметами.

Я улегся на траву, под крыло самолета. Моему примеру последовали остальные.

— Как дела на нашей стороне? — поинтересовался Логачев.

— Обстановка напряженная, — сказал майор. — Внимание всех приковано к Орловско-Курской дуге. Враги стягивают туда очень много сил. Трудно будет, но и там фашисты будут биты.

— Русский человек все трудности одолеет. Важно, что матушка Москва устояла, — сказал Фома Филимоныч.

— А вы москвич? — спросил его Петрунин.

— Ну что ты! Какой там москвич!

— А бывали в Москве?

— Отродясь и в глаза не видал. Может быть, теперь доведется взглянуть.

— Теперь безусловно удастся, — заверил его Петрунин.

— А что слышно насчет партизан? — спросил кто-то.

Майор рассказал, что партизанское движение стало всенародным и слава о нем гремит на весь мир. На борьбу с захватчиками поднимаются всё новые и новые силы. В тылу у немцев есть целые районы, где восстановлена советская власть.

Он назвал много фамилий: Дука, Ковпак, Ромашин, Емлютин, Бондаренко, Федоров, Сабуров. Эти люди показали себя талантливыми организаторами, блестящими командирами, бесстрашно ведущими за собой боевые отряды мужественных партизан. Их имена знает теперь вся Советская страна.

Беседу нашу нарушил вернувшийся с поляны пилот:

— Товарищи, пора грузиться!

Мы быстро и молча поднялись.

— А как же я? — растерянно спросил Ветров. — Через пять минут у меня сеанс.

— Может быть, отставим передачу? — предложил майор Петрунин.

Я не хотел отменять сеанса, чтобы не возбудить беспокойства на Большой земле.

— Быстро и коротко передай, что все в порядке и через несколько минут будем в воздухе, — сказал я Ветрову и вместе с партизанами и Филимонычем направился в лес за Гюбертом.

Если до прибытия нашего самолета у Гюберта и могли возникнуть какие-нибудь надежды на спасение, то теперь и ему было ясно, что уйти из наших рук не удастся. Гюберт отказался встать на ноги и итти к самолету. Приказание подняться ему повторили несколько раз, но оно не возымело действия.

— У моего начальника, видать, заскок приключился, — насмешливо сказал Филимоныч и постукал себя пальцем по лбу. — Его просят по-хорошему: пожалуйте, дескать, в самолет, а он ломается.

— Убивайте на месте!.. — задыхаясь от бессильной злобы, проговорил Гюберт. — Никуда не пойду!

— Пойдешь, господин хороший! — сказал Филимоныч. — А не пойдешь, так волоком потянем.

Подошел рослый партизан. Узнав, в чем дело, он без посторонней помощи взвалил Гюберта себе на плечо и, не обращая внимания на его сопротивление, потащил к самолету.

Похитун стоял не двигаясь.

— Эй, как вас там! Господин на тонких ножках! — крикнул ему пожилой партизан. — Вам особое приглашение?

Похитун направился к самолету.

В самолете Гюберт, видимо, одумался, стал вести себя благоразумнее. Его вместе с Похитуном усадили впереди.

— Все в сборе? — спросил пилот.

— Все.

— Залезайте!

Начали прощаться с партизанами. И пробыли-то вместе всего несколько часов, а прощались, как давние знакомые, как друзья.

Мы садились в самолет. Партизаны бежали к лошадям.

— Руку дайте! Не влезу, — раздался внизу голос Ветрова.

Очутившись уже в самолете, Сережа вынул из-за пазухи белку и передал ее Тане. Зверек вспрыгнул на плечо девушки и, не обращая никакого внимания на присутствующих, начал деловито отряхиваться и приглаживать свою взъерошенную шубку.

— Скажи пожалуйста! — удивился пилот. — Впервые вожу такого пассажира!

На лице Гюберта, наблюдавшего эту сцену, я заметил ироническую улыбку. Встретившись со мной взглядом, он сощурил глаза, а затем закрыл их, делая вид, будто дремлет.

Взревели моторы, заколебался и вздрогнул самолет. Белка в испуге юркнула Тане под платок. Самолет вырулил к краю поляны, развернулся, замер на несколько секунд на старте, потом закачался и стремительно понесся вперед, оставив позади себя костры и «аэродром».

У Филимоныча и у Тани вид был возбужденный — они впервые поднялись в воздух. Старик оглядывал внутренность самолета, ощупывал рукой прочность сидений, осторожно нажимал ногой на пол.

Рядом со мной сидел Березкин; он с грустным лицом смотрел в одну точку и о чем-то сосредоточенно думал.

— Что загрустил? — крикнул я ему на ухо.

Он немного помедлил с ответом, потом сказал:

— Что-то теперь делать будем?

Состояние Березкина мне было понятно. Время действительно пробежало очень быстро. Кажется, совсем недавно, всего лишь несколько дней назад, я покинул Москву и вот теперь уже возвращаюсь обратно.

…На востоке начали показываться розовые полоски рассвета. Приближались к Москве. Высота, на которой мы шли, достигала четырех тысяч метров, но теперь самолет начал снижаться. Когда стрелка показала шестьсот метров, мы увидели внизу огни ракет.

Москва!

Через несколько минут самолет уже катился по бетонированной дорожке аэродрома.

— Видите, — сказал мне Петрунин, на что-то показывая в оконце, — машина полковника.

— Правильно, — подтвердил лейтенант Костя.

Самолет остановился. Моторы взревели еще раз и заглохли. Механик открыл дверцу. В лицо ударили слепящие глаза лучи — над Москвой поднималось солнце.

— Полковник Решетов идет сюда, — сказал Петрунин. — Товарищ Стожаров, приготовьтесь доложить… А кто это с ним по левую руку? Тоже как будто полковник, незнакомый.

Но я узнал сразу: рядом с Решетовым крупно шагал теперь уже полковник Фирсанов. Оба они были в летней форме, при орденах. Фирсанов что-то говорил Решетову, показывая на небо.

Мы вышли из самолета. Я коротко доложил о выполнении задания.

— Здравствуйте, майор! — улыбаясь, сказал Решетов и крепко пожал мне руку.

А Фирсанов, пользуясь более старым знакомством, обнял и расцеловал меня.

— Здравствуйте, товарищи! — обратился Решетов к моим боевым друзьям. — Давайте знакомиться!

Просто, тепло, не скрывая радости встречи, полковник поздоровался с каждым.

— Где же багаж? — подняв брови, спросил он.

— Сейчас представим, товарищ полковник.

Гюберт и Похитун сидели на своих прежних местах, не обращая внимания на мое появление. За весь полет Гюберт не сомкнул глаз, отказался от еды, питья, курева и выглядел сейчас бледнее обычного. Как никогда, отчетливо вырисовывался приметный шрам на его лбу. Сойдя с лестницы, Гюберт зажмурился от лучей солнца, задержался на мгновение, повел глазами по сторонам, а потом ровным шагом пошел вперед. Не доходя нескольких шагов до Решетова и Фирсанова, он остановился и смерил обоих злым, внимательным взглядом.

— Если не ошибаюсь, майор Вильгельм Гюберт? — спросил его полковник Решетов.

— Да, — ответил Гюберт по-русски.

Обойдя Гюберта, Похитун стал на одну с ним линию. Он имел жалкий вид и походил на побитую собаку. Его тонкие, кривые ноги заметно дрожали в коленях.

— Освободите им руки и отправляйте, — приказал полковник Решетов своим людям, и тонкая, едва заметная улыбка тронула его губы. — Теперь всем надо отдохнуть, — сказал Решетов, очевидно имея в виду нашу группу. — Как вы считаете, Николай Александрович? — обратился он к Фирсанову.

— Обязательно, — согласился тот. — Да и вид у них для Москвы не совсем подходящий.

— Вы знаете, куда проводить товарищей? — спросил Решетов Петрунина.

— Знаю.

— Тогда поезжайте.

Два просторных «ЗИСа», в которых мы все удобно разместились, мягко и стремительно понесли нас по асфальту в Москву…

Вот и Москва со своими широкими проспектами и площадями, суровая, по-военному скромная, залитая утренним светом. Уже визжат и грохочут трамваи, плывут троллейбусы, мчатся автомашины, тревожа раннее утро разноголосыми гудками своих сирен.

Машины наши остановились у подъезда гостиницы. Первым поторопился выбраться Фома Филимоныч. Он окинул внимательным взглядом большое здание гостиницы и задержал глаза на вывеске.

Бесшумный лифт поднял нас на третий этаж. Здесь были приготовлены два номера: один маленький — для Тани, второй трехкомнатный — для нас, мужчин.

На двух стульях в нашем номере чьей-то заботливой рукой были аккуратно разложены комплекты чистого белья и летнего обмундирования. У стены в ряд выстроились новенькие хромовые сапоги.

Майор Петрунин распрощался с нами, и мы остались одни.

Истинное блаженство доставили всем горячая ванна и душ. Потом, отдохнув, бодрые, начали подгонять обмундирование.

Фома Филимоныч старательно подбирал сапоги, внимательно исследовал подошвы, щупал и мял в руке голенища, жал носки. Уже надев облюбованную пару, он долго прохаживался по номеру, проверяя, как сапоги сидят на ногах.

Вечером меня слушали полковники Решетов и Фирсанов.

Подробно пришлось рассказать о гибели Семена.

— Его матери назначены единовременное пособие и пожизненная пенсия, — сказал полковник Решетов. — Вы ее знаете, вы друг ее сына… Возьмите на себя тяжелую миссию рассказать ей о сыне.

— Есть, — ответил я. — Я уже думал об этом.

Решетов потребовал фамилии партизан — участников налета на осиное гнездо.

Я тотчас подал ему готовый список.

— Вы предусмотрительны, майор, — произнес полковник и улыбнулся. — А как фамилия командира партизанского отряда?

Я назвал.

— Они заслуживают боевых наград, — сказал Решетов и посмотрел на Фирсанова.

Тот кивнул головой.

Затем встал вопрос о Логачеве, Березкине, Ветрове, Кольчугине и Тане.

Фирсанов считал, что им найдется работа у него, в штабе партизанского движения.

— Я не возражаю, — согласился Решетов, — но вначале пусть повидаются со своими близкими. А вы к жене намерены слетать? — спросил он меня.

— Если отпустите.

Решетов встал, вышел из-за стола, прошелся по комнате.

— А вот и не отпущу… Погостите в Москве. Мария Демьяновна здесь будет через пяток дней.

Я поблагодарил.

— И еще могу сказать, — добавил полковник, — что на Урал она больше не вернется: здесь будет работать. Об этом мы уже позаботились.

На третий день, как только мы позавтракали, к нам в номер пришел незнакомый, с кадровой командирской выправкой подполковник.

Убедившись, что попал куда следует, он поздоровался со всеми, примостил на вешалку артиллерийскую фуражку, сел за стол, не торопясь раскрыл папку с бумагами и спокойно проговорил:

— Ну-с, приступим к делу! Надо заполнить анкеты.

Мы с некоторым недоумением и не без улыбки смотрели на нежданного гостя, которому потребовались наши анкетные данные.

А подполковник между тем вынул из папки небольшие листки, уселся поудобнее, вооружился автоматической ручкой и приготовился писать.

— Небольшая и не такая уж неприятная формальность, — пояснил он. — На всех удостоившихся правительственных наград заполняется специальная, единой формы анкета. Я решил это сделать с утра, пораньше. Днем вам придется итти в Кремль, а там уже не до этих формальностей. — Он обвел глазами всех нас и неожиданно улыбнулся. От этого лицо его стало вдруг простым и добродушным.

— А мне тоже надо заполнять анкету? — робко спросил Фома Филимоныч.

— Как ваша фамилия?

— Кольчугин.

Подполковник взял в руки небольшой листок бумаги, заглянул в него, потом перевел глаза на старика и спросил:

— Кольчугин Фома Филимонович?

— Точно так, — не совсем уверенно ответил старик, будто речь шла не о нем, а о ком-то другом.

— Да, и вам надо заполнить. И даже дважды, то есть две анкеты. Вы награждены орденом Красного Знамени. Это вчера. И задолго до этого — медалью. Вручат вам и то и другое сегодня.

Больше вопросов Фома Филимоныч не задавал. Заметно было, как у него дрогнул подбородок, сдвинулись брови к переносице. Он взволнованно посмотрел на подполковника, потом на меня, закусил нижнюю губу и, прикрыв ладонью глаза, отошел в сторону.

Процедура заполнения анкет заняла минут сорок. Предупредив нас, чтобы мы ожидали его у себя в номере в полдень, подполковник ушел.

Машины бесшумно катились по затененным улицам столицы. На перекрестках под небольшими кружка́ми глубинного света стояли регулировщики уличного движения. В темном, бездонном небе, усыпанном мириадами звезд, неподвижными громадами вырисовывались аэростаты воздушного заграждения. Изредка темное небо из конца в конец рассекали, подобно огненным мечам, лучи поисковых прожекторов. Когда лучи исчезали, становилось еще темнее.

Москва была начеку, во всеоружии, грозная в своем спокойствии, готовая отбить врага, откуда бы он ни появился.

Машины, въехав на площадь Маяковского, свернули налево вниз, сделали один поворот, второй и остановились. Мы поднялись вслед за Петруниным на второй этаж большого дома и, пройдя переднюю, очутились в просторной, светлой комнате.

— Все ясно, — сказал Логачев, внимательно разглядывая комнату.

— Прошу заранее не делать никаких выводов, чтобы не попасть в неловкое положение, — заметил майор и, пройдя к двери, ведущей в смежную комнату, тщательно задернул тяжелую портьеру. — Рассаживайтесь, развлекайтесь и ждите команды. Всему свое время, — добавил он и вышел.

Через несколько минут я услышал разговор в соседней комнате.

— Где же виновники событий? — громко спрашивал Решетов.

— Все налицо и в сборе, товарищ полковник, — докладывал Петрунин. — Я задержал их в другой комнате.

— Это вы, пожалуй, правильно сделали, — рассмеялся Фирсанов.

— Ну, довольно их мучить, — послышался опять голос полковника Решетова, — зовите всех.

Раздвинулась портьера, и показался майор. Мы увидели просторную, залитую светом комнату с накрытым столом посредине.

— Теперь еще яснее, — сказал Логачев.

— Именно яснее, — поддержал Петрунин. — Прошу за стол.

Фома Филимоныч хитро улыбнулся и почесал за ухом.

В столовой были Решетов и Фирсанов. После поздравлений и взаимных приветствий все уселись за стол. Рядом со мной сели Таня и майор. По левую руку от Сережи поместился Фома Филимоныч. Все заговорили, зашумели.

— Минутку внимания! — Полковник Решетов встал, поднял бокал и на мгновение смолк, как бы задумавшись. — Выпьем за смелых! За тех, кто проник по приказу партии и Родины в логово врага и, рискуя собственной жизнью, преодолевая все преграды, сумел умно и расчетливо, дерзко и мужественно выполнить сложное и ответственное задание!

Не опуская руки с наполненным бокалом, он рассказал о том, что в результате деятельности в тылу противника нашей небольшой группы удалось полностью вскрыть и окончательно ликвидировать вражескую организацию, орудовавшую в течение длительного срока на территории Советского Союза.

Решетов говорил о моральном облике советского разведчика, который интересы Родины ставит превыше всего, который за счастье отчизны, за дело Ленина — Сталина готов биться с врагом, а если надо, то и жертвовать жизнью.

— За подполковника Стожарова, лейтенанта Березкина, лейтенанта Логачева и их боевых друзей — Фому Филимоновича, Таню и Сережу! За славных разведчиков-партизан! За смелых!

Новые звания, объявленные полковником, были встречены радостными возгласами и новыми тостами.

Потом говорил Фирсанов. Он вспомнил Семена Криворученко, рассказал, как Семен пришел в наши ряды, что он сделал, как прошла его короткая честная жизнь.

Мы, боевые друзья Семена, молча слушали Фирсанова и мысленно переносились туда, по ту сторону фронта, на наш маленький неприступный островок, к невысокому холмику, под которым мы оставили нашего замечательного друга.

Три часа ночи. Все давно заснули. Я один у открытого окна, выходящего на безлюдную площадь. Стою, охваченный мыслями о том, что прожито мною уже немало и, кажется, не напрасно. Кое-что сделано, но надо и можно еще многое сделать на благо Родины.

Над Москвой, в высоком звездном небе, рождается ясная летняя заря. Сквозь густой предутренний мрак уже проступают кремлевские звезды, очертания зданий. Подхожу к кровати. Спать не хочется. Встревоженный думами, ушел сон, но надо немного отдохнуть, чтобы встретить день с новыми силами. Ложусь, закрываю глаза, стараясь ни о чем не думать, забыться. Проходит несколько минут. Может быть, я задремал? Мне кажется, что звонит телефон. Быстро подхожу к столу и беру трубку.

— Подполковник Стожаров? — спрашивает незнакомый голос.

Не успев еще привыкнуть к новому званию, не сразу отвечаю:

— Да, Стожаров слушает.

— Вас срочно вызывает полковник Фирсанов. Выходите, сейчас подойдет машина.

Быстро одеваюсь. И опять немного волнуюсь, как обычно перед новым заданием. По привычке, проверяю оружие. Тихо закрываю за собой дверь и выхожу. Воздух чист и прохладен. Тишина. Лишь где-то далеко перекликаются гудки паровозов. Над Москвой встает утро, но Москва еще спит. По небу скользнул неутомимый, уже побледневший луч прожектора. Отчетливо виден снижающийся аэростат.

Да, борьба еще не окончена…