Славика трясло от нетерпения. Он выжидательно уставился на меня, но я молчал, переваривая увиденное. Хорошо хоть вслух не ляпнул про свое имя. Объясняйся потом с журналюгой! А он дотошный, по лицу видно. Не пропустит ни слова, докулыпываться начнет!

Так, стоп, Леха! Имя — мое, да. Но есть нюанс, как говорится в одном старом анекдоте. Карта подписана моим настоящим именем. Именем, с которым я родился, взрослел и жил до полтинника и, быть может, уже умер в далеком две тысячи двадцать втором году.

«И о чем это говорит? А хз, дорогой друг Алексей Степанович Лесовой… хорёк знает, что это значит!» Я стоял, оглушенный увиденным, пытался связать концы с концами, да только ни черта у меня не получалось! Ну не вязалось никак моё имя древностью бумаги, царскими гербами, изящными буквами и кровавыми пятнами.

Не было у моей семьи голубых кровей. Отец из рабочих. Мать… Ну, мама да, голубых советских кровей, из педагогической династии. Ушла из заслуженным учителем, продолжила семейную традицию. Дед и бабушка тоже педагоги. С прадедом сложнее, про него я знал мало. Можно сказать, совсем не знал, да и прабабушка не часто мелькала в семейных историях.

Так, стоп! Хватит фантазировать! Интересно, чей это герб? Что за звери на нем? А бумага? Фальшивка или нет? Карта чего? И что прячется ха крестами?

Вопросы, вопросы и ни одного вразумительного ответа или предположения!

— Ну? Что молчишь? — Стеблев не выдержал, повысил голос. — Поможешь?

— А? — я поднял на него осоловевший взгляд, не понимая, чего он от меня хочет.

— Эй, ты чего? — журналист, наконец, понял, что со мной творится что-то неладное.

— Где, говоришь, ты это взял? — спросил я.

— Ты чего? Говорю же, в медведе… Залез в схрон под медвежьим хвостом. Ямка там была, прикрытая камнем. Сразу и не поймешь. Я минут десять пытался понять, куда он бумаги спрятал. Вроде обошел вокруг и все. А я пока спустился вниз, думал, уже второй забрал, но нет! Нашел! Успел! — довольно закончил парень.

— Ну, ты и дурак, — в сердцах выдохнул я.

— Сам ты дурак! — оскорбился Вячеслав. — Это моя работа!

— Воровать?

— Это не воровство! Это моя работа! Работа! Понимаешь? Это — сенсация! — упрямо повторил Стеблев.

— Ну, какая тут сенсация? Старая карта непонятного содержания, с полудохлой схемой непонятно чего. Ты сам-то знаешь, что это за крестики-нолики? Что здесь нарисовано? — я потихоньку приходил в себя, но взгляд все равно притягивало к надписи, как магнитом. — И отработал ты документ неизвестно у кого. Ты слышал и видел двоих, а если их больше? В любом случае, эту сенсацию искать будут. А когда не найдут, поймут, что увел кто-то из нудистов, начнут шерстить. Как думаешь, тебя быстро вычислят? А если это бандиты какие? И кто такой этот… Лесовой? — я не заметил, как повысил голос.

Во взгляде Вячеслава читалось легкое недоумение: мол, чего ты так распереживался. Хотя моя фраза про бандитов и неизвестного вызвала в нем беспокойство. Я видел, что парень задумался.

Я потёр челюсть ладонью, свело на нервах. Уже третий год, стоит понервничать, начинает дёргать и уводить вправо. Снимали с зюзю пьяных полудорочных рыбаков с острова во время шторма. Вот я и напоролся нечаянно на кулак одного из них, когда затаскивал в катер.

Я еще раз потер ноющую челюсть и выдохнул и осознал, что не дышал все то время, пока пялился на собственное имя, написанное неизвестной рукой.

Как оно могло оказаться на бумажке из глубокого прошлого? При том, что подпись явно не моя и не отцовская! Слишком уж красивый и вычурный почерк и заковыристая роспись. Я пишу как курица лапой. Да и в документах расписываюсь непонятной закорючкой. А это что за надпись?

— Это — карта энских подземелий! — Стеблев прервал новый виток моих мыслей и изысканий. — Такой ни у кого нет! Это — сенсация! — Вячеславы выхватил бумагу из моих рук.

Точнее, попытался. Мои пальцы вцепились в документ мертвой хваткой, не желая выпускать добычу.

— Эй, парень, ты чего? — заволновался журналист, осторожно дергая на себя карту. — Порвем же!

Я нехотя разжал пальцы. Вячеслав незаметно выдохнул, любовно разгладил целлофан и аккуратно сложил карту в планшет.

— Мне нужен напарник. Ты, как я понял, местный. Да еще и дружинник. Может, знаешь, есть в городе общество альпинистов?

— Тебе зачем? — журналисту удалось второй раз за пять минут меня удивить.

— Понимаешь, — Стеблев заколебался. — Я не турист… Природа, походы, жизнь в палатках — все это не мое.

— Ну, не твоё и не твое, — рассеянно ответил я, продолжая думать про невозможное совпадение (или случайность?). — Кому до этого дело?

— Никому, ты прав. Кроме меня, — журналист поколебался, но все-таки продолжил. — Понимаешь, я хочу побывать в ваших подземельях… Есть одна история… Ну как история… Скорей легенда, не подтвержденная фактами… С другой стороны, я еще не проверял… Меня осенило, когда я эту карту увидел… И если все получится…. Ты себе просто не представляешь, какая это будет сенсация! А может и государственная награда! — от предвкушения Стеблев снова повысил голос.

И, как назло, в этот момент раздался запыхавшийся голос Игорька:

— Ну, Леха, ты такой цирк пропустил, обхохочешься! Там такие девочки! М-м-м-м! Просто пальчики облизать и выплюнуть! Ты чего за нами не спустился? Опа, Леха, ты куда делся? — Васильков удивился и, судя по раздавшимся шагам, двинулся в нашу сторону.

Я прижал палец к губам, требуя тишины, и вышел навстречу Игорю.

— О, Леха, ты чего тут?

— Да так, живот прихватило… Наверное, съел что-то не то…

— Пирожок с котятами? Чё, теть Дуся травануть решила лучшего спасателя? — Игорек захихикал.

— Дошутишься ты однажды, Игорь, — улыбнулся я.

Смех резко оборвался, парень отступил назад, испуганно глядя на меня. Что уж он увидел на моём лице, не знаю. Да только шутки у него враз закончились.

— Ты это… Дульсинее только не говори, а? Я ж пошутил, пошутил я, — заюлил Васильков. — Со всеми бывает!

— Что надо?

— Да там это… Зовут…

— Кто зовет? Зачем?

— Ну, эти на берегу… Ментов мало, сопровождать некому вдоль берега. На катер их всех не запихнешь. Катер-то маленький! А спуск, который нормальный, далеко! Вот просят, так сказать, довести нарушителей. А там их автобусы встретят.

— Сегодня что, всех гребут? Или частично?

— Да не знаю я, мы люди маленькие, нам не докладывают, — начал кривляться Васильков. — Спроси у Кузьмича. Ты с ним смотрю близко васькаешься?

— Чего? — я уставился на Игорька, пытаясь понять, что он имеет ввиду.

— Ну, это… общаетесь в смысле. Ты только смотри, Сидор Кузьмич — он мужик хваткий. Себе на уме! Хотя и платит хорошо. Это да. Что есть то есть.

— За что платит? — я не пригвоздил Игоря взглядом.

Мой вопрос испугал парня. Глаза у него забегали, пальцы нервно задергались. Васильков прикусил губу, осторожно зыркнул на меня, пытаясь понять, на самом деле я не знаю, о чем речь или придуриваюсь, проверяя его, Игоря.

«Интересно, за что мичман платит Василькову?» — мысли отказывались собираться в кучу, перед глазами все еще стояла пожелтевшая бумага с кровавым отпечатком и подписью в нижнем правом углу. А ведь там что-то еще было, под фамилией! Я не успел разглядеть, журналист занервничал и начал отбирать документ. Надо вернуться и еще раз хорошенько рассмотреть подпись!

— М-да, Игорь, в разведку я с тобой не пойду, это точно! — хмыкнул я.

— Да я ж только тебе. Ты ж свой! — обрадованно заюлил Игорек, сообразив, что ляпнул лишнего, но вроде как своему, знающему.

— Откуда ты знаешь, свой я или чужой?

— Так ты ж с Кузьмичом! И теть Дуся… и…

Видно было, что от моего вопроса Игорь снова струхнул не на шутку. Щеки как-то враз обвисли, некрасиво поплыли вниз, превращая симпатичное лицо в гротескную маску. Вот уж никогда бы не подумал, что страх на пустом месте может так уродовать. И ведь я ничего даже не сказал!

— Пошутил я, — мне с трудом удалось улыбнуться этому мерзкому типу. — Пошутил!

Васильков выдохнул и уточнил:

— Мля, Леха! Нафига так пугать! Меня ж Кузьмич прибьет! — вздох облегчения, и вот уже страха как не бывало. — Ну, что? Идем?

— Ты вот что, Игорь… Скажи, спекся Леха, — я скривил губы в страдальческой улыбке. — Не могу… Живот опять крутит… Пойду я… До ветру… Опять… Я потом к автобусам сразу… — я схватился за живот, чуть согнулся, делая вид, что мне очень больно.

Игорек с сомнением на меня посмотрел, но тут я весьма выразительно, но негромко застонал сквозь стиснутые зубы:

— Все, не могу больше! Иди! А то мне… уже надо!

В одну секунду взвесив все за и против, Игорек кивнул и метнулся в сторону Сидора Кузьмича, который все так же торчал рядом с Катериной Васильевной и вел беседу. Уж не знаю, что он там наплел мичману про меня, но Кузьмич мазнул рукой, отправляя Игорька восвояси, а с ним еще троих дружинников. Я сразу же нырнул в кусты акации, не желая светиться перед ними, но испытывая огромное желание продолжить разговор, пока нас не накрыли. И пока этот малохольный не вернулся.

Вячеслав сидел в кустах тише мыши.

— Ну что там?

— Вот что, давай сюда эту свою карту. Спрячу я её. Так уж и быть. Мало ли что, вдруг тебя упекут за нарушение.

— Это вряд ли, у меня редакционное задание — внедриться и расследовать, — пожал плечами Стеблев, прижимая к груди планшет.

— Пока суть, да дело, пока разберутся да установят твою личность, успеешь намаяться. А нам не надо, чтобы этот документ еще кто-то видел. Ты же свидетеля не убил? — я с подозрением уставился на него.

— К-к-ак убил? Я не убивал!

— Вот и я говорю: не убивал! За что тебя держать в кутузке? Но опись-то будет, вещи в милиции придется сдать. Ты ж вместе с вещами собрался сдаваться?

— Ну… ты… шутник! — покачал головой Вячеслав, сообразив, что я шучу.

— Вот… Ни к чему нам карту светить. Неизвестно, кто тот второй, для кого она предназначалась. Вдруг он где-то рядом! Непонятно что за карта…

— Говорю же, карта вашего городского подземелья! Я вход узнал возле водонапорной башни!

— А ты откуда про это ход знаешь?

— А-а-а, пацаненок квартирной хозяйки хвастался, как он прошлым летом под землей по городу ходил, ну я и выпытал, что и где, сходил, посмотрел.

— Но не впечатлился?

— Ну… да.

— А теперь, значит, на приключения потянуло?

— Ты просто не понимаешь! Это — не приключения! Это целые неизвестный пласт нашей истории! Никто не знает, откуда в вашем городе взялись подземелья! Если я найду доказательства! Всё!

— Что всё?

— Всё встанет на свои места, — журналист очень искренне глянул мне в глаза, но ни словом не проболтался о том, что собирается искать в подземельях.

«Знал бы ты, что я знаю историю, которая тебя манит, — хмыкнул я про себя. — Вот бы ты удивился. А еще больше тому, кто с тобой разговаривает!»

— Ты к нам зачастил, я смотрю. Что так?

— Тихо тут у вас, хорошо, — улыбнулся Вячеслав.

— Тихо! — я замер.

— Я и говорю… — парень недоуменно глянул на меня и замер, увидев, что я придал палец у к губам.

— Быстро, давай мне карту, я спрячу. Запоминай, общага педучиища. Лесо… Лесаков Алексей… найдешь меня, как выпустят. Да шустрей ты! Сюда идут! — я протянул руку, выхватил документ, сунул его под майку, прижав резинкой штанов.

Вячеслав торопливо защелкнул планшет.

— А…

— Сам тебе помогу. Знаю я эти подземелья, — отрезал я и застонал.

— Лесаков, — раздался недовольный голос. — Ты помер там что ли?

— Никак нет, Сидор Кузьмич… — прокряхтел я, изображая смертельно больного. — Вот, живот прихватило… А товарищ нудист помог… И бумагой, и таблеткой… Может, отпустим его?

— Не надо! — Вячеслав выпрямился. — Я на задании!

— На каком таком задании? — вырастая перед нами как из-под земли, подозрительно оглядывая и меня, и Вячеслава, уточнил Кузьмич.

— На редакционном! Стеблев Вячеслав Николаевич, журналист-международник, — представился парень.

— Больно молод ты для международника-то, — скептически окинув взглядом журналиста в спортивном костюме с женского плеча, скривился Кузьмич. — Тем более для журналиста.

Вячеслав вспыхнул, вскинул голову, возмущенный таки недоверием.

— Документы в палатке!

Кузьмич продолжал давить взглядом.

— Ну, пошли… журналист… — вот умеет Сидор Кузьмич так слово молвить, что потом ходишь полдня и хочется помыться!

Стеблев дернул головой, подхватил планшет, закинул ремешок на плечо, одернул коротковатый костюм и первым шагнул из кустов акации на поляну.

— А ты… — Сидор Кузьмич прищурился, разглядывая мою искривленную болью физиономию. — Заканчивая здесь… маяться. Болен — нечего ехать. Дома сиди, в кустах не гадь! Природа, якорь тебе… — мичман запнулся. — М-да… Только якоря тебе и не хватало… — начальник махнул рукой и полез в карман за сигаретами.

— Сидор Кузьмич, да тут уже прихватило… Я не думал… — повинился я, по-прежнему держась за живот.

— Прихватило его… — передразнил Кузьмич, и вдруг резко, без перехода. — О чем с Игорьком трепались? — и взгляд такой тяжелый, пристальный, аж до позвоночника.

— Дык ни о чем… — я подал плечами, демонстрируя недоумение.

Не доверяю я тебе, Сидор Кузьмич, и еще долго доверять не буду. Пока не пойму, кто ты и на чьей стороне играешь. И что тебе вообще нужно от меня конкретно? Чем я тебя так зацепил, что ты за мной приглядываешь чужими глазами.

— Ой ли?

— Так точно… ох… — я натурально скривился и согнулся. — Жаловался на здоровье.

— Кто? Игорек?

— Я… А этот… — я поморщился. — Шутки шутил про тетю Дусю. Ну, я и поучил малость…

— Это правильно. Язык у Игорька без костей, а голова с одной извилиной. Да и та от осводовской фуражки…

Я глуховато хохотнул, продолжая изображать больного.

— Сидор Кузьмич… я это… в кусты, а? — умоляюще глянул на мичмана.

— Понабирают… сирано… а воспитывай, — буркнул Кузьмич, туша окурок о подошву. — Давай быстро, и к автобусу. Милиция уже заканчивает.

— Так точно! — кивнул я, держась за живот.

Кузьмич еще раз окинул меня задумчивым взглядом и исчез из поля моего зрения так, что ни одна ветка акации не дернулась!

«Ох, непростой этот мичман! Зуб даю, непростой! Осторожней с ним надо!» — с этими мыслями я потихоньку отступал вглубь лесополосы, прячась поглубже. Хотел еще раз глянуть на карту. Точнее, на размытую строку под именем.

Ретировавшись в дальние кусты, я вытащил документ, развернул его, разместив на стволе дерева, и принялся разглядывать каждую черточку, каждую завитушку.

Действительно, второй строчкой под таким родным и дорогим для меня именем виднелись затертые буквы. С трудом мне удалось распознать букву «б» и «а», в первом слове. Во втором вроде как прослеживались «о» и «р». Только не понятно было, это первые буквы слова или нет. Я напряг зрение, поднес бумагу близко к глазам, но странный документ сжирал не только качество, но и смысл.

И все-таки Стеблев был прав — это карта, точнее, схема подземелья. И, сдается мне, журналист дважды прав. Подземелья наши, энские! Кружками обозначены входы. Один возле водонапорной башни. А вот этот нашли, когда строили пятиэтажки на пересечении Гоголя и Ленина. А это, похоже, тот самый люк в подвале старой музыкальной школы.

Входов было много. В основном они располагались в жилых зданиях. Некоторые круги мелькали по периметру Гостиного двора. Одна из меток находилась за городом. Аэродром, что ли?

Любопытный документик. Даже если не брать во внимание собственное имя, обнаруженное на нем. Стоп. А не прадед ли это все-таки оставил автограф? Если моего отца назвали Степаном… По отчеству он Николаевич. Дед мой был Николай…

«Да к черту!» — голова взорвалась острой болью, разрываемая мыслями. Я прислонился бом к шершавой коре дерева, прикрыл глаза.

Так, еще раз, что мы имеем? Старую схему с именем, двуглавым орлом и еще одним смазанным гербом. Далее… Далее затертая надпись под именем, в которой можно разобрать только несколько букв. Третье: журналист знает какую-то тайну. Подозреваю, этот его сенсационный секрет я тоже знаю. Что мне это дает? Ничего, кроме дикого делания докопаться до правды!

Значит, Вячеславу повезло с напарником. Я хмыкнул: спасатель я или где? Отпускать этого интеллигента одного в подземелья никак нельзя. сгинет по глупости, или от восторга, ищи потом его. Решено, иду с ним. Все равно не отвяжется, сам попрется, к бабке не ходи! Упертый! Да еще и возьмет кого-нибудь не того в помощники. Главное, чтоб его первым не отыскали те, кто с этой бумагой связан…

Мысли завертелась в рабочем направление, но были безжалостно оборваны громогласным окрик Кузьмича.

— Лесаков! Хватит ср… в засаде сидеть! Мы отчаливаем!

На поляне раздался громкий ржач, парни поддержали шутку мичмана. Я спрятал документ за пазуху и зашагал в сторону палаточного лагеря, старательно кривя лицо, чтобы не выпасть из образа больного.

— Как самочувствие? Лопухов хватило? — подначивали меня парни.

— На вашу долю хватит, — страдальческим голосом отбрехивался я, выискивая глазами Стеблева.

Вячеслав с рюкзаком стоял возле автобуса, в который рассаживались задержанные нудисты. Судя по всему, забирали не всех. Часть любителей ровного загара оставалась в брезентовом городке, охранять вещи избранных рукой правосудия и соблюдать общественный порядок, ожидая товарищей, которым не повезло оказаться в числе нарушителей.

Журналист успел переодеться, и теперь выглядел уверенней, чем недавно в кустах в одном полотенце. Стеблев увидел меня, и вопросительно выгнул бровь. Я сделал вид, что не заметил, чтобы не привлекать внимания Сидора Кузьмича.

— Мы скоро отчаливаем? — поинтересовался у кого-то из дружинников.

— Эти вот отчалят, мы следом.

— Понял, — я размышлял, как дать понять Вячеславу, что все в порядке, схема у меня и наш договор в силе.

Потом подумал, чего я менжуюсь? Парень мне помог, так сказать. Могу я подойти и сказать товарищу спасибо? Могу. И я пошел, по-прежнему держась за живот на всякий случай.

— Вячеслав, спасибо за помощь! Таблеточка твоя прям волшебна. Помогла! Полегчало мне. Ты, если что, обращайся. Чем могу, помогу. Я в общаге живу, в педагогической. Меня там все знают. Алексей Лесаков, — я протянул журналисту руку. — Заходи в гости, буду рад.

— Алексей, искренность в человеческих отношениях — это основное. Я верю тебе, — негромко произнес Стеблев, пожал мне руку и забрался в автобус.

А я остался стоять на поляне, как громом пораженный. Жить ему оставалось без малого семнадцать лет. В марте девяносто пятого его убьют на пороге собственного дома. Убийство так и не раскроют. Целые сутки российские каналы будут транслировать траурную заставку с портретом Вячеслава и надписью: «Вячеслав Стеблев убит».

Сказать или не сказать? Вот в чем вопрос…

— Иди, болезный, занимай место, — раздался за спиной ехидный голос Кузьмича. — Да не туда, вон ваш автобус стоит.

Я обернулся, увидел консервную банку на колесах, кивнул и потопал в сторону раздолбанного тарантаса. По дороге домой, подпрыгивая на ухабах и колдоёбинах, я все думал: нафига была нужна эта облава? Нудисты разместились далеко за пределами цивилизации, так сказать. Встали лагерем, отгородили его пошитыми тряпочными «стенами» от внешнего мира. Жили тихо-мирно, никому не мешали, не буянили, в поселок на дискотеки не ходили, в пьяных драках замечены не были. И вдруг на тебе — облава!

Предположим, парочка местных любителей шелковицы набрела на палаточный лагерь, обнаружила толпу голых людей и оскорбилась в лучших чувствах. Вернулись в поселок, нажаловались участковому. Не удивлюсь, если это были какие-то хитрожопые мужички, решившие срубить легких денег на курортниках. Ну, а что, собрали ягоды, продали, вот тебе чистая прибыль и никаких затрат! Только за билет на автобус. Да и то, если на велике — двадцать минут до города, тридцать — до Центрального рынка. Все копейки в карман!

Участковый, как водится, от заявления отбрыкивался, но потом то ли сдался и принял, то ли решил проявить инициативу, сходил и отработал жалобу. Провел профилактическую беседу, поставил галочку и с чувством выполненного долга на том угомонился. И вдруг рейд.

К чему было устраивать сегодняшние маски-шоу? Чтобы выполнить и перевыполнить план по поимке особо опасных преступников, растлевающих высокоморальных советских селян своей обнаженность? Да ну, бред!

И опять мои мысли свернули к теории заговора. Корявой, сырой, притянутой за уши, но, тем не менее, единственной правдоподобной, с моей точки зрения, в этом нагромождение случайных случайностей и странных совпадений.

Если предположить, что за схемой, которую скоммунздили журналист, приехали откуда-то в наш город специально. Предположим, что привез её один из нудистов. Где он её раздобыл — другой вопрос. Ни разу в жизни за свои пятьдесят лет я не видел такой карты. Да что там карты! В моем времени все новые ходы заливают бетоном, историкам запрещено спускаться в катакомбы под предлогом того, что стены могут обрушиться. Ни у кого из моих современников не было возможности нарисовать карту подземных ходов.

Но тот, кто создал эти переходы, однозначно нарисовал бы и схему всех ответвлений, тайных комнат, хранилищ. Для чего вообще их отстроили? На этот вопрос тоже нет ответа. Так, что-то я пошел по второму кругу. Вернемся к началу.

Что произошло перед тем, как я попал в семьдесят восьмой? Хз… все как обычно, никаких происшествий и странностей. Ну, посидели знатно, перебрал, бывает. На работу вызвали. Что еще? Неловкая ситуация с Манюней. Черт, до сих пор чувствую себя виноватым за эту ситуёвину. Вроде все. Пацанов спасли, и я скопытился прямо на берегу перед крыльцом базы.

Я перебирал в голове день за днем из прошлой жизни, но не находил ни оной зацепки и предпосылки для случившегося со мной кордебалета. Ошиблись? Не того перенесли? Надеялись, на то, что кинусь спасать мир, Советский Союз, добывать карту? А я повел себя… Как я себя повел? По традиции вляпался в кучу мелких историй и одну неприятность. Причем, если бы не Кузьмич со своим разговором «по душам», я бы даже не стал подозревать, что все эти странные случайности — звенья одной цепи.

Почему мне так кажется? Интуиция криком кричит и волком воет. Глупо, но это внутреннее чувство, когда в момент опасности в ушах начинает гудеть кровь и чесаться между лопаток, не раз спасало мне жизнь.

Однажды увернулся от балки, рухнувшей сверху на пожаре, когда разгребали завал, просто потому что зачесалась спина. Я дернулся, шагнул вперед в дверной проем, чтобы снять зуд об косяк, зацепился взглядом за кусок ткани, мне показалось, лежит человек, (ребенок), и я резко нырнул в комнату. В этот момент перекладина и рухнула, проломив пол. А тряпка оказалось обгоревшим кукольным платьем на расплавленной игрушке, придавленной перевернутым стулом.

Черт, опять меня куда-то не туда повело. Вернемся к нашим баранам. Точнее, к странностям, с которыми я сталкиваюсь на каждом шагу. Раз — странное семейство начинающих воришек, с больной матерью.

Два — драка в первый день моего попадания в тело студента. Три — неожиданная встреча с тем же самым драчуном в доме семейства Рыжовых. Четыре — этот самый товарищ оказывается не просто тем, кому я набил морду, но еще и массажистом тяжело больной матушки незадачливых воришек, да еще и помощником (наводчиком? сообщником?) доктора-мошенника.

Пять — разговор с Сидором Кузьмичом. Причем дважды. Один раз по моей инициативе, когда меня колбасило из стороны в сторону, и я вообразил себя спасителем, а не спасателем, кем являюсь. Другой — перед рейдом, по мичмановской инициативе. Последний разговор оставил много вопросов, вместо ответов, которые я должен был получить, с точки зрения Сидора Кузьмича.

А если предположить, что в центре всего непонятного и странного, что произошло со мной в первые дни попаданства, стоит именно Прутков? Естественно, не как мистическая сущность, которая перенесла меня сюда за каким-то лешим. А просто как… ну, не знаю… паук, дергающий за ниточки? Центральная фигура, которая все знает? Тайный агент советской милиции?

Над этой мыслишкой я немного поразмыслил. Если Сидор Кузьмич — внедренный мент, предупредить меня не вмешиваться он мог, ибо по своей инициативе, либо по приказу начальства, которое одобрило план этого самого внедрения. Куда? В курортную мафию? Но тогда при чем тут доктор?

Вот и цифра пять вырисовывается. Точнее, шесть. Почему после моего невинного разговора с Евдокией о чудо-враче продавщица не вышла на работу? Совпадение и у нее действительно случился выходной? Или ей приказали не выходить, потому что… Почему?

Семь — облава на нудистов. Перед ней — второй разговор с Сидором Кузьмичем, и его недвусмысленное предупреждение не лезть, куда меня не просят, чтобы не поломать план. Какой план? Поимки нудистов? Доктор-мошенник в числе поклонников ровного загара? С трудом верится. Тогда от чего меня так настойчиво отговаривал мичман?

А если все-таки начальник ОСВОДовцев — и есть какой-нибудь главарь преступной пляжной группировки? А что, очень может быть! Тогда и Евдокия легко вписывается в картину: Кузьмич просто-напросто взял да и запретил ей появляться на работе, чтобы не сболтнула чего лишнего дотошному студенту, который почти снял с крючка несчастное семейство Рыжовых.

Получается, Кузьмич — преступник? М-да, Леха, логика у тебя, прямо скажем, железная… Почему тогда не мент под прикрытием? Потому что поперся в рейд на нудистов. Что он, баб голых не видел, что ли? Ну, отрядил бы нас, пацанов, в помощь родной милиции. Самому-то нафига переться по такой жаре за город, растаскивать по углам голых и дружинников? При этом вполне открыто помогать преступным, так сказать, элементам с одеждой и прочим. Получается, милиция тоже в доле?

Мля, Леха! Угомони свои таланты! Тебе бы книжки писать, там бы твоя фантазия пригодилась!

Так, стоп! От неожиданности я даже глаза открыл. Дребезжание автобуса и гарцевание по кочкам ко сну не располагали, но с закрытыми глазами легче было переносить южное солнце. Занавесочек на окнах в милицейском транспорте не было.

Ну-ка, ну-ка! Кажется, я поймал интересную мысль! Стебелев утверждал, что ночью разговаривали двое мужиков. Если предположить, что один из них нудист, который где-то раздобыл карту наших подземелий и привез её сюда. То второй вполне может быть мичманом!

И сегодня он приперся сюда под предлогом помощи, чтобы забрать схему и передать деньги! Бинго! Я так обрадовался своим умозаключениям, что чуть не заорал вслух! Так, Алексей Степаныч, что-то слишком часто в последнее время ты теряешь над собой контроль!

Пять минут я ехал в автобусе, изображая довольного слона. Ну как же, все пазлы сошлись, картинка нарисовалась. А потом я вспомнил, что Сидор Кузьмич на берег не спускался, это раз. В кусты на поиски почтового дерева не отлучался — это два.

«К морю спускался Игорек!» — услужливо подсказала мне память! Да, но я сам его туда спровадил, чтобы спокойно договорить с Вячеславом. Черт! Что еще говорил журналист? Вспоминай, Леха, вспоминай!

Карту неизвестный товарищ должен был засунуть медведю… под хвост. Кузьмич вполне мог специально отрядить Василькова со мной, и отправить нас на берег. Там Игорек, улучив минутку, обыскал бы глыбу, изъял схему, и все были бы счастливы.

Но случилось то, что случилось. Вмешался молодой, амбициозный, жадный до тайн и сенсаций Вячеслав Стеблев. Помниться, именно из-за каких-то разоблачений его в свое время убрали с должности президента телекомпании ВИД…

Парень случайно подслушал разговор двоих мужчин, решил одним глазком взглянут на документы, которые не просто стоят денег, но их передача из рук в руки — целая шпионская игра.

И вот я снова вернулся к пункту семь. Что если Сидор Кузьмич играет во всем этом не последнюю роль? Именно он должен был положить деньги в дупло или куда-то там. Именно для него оставили схему в медведе. Тогда, получается, Игорек не просто так поднялся за мной под предлогом дополнительной помощи. Он шел доложить Пруткову о том, что под медвежьим хвостом пусто. Зачем только ко мне прицепился? Намеки, разговоры. Решил, что Кузьмич назначил меня любимой женой? Тьфу ты! Выбрал доверенным лицом?

Черт, я опять запутался! Набурогозил всего до кучи, притянул за уши, нафантазировал… Истина, как всегда, где-то рядом. Только вот где её искать? В каком из намеченных направлений?

И самое интересное, так сказать, вишенка на торте — кто такая Нина? Добрая самаритянка? Нимфоманка в отпуске? Дама бальзаковского возраста, запавшая на красивое накачанное тело? Случайная интрижка? Внезапно вспыхнувшая страсть к вьюноше двадцати лет? С трудом верится.

Угу, в тот день я думал другой головой. Привычная схема: лето, отпуск, пляж, обычный курортный съем. Да только я не в своем столетие, и советские женщины так откровенно себя не ведут. Нина, безусловно, уникальна. Но если припомнить все моменты нашей встречи, сразу возникает много вопросов.

Во-первых, Игорек, сливший мое местоположение компании Бороды. Во-вторых, откровенный наезд в общественном месте. В наглую, на пляже, где в любой момент кто-то из бдительных и добропорядочных товарищей взял бы да и позвал родную милицию, чтобы она сберегла курортникам нервы и хорошее настроение.

Драка на берегу явно не входила в планы парней. А вот Нина… Что если Нина — часть плана? Я едва не подпрыгнул, вспомнив вдруг одну историю, рассказанную другом в погонах.

«И ведь ты понимаешь, Леха! До сих пор жалею! Такая женщина! Как красиво меня разводили! На какого живца брали! Эх!» — сокрушался Петров, рассказывая мне за бутылкой одну почти романтическую историю с криминальной подоплекой.

Классическая схема: наехали на него в кафе на открытой террасе мордовороты. В ситуацию вмешалась красивая девушка. Сначала она вроде как ушла, испугавшись громких разговоров и выяснения отношений возле соседнего столика. Но ушла с косметичкой, оставив на стуле дорогую сумочку.

Уходя, барышня привлекла к себе внимание, чем насторожила шпану, но не вызвала в ней никакого опасения. Зря. Девушка вернулась, объявила, что вызвала полицию. Наезжавшая на пустом месте шелупонь смоталась, пригрозив встретить «мента в другом месте в другой раз», а между Валеркой Петровым — подполковником полиции из отдела по борьбе с наркотиками — и спасительницей вспыхнула неземная страсть.

«Боженька отвел, не иначе!» — наливая очередную рюмку, в каждый раз вздыхал Валерка. Когда заигрывания и флирт практически дошли до финальной точки, и Петров уже согласился проводить девушку и заглянуть на кофе, он вдруг вспомнил, на кого похожа его внезапная спасительница.

Оказалось, не ошибся. Поверил интуиции, вызвал подмогу, организовали случайное задержание, благодаря чему волею провидения взяли саму Лапушку — знаменитая на всю страну брачную аферистку!

«Медовая ловушка», сколько народа было завербовано служить Советскому Союзу с её помощью! Сколько шпионов, политиков, дипломатов попались в сладкие сети шантажа. Насколько помню, в семьдесят восьмом одного из таких горе-любовников — военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила к смертной казни. Правда, потом расстрел заменили тюрьмой, пойманный шпион — сотрудник ГРУ — подал прошение о помилование, его просьбу удовлетворили, заменив смертную казнь пятнадцатью годами тюрьмы.

А начиналось все так красиво. Познакомился ГРУшник с девушкой в Алжире, соблазнился на её прелести, получил фоточки, поддался на шантаж, попал в рабство к америкосам. И начал таскать информацию уже не из страха разоблачения, а за деньги. За красивые зелененькие баксы сливал гадёныш данные обо всех операциях, которые наши ГРУ-шники проводили в Алжире. Сдавал наших ребят, работающих в странах третьего мира.

Не постеснялся, выйдя из тюрьмы, выставить америкосам счет, потребовав компенсацию за все годы, проведенные ща решеткой. Да только амеры не дураки помурыжили бывшего агента, да и послали куда подальше с его претензиями, объявив, что на компенсацию могут рассчитывать только граждане Соединенных Штатов Америки.

Хороший был журнал «Войны и Отечество», много чего интересного журналисты рассказывали. М-да… А другу моему Валерке Петрову тогда невероятно повезло, не попался в ловушку. Уже полковник.

Из прогулки в собственное прошлое меня вырвал скрежет тормозов. Я и не заметил, увлеченный своими мыслями, как мы вернулись в город. Нас высадили там же, где и забрали. Нескольких парней оставили то ли понятыми, то ли еще что, я не вникал. Сам я отмазался, сославшись на здоровье и на то, что в буквальном смысле слова просидел практически весь рейд в кустах, ничего не видел, ничего не понял.

Сидор Кузьмич, скептически окинув взглядом мой больной вид, махнул рукой и послал в общагу, велев завтра не приходить, если не полегчает. Я кивнул, про себя решив, что завтра точно скажусь снова больным. Нужно прогуляться к тому дому, посмотреть, когда там бывает Нина, и кого еще пускает Тамара Ивановна в домик внутри своего двора.

Попрощавшись с начальством и парнями, я двинулся в сторону остановки. По дороге решил было заглянуть на пляж к Женьке, заодно переговорить со сменщицей Евдокии Аскольдовны. Обозвал себя идиотом и, не оглядываясь, пошел прямо к автобусу, который показался в начал дороги, ведущей к Пятачку.

Итак, Леха, что мы имеем? Ничего, кроме пустых домыслов, подозрений, путанных умозаключений и старой карты с подписью то ли полного тёзки, то ли древнего родственника. Главные подозреваемые — Сидор Кузьмич Прутков, начальник энского отделения общества спасения на воде, лучший друг советского пляжной милиции, мутный тип, гроза Игорьков.

Вторая кандидатура в главные злодеи — Нина. Хотя она скорее вкусный сыр в мышеловке, расставленной на меня. За что только? Из-за лже-доктора? Ии что-то такое было в жизни студента, о чем я, попаданец, не помню?

Так, все! Хватит думать! Сон — лучшее лекарство для ума! Надо раздобыть еды и завалиться спать! В животе тут же забурчало, я машинально погладил его и похолодел: бумаги в целлофановой обертке, которую вручил мне на сохранение будущая звезда российской журналистики Вячеслав Стеблев, пропала!

Ни с того, ни с сего меня накрыла волна паники. В глазах зарябило, заплясали темные метелики, руки похолодели и покрылись липким потом. Я еще раз, очень медленно, обшарил всего себя руками. Не постеснялся и оттянул пояс штанов, чтобы заглянуть внутрь. Какая-то дамочка в шляпе оценила мои поиски в полной мере. Глянула, как я заглядываю к себе в штаны, и шарахнулась от меня в сторону. Налетела на мужика с мороженым, чуть не сбила его с ног.

Дядька обозвал тетку «безголовой курицей», та в ответ навала его маньяком. Хотя, думаю, про маньяка — это она мне. В этот момент у мужика плюхнулось мороженое. Сладкая масса ляпнулась на майку, сползла по округлому брюшку и свалилась на асфальт.

Тут выяснилось, что любитель шоколадного эскимо без охраны не ходит. Как из-под земли возникла жена, похожая на тетку в шляпе, и принялась костерить мужа за испачканную вещь.

Мужик лениво отбрехивался, а потом и вовсе перевел стрелки на дамочку, которая на него налетела. Слово за слово и началась торжественная перебранка на высшем уровне. Я поморщился, взял себя в руки и побрел в сторону остановки, вспоминая, где я мог обронить бумагу.

Возле знакомого клена остановился, развернулся и медленно пошёл назад, обшаривая взглядом дорогу. Наверное, поэтому не сразу услышал, как меня кто-то окликнул.

— Эй, эй, Вы! Молодой человек! Да остановитесь же! Товарищ дружинник!

— Прошу прощения, это, кажется, Вас зовут, — чья-то рука коснулась моего плеча.

— Что? — я оторвал взгляд от тротуара.

— Вас зовут, — курортница ткнула пальцем куда-т за мое плечо.

Я оглянулся и сначала никого не увидел. Отдыхающие с детьми, продавщица мороженого, очередь возле автомата с газированной водой. И только потом заметил миниатюрную девчонку, отчаянно машущую мне рукой. Еще одна знакомая студента?

Я остановился, пытаясь разглядеть, кто меня преследует. Когда мне это удалось, я очень удивился. Запыхавшаяся девчушку подбежала ближе и вмиг стала вполне себе взрослой и даже слегка знакомой девушкой.

— Фух, догнала! — улыбнулась она, глядя на меня озорным карим взглядом. — До Вас не докричишься!

— Лена? — я с трудом вспомнил, как зовут пигалицу.

Девчонкой, которая меня преследовала, оказалась та самая нудистка, которая сначала прочитала мне лекцию о пользе нудизма, а потом подкинула спортивный костюм для Вячеслава.

— Ты откуда знаешь мое имя? — от неожиданности будущий врач перешла на ты. А может просто вспомнила, что в палаточном лагере мы уже пообщались без церемоний.

— Вячеслав узнал твой костюм. Ну и сказал, как тебя зовут. Тебя уже отпустили? — в моем голосе сквозило неприкрытое удивление. — Прости, — я смутился.

— Ну… да, — Лена явно не хотела об этом говорить.

— Так быстро? — да что ж я за дурак такой молодой!

— Ну, не очень-то и быстро, — буркнула девушка, теряя хорошее настроение.

Но я, как тот упертый баран с воротами, гнул свою линию.

— Всех что ли выпустили? Нафига тогда мы на вас весь день убили? Чтобы покатать в милицейских автобусах? — моя теория заговора подняла голову и снова зацвела пышным цветом.

Я кинул взгляд в сторону опорного пункта, но возле него никого не было. Парни, которых напрягли помочь с бумагами, сидели внутри. Остальные разбежались по домам или на море, отдыхать и обмениваться впечатлениями. Парочку я обнаружил возле бочки с пивом.

«Хорошо бы… кваса!» — сглотнул я и оглянулся в поисках хлебного напитка, не замечая сердитого девчачьего сопения.

— Хочешь кваса?

— Хочу! — выпалила рассерженная нудистка. — Где только его взять?

— Пошли, покажу! — обрадовался я и тут де вспомнил, что времени на беседы и распитие напитков с барышнями у мня нет. Нужно срочно прочесать вдоль и поперек весь свой путь и отыскать карту!

— Не это ищешь? — ехидно поинтересовалась Елена, я перевел рассеянный взгляд с дороги за её спиной и обнаружил в руках девушки свою потерю.

— Откуда? — выдохнул я как можно небрежней.

— Нашла!

— Где?

— Возле опорника валялась!

— Врешь! Там бы нашли!

— Я никогда не вру! — оскорбилась фанатка голопопого загара. — Я вышла из опорника, а под ногами пакет. Ну, я и подняла.

— На крыльце?

— Ну, нет! За углом! Ветром под ноги кинуло.

— Ты всегда поднимаешь пакеты с земли? — моя подозрительность все никак не хотела угомониться.

Что если Лена — сообщница или помощница? Черт! Алексей! Прекрати фонтанировать сюжетами приключенческих романов!

— Ну, не нуден, так и скажи! Выкину!

— А с чего ты вообще решила, что это мое? — вдруг осенило меня.

— Я из автобуса видела, как ты рубашку поправлял, изображая больного, — хихикнула девушка. — Кстати, не очень-то и убедительно, лично я бы на мест вашего начальника тебе не поверила!

— Хорошо, что ты не мой начальник! — со всей искренностью выдал я. — Ладно, спасибо, что нашла! — я протянул ладонь, желая забрать карту.

— Э, нет! Ты меня квасом обещал угостить! — хитро улыбнулась Лена и спрятала руки за спину.

— Слушай, ну давай в другой раз, а? — я глянул в сторону опорника. — Ты понимаешь, я тут…

— Ага, соврал начальству. Знаю. Ты где живешь?

— В общаге.

— Бурса?

— Нет, педучилище. А что?

— Поехали, я тоже в городке живу. Угостишь квасом, заодно расскажешь, что за карта и зачем она тебе.

— Тебе какая разница? — раздраженно буркнул я.

Вот только девчонки мне не хватало для полного счастья!

— Любопытно, — Лена подала плечами. — Каникулы все равно испортили. В лагерь я не вернусь. Ну, за вещами завтра съезжу и все. А тут интересный, документ, — девушка вытащила карту из-за спины и любовно прижала её к груди. Может, и я на что сгожусь.

Вот ведь… плутовка! Я вздохнул, изображая глубокие раздумья.

— Соглашусь, если расскажешь, почему тебя так быстро отпустили. Единственную из всех задержанных! — использовал я последний аргумент, вспомнив, как старательно Лена избегла ответа на этот вопрос.

— Ну… расскажу, — помрачнела девушка, но согласилась. Крыть было нечем!

— Пошли отсюда. Хватит отсвечивать! — недовольно буркнул я. — Карту отдай.

— Не обманешь?

— Спасатели не врут! — хотелось съязвить: в отличие от докторов. Но не стал. С точки зрения врачей, глубоко больному пациенту необязательно знать настоящий диагноз. Вполне достаточно объявить его родственникам, а больному нервничать вредно. Мало ли что ему в голову взбредет!

— Ну, хорошо, держи, — девушка с такой доверчивостью протянула мне свою находку, что я враз растерял все свое недовольство.

Благословенное время, когда девчонки не думали еще о выгоде, были чистыми и искренними, доверчивыми. Не все, конечно. Оторв тоже хватало, но их порицали и осуждали на комсомольских собраниях, отлучали от кормушки, в смысле исключали из комсомола. Но продолжали бегать к ним на свидания. Вот только женились на других. На таких, как Лена, верных и домашних. Хотя у будущего доктора. При всей её милоте, просматривался железный характер.

Нам повезло, со всеми нашими разборками мы не заметили, как ушел автобус, на который я спешил. Зато почти сразу пришел следующий, пока мы обсуждали условия сделки.

Домой мы ехали молча. Наговорились за день. Я бездумно смотрел в окно, время от времени ощупывая карман, в которой аккуратно положил карту. Мозговой штурм, который я устроил себе по дороге из палаточного лагеря, вымотал меня до полной отключки.

Дико хотелось спать. Я мечтал о прохладном душе и кровати, и искренне радуясь тому, что Сидор Кузьмич взял в рейд меня одного, и Женька сейчас на работе. Лена тоже молчала, думая о чем-то своем. Девушка то хмурила брови, то негромко сердито хмыкала, словно вела мысленный спор в невидимым собеседником. Время от времени она кидала на меня задумчивый взгляд. Я ловил его в отражение боковым зрением и никак не мог понять, что он означает.

Наконец многострадальная колымага выплюнула нас вместе с толпой отдыхающих возле Городского парка. На площадке перед парком стояла знакомая желтая бочка. К ней мы и направились.

Взяли по кружке кваса и отошли в тень раскидистого ясеня. Все-таки, вкусный был квас в советское время. В моем такого нет. Ну, почти нет. Есть у нас одна фирма на Кубани, вот у них напиток шикарный, почти как из детства. Все остальное, в моем понимание, недоразумение. Особенно квас в полторашках из магазинов.

— Ну и? — лениво протянул я после пары глотков.

— Что и? — Лена решительно делала вид что не понимает, о чем идет речь.

— Почему тебя отпустили? Все остались, а ты вот она, здесь. Так бывает только в одном случае, если ты подсадная утка и сама навела ментов на нудистский лагерь.

— Да ты! Ты! Да как ты смеешь! — девушка аж подавилась от возмущения.

Я чуть склонился над ней, протянул руку и похлопал её по спине. Хорошо быть высоким рядом с такой пигалицей. Лена от неожиданности отпрянула от меня и облилась квасом.

— Ну, ты… — прошипела девчонка, едва сдерживая слезы.

На светлом сарафане расплывалось коричневое пятно. Черт! Очень надеюсь, что кляксу можно отстирать. Помнится, мама, чтобы свести пятна пота с отцовских рубашек, химичила как какой-нибудь заправский химик…

Одно время мы с батей увлекались фотографией, и дома было все, чтобы проявлять, закреплять и печатать. Так вот матушка отжимала у бати фиксаж для пленок, разводила теплой водой, намазывала пятна, смывала и только потом закидывала в стиралку.

Нашу первую стиральную машину я до сих пор вспоминаю с содроганием. Она так завывала, что мне казалось, в ванной живет монстр, который злится на то, что его заставляют стирать одежду. Поэтому однажды он непременно вырвется на свободу и сожрет нас всех, или, в конце концов, лопнет от злости, подавившись папиными носками. Черт его знает, почему именно носками.

Лена едва не плакала, мокрая клякса расплылась аккурат на груди.

— Прости, я не хотел, — извинился я.

Девчонка так на меня глянула, что я счел за лучшее не развивать тему, а молча переждать бурю. Но не выдержал.

— Хочешь, пойдем в общагу, застираешь.

— Спасибо, не надо! — огрызнулась Лена. — Я живу недалеко. Так ты расскажешь что за бумажка такая старая. Если я н ошибаюсь, это старинная карта нашего города?

— Ошибаешься. Во-первых, это не она. Во-вторых, не совсем карта. В-третьих, у нас был другой договор. Будешь еще квас? — с обирался взять еще кружечку, чтобы дать девчонке время окончательно успокоиться.

— Нет!

— А я буду, — с этими словами я развернулся и потопал в бочке.

— Подожди!

Я оглянулся. Лена торопливо допила остатки кваса и протянула мне пустую кружку. Я забрал тару и встал в конец небольшой очереди так, чтобы не потерять девушку из поля зрения.

Собственно, про подсадную утку — это я загнул. Кто бы её так скоро выпустил, если бы Лена была засланным казачком. Умные люди сразу догадаются, что к чему. Значит, здесь что-то другое. Вполне может быть, что девчонка дочка какой-то важной шишки. А дети номенклатуры в Советском Союзе все равно, что дети богов. Бывают, конечно исключения. Но это такая редкость…И в колхоз на перевоспитание «золотых» детишек только в книге можно сослать в жизни родители свое чадушко отмажут. Да еще и потерпевшего виноватым сделают.

Я принял кружку из толстых рук замученной продавщицы и пошел к Елене. Девушка стояла, прислонившись к стволу дерева, и о чем-то размышляла.

— Будешь? — я протянул кружку. — Еще не пил.

— Нет, спасибо. Расскажешь? — Лена качнул головой, показывая на мой карман.

— А ты?

— Можно подумать, сам не догадался! — проворчала девчонка.

— Догадки к делу не пришьешь, — философски заметил я, отхлебывая квас.

— Мой отец… большой человек в городе, — через силу выдавила Лена. — Я не хотела… Хотел вместе со всеми… Но меня начальник опорного пункта знает в лицо… Он у папы… — девушка резко оборвала сама себя. — Он меня узнал и велел отпустить. Видел бы ты, как они на меня смотрели! — будущее светило советской медицины вдруг всхлипнула и разрыдалась.

Всегда теряюсь от женских слез, не знаю, что делать с плачущими девушками в любом возрасте.

— Лен… Ну, ты чего! Да брось ты! Ну, подумаешь, смотрели! На меня вон тоже сегодня смотрели, когда я из кустов выходил. И даже ржали, — мои неловкие попытки утешить вызвали только новые потоки слез.

Вздохнув, я поставил кружку с квасом на землю возле дерева, шагнул ближе и неуклюже приобнял пигалицу. Лена вздрогнула, но, к моему удивлению, не отпрянула.

— Лен, ну, не плачь! Хочешь я тебе мороженку куплю? А? — девчонка всхлипнула, я тяжело вздохнул, погладил по голове.

Сколько обычно плачут женщины? От пяти минут до бесконечности? Или это они обижаться умеют надолго на пустом месте, а реветь быстро заканчивают? Ходишь потом, гадаешь, за что на тебя дуются. То ли дату первого поцелуя забыл спустя полгода с моменты первой встречи, то ли душ не переключил. Хуже, когда подружке муж шубку подарил или кольцо с брюликом, а у твоей нет, но очень хочется. И попробуй не угадай потом с подарком на день рождения. Ну, да, мы же, мужики, телепаты, мысли читать умеем!

Я вздохнул вспомнив свою Галку, с которой мне исключительно повезло. Она просто перечисляла, что ей хочется, а я дарил. Поэтому всегда и сюрприз был, и в подарок жена получала то, о чем мечтала.

Правда, с точки зрения её подруг, мечты у нее были странные. То жесткий диск на терабайт, то приблуду для фотоаппрата, то еще какую железку. Всегда то, чем она потом пользовалась. С моими подарками было еще проще. Мы просто шли в магазин и я показывал ей те железки, которых не было в моей мужской рабочей коллекции.

Поэтому на двадцать третье февраля я не получал носки, а на восьмое марта жена находила шоколадку перевязанную ленточкой. Наша семейная жизнь стала намного счастливей, когда мы поняли, что читать мысли друг друга никогда не научимся, и стали разговаривать.

— Лен, ну, правда, тебе не все равно, что о тебе подумают окружающие? Подумаешь папа! Ведь ты е не из-за папы в нудисты подалась?

— Н-нет! И я не по-о-далась!

— Тем более! Ты — ученый! Изучаешь процесс изнутри, так сказать! А папа здесь вовсе не причем! Ну кто там у вас в медицине самый знаменитый. Думаешь, его сразу всерьез воспринимали?

— Не-е-т! — фух, кажется слезы стихают!

— Вот видишь! Через тернии к звездам, помнишь? Ну и все, вытирай слезки и заканчивай сырость разводить!

— Не ра-азговаривай со мной как с маленькой! — Лена вывернулась из моих рук, сердито глядя на меня покрасневшими глазами. — дома достали! Я для них несмышлёныш! И ты не думай! Я просто перенервничала! И вообще! Теперь твоя очередь! Рассказывай, раз обещал — рассказывай! — девчонка судорожно вздохнула в последний раз и уставилась на меня своими огромными глазищами.

Однако, характерец!

— Да нечего рассказывать! — я неторопливо нагнулся, прихватил с земли кружку с квасом (точно такие советские тяжелые поллитровки стояли у меня дома, для пива. Сохранились от отца).

— Что за схема?

— Ну… — я тянул время, пыталась придумать что-нибудь достоверное, чтобы не втягивать девчонку в непонятную историю. — Понимаешь…

— Не юли! Я же вижу — хочешь соврать! Ты обещал! — указательный палец очень чувствительно ткнулся в мою грудь.

— Да я сам не знаю, честно! — состроил я невинные глаза, но не прокатило.

— Врун! — топнула ногой пигалица.

— Да какая тебе разница, что это? — психанул я.

— Большая! — выпалила девчонка. — В лагерь я не вернусь, а до отъезда еще две недели. Торчать на пляже не моё. А вот разгадать какой-нибудь ребус или головоломку, это я с удовольствием. Я могу помочь, правда! Ты же ведь собираешься исследовать карту и сравнить её с нынешней? А вдруг здесь зарыты клады? Ты видел, сколько там крестиков. Еще и нолики какие-то! Представляешь! Мы найдем какие-нибудь древние сокровища, сдадим государству! А их потом в музей!

Серьезно? А себе двадцать пять процентов от клада? М-да, Леха, отвык ты от чистоты помыслов, когда все людям, а себе потом когда-нибудь. Черт! И ведь не выкрутишься теперь. Я так надеялся, что она просто подняла бумажку и не сунула в неё свой красивый маленький носик! Увы, не повезло!

— Я многое знаю про наш город. Могу символы расшифровать, — похвасталась девушка. — Ну, про символы, не всё, конечно знаю, врать не буду, но кое-что понимаю в шифровании.

— Откуда?

— Брат старший научил. У нас большая разница в возрасте. Он много интересного знает, он… — и снова девушка оборвала сама себя. — Вот и… Я, так сказать, последыш, младшая в семье. Вот меня за маленькую девочку и держат, и в теории мои не верят.

Лена окончательно пришла в себя, и теперь немного стеснялась своей внезапной истерики.

— Слушай, ну, правда. Рассказывать особенно нечего. Ты далеко живешь?

— Тут, за парком! — Лена махнула рукой куда-то в сторону моего дома из детства.

— Пошли я тебя провожу, заодно и расскажу, что знаю.

— Хорошо. Только кружку отдай, — хихикнула девчонка. — А то вон продавщица уже на нас коситься!

— Черт, забыл! Я сейчас!

Через минуту мы шли через парк в сторону той аллеи, на которой мы общались с доктором дядей Колей Блохинцевым.

— Бумажку эту я случайно нашел. В кустах.

Я решил не говорить всей правды и уж тем более не упоминать журналиста: чем меньше Лена знает, тем крепче будет спать. Даи мне спокойней, не полезет выяснять, что да как.

— Ну и вот, бумага старая. Там еще кровь.

Да, е-мое, Леха, ну вот кто тебя за язык тянул, сейчас опять слезы начнутся! Я скосил глаза на идущую рядом Лену. Но девушка как будто не услышала слово «кровь». Помню, в моей юности девчонки начинали пищать, не желая слушать кровавые подробности из фильма, и закатывать глаза от страха, увидев одну каплю. А этой хот бы хны. А, точно, она же будущий врач! Практика небось уже была.

— Ну и мне кажется, это карта наших подземных ходов, со всеми входами и выходами. Я некоторые признал. Места характерные.

— Ну да, башня водонапорная. Я тоже узнала.

И когда только успела, глазастая?!

— Что собираешься делать? — Лена чуть опередила меня и заглянула в лицо.

— Думаю, изучу, посмотрю. пройдусь по городу. Погляжу, что и как. А там видно будет.

— Слушай, а ты полезешь туда?

— Куда?

— Ну, туда вниз? — девушка остановилась и развернулась ко мне лицом.

— Не знаю, а что?

— Возьми меня с собой! — Лена умоляюще прижала руки в груди. — Пожалуйста! — да никуда я не собираюсь! У меня работы и вообще! — я развел руками, показывая, что дел у меня выше крыше, и ни о каких подземельях я не думаю.

— Не ври! Я знаю, полезешь! У меня интуиция, знаешь какая! Я тебе пригожусь! У меня разряд по туризму!

— Давай так, — я вздохнул, осознав, что отмазываться бесполезно. — Если соберусь, я тебе сообщу. Ты что здесь живешь?

Я остановился на углу дома, сообразив, что за разговором мы незаметно подошли к моему дому. Не хватало теперь еще и с отцом встретиться. Черт! Я пока не готов к такому повороту! Увидеться с ним придется, раз уж я планирую глубоко влезть в эту непонятную историю с моими именем, но не сегодня!

— Да, в третьем подъезде, на первом этаже, — бесхитростно выложила девчонка свой адрес.

Вот, правда, в нашем детстве само понятие страх перед чужими и малознакомыми людьми отсутствовал напрочь. Мы верили, что с нами ничего не случится, потому что жили в самой лучшей стране мира, самой низкой преступностью. Родная партия и советское правительство сознательно поддерживали в нас эту веру в светлое будущее, в самый гуманный советский суд и в то, что все люди браться и сестры.

— И квартира у тебя тридцать один, — обреченно вздохнул я.

— Ну да, — удивилась Лена. — Откуда ты знаешь?

— Елена, ты вернулась? — раздался знакомый голос. — Прими сумку.

— Да, бабушка, хорошо, бабушка, — машинально ответила девушка, умоляюще на меня глядя.

— И зови своего молодого человека к нам пить чай с пирожками.

— Спасибо, но не сегодня, — я вопросительно изогнул бровь, пытаясь расшифровать Ленину морзянку.

— Алексей, до завтра, — Лена выделила последнее слово.

— До завтра, — я сделал вид, что не понимаю намек.

— В девять на пляже?

— В девять на пляже, — вздохнул я.

Все мои планы летели псу под хвост. Точнее, одной вредной девчонке под каблук. Загнала-таки меня в угол… нудистка! Да чтоб у нее загар… хорошо лёг!

— До свидания, Лена, приятно было познакомиться! До свидания, дамы, — я попрощался и почти бегом покинул двор.

Таких совпадений не бывает! Или бывают?

До общаги я добрался быстро. Сбегал в душ и завалился спать. Точнее, попытался. Но бумага из кармана, запакованная в целлофан, жгла мозг, требуя срочно найти ответ на вопрос. Вот только где его искать? Снова в библиотеке? Насколько я помню, в нашей Центральной библиотеке хранится первый номер самого старого местного печатного издания, но ничего, чтобы проливало свет на происхождение энских городских туннелей.

Я пытался вспомнить, что еще знаю из будущего про энские катакомбы, но в голову лезла всякая чушь, из серии городские сказки и сказания. Якобы перед каким-нибудь значимым происшествием, природным или общественным (наводнение или очередная революция, война, смена власти) в поземных переходах объявляется сам князь Воронцов — основатель нашего города. В одной руке у князя якобы факел, который светит, но не чадит. А в другой — колокольчик, каким аристократы вызывали слуг.

Обходит, значит, покойный Михаил Семенович город под землей по выстроенным переходам, и там, где случится беда, выходит на поверхность, останавливается и трясет в колокольчик. И на этом месте всенепременно умирает человек. А если, ю остановившись, князь ткнет факелом в кирпичную кладку, именно там, по словам старожилов, непременно случится большой пожар.

Местные старожилы свято верили в эту легенду, утверждая, что лично встречали призрак основателя Энска. Я же всегда с улыбкой сокрушался и просил знакомых дедов уговорить светлейшего хотя бы крестики рисовать на будущем месте страшных событий. Глядишь, облегчил бы жизнь всем спасательным службам Энска. Деды в ответ называли меня супостатом и ФОмой неверующим.

Городская легенда о ВОронце родилась еще до революции. Когда князь умирал на той стороне моря, в своем одесском имении, на кресте обещал беречь и хранить город, который создал, даже после смерти. Согласно мифу, впервые князя видели на берегу в Энске сразу после смерти. И неважно, что умер Воронцов в Одессе, и похоронен там же в Кафедральном соборе, фантазеров это не останавливало. И правда, кто ж призраку-то помешает вернуться через море в любимый городок? Никто. На то он и призрак.

Легенда гласит, будто стоял светлейший в порту на краю мола, долго стоял, смотрел на воду, а потом повернулся, осенил город Энск крестным знаменем и сгинул. И никого из рассказчиков не смущал тот исторический момент, что строить Энский порт начали в тысяча девятьсот третьем году… видимо, князь предвидел строительство и явился в нужном месте, указав потомкам, где и что строить. Ну да ладно.

В следующий раз князь объявился якобы перед наводнением в феврале тысяча восемьсот девяносто второго года. Вроде как за сутки до начала буйства стихии Михаил Семенович прошелся по городу и исчез ровно в том месте, где в моем времени находится автомобильное кольцо, по которому отдыхающие выезжают, чтобы попасть на Должанскую и Камышеватскую косы. Перед тем, как раствориться в воздухе, призрак указал в сторону Камышеватской косы.

В том районе и в самом деле в том феврале случилось наводнение. Зацепило, правда, нашу сторону не очень сильно. В основном досталось Темрюкско-Ачуевскому участку. Виновником разгула воды как обычно оказался юго-западный ветер, задувший со стороны Ачуевской косы.

В тот день, семнадцатого февраля, море собрало хорошую дань по всему побережью Азовского моря. Стихия забрала с собой тридцать один рыбный завод, много рогатого скота, больше полусотни лошадей, тридцать человеческих жизней. Краем бури зацепило и курень Камешеватский казачьего округа (по-современному — станицу Камышеватскую Энского района). Нанесенные глыбы льда снесли несколько рыболовных заводов.

Нагонная вода — это своего рода страшная визитная карточка нашего приморского края. Когда западный или юго-западный ветра уходят в загул, — жди беды. В море воды, так сказать прибывает, а потом ветер стихает, и вся водица уходит обратно. Причем весьма стремительным потоком, смывая все на своем пути.

Энские старожилы уверяют: призрак светлейшего князя Воронцова предсказал наводнение и в тысяча девятьсот четырнадцатом году, когда уровень воды именно в Энске достиг трех метров, а жертвами моря стало около трех тысяч человек по всему Азовскому побережью.

Предупреждал Михаил Семенович и о наводнение в шестьдесят девятом году, когда вся нижняя часть нашего Энска оказалась затопленной. А перед этим юго-западный ветер выгнал воду до такой степени, что на другой берег моря, в сторону Глафировки, можно было дойти пешком.

С моей точки зрения, беды удалось избежать именно потому, что наблюдательные жители нижних улиц научились предугадывать поведение моря, и как оно изменяется, когда приходит западный ветер, который всегда приводит за собой высокую воду. Но таки нет, энчане свято верят в защиту князя Воронцова.

В эти сказки лично я не верил. Потому что такого рода предсказания всегда появляются после того, как несчастье случилось. Как говорится, все мы умные задним числом, а передним ни черта не замечаем.

Притягивали князя Воронцова за уши и к наводнениям уже в двадцать первом веке. Думаю, привлекут еще не раз. Город наш курортный, места интересные, надо же поддерживать легенды, чтобы вызвать интерес у отдыхающих. Раз уж не удалось сделать подземелья экскурсионным маршрутом. Запретили, мотивировав тем, что кирпичная кладка может обрушиться в любой момент.

Сон не шел ни в какую. Я встал, побродил по комнате, попил воды. Мысли крутились в голове, мешая уснуть. Помаявшись, я все-таки запер двери и достал из тумбочки найденную журналистом схему, припрятанную под тетради с конспектами.

Убрал все со стола, протер его начисто тряпкой и осторожно вытащил из целлофана старинный документ, разукрашенный следами времени. Черт, жалко, лупы нет! А так и не разглядишь, что за звери на втором гербе… На двуглавого я не стал обращать внимания. Что в нем может быть интересного? Обычный символ Российской империи.

Меня интересовал другой, наполовину скрытый бурым пятном. Я низко склонился над столом, пытаясь разглядеть ту часть рисунка, который не был испачкан кровью.

Сначала я долго пытался понять, что за звери держат круглый щит внутри самого герба. То ли у художника руки росли из неправильного места, то ли родовых животных было принято рисовать так, чтоб никто не догадался.

Лично я видел лысую собаку, которая стояла на задних лапах, задрав хвост и отвернув почему-то волосатую голову в сторону от цента картинки. Из пасти у нее торчал заостренный язык, больше похожий на наконечник стрелы, чем на собачий.

Я пытался припомнить породы собак повышенной волосатостью на башке, но кроме китайской хохлатой в голову ничего не лезло. Интересно, а на аристократических родовых знаках Российской империи вообще могла оказаться собака? Если рассуждать логически — вряд ли. С одной стороны — хорек знает, что и как оно было на уме у российских дворян, какие традиции учитывались при создании гербовых штук.

Может какой-нибудь боярин там или граф Собакин выбрали своим символом именно пса, чтобы подчеркнуть уникальность фамилии. Чем-чем, а вот геральдикой я никогда не увлекался.

С другой стороны, опять-таки, если рассуждать логически и хорошенько покопаться в памяти, не припомню ни одного старинного семейства, связанного с Энском, с собачьей фамилией. Благодаря отцу я многое знал о родном городе, купцах, помогавших его строить, развивать и украшать. Хотя разве у купцов были гербы? Вряд ли.

Если предположить, что такого рода отличия — привилегия дворян, тогда, получается, на бумаге родовой символ какого-то знатного семейства, связанного с Энском. Кроме фамилии князя Воронцова никого не припомню.

Я завис, перебирая в голове всех известных зверей, более-менее похожих на собак. Мысли перескакивали с одного на другое, и в голове всплыл разговор с доктором. Интересно, что хочет найти в Красном архиве мой отец? И почему батя никогда не рассказывал мне про эти свои поиски?

Став старше, я многое изучал вместе с отцом. Долгое время бредил сокровищами и приключениями, наверное, как и все мальчишки. У бати про запас всегда было очень много историй, связанных с дворянскими, казачьими, бандитскими и другими легендарными кладами Российской империи. Но отчего-то отец никогда не рассказывал мне ни про журнал «Красный архив», ни о том, что существует карта городских подземелий. Скрывал? Или сам не знал?

Черт! А с чего я вообще взял, что эта история про клад? Может, там оружие прятали, как в той истории про подвал и фаэтон. Но тогда возникает закономерный вопрос: нафига нынешним советским товарищам старинная карта, с отмеченными на ней оружейными схронами? Сдать в музей? Продать? Кому можно продать древние пулеметы и винтовки? Коллекционерам?

Стоп, Леха, а сели это черные копатели? Им-то все равно, что копать и продавать. Был бы товар, купцы всегда найдутся.

От долгого сидения и разглядывания у меня затекла шея и заболели глаза. Предположения, одно хлеще другого, измочалили мозг до потери соображения. Я никак не мог уловить мысль, которая трепыхалась где-то на дне сознания. Мысль, явно связанную с кладом и историей Энска. Иначе почему в голове бесконечно вертелась песенка про сундук мертвеца и пятнадцать человек, желающих его выпотрошить? Ассоциации на пустом месте не возникают.

Протерев глаза, размявшись, решил прогуляться в парк, проветриться и ни о чем не думать. Глядишь, оно все само и устаканится. Спрятал бумагу, переоделся и пошел гулять.

Июльский вечер в Энске — время веселого смеха, музыки, танцев, детских восторженных воплей. В парке всегда многолюдно. Красные и черные от загара курортники в нарядных костюмах и платьях неторопливо дефилируют по аллеям Городского парка, стоят в очередях в парковые кассы, чтобы купить билетик на аттракцион. Прогуливаются возле фонтана, наслаждаясь вкусным мороженым и прохладными брызгами.

Детвора носится рядом, по мокрым бортикам, визжа и уворачиваясь от струй воды, которые южный ветерок горстями швыряет в малышню. Слышны испуганные возгласы мамаш, которые одергивают ребятню и велят не бегать по мокрому парапету, чтобы не свалиться в фонтан.

Я брел по парковым аллеям и любовался былым величием одного из старейших кубанских парков. В моем времени парк оказался на грани банкротства. Уничтожены шикарные самшитовые ограждения на клумбах. Вырублены многие старинные деревья. Куда не плюнь, попадешь или в кабак, или в лоток с китайским сувенирным барахлом.

Когда-то на месте парка стояла обычная роща, и первые жители Энска называли её Казенным садом. В тридцатых годах в городе появилась Севастопольская школа морской авиации, начали строить военный городок, изменили планировку западной части Энска. Тогда-то на месте рощи и зародился наш знаменитый парк.

Летчики построили стадион, игровые площадки, беговые дорожки, соорудили ограду вокруг сада. Горожане назвали его Парком училища, когда школа поменяла статус и превратилась в знаменитое на весь Союз Военно-морское авиационное училище.

Во время Великой Отечественной войны на территории бывшего Городского сада базировались воинские части, и парк практически уничтожили. Восстанавливали его всем миром после Победы. Здесь же, в Городском парке, в сорок девятом году похоронили Ивана Максимовича Поддубного — непобежденного никем русского борца, Чемпиона Чемпионов.

Я свернул в сторону фонтана, решив прогуляться в музей Поддубного, посмотреть каким он был в семьдесят восьмом. Бабулька на входе выдала мне билетик и впустила в круглый зал, построенный в виде арены цирка «Шапито». Я разглядывал витрины, в которых лежали вещи легендарного борца, и вспоминал историю, рассказанную отцлм, ю которую очень любил в детстве.

В годы войны Поддубный остался в Энске, хотя ему предлагали эвакуироваться. Борец заявил, что жить ему осталось недолго и бегать от фашистских собак он не видит смысла.

Однажды вечером немецкий патруль встретил на городской улице пожилого гиганта, на груди которого красовался советский орден Трудового Красного Знамени. Фашисты обалдели от такой наглости, но когда признали в могучем русском Ивана Поддубного, отпустили.

Немецкое командование сделало советскому борцу предложение, от которого многие не смогли бы отказаться: уехать в Германию, чтобы тренировать германских спортсменов. Но Поддубный сказал категоричное «нет».

И это второй момент, который я никогда не мог понять, но неизменно восхищался. Ни за советский орден на груди, ни за отказ сотрудничать и покидать Советский Союз, оккупанты не наказали русского гиганта. Самое удивительное, немцы настолько восхищались Чемпионом, что не просто оставили его в покое, но и нашли ему работу, чтобы спортсмен не умер с голоду.

Так Поддубный стал работать учетчиком очков в бильярдной и по совместительству вышибалой в баре для гитлеровских офицеров и солдат. Отец в лицах рассказывал и показывал, как Поддубный, с советским орденом на рубахе, выкидывал на улицу пьяных солдат вермахта. И каждый раз я замирал от ужаса: страшные оккупанты непременно должны были наутро расстрелять нашего борца за такое к ним неуважение.

Но абсурдная история в реальной жизни действительно не имела плохого продолжения. Протрезвев, немцы не только не расстреливали знаменитого гиганта, но и писали восторженные письма родне с рассказами о том, как их одной правой вышвыривал на улицу сам Иван Поддубный.

Самое удивительное, что советская власть, точнее, органы госбезопасности, после войны провели проверку на предмет сотрудничества Поддубного с немецко-фашистскими оккупантами и… оставили пожилого спортсмена в покое. Объявив, что знаменитый борец Родине не изменял, а «коммерция — это просто коммерция».

Я рассматривал старые афиши, письма Поддубного, и вдруг мне в голову пришла мысль: что если поискать рисунок со схемы в энском краеведческом музее? Наверняка там тоже есть старинные бумаги царских времен. Вдруг да и увижу что-то похожее.

Я уже собрался было рвануть в центр города, где находился музей, но вовремя вспомнил, что в советское время государственные заведения работают четко по часам, с перерывами на обед и закрытием ровно по расписанию. И никто меня в музее ждать не будет и после закрытия не пустит. Ну и ладно, значит, схожу завтра. А сейчас самое время выпить пива и выбросить из головы всю эту древнюю муть.

Сменив музейную прохладу на вечернее южное тепло, я пошел к кассам. Захотелось вспомнить детство и прокатиться на колесе обозрения. Наш парк славился своими аттракционами. Энский завод «Аттракцион» в советское время был монополистом по каруселям.

«Колокольчик», «Юнга», «Солнышко» — на них я отрывался в детские годы. Подростком любил «Вихрь», «Орбиту», «Березку». Помню, мечтал быстрее повзрослеть, чтобы разрешили кататься на «Сюрпризе». Эта был самый крутой аттракцион в парке. Самый экстремальный с точки зрения нас, пацанов.

Еще бы! Огромное колесо с отдельными вертикальными кабинками, в которых нужно было стоять, пристёгнутыми одним единственным ремнем. Когда оно крутилось, набирая скоростью, то поднималось практически вертикально над землей. Ощущения, словно ты космонавт в невесомости! Это ли не кайф! Вот и сейчас я решил вспомнить детство, нырнуть в давно подзабытые эмоции.

Решено, сначала «Сюрприз», а потом «Автодром». Давненько я не катался на машинках. Все как-то не с руки, да и не по возрасту вроде.

Возле парковых касс, как обычно, вилась длинная очередь, пищали дети, ворчали нарядные мамы, приводя в сознание капризных оболтусов. Рядом в кафешке играла музыка, курортники наслаждались южными винами и вкусным шашлыком.

Мы с пацанами обзывали его кругленьким: кафетерий был реально круглым по форме. В детстве по осени мы сюда лазили через низкую оградку, когда парк пустел и кафе закрывалось.

Прикольно было кричать, задрав голову вверх, стоя в центре круглой площадки и слушая эхо, отвечающее тебе. А если по ней бегать по кругу, то от топота раздавался звон, поднимался также вверх и отражаясь от крыши, спускался вниз, резонируя под ногами. Уж не знаю, почему так. Может особенности архитектуры. Но осенью это было наше излюбленное место. Самое главное — вовремя заметить сторожа и удрать, чтобы не поймал и уши не надрал, а то и в милицию не отвёл.

Я стоял в очереди, с ностальгией разглядывая цены на билеты. Тогда, чтобы накататься вдоволь, хватало рубля. В мое время, чтобы выгулять семью из трех человек, один из которых ребенок, и в полторы тысячи не уложишься. И это без посидеть в кафе после покатушек.

Двадцать копеек «Вихрь», десять — лодочки, тридцать монеток за «Сюрприз». Когда моя очередь подошла, я протянул в окошко деньги и купил три билета. Мое путешествие в детство завершилось в кабинке колеса обозрения. В Советском Союзе наше Энское колесо считалось самым высоким.

Я наслаждался видами города с высоты птичьего полета. Энск буквально тонул в зелени. На горизонте блестело море в лучах заката. Я видел свой родной дом и даже сумел разглядеть балкон нашей квартиры. Откинувшись в кресле, медленно вертел руль, крутя кабинку. И ровно в тот момент, когда я начал спускаться с самой верхней точки, в одной из кабинок обнаружил знакомую до боли фигуру.

Любимая будущая тёща сидела одна в кабинке, вцепившись в руль и пытаясь разглядеть кого-то внизу. Интересно, кого? Бывшего мужика с ребенком? С нее станется. Я отвернулся, надеясь, что она меня не заметит, и продолжил любоваться алым закатом. «Завтра южак задует, — отметил машинально, глядя на красные волны, заливающие небо. — Ветер южный, никому не нужный… Рыбакам завтра не повезет, рыбы не будет».

Солнце рухнуло в воду, когда я вышел из кабинки. В парке зажглись фонари, высокие густые туи, растущие с двух сторон центральной аллеи, превратились в темный лес. В этом лесу глубокими южными вечерами чего только не происходило: молодняк бухал и бегал покурить, развлекались парочки, которым негде было уединиться; прятались вуайеристы в надежде застукать любовников. В эти же туйки народ и по нужде ходил. Туалетов в парке было два, как говорится под буквами мэ и жо. Ходить туда даже мужикам было страшновато, что уж говорить про девушек. Вот и пользовали заросли акации в дальнем конце парка и хвойные заросли.

Подростками мы считали, если зажевать веткой туи выкуренную сигарету, а шишкой протереть руки, то запах улетучивается напрочь. Вот как раз на этом аромате нас родители и ловили.

Я брел в сторону выхода по боковой аллее, когда услышал женские крики. Не раздумывая, рванул в сторону малышковых аттракционов. Возле карусели толпился народ. Женщины кричали: «Остановите карусель!» Контролер, она же оператор, бестолково дергала ручку двери. Как и почему тётка оказалась снаружи во время работы аттракциона, непонятно.

От кассы, которая находилась в нескольких метрах от «Юнги», бежал бледный испуганный мужчина и призывно кричал: «Алик! Алик!»

— Р-разойди-ись! — гаркнул я, врезаясь на всем ходу в толпу, пытаясь продраться к аттракциону.

— Куда прешь!? Не видишь что ли! Мужчина, осторожней! — кто б там меня услышал!

— Алешенька! — рыдая, какая-то женщина метнулась в мою сторону. — Спаси его! Спаси! Пожалуйста! Ты же спасатель! — заикаясь, закричала будущая теща, вцепившись мне в руку. — Он та-а-ам!

Не раздумывая, я вырвался из захвата, заорал: «Пожар!» — и рванул к ограде. Безотказный способ разогнать любопытную сочувствующую толпу.

От моего вопля толпа на секунду застыла, а потом резко сдала назад, унося с собой Альбину Николаевну и оттаскивая к кассам испуганного мужчину, скорей всего отца неизвестного Алика. Альбина оказалась сильнее, чем я мог подумать. Женщина, вырываясь из объятий толпы, кричала мне вслед:

— Алик! Там Алик! Зацепился! Зацепился! Спаси его! — её попытались оттащить, но теща, оставляя в руках добрых людей рукава платья, вырвалась и помчалась за мной.

Не останавливаясь, я перемахнул через низкий заборчик на площадку аттракциона. Кораблик с десятью каютами катился по кругу. Внутри кабинок сидели дети. Те, кто помладше, ревели и пытались выбраться. Старшие на них шикали, заставляя оставаться на местах. Им вторили материнские голоса, неистово орущие: «Сиди на месте! Сиди, я сказала! Вова! Таня! Света! Дима! Федя!.. Сиди на месте!»

Дети повзрослее, вцепившись в ручки, вытягивали шеи и пытались что-то разглядеть с другой стороны борта. С то самой, которая с моей точки входа на площадку не просматривалась. Некоторые удерживали ревущих малышей, видимо, братиков или сестричек.

— Где? — крикнул я, надеясь, что Альбина меня услышит и поймет. Опасности я не видел, но понимал, что несчастье случилось с ребенком. Только где он, этот Алик?

— У трубы!! — заорала теща.

Я на секунду обалдел: у какой-такой трубы? Потом до меня дошло: ровно в центре кораблика торчала пароходная труба, разделяя поровну десять кают. В дальней из кабинок возле нее сидели три перепуганных мальчишки. Самые маленькие утробно ревели в унисон и смотрели на того, кто повзрослее. Старший, крепко держась за бортик одной рукой, вторую тянул за край, что-то выглядывал за бортиком и кричал: «Держи, держи!»

Я рванул навстречу «Юнге» и, наконец, увидел, что происходит. Корабль тащил за собой мальчишку, который зацепился лямкой штанов за отломавшуюся рейку. Цепляясь двумя руками за поручень, ребенок ревел и пытался поджимать ноги, но у него от страха и боли ничего не получалось. Его волокло по асфальту, он едва успевал подтягивать ноги, чтобы они не попали под скрытые корабельной фанерой железные колеса. Как он оказался вне каюты, вопрос интересный, но не главный.

В два прыжка я подскочил к парнишке, подхватил его на руки и заорал, не выбирая выражений:

— Вырубай, мать твою! Вырубай карусель!

Народ подхватил мой вопль и с новой силой накинулся на несчастную тетку-оператора.

Снять лямку, накинутую на рейку, сразу не удалось, и мне пришлось какое-то время бежать рядом с пароходиком, одной рукой удерживая пацана подмышкой, другой отламывая планку. Когда мне это удалось, я остановился, перехватил ребенка двумя руками и облегченно перевел дух. Мальчишка обхватил меня за шею и заревел что было силы.

— Алик! Алик! — обрадованно закричала будущая тёща и… перепрыгнула через низенький заборчик. Вот уж не ожидал от Альбины Николаевны такой прыти! В этот момент кораблик стал замедлять свой бег, контролерша все-таки попала в свою будку.

— Алеша, дай, дай мне! — плача, потребовала женщина, подхватила ребенка под ноги и потянула на себя. — Алик, ты цел? Алик?

— Ма-а-а-ма-а Аля-а-а! — раздался утробный бас. — А-а-а-а-а! Я не хо-о-оте-ик-ел! — пацаненок развернулся к Альбине, обхватил её шею руками и отлип от меня.

— Тяжело же! — я хотел поддержать, но Альбина Николаевна так вцепилась в парня, что проще у бульдога кость отнять, чем у женщины в таком состояние ребенка.

— Алик, солнышко! Где болит? Скорую! Вызовите скорую! — закричала теща, увидев пацанячьи коленки, счесанные в кровь. — Я на вас в суд подам!

Узнаю Альбину Николаевну, не успела в себя придти, уже угрожает контролерше, которую отпаивали водой в будке товарки. В толпе замелькали милицейские фуражки, и я решил, что пора сваливать в общагу. Пока суть да дело, проторчу тут со всеми протоколами в лучшем случае остаток вечера, в худшем — до глубокой ночи.

Тем более сквозь толпу к нам практически прорвался бледный мужик интеллигентного вида, по всему выходит — папаша горе-матроса и, значит, тот самый возлюбленный дорогой тёщеньки. Глядишь, помирятся.

— Спасибо! Спасибо! — трясущимися губами бормотал мужчина, не сводя глаз с мальчишки на руках у Альбины.

Я потихоньку, подталкивая Альбину к выходу, начал осуществлять свой побег с места происшествия. Вытолкав женщину с ребенком прямо в объятья отца и любовника, я нырнул в толпу и быстрым шагом пошел к выходу из парка.

По дороге остановился у каменной черепахи хлебнуть воды из фонтанчика и немного затереть одежду от крови. Прохладные тугие струи омыли мое разгоряченное лицо., и я с наслаждением припал к источнику. В детстве чего только мы не творили возле этих питьевых фигурок. И пили, что понятно, и устраивали водные баталии.

Зажимали большим пальцем пимпочку, из которой журчал фонтан, а потом убирали и смотрели, у кого выше выстреливала струя. Само собой, и брызгались всласть, когда рядом никого не было.

В современном мире в нашем парке всё и вся только за деньги… Чекушка воды без газа от семидесяти рублей и выше. И это я молчу про цены на мороженное. Через дорогу в семейной магазинной сети лакомство в два раза дешевле. Капитализм, чтоб его…

Да и сам парк превратили в непонятно что. Сплошные кабаки, соревнующиеся в том, кто громче включит музыку. И все аллеи забиты лотками с китайской барахолки. Товары на любой вкус: от мигающих свистулек до надувных музыкальных шаров и водных пистолетов, бусики-браслетики, однорукие детские бандиты.

Гомон за моей спиной усилился, добропорядочные граждане наперебой рассказывали подоспевшим милиционерам, кого и за что нужно посадить. Но едва им предложили стать свидетелями происшествия, как желающие вмиг рассосались. М-да, определенно, есть вещи, которые никогда не изменятся в нашем мире, в каком году не живи. Я вздохнул и двинулся в общагу.

Студенческий приют встретил меня тишиной и прохладой. Оно и понятно, практически все студенты разъехались по домам. Остались такие, как я, которым в принципе некуда было податься (у моего студента, тело которого я занимал, и родни-то не осталось). Те из ребят, кто устроился на работу и договорился с комендантом насчет пожить в общежитие, взамен помогая в ремонтных работах. Остальные разъехались по станицам и селам. Ну, а городские изначально жили у мамки под боком. К нам только в гости захаживали.

Глубоким летним вечером в студенческом доме и вовсе никого, кроме вахтерши, не было. Молодежь разбрелась кто куда: кто на танцы, кто на свиданки, кто на море. Я поздоровался с Агриппиной Тарасовной, по простому тетей Грапой, мельком подумал, надо бы у нее про чудо-доктора поспрошать, а еще лучше про подземелья. Тарасовна была в таком почтенном возрасте, не удивлюсь, если и царя-батюшку застала. Но при этом шуршала электровеником и за порядком блюла строго, без ярого фанатизма, но и спуску студентам не давала.

Тетя Грапа знала всё и обо всём, и обо всех само собой. Госбезопасность с своей шпионской сетью в подметки ей не годилась, настолько отлажено работала Агриппинина система сбора информации. Я притормозил было возле вахты, размышляя, спросить или не спросить. И если спросить, то в первую очередь о чем? Но лень-матушка одолела меня по всем фронтам, и я прямиком отправился в комнату. Прихватил полотенце, сбегал в душ и с чувством выполненного долга завалился спать.

— Лёша, Лёша, очнись, Лёшенька, — кто-то крепко держал меня за руку, окликая по имени.

Хотелось проснуться, но тяжесть в груди не позволяла вздохнуть, не давала пошевелиться. Где-то вдалеке послышались раскаты июльского грома. В наступившей тишине я вспомнил, как умирал там, в своем времени, и забился на кровати, пытаясь вырваться из душных объятий дурного сна. Но тело меня не слушалось.

В какой-то момент я увидел себя словно со стороны. Больничная палата явно на одного, чему я очень удивился. Петрович, что ли постарался, устроил со всеми удобствами лучшего своего спасателя?

Возле меня на стуле сидела… Галка! Моя Галка, живая и совершенно здоровая! «Сон… значит это просто сон!» — мелькнула зрелая мысль, гася не успевший разгореться огонек надежды. И я жадно принялся разглядывать любимые черты.

Все тот же наклон головы, изящный разлет бровей, сурово поджатые губы (Галчонок что-то выговаривал, обращаясь к моему неподвижному телу, опутанному какими-то трубочками). Но в уголках таилась улыбка. Галка не могла долго сердиться ни на меня, ни на кого бы то не было. Только… где же косы-то её длинные, черные? Которые там сладко перебирать в минуты нежности, пропуская пряди сквозь пальцы.

Откуда в мои воспоминаниях стрижка каре? С тех пор как мы встретили и все дальнейшие годы жениховства и семейной жизни ни разу на моей памяти Галка не стриглась, всегда ходила в волосами чуть ниже того самого мягкого округлого места! Что происходит? Я заметался, забился в коконе собственного тела. Датчики тут же запищали, заверещали, мигая красно-зелеными огоньками.

— Доктор! Он очнулся! — закричала Галка.

— Что? Сестра! — раздался зычный бас отца. — Альбина, звоните доктору! Алексей очнулся!

Отец? Живой? Альбина? Теща-то что делает возле моей койки? Приехала мозги Галке моей компостировать про живой труп и загубленную жизнь?

— Звоню! Алик, сынок! И ты здесь! Когда приехал? — защебетала Альбина Николаевна. — Выйдем в коридор! Все, все в коридор! Давайте не будем мешать доктору! Степан Иванович! За мной! Галя!

— Я останусь! — отрезала Галка.

Хотел бы посмотреть на того, кто сумел бы переубедить мою жену, когда она что-то решила!

Так, стоп! Это что, я сейчас обратно в себя вернусь что ли? Это что же получается: семьдесят восьмой год, студенческая жизнь, мошенники, Нина — все это снилось мне в коматозном состоянии, что ли? Кто бы сказал, какой яркой жизнью живут больные в коме, не поверил бы!

Черт, но я не готов! Там же карта и такой шанс раскрыть тайну энских подземелий. И имя, Леха, имя… Наше имя на старом плане. Откуда оно? Но раз отец жив, значит, я смогу все разузнать у него?

Ожидание встречи с родными (с живыми родными!) слегка омрачилось разочарованием. Такое приключение намечалось, а тут нате здрасте, пришла пора просыпаться. Но как же хотелось понять Галку, прижать покрепче, расцеловать никогда, ни за что больше не оставлять её одну. Теперь-то я четко знаю свои приоритеты! Накушался после её гибели… Работа работой, но семья должна быть на первом месте!

Так, стоп! Что-то не срастается, Леха! Если все это время я находился в коме, то каким образом мои покойники вдруг взяли и ожили? Илии это вторе дно сновидения? Ну как в дивергенте, когда героиню «пытали» её же собственными стразами и фантазиями?

И кто такой Алик?

«А-а-а-ли-и-ик» — имя забилось в голове перепуганным женским криком. Точно, я же только что спас одно Алика… И теща была с ним. Альберт, выходит, сын тещиного ухажера, с которым она поругалась накануне. Теперь стало быть помирятся. После такого жуткого приключения либо вместе, либо расстаются окончательно. Да и мальчишка вон как к ней потянулся. Видать, просто чудил из ревности.

Да, но в моем времени Альбина Николаевна была одна и никакого «сыночка Алика» в её жизни не наблюдалось! Откуда сейчас-т выплыл?

— Доктор, он приходит в себя? — мои размышления прервал взволнованный Галкин голос.

— Минуточку, сударыня, — раздался мужской баритон, и наступила тишина, которую прерывали только звуки аппаратуры, да тихое похмыкивание врача.

— Что, доктор?

— К сожалению, ничем порадовать не могу, — виновато-ободряющим тоном произнёс доктор.

— Но как же, Владислав Семенович, Леша сжал мою руку! Мы видели, он пытался подняться! И глаза! Глаза! Он пытался открыть глаза! Я точно знаю! — Галка прижала руки к груди, словно птицу, удерживая в сердце надежду на чудо.

— Увы, такое бывает, — сокрушенно развёл руками врач. — К сожалению, современная медицина, можно сказать, в самом начале пути под названием «жизнь пациента в коме», — философски закончил Владислав Семенович.

Вот ведь… жук витиеватый! Нет чтобы правду сказать! Прогноз там, диагноз! А тут юлит, как уж на сковородке! Бесит!

— Не переживайте милочка! Мы делаем все возможное! Любое улучшение — это маленький шаг.

— К выходу из комы и выздоровлению, — печально закончила Галка вместо доктора.

Видимо, эту фразу врач повторял неоднократно.

— Именно! Ну а сейчас попрошу всех покинуть палату! Больному нуден отдых!

«Отдых! Думай, что говоришь! Я тут походу уже на отдыхался на десять лет вперед!» — возмутился я, глядя откуда-то сверху, как немного полноватый врач выпроваживает с помощью медсестры всю мою родню в коридор. — Все посещения завтра! Сейчас мы еще раз возьмем анализы, обследуем, проверим! — ворковал Владислав, под локоточек выводя из палаты мою воскресшую жену.

Медсестра строгим голосом ему вторила.

— Попрошу покинуть палату! Больному нуден полный покой! При медицинских процедурах может присутствовать только медперсонал! Не переживайте, Галина, за вашим муже хороший присмотр! Вы же меня знаете!

Медсестричка лет тридцати чуть понизила голос: — Галина, прошу Вас, езжайте домой отдохните. И… маму Вашу увезите, пожалуйста! Ну, невозможно просто! Она у вас врач?

Узнаю любимую тёщу! Не так уж она изменилась за время моего отсутствия!

— Нет, не врач, — покачала головой Галка, задержалась на пороге и оглянулась на меня. — Да, хорошо… Но я на Вас рассчитываю, да? Сразу же, сразу же позвоните мне, если вдруг… Хоть что-то! Самая малость! — хрусткая купюра перекочевала из рук моей жены в медсестринский карман.

— Конечно, конечно! Не беспокойтесь! Сразу же позвоню! — с новой силой защебетала медсестра.

— Владислав Семенович! — раздался голос тещи из глубины больничного коридора. — Дорогой мой, приветствую Вас! Так что Вы мне скажете? Я звоню мужу? Он сейчас в Москве! Готов привезти в наше захолустье лучшего кардиолога Москвы! Лучшего!

— Альбина Николаевна, душенька! Не стоит! Уверяю Вас, пока не стоит! Ваш зять в хороших руках! В моих! Прогресс медленный, но он есть! Уверяю Вас!

Дверь в палату закрылась, и я очнулся.

За окном стояла душная южная ночь. Слабый ветерок не приносил прохлады. Я боялся пошевелиться: вдруг нечаянно сорву с себя сложные приборы. Сердце глухо долбилось в ребра, отдавая почему-то в шею ноющей тупой болью.

Осторожно приподнял голову и поморщился. От неудобного положения шея затекла, отсюда и неприятные ощущения. В темноте сумел разглядеть очертания еще одной кровати, по тумбочке возле своей и чужой. В глубине комнаты виднелись крупногабаритный шкаф. Дверь в палату была закрыта. Тишину нарушали только ночные звуки, залетающие в распахнутое окно.

Отчего-то сделалось невыносимо страшно от предстоящей встречи с Галкой. Я давно её похоронил, выплакал, простился. Чуть не спился, прощаясь. Но, черт побери, так до сих пор и не отпустил. Не потом ли с тех самых пор для меня все женщины и не женщины вовсе, а так, подруги дней моих суровых, удовольствие на прау ночей или до тех пор, пока не начинают считать себя моей второй половиной.

А мы с Галчонком не были половинами. Мы как-то сразу с первой встречи поняли, что одно целое и по мыслям, и по духу, и по увлечениям. Одни книги, одни фильмы, одни чувства… С половинками не то. Все поделено ровно пополам. Только у одного обычно часть вдвое больше, а другому достаются остатки.

Я лежал в темноте с широко раскрытыми глазами и не представлял, что я скажу своей покойно жене, внезапно оказавшейся живее всех живых. Что называется, прогулялся в прошлое! Но если меня для этого отправили в далекий семьдесят восьмой, то я готов туда смотаться еще пару раз, чтобы отца воскресить и мать. Так, стоп. Отец, выходит, тоже див.

Интересное кино, это что ж такого я изменил в прошлом за несколько дней, что моя личная история так круто изменилась? Если еще и матушка жива-здорово, то тогда я, пожалуй, попрошусь в командировку назад в СССР еще пару раз. Если это поможет Кольку Веселова воскресить, который спас троих, вытащил из пожара, но сам погиб: придавило рухнувшей балкой в последний заход. Сходил, что называется, за беременной собакой… Собаку выпихнул, а сам…

Перед глазами одно за другим вставали лица погибших при исполнении парней-спасателей. Их, слава Богу, было немного, но каждый — герой, по-другому не назовешь. И за каждого я готов сходить, слетать, сбегать хоть в каждый год из тех семидесяти лет советской власти. Скажут, и вовсе останусь в прошлом, лишь бы только к жизни вернули.

— Шухер, паря, Кузьмич! — забормотал сосед по палате, проживая во сне свое прошлое.

Я улыбнулся, надо же, Кузьмич меня и в настоящем преследует. И только через пару секунд до меня дошло: на соседней койке сопел Женька. А я по-прежнему нахожусь в стране Советов в семьдесят восьмом году в двадцатом веке.

Не поверив самому себе, я резко поднялся с кровати и тихо подошел к соседу. Точно, Жека. Дрыхнет без задних ног. Это ж надо как меня рубануло после развеселого дня. Я даже не слышал, во сколько он пришел. Обычно я сплю чутко, особенно в непонятных ситуациях. Мои теперешние обстоятельства выглядели более чем странными.

Я вздохнул, нацепил тапки и осторожно выскользнул из комнаты. Дико хотелось пить, и я двинул в сторону общажной кухни. Тускло освещенный коридор студенческого советского общежития напоминал декорации к фильмам ужасов. Эффект усиливал монотонный звук, нарушавший тишину с равными промежутками. От этого даже мне, повидавшему виды пятидесятилетнему мужику, стало вдруг не по себе.

Пока до меня не дошло: кто-то просто забыл закрыть кран в пищеблоке и капли воды разбиваются о чугунную эмалированную раковину. Это произведение уродливого советского производства ставили повсеместно. Лет с десяти моей семейной обязанностью стало мытье посуды.

Ох, как я не любил эту широкую лохань, на дне которой лежала пластиковая решетка, чтобы не царапать эмаль посудой. А в сливе лежала затычка, чтобы остатки пищи не попадали в трубу.

Ненавидел эту заглушку всеми фибрами своей детской души! За этот самый пищевой мусор, который отчего-то вызывал во мне недетскую брезгливость. Чтобы вытряхнуть из сеточки остатки еды, я отрывал кусочек газеты и с ее помощью брал фильтр в руки.

Если вспомнить, в каком говне с восемнадцати лет мне приходилось копаться, таская останки человеческих тел, то возникает вопрос: откуда в пацаненке, который спокойно брал в руки жуков, пауков, головастиков, лягушек, мертвых воробьев, появилось это чувство?

Наверное, мозгоправ смог бы докопаться до истинных причин такой брезгливости, которая присутствует во мне до сих пор. В моей раковине нет затычки для слива. Мне проще применить жёсткую химию для прочистки труб, чем взять эту хрень в руки. Но психологические проверки мы, спасатели, проходим на ура. Долго ли умеючи переиграть заумные тесты и получить нужный тебе результат.

Я неторопливо шел по коридору, заворожено слушая ночную капель. Где-то что-то скрипнуло. Я остановился, замер и прислушался. Тот почти гробовой тишины зазвенело в ушах. Я пожал плечами — показалось — и двинул дальше.

Добрел до кухни, решил не включать свет. Наощупь раздобыл стакан с полки, налил воды и залпом выпил. Второй порцию пил уже с чувством, с толком с расстановкой, наслаждаясь каждым глотком.

Подумал, надо раздобыть тару побольше, и охлаждать воду в холодильнике. В нашем городе холодные напитки жизненная необходимость. Из водопроводных труба летом бежит настолько тепленькая жидкость, что ни о какой свежести речь н идет от слова совсем.

Сполоснул стакан, улыбнувшись своим мыслям, крепко закрутил кран и решил выйти на балкон, подышать ночным воздухом. Спать не хотелось. Я стоял, глядя на ночной город. В голове было пусто. Мысли ушли на покой. Не хотелось даже анализировать странное сновидение.

Где-то в ночи раздался визгливый женский смех, и сразу же в голове возник вопрос: почему Галка во сне была с короткой стрижкой, если я никогда её не видел с такой прической? Да и все вокруг казалось реальным. Если бы не живые мертвецы, я бы не усомнился в том, что меня вернули обратно в двадцать первый век, в мое собственное пятидесятилетнее тело, которое лежит себе в реанимации после сердечного приступа.

Может все-таки мои действия здесь имеют эффект пресловутых крыльев бабочки? И я здесь и сейчас, находясь в теле студента, меняю самому себе жизнь в далеко потом?

Что если любимая теща неслучайно попалась мне на глаза, и я буквально натыкался на нее каждый день? Что если история с её спасением, а потом и спасение мальчишки по имени Алик — это звенья одной цепи? В моем прожитом будущем у Галки не было брата. Стерва и эгоистка Альбина Николаевна жила одна. Ни один любовник рядом с ней долго не задерживался, уж больно характерец у тещи был крут и вреден для мужского здоровья.

Во сне же Альбина казалось вполне себе человечной, называла Алика сыном… Что если я изменил её судьбу своим двойным вмешательством? Мы никогда не были с тещей близки, и о своей молодости она рассказывала редко и исключительно в радужных тонах. На каких курортах отдыхала, какие мужчины за ней там ухаживали, кто её куда возил.

Что если этот мужик — та самая главная её любовь, и потеря его по собственной дурости, Альбина просто не сумела простить саму себя, и стала такой, какой я её знаю. Истеричной дрянью.

Что если я изменил её судьбу? Судьбу мальчишки и его отца? Они помирились, Альбина Николаевна вышла замуж за своего ученого, Алик перестал чудить, и получилась полноценная семья. А потом в этом браке родился второй ребенок — моя Галка?

От духоты и бессмысленных вопросов заныли виски. Я собрался было свалить с балкона, еще раз попить водички и вернуться в свою комнату, как вдруг услышал чьи-то приглушенные голоса.

Я заколебался: обозначить или нет свое присутствие на балконе? А вдруг идут мимо, а тут я выскочу со своим «здрасте, я ваша тётя», напугаю людей. Кто его знает, откуда ик то посреди ночи идет? Еще ненароком спалю какие-нибудь тайные романтические отношения. Оно мне надо? Вот именно, Леха, мне оно не надо! Так что стоим, ждем, не отсвечиваем.

Я прижался к стене, стараясь полностью слиться с серым бетоном и очень сильно надеясь, что парочка на балкон не пойдет. «Вышел покурить», — будет звучать глупо, потому как черт его знает что отвечать на вопрос: почему спрятался?

Чувствуя себя неловко, я разглядывал звезды, и тут мне показалось, что я услышал свое имя. Точнее, фамилию. Мучился я недолго, чуть сдвинулся к открытой балконной двери и стал откровенно подслушивать, решив, что если мне померещилось, сразу же прекращу.

Два парня тихо переговаривались на кухне, стараясь не шуметь и не громыхать, кажется, чайником. Зашуршала тонкая струйка воды, мягко ударив в алюминиевое дно. Чиркнула спичка, запахло подожженной серой. Негромко клацнула крышка, когда чайник поставили на огонь.

У нас дома было два чайника: праздничный и повседневный. Блестящий мельхиоровый с выбитым на донышке глухарем. По выходным и праздничным дням воду кипятили в нем. Уж не знаю, почему мама так придумала, но субботние чаепития от этого становились чем-то необыкновенным для меня. Особенно когда на стол ставились большие тарелки с пирожками и сладким домашним пирогом с абрикосами или яблоками.

Среди недели для быстроты и удобства пользовались обычным «мышиным» электрическим чайником. «Мышиным» прозвал его я в раннем детстве. Меня всегда смешил провод, торчащий из посудины. Пузатый электрический агрегат из-за этого шнура казался мне большой важной мышью, которая подогревает воду.

— Может, покурим? — раздался тихий голос.

Я вздрогнул и напрягся: бежать некуда, разве что с балкона прыгать. Но с третьего этажа больно-то не разгонишься, а висеть на руках, чтоб не застукали и не обвинили черти в чем, такое себе удовольствие. Я решил было уже выйти из засады, но второй голос остановил курильщика.

— В комнате в окно подымишь. И так отсвечиваем. Зайдет кто, а мы тут с тобой среди ночи.

— Как зайдет, так и выйдет, — фыркнул собеседник.

Голос показался мне знакомым, и я осторожно придвинулся еще ближе к дверному проему. Высунуться не рискнул, в темноте все равно лица не разгляжу, а попадусь — стыда не оберешься.

— Не нравится мне этот Лесаков, — продолжил разговор курильщик. — Мутный он какой-то последние дни. И чё Кузьмич с ним носится как курица с писаным яйцом?! Подумаешь, спасатель, руки золотые, технически подкованные! — кривляя мичмана, продолжил болтливый. — Дать бы ему по кумполу. Строит из себя… спортсмен… — зло прошипел… Игорек!

Неожиданно, однако. Я представил, как выходу сейчас на кухню, и ласково так объясняю вертлявому: так, мол, и так, дорогой товарищ, я не рубль, чтобы тебе нравится. Представил и едва не заржал. Игоречек то еще ссыкло, если судить по тем крохам информации которая сама пришла мне в руки. Как минимум провокатор, как максимум — подсадной у непонятной шайки-лейки, которой заправляет Борода.

— Я б не отказался, — скрипнул зубами второй ночной любитель чая. — Да дядька запретил.

— Слушай, а чё там у тебя с этими дятлами? Машину взял или деньгами отдали? — в голосе Игорька послышалась едва скрываемая зависть. — Везет тебе, дядька тебе такие дела доверяет. Я сколько просил, а он мне: Игорек, ты мне для других дел нужен! — закончил вертлявый, неумело кого-то копируя. — Слышь, Борода, может, попросишь за меня, а?

Точно, а я-то думаю, откуда я некурящего знаю! Это ж мой дорогой друг Сережа, который пацаненка в туалете хотел отметелить! Ну что за день такое, что ни рожа, то Сырожа!

— Дурак ты, Шкура, и не лечишься, — в сердцах цыкнул Бородатов и выключил конфорку.

— Чё разу дурак! — возмутился Игорь. — Сам небось денег не считаешь! А я на одну стипуху живу! На нее попробуй, проживи!

— Вот я и говорю, дурак! — Борода вздохнул, но не стал объяснять, почему так думает.

Я согласился с Бородатовым. Из-за этого придурка разговор обо мне оборвался на самом интересном месте.

Что не так с моим студентом? Или это уже мои проблемы, а не того парнишки, тело которого я занял?

Внезапно я понял: большая часть жизни второкурсника Алексея Лесакова осталась за кадром. Если в первые дни нет-нет, да и всплывало в памяти то одно, то другое, то теперь некие силы, закинувшие меня назад в прошлое, решили — хватит, пуская дальше выкручивается сам. И как при таких раскладах понять, почему Игорек вдруг взъерепенился на Лесакова? В глаза лебезит и дружелюбно скалиться, а за спиной злиться и завидует что ли? И вот вопрос: чему модно завидовать в жизни обычного советского студента?

Вряд ли тому, что Леха втихаря торгует алкоголем с подачи тети Дуси. Значит, было или есть что-то еще. И кто такой этот дядька, о котором шла речь? Родственник Бородатова? Или главарь шайки мошенников, которые связаны с чудо-доктором? А может сам лекарь?

Судя по всему, Борода уже и сам не рад, что связался с жуликом. Надо попробовать узнать, что он вообще за человек, Сергей Бородатов. Может, и правда вляпался по глупости, теперь не знает, как вырваться? Если так, попробую помочь, не в первой.

— Чё сразу дурак-то? — обиженно буркнул Игорь. — Ну. Не на одну. Но ты-то поди больше получаешь. С одного массажа-то, да и дядька работенку подкидывает. А я все на побегушках у вас. Надоело! Вот чё! — зло продолжил Шкура.

Шкура, надо же, по фамилии что ли, кликуху получил? А что, ему подходит. Шкура и есть, кто еще заманивает и линяет, чтоб не заподозрили. Да и жадный, судя по всему.

— Кружки бери и пошли, — холодно распорядился Борода. — Языком меньше трепи, глядишь, и тебя… привлекут… Главное, Шкура, чтобы привлекли не органы правопорядка. Тебя ж пальцем ткни, и ты всех сдашь. А от Лесакова держись подальше. Приказа не было. Значит, ша, медуза, море рядом. Усёк?. Узнаю за инициативу, бОшку отверчу лично, ясно? Мне проблемы с дядькой не нужны. С милицией тоже. Пошли уже.

— Чёт вы начинаешь? Я кремень! — засуетился Игорек. — Ты это… Слышь, Серега, ты дядьке-то не говори ничего, лады? А я что, я — могила!

— Пошли уже… могила, — мне показалось, или в голосе Сергея звучало едва скрытое презрение.

— Иду, иду. Ща, подожди, обстановочку гляну, — голос Игоря отдалился и тут же раздалось негромкое. — Фарватер чист, погнали!

— Тьфу ты, придурок, — тихо выругался Бородатов, и на кухне всё стихло.

Через несколько минут я перестал слышать шаги в коридоре и, подождав еще пару минут, вернулся на кухню. В помещение оказалось теплее, чем на балконе. Вес-таки наши южные ночи порой обманчивы. Под утро можно и подмерзнуть, если, конечно, градусник не показывает сорок плюс, как в моем времени.

Начинало светать. Я окинул кухню взглядом и решил, что горячий кофе мне не помешает. Набрал в другой чайник воды, поставил на плиту и задумался.

Не нравилась мне вся эта кутерьма вокруг студента Лесакова. Понять бы — я уже что-то натворил или молодого Лехи грехи? Ни с того, ни с сего резко захотелось курить. Вот ведь… Походу, дух или душу, или остатки памяти бывшего жильца покинули тело окончательно. И теперь, дорогой товарищ Лесовой, крутись, как хочешь, выбирай слова и выражения, чтобы не спалить свое нездешнее происхождение.

Чайник зашумел. Я погасил конфорку, подхватил посудину в одну руку, в другую взял первую попавшуюся кружку и отправился в свою комнату.

Женька по-прежнему дрых без задних ног. Я поморщился, судя по перегару, погулял сосед хорошо. М-да, давно ли, Леха, ты стал таким снобом? Сам-то что творил в прошлой жизни?

Я налил себе кофе, поморщился. Эх, мне сюда бы кофемашину и «Лаваццу»! а не вот эту баночку с индианочками! Но за неимением лучшего будем пользовать то что есть.

Пару ложек в кружку, кипятка, сахар в прикуску. Привычка макать сладкие кубики в чай или кофе у меня осталась с детства. Бабушки в тумбочке всегда стояла плошка с кусковым сахаром. Это было лучшее лакомство для меня, хотя шоколадные конфеты я тоже уважал. Но пить с бабулей за столом, покрытым цветастой скатертью, густой чай вприкуску с сахаром — лучше не придумаешь!

Вот и сейчас я подхватил несколько кусочков, взял кружку с кофе и уселся на подоконник встречать рассвет, заодно и мысли в порядок привести. Под бодрящий напиток мыслительный процесс у меня всегда шел хорошо.

На горизонте серело. Ночь отступала, постепенно возвращая небесам краски жизни. Негромко начали перекликиваться первые птицы. Где-то дурниной заорал петух. На него со смаком огрызнулись дворовые псы и снова все стихло. Последние мгновения тишины перед очередным бурным днем. Эх, хорошо-то как! Еще бы понять, что происходит и при чем тут я?

Утро стремительно ворвалось в южный город. Только что предрассветные сумерки голубовато-розовым пятном разливались по небу, и вот уже солнце высоко над линией горизонта поливает горячими лучами улочки провинциального городка, едва успевшие остыть от жары.

Наш городок в эту эпоху утопает в зелени. Теннистые аллеи, клены, ясени, тополя, море роз и самшитовые живые изгороди на клумбах. В мое время бездарные гороские хозяева практически превратили Энск в пустыню. Шикарные деревья по Ростовской и Гоголя, которые создавали не просто арочную аллею по обе стороны от дороги, но и давали густую тень, в одночасье вырубили под надуманным поводом: «Старые, вот-вот упадут».

Чистые спилы плакали смолой вместе с горожанами. Парад дровосеков длился несколько лет. От равнодушных чужаков, заседающих на административных постах, жители получали пустые бумажки-отписки. Вскоре лесорубы пришли в парк, и началась вырубка паркового массива под новые кафешки, павильоны, лотки… Хиленькие саженцы, посаженные взамен добротных деревьев, гибли в течение года. В нашей жаре за ними нуден хороший полив, которого городские власти не могли (читай, не хотели) организовать…

Одним глотком я допил кофе и спрыгнул с подоконника. Женька по-прежнему дрых без задних ног, время от времени вскрикивая и что-то бормоча себе под нос. Я накинул на него простыню, сползшую во время сна, налил в кружку воды и поставил на тумбочку. Хорошо бы холодного квасу, но чего нет, того нет!

До начала рабочего дня оставалось несколько часов, и я решил прогуляться по военному городку, освежить в памяти те места, где в детстве с пацанами находили входы в подземелье.

Быстренько закинув чайник на кухню, сполоснул кружку, привел себя в порядок, и покинул общагу под бдительным взглядом бабы Гриппы. Увидев меня в такую рань, она удивилась, но спрашивать ничего не стала, чем, в свою очередь очень озадачила меня. Как так-то? Или потом разведка донесет, где, когда, зачем и почему? С подробностями.

Город потихоньку оживал. Дворники шкрябали метлами. Одинокие граждане возвращались с ночных смен. Наш населенный пункт и по сей день никак не может четко определить свой статус: то ли мы курорт, то ли порт.

А при советской власти выбирали между курортом, портом и индустрией. В Энске на многочисленных промышленных предприятиях жила, трудилась и процветала рабочая элита. На благо державы работали «Полиграфмаш», «Аттракцион», «Станкозавод», швейная и обувные фабрики, молочный, хлебный, бондарный, судоремонтный, металлоизделий, рыбный, консервный и пивной заводы, мясокомбинат.

И все это в одном маленьком стотысячном морском городишке. Все прос… потеряли и разрушили. Несколько лет назад по кирпичикам разобрали останки станкозавода. Горожане пытались спасти старинное административное здание, требовали признать его исторической ценностью. Но все упиралось в знаменитую фразу «денег нет, но вы держитесь» и в абсолютное нежелание администрации города шевелиться.

Здания консервного завода приходят в упадок, зарастая травой и деревьями, впору постапокалипсис снимать. Собственно местные фотографы в развалинах цехов этим и занимаются.

На консервном заводе в одну осень мы проходили практику. Уж и не припомню, что мы там делали, но томатным вкуснейшим соком просто упивались! Помидоры, кстати, на консервы шли наши энские, с колхозно-совхозных полей, как и фрукты-ягоды из местных садов. Каждый год в сентябре всей старшей школой мы отправлялись по району собирать помидоры, помогать колхозам в битве за урожай.

Бескрайние поля, огромные контейнеры, и мы с ведрами. Тут же собирали урожай, здесь же устраивали помидорные баталии, за что получали чертей от учителей, тут же ели эти самые красные вкусные овощи, срывая прямо с куста, немытыми. А потом, уработанные, рассаживались по автобусам с полными ведрами красной вкуснятины, и ехали в город с песнями. Хорошее было времечко.

Современные дети только и знают, что права к месту и не к месту. Попробуй их на субботник выгони, или полы в классе заставь помыть. К пятому классу многие девочки веник в руках ни разу не держали. Что уж за пацанов говорить. Мы вот мыли, дежурство шло по классам, и коридоры в нашей четвертой школе широченные были, и лестницы чугунная, и полы деревянные. А ничего, не померли. Дрались за право быть дежурным по этажу, чтобы на уроках не сидеть.

Я неторопливо шел, разглядывая знакомые места, и воспоминания сами собой всплывали в памяти. Много чего ушло с молотка в лихих девяностых, было приватизировано, продано перепродано.

Наверное, из всего городского имущества повезло только гостинце «Ейск». Последние лет десять местные предприимчивые бизнесмены пытаются убедить мэрию выставить её на торги, с пеной у рта и жадностью в глазах доказывая не рентабельность предприятия. Оно может и так. Да только уйдет с молотка, разломают к чертям собачьим, и построят очередной бессмысленный и беспощадный торговый центр. Этого добра, как и кафешек-кабаков, в нашем городе едва ли не по одному на каждого жителя.

Я брел по родным и любимым с детства улицам города, слушая пение птиц и наслаждаясь каждым метром дороги по пути к водонапорной башни. Знаменитый «Военторг» и летное училище с самолетом на постаменте, на который мы забирались, замирая от ощущения опасности и нагоняя, который получим, если поймают.

Старая аптека в желтой панельной пятиэтажке. Позже чего только в ней не было: и парикмахерская на два зала, и магазин, и жилищная военная контора. А вот и родная четвертая начальная школа. Еще целая с огромным двором, с несколькими жердёлами во дворе. Побеленным каменным уличным туалетом типа сортир в дальнем конце у забора. Бегать в него зимой было то еще удовольствие. Зато позади школы целый сад с фруктовыми деревьями. Там мы бесились на переменах, если, конечно, не висели на турниках, пока девчонки прыгали в свои резиночки.

Говорят, при царской власти здание нашей школы было конюшнями. Может и не врут. Длинное здание с большими окнами, деревянными скрипучими полами, огромной столовой при должном воображение вполне можно переделать в конюшню и обратно. Полуосвещенный коридор начинался маленьким предбанником с умывальником и заканчивался свята святых — кабинетом директора.

В это коридоре в холода мы бесились и орали, играли в мяч, прыгали, стояли на ушах. Здесь же с нами играли и пионервожатые. После уроков многие ученики оставались на продленку. Сначала уроки, потому игры. Бывало нас и в кино водили. Красота.

Сейчас на месте начальной школы стоит современная кирпичная многоэтажка с мазазинчиками в полуподвальных помещениях. Напротив панельная девятиэтажка, жиле в котрй получали преимущественно военнослужащие.

А рядом вот она, высокая широкая серого цвета мрачная водонапорная башня. В детстве она навевала на нас жуть с черными глазницами пустых окон. Лет в восемнадцать я прикидывал, когда заработал много денег, возьму башню в аренду и открою там клуб или ресторан. Как раз время начиналось такое, предпринимательское. Когда уе с деной я вернулся в роднйо город, ктото таки осуществил мою мечту. И сейчас на верхушке водонапорки ресторан «Семь ветров».

В этом времени водонапорная башня все также стояла пустой и заколоченной. Именно под ней находился один из проходов вниз, под землю. Интересно, сумею ли я сейчас туда попасть и найти вход? Я-то с друганами лазал туда подростком, был щуплым и ростом поменьше.

Хотя именно сейчас я лезть в подземелье не собирался. Так, разведка на местности, осмотр территории, чтобы освежить в памяти, что и как. Я свернул на узкую тропинку мимо генеральского дома и уже собирался выйти на дорогу, когда что-то привлекло мое внимание.

Мелькнула мысль, что внутрь башни забралась крупная собака и теперь пытается выбраться через щель в досках обратно. Я, было, дернулся помочь, но тут из проёма показалась мужская рука. Быстро спрятавшись за дерево, я принялся наблюдать. Через пару минут сооружение из сколоченных вкривь и вкось деревяшек аккуратно распахнулось. Кто-то очень умный сообразил, что установка новой двери привлечет больше ненужного внимания, чем старые гнилые деревяшки.

Сначала показалась голова в кепке с длинным козырьком, низко опущенным на лицо. Я напряг зрение, боясь пропустить тот момент, когда мужик поднимет голову. Но тут во дворе въехал мусоровоз, перекрывая обзор. Я кинулся вправо, но не успел. Когда я обогнул машину, мужик уже исчез в неизвестном направление.

Выругавшись от разочарования, я решил не рисковать и понаблюдать какое-то время за странным входом в водонапорную башню. Мало ли, может товарищ там не один был. Может, там у сантехников или слесарей каморка рабочая, а я ту понапридумывал себе.

Укрывшись за деревом, я прислонился плечом к шершавому стволу и приготовился к долгому ожидания. И удача-таки мне улыбнулась.

А если там и вправду кто-то есть? Зачем так откровенно показывать свое интерес к дряхлеющей заброшке? Я замедлил шаг, тихо подошел сзади к увлеченно разламывающей доску девушке, и не удержался.

— Нарушаем, гражданочка? Попр-р-рошу ваши документики!

— Ой, простите, пожалуйста! — взвизгнула убежденная нудистка Елена, в миру будущий врач. — Туда котенок забежал, вот я и… Ну ты и гад! — девчонка, наконец, развернулась и увидела, что за милиционер требовал у нее паспорт. — Напугал! — острый кулачок сильно ткнул меня в грудь.

«Однако, это становится уже какой-то нехорошей традицией», — подумал я, чуть поморщившись, но не подавая виду.

— А, ну, быстро пошли отсюда, — улыбаясь, прошипел я, схватил Лену за руку и потащил подальше от башни.

Все наблюдение мне испортила. Если внутри и был кто-то еще, то теперь будет сидеть до морковкиного заговенья, пока не убедиться, что фарватер чист!

— Да отпусти ты меня! Я сейчас милицию позову! — возмутилась девчонка, пытаясь вырвать руку из моего захвата.

— Зови! А я скажу, что ты у меня кошелек стырила!

— Что-о-о!? — Лена захлебнулась возмущением и остановилась. — Да как ты смеешь! Ты! ТЫ!

— Я, я! Идем, говорю! Поговорит надо!

Точнее, попыталась это сделать. Но я упрямо тащил её вглубь двора за генеральский двор. Там нас никто не увидит. С одной стороны стена дома скроет нас от чужих глаз, с другой не повзолит увидеть, что происходит, забор летного училища, хоть прозрачный, зато около него растут густые кусты и, если мне не изменяет память в моем детстве где-то в них стоял столик с лавочкой. И еще один плюс в том, что я смогу контролировать подходы. И если вдруг, что маловероятно, следил за Леной, и попробует подойти к нам поближе, я обязательно увижу.

— Да пусти ты меня! — шипела Лена разъяренной кошкой. — Пусти, кому говорят! Ну, погоди! Я тебе устрою!

Девушка попыталась стукнуть меня сумкой с фонарем, но я успел увернуться.

— Не делай так больше, — предупредил я и резко остановился.

Девчонка от неожиданности едва успела притормозить.

Слушай, будь человеком, а? Пойдешь сама, по-хорошему, отпущу. Поговорить надо.

— Больно надо! Пусти, кому сказала! — Лена попыталась лягнуть меня ногой, но я увернулся. Девушка дернулась, рассчитывая после лягания на эффект неожиданности. Он, может, и сработал бы, если бы она попала туда, куда целилась. Я понял, не договоримся. Вздохнул и сделал первое, что пришло в голову: стремительно придвинулся вплотную, наклонился и поцеловал.

Все случилось настолько быстро, что девушка не успела понять происходящее. Когда осознание сработало, Лена забилась в моих руках, замолотила кулачками по груди, пару раз прошлась случайно по моим ногам. Хорошо хоть не на каблуках была. А шлепки без острых носков — это не страшно. Но я только крепче ее обнял, не обращая внимание на жалкие попытки вырваться. Сопротивление потихоньку угасало и наступил тот волшебный момент когда девушка ответил на мой поцелуй.

Целовалась она… невинно. Сразу стало понятно — не целованная. И тем удивительней для меня стало открытие. Умница, спортсменка, комсомолка (что вероятней всего), красавица, будущий врач и убежденная нудистка (на минуточку!), которая не умеет целоваться?! Да такого просто не может быть! В мое время так уж точно! А оно вот оно — есть! Стоит в моих руках, дрожит, и робко, и несмело, нежно целует малознакомого парня. Сла-а-адко!

Давно мне не было так хорошо! До головокружения! Черт, Леха, кобель ты старый! Ты что делаешь? А если вдруг по какому-то невероятному везению, в качестве беспощадной плюшки или белого рояля, тебя вернут в твой родной двадцать второй год? Что с ней будет? Это ж трагедия на полжизни! Такие, как она, влюбляются раз и на всю оставшуюся. Я судорожно вздохнул, и осторожно отстранился.

Лена стояла, тяжело дыша, раскрасневшаяся, смущенная, с закрытыми глазами. Я нежно взял её ладошку, переплел свои пальцы с её тонкими и повел в сторону беседку. Девушка пошла за мной, совершенно не сопротивляясь.

Спустя полминуты девушка открыла глаза, покосилась на меня, но ничего не сказала. Так мы и дошли в полном молчание до генеральского дома и свернули за угол. За поворотом Лена немного оживилась и перестала кусать и без того слегка припухшие губы. Завертела головой. Видно было, что в этом месте она впервые. Странно, я думал, все местные, кто родился и вырос в военном городке, знают все уютно-злачные закутки.

Хотя да, девочка из интеллигентной семьи и все такое. Я, собственно тоже из приличных буду, но все-таки пацан, мама никогда не могла удержать меня во дворе. Где мы только с пацанами не лазали! И на обрыв, и на стройках, и по котлованам! Отец посмеивался и не мешал. Матушка причитала, мазала коленки зеленкой, и старалась несильно держать меня в ежовых рукавицах. Главное, чтобы домой вовремя и учебе не мешало.

Мы остановились возле густо разросшегося куста сирени, полностью скрывшись от взглядов случайных прохожих. Лавочки и стола я не обнаружил, наверное, они появились позже в той моей жизни. Здесь её еще не построили трудолюбивые руки неизвестного жильца.

— Откуда ты здесь?

Мы выпалили вопрос одновременно, глянули друг на друга, и вдруг искренне расхохотались. Смеялась Лена задорно и весело. На щеках появились ямочки, а челка то и дело падала ей на лицо и девушка все время пыталась её сдуть. Но когда смеешься, дуть на волосы сложно. Мы оба это понимали и принимались хохотать по второму кругу.

Видимо, не у одного меня выдался вчера сложный день. Смех лечил и делал нас чуточку ближе.

— Так откуда ты здесь? — я успел спросить первым.

— За хлебом вышла, — вызывающе вздёрнув носик, ответила Лена. — А ты?

— А я за молоком, — улыбнулся я, и мы снова засмеялись. — А если серьезно?

— Ну… После того, что ты мне показал, я долго уснуть не могла. А потом вспомнила кое-что, полезла в старые папины книги, в которых всякие разные факты о нашем городе, и нашла там ту самую карту, которую ты мне показал.

Сказать что я обалдел, — это ничего не сказать! Откуда? Значит ли это, что у моего отца была точно такая же карта, если доктор и батя всю жизни интересовались историей и тайнами Энска? Если да, то почему отец никогда мне не показывал и даже не рассказывал про эту странную схему с гербом и с непонятной подписью?

На какое-то время я просто выпал из жизни, погрузившись в собственные мысли.

— Леш, ты чего? — окликнула меня Лена.

— А? Да так, ничего.

— У тебя лицо такое было … — девушка попыталась показать, какое именно, но потом сдалась. — Отрешенное. Словно ты где-то не здесь.

— Я здесь и сейчас. И с тобой, — улыбнулся я, глядя в ее глаза.

Лена чуть недоверчиво смотрела на меня, пытаясь понять? Отыскать ответы н невысказанный вопрос? Я не знал. Но чувствовал себя странно. Мне казалось, я должен испытывать к себе как минимум легкое отвращение за то, что заморочил девочке голову до такой степени. Первый случайный поцелуй вызвал ответную реакция.

Тут, как говорится, если бы я ей не нравился, она бы сумела за себя постоять. Укусила бы на крайний случай. Ну и я бы поучаствовал, не насильник я все-таки. Женское «нет» вполне понимаю.

Угу. Главное себе-то не ври, дорогой друг Леха! Понравилась она тебе еще там, на нудистской полянке. Сильно понравилась. Стал бы ты целовать малознакомую бабу, пардон, девушку, если бы в душу она тебе не глянула. Нину в расчет не беру. Там просто нормальная живая физиология. Двое взрослых людей, которые знают, чего хотят друг от друга. А здесь…

«А, гори оно все синим пламенем», — вздохнул я, склонился к Лене, легонько коснулся губами её губ и замер, ожидая реакцию. И она не замедлила себя ждать. Девушка как-то судорожно вздохнула, замерла на мгновение, а потом каким-то до боли родным движением обвила руками мою шею и ответила на поцелуй.

Тут уже дрогнул я. Мысли как-то сразу улетучились в неизвестном направление, остались только мы вдвоем, аромат её волос и безудержный стук сердца. Даже совесть куда-то запропастилась, а попытка вызвать образ Галки провалилась с треском.

Не знаю, сколько мы целовались, но под конец у меня-таки сработали инстинкты самосохранения, и когда совсем уже крышу начало сносить, я сумел взять себя в руки и прервать наш уже далеко не самый невинный поцелуй.

Лена чуть покачнулась, распахнула затуманенные глаза и вдруг залилась краской по самые уши. Шея, щеки, лоб — все пылало. Девушка зажмурила глаза и уткнулась в мою грудь. Я растерялся, но сообразил обнять. Осторожно поглаживая девичью спину, я мучительно соображал, что говорят в таких ситуациях?

Женщины меня вниманием никогда не обходили. И после Галкиной гибели я пустился во все тяжкие, сорвавшись в седую юность так сказать. Но в такой передряге оказался впервые.

Лена завозилась в моих руках, чуть отстранилась и прошептала.

— Ты не думай… что я… сразу со всеми… целуюсь… Не понимаю, что на меня нашло…

Черт, мне показалось, или она всхлипнула? Только женских слез мне не хватало до полноты сюжета! Боюсь их до ужаса!

— Лен, да ничего я не думаю! Ну что ты! Нравишься ты мне, вот и весь разговор! — я решил зайти с козыря, глядишь, сразу и успокоится, если поймет, что я с честными намерениями, а не поглумиться или еще что.

И только когда я произнес утешительные слова, не вкладывая в них большого смылся, я вдруг осознал, что не соврал ни в одной букве. Мало того, возникло полное ощущение, что меня словно Галка благословила на счастье. В душе разлилось тепло, а сердце отчего-то выдало чечетку и замерло, боясь спугнуть момент.

— П-правда? — Лена замерла, не решаясь поднять голову.

— Правда-правда! — подтвердил я, чуть отстраняя её от себя. — Лен… Ну прекращай, все ж хорошо, ну, что ты…

— Я… просто испугалась… — девушка вздохнула, повела плечами, выбираясь из моих объятий, и отвернулась от меня.

— Давай подержу, — сообразив, что ей неудобно приводить себя в порядок, сумка с фонариком мешает.

Я похлопал себя по карманам и понял, носового платка в них нет. Значит, будем прививать новому телу новые привычки, а то и девушке помочь нечем. Лена отдала мне тряпочную авоську и принялась вытирать лицо ладошками. Я терпеливо ждал, когда она окончательно успокоится, чтобы поговорить о более приземленных вещах.

— Успокоилась? Ну и замечательно, а то придумала тоже: плакать! — я улыбнулся, глядя на девушку.

Чуть припухшие веки и губы, покрасневший кончик носа, прядка, упавшая на лоб. Лена сделал попытку её убрать, но кучеряшка упорно возвращалась на место, придавая лицу девушки шкодное выражение.

— Не сердишься?

— Уже нет, — чуть смущаясь, ответила девушка. — Не сержусь. А ты зачем здесь?

— Ты откуда здесь с утра?

И снова вопрос мы задали одновременно. На этот раз хохотунчик решил на нас не нападать, и мы просто стояли, глядя друг на друга.

— Ты зачем полезла одна неизвестно куда? — уточнил я. — Это могло быть опасно.

— Да ладно тебе, не драматизируй! — фыркнула Лена. — Что может быть опасного в наше время? Особенно в нашем городе?

— Ну не скажи, — вздохнул я.

Эх, Лена, Лена, я бы мог тебе рассказать, сколько убийц и маньяков бродит по нашей замечательной стране развитого социализма, да только ты ж не поверишь. Откуда простой советский спасатель может знать подробности о поимке особо опасных уродов. Один только заслуженный учитель РСФСР чего стоит, который двадцать лет издевался над мальчишками. И ведь никто не мог заподозрить, что руководитель детско-юношеского туристического клуба «Чергид», ударник коммунистического труда, депутатом Невинномысского горсовета Анатолий Сливко — конченный извращенец.

Меня словно обухом по голове стукнула. А ведь я исследовал этот вопрос в свое время. Пытался провести аналогию между маньяками разных лет и попытаться понять, где и когда по теории вероятности может объявиться новый урод. Одно время меня очень занимала идея вывести идеальную формулу, с помощью которой можно предотвращать преступления на сексуальной почве. Ну а что, существует де эффект обратной петли и его взаимодействие на человеческую психики. Но друзья в форме обозвали её бредом, поэтому все мои изыскания так и остались пылиться в папках на даче. Одно время я подумывал начать сочинять психологические триллеры, но как-то не сложилось.

Какая-то мысль крутились в голове, но вопросительный взгляд Лены сбивал с толку, и я никак не мог ее уловить.

— Леш, ты чего опять? — девушка нахмурила брови, пытаясь понять что со мной происходит.

— Что?

— Ты опять не здесь, — улыбнулась Лена. — Где ты все время отсутствуешь? — девчонка улыбнулась, предлагая разделить с ней шутку.

Но мне было не до смеха.

Сливко… в прошло году от получил звание заслуженного… Свои «научные эксперименты» над детьми он начал в далеком шестьдесят пятом, и поймать его не смогут аж до восемьдесят пятого года. Что если помочь нашим доблестным органам правопорядка, написать им анониму с описание товарища, который советским детям вовсе не товарищ, пусть проверят и возьмут гада. Улики по любому отыщутся, главное, вспомнить все подробности, которые я откопал, и подробно все описать. А ведь в семьдесят седьмом действовал не один маньяк… И всем известный Чикатило уже переехал с семьей в Ростовскую область…

— Это надо обдумать, — пробормотал я, нн замечая. Что говорю вслух. — Это нужно хорошенько обдумать и проанализировать…

— Леш, ты о чем? — в голосе Лены зазвучала тревога. — Что обдумать? Если ты собрался лезть в башню, то одного я тебя не пущу. Вместе пойдем, — девушка воинственно скрестила руки на груди, сверля меня тревожным взглядом.

— Ну что ты, какая башня, — попытка улыбнуться не увенчалась успехом, губы свело судорогой, когда я представил, сколько неизвестных пока еще сволочей орудует сейчас по всему Советскому Союзу. Определенно, хорошая мысль пришла в мою дурную голову, спасибо, Леночка, за то, что нечаянно на неё натолкнула.

— Ну что ты, Лен, какая башня, — теперь улыбка вышла искренней. — Да и когда? У меня работа, а лезть туда одному без подстраховки, ну такое себе удовольствие.

— Вот и я говорю: пойдём вместе! Можем еще Славика прихватить, — в глазах Лены заплясали чертики. — Я видела, как вы с ним что-то о-о-о-очень долго обсуждали в нашем лагере. И мне кажется, я догадываюсь, что именно.

— Славик? Точно, Славка! Он же в милиции до сих пор! — воскликнул я, вспоминая вчерашнюю эпопею. — Черт… Не повезло парню… Так вляпаться, теперь бумагу на работу накатают. Попал Славка.

— Думаю, всех уже отпустили, обычно долго не держат. Да и Славка покажет свое редакционное удостоверение, с него пылинки сдувать будут, лишь бы ничего лишнего не написал.

— А ты откуда знаешь? — опешил я от удивления.

— Так я сама его к нам привела, — Лена расхохоталась, глядя на мое изумленное лицо. — Екатерина Васильевна в курсе. Мы подумали, если корреспондент на своей шкуре испытает все прелести нудизма, может, напишет хорошую статью, и к нам станут чуточку лучше относиться.

— А остальные…

— Никто не знал, кроме нас двоих. Так что думаю, нет, уверена Славка уже дома, статью свою строчит. У него прям все тридцать три удовольствия приключились. И жизнь в палаточном городке, и милицейская облава, и еще кое-что, о чем я пока не знаю, да?

Я заколебался: говорить или не говорить Лене о том, как газетчику в руки попала старая карта. Скажу, глядишь, угомонится, и оставит мысли о башне, испугается бандитов. То, что схему доставал нечистый на руку товарищ, не вызывало сомнений. Да и заказчик явно не из простых. Кладоискатели, ёлы-палы…

— Ну, значит, встретимся сегодня, — задумчиво протянул я. — Слушай, а тебя дома не хватятся? Ты же за хлебом вышла? Больше часа назад.

— Ага, а ты за молоком, — хмыкнула Лена. — Ты мне зубы не заговаривай. Что вы со Славкой задумали? В любом случае я с вами! — девушку грозно нахмурилась.

Вот ведь… пигалица упертая! И что теперь с ней делать?

— Лен, это может быть опасно. Да и не факт что мы полезем в подземелья.

— В подземелье? Ух ты! Леша, я с вами! Ты не смотри, что я маленькая! Я сильная! Я в туристический клуб с десяти лет хожу! По горам лазаю, я выносившая и не трусиха! Я вам точно пригожусь! — Лена от волнения аж на цыпочки приподнялась.

— Лен, да никто никуда еще не идет. И вряд ли мы туда полезем. Сначаларазобраться нужно, что за схема, и кто за ней охотится. Славка-то считай её у заказчика на берегу увел. И кто этот заказчик, нам неизвестно. А если лихой человек? А если он не один? Куча «если» и ни одного ответа.

— А я и со схемой помогу! Я у папы поинтересуюсь, что за карта такая, откуда она у нег и что значит. Уж мне-то он не откажется рассказать очередную свою городскую легенду. Между прочим, ты вот в шифрах разбираешься? — Лена ткнула в меня пальцем.

Я схватил её руку, поднес к губам и нежно перецеловал каждый пальчик, глядя прямо в глаза. Девушка залилась краской, задергалась, но руку не отняла.

— Ты не ответил!

Эх, а я так надеялся, что собью её с мысли!

— Кое-что могу. Баловался в детстве.

— Вот! А я могу больше, чем кое-что, — Лена победно глянула на меня и по-доброму передразнила. — Баловалась в детстве.

— Хорошо, я подумаю, — пришлось сдаться, иначе наш разговор грозил затянуться до обеда. — И все-таки, что ты тут делала? Зачем доски отламывала, а?

— Я не отламывала, — вспыхнула девушка. — Я пыталась разведать обстановку.

— То есть ты собиралась исследовать башню одна?

— Ну-у-у…

— Лена! — я осторожно взял девушку за плечи, вынуждая посмотреть мне в глаза. — Лена, пообещай мне одно: без меня ты больше в башню не сунешься. Это может быть опасно!

— Да что тут опасного? Старая водонапорная башня! Мышей я не боюсь, а привидений в ней нет!

— Привидений может и нет, но вот странные люди водятся. По крайней мере, одного я сегодня утром видел собственными глазами.

— И кто это был? — девушка затаила дыхание.

— Не знаю, — раздраженно буркнул я. — Не разглядел. Кепка скрывала лицо, а проследить не успел. Мусоровоз помешал, а потом и ты… появилась. Разведчица! — я легонько стукнул её по любопытному носу.

— Да ну тебя! Но имей ввиду, если ты соберешься туда один, я смертельно обижусь! И все равно пойду туда одна! Н, Леш! Ну, это же также приключение! — Лена на секундочку замерла, снова приподнялась на цыпочки и, отчаянно краснея, чмокнула меня в губы. — Пожалуйста!

— Посмотрим! — уклончиво ответил я. — Все, пошли отсюда. А то тебя дома потеряют, бабушка в розыск подаст.

— Бабушка может, — вздохнула Лена. — Но мне правда за хлебом нужно, — девушка потрясал сумкой.

— Ну, значит, пошли за хлебом, а потом провожу тебя домой. Заодно и себе что-нибудь поесть куплю.

— А приходи к нам сегодня на обед…

Однако неожиданное предложение, но точно не сегодня. Не готов я пока к такому развитию событий.

— Точно не сегодня, — я покачал головой. — Мне на работу пора.

— Ну, тогда я приду к тебе на работу и принесу обед! И не возражай! — Лена сурово сдвинула брови, но я видел, как смешинки пляшут в её глазах.

— Не возражаю, — я улыбнулся, отобрал у девушки шоппер, взял за руку и мы отправились за хлебом.

С задачей мы справились быстро. Я проводил Лену до угла дома. Во двор заходить не рискнул, боясь встретиться с мамой или с отцом. Отчего-то мне казалось, что батя сразу поймет, кто я. От этих мыслей почему-то становилось страшно и одновременно очень хотелось, чтобы так и произошло. Насколько проще было бы, имей я возможность обсудить с отцом создавшуюся ситуацию. Спросить про карту, про имя на бумаге.

Умом я понимал — это нереально, сердце требовало поддержки родного человека. Да только кто же мне поверит? Быстрее психиатричку вызовут, чем дослушают до конца мою историю.

Мы попрощались с Леной, и я отправился на пляж. По дороге крутил в голове неожиданную идею про поимку маньяков. Размышлял, как сделать так, чтобы меня не вычислили, как автора писем с именами убийц и насильников, но при этом поверили написанному, не выкинул в мусорку, списав все на больную фантазию.

Написать в газету? Но письмо вряд ли опубликуют. В Советском Союзе не любили публиковать страшные истории. А уж про маньяков тем более, не было в Советах сексуальных насильников. Такие уроды водились только заграницей, по мнению советских граждан, и партийное руководство не разубеждало товарищей. А очень даже наоборот, замалчивало все серьезные преступления.

Так, анонимное письмо, положим, я все равно напишу. Не опубликуют, не заинтересуются, так в милицию отдадут. Проверить-то информацию они должны? Должны! Вопрос: будут ли правоохранительные органы разбираться в бумажке? И если проверят и сведения анонимке подтвердятся, кого первым кинуться искать менты? Автора или маньяка? М-да, дилемма. Но попробовать стоит однозначно! Теперь, когда эта мысль влезла в мою голову, отмахнуться от нее я уже не смогу. Если есть шанс спасти не только детей, но и женщин от мучительной смерти, я это сделаю!

От принятого решения на душе стало как-то легче. Значит, не зря я сюда попал. И даже если я умру там, в совеем времени, то здесь моя жизнь наконец обретает смысл. Зачем-то ведь мне дали второй шанс? И если притянуть за уши сон про тещу, Алика и живого отца, может, в это и кроется ответ на вопрос? Спасая маленьких людей, менять их жизнь в будущем?

Я повеселел и ускорил шаг. До родной спасательной вышки оставалось всего ничего, когда мое внимание привлекла кепка с длинным козырьком. Точнее, мужик в точно таком же головном уборе, как и на типчике, выползающем из подвала водонапорной башни.

Кепка скорее походила на бейсболку, и таких в нашем городе в советское время явно была одна-две и обчелся. Во всяком случае за несколько дней своей жизни здесь я такой картуз видел впервые.

Я остановился и спрятался за дерево. Лица мужика я снова не смог разглядеть, он стоял ко мне спиной и разговаривал с милиционером на пороге опорного пункта. Сотрудник или случайный посетитель?

Мужчины пожали друг другу руки и разошлись каждый в свою сторону. И снова я не видел лица. Длинный козырек полностью скрывал его в тени, да и незнакомец шел, склонив голову, словно специально прятался от случайных взглядов.

Пропустив мужчину подальше, я осторожно двинулся за ним следом. Любопытно, кто он такой? В азарте преследования мне даже в голову не пришло, что это мог быть совершенно другой человек.

Мужчина быстро шел в сторону ближайшей турбазы. Я ускорился, не выпуская его из вида. Кепчатый нырнул в проход между двумя зданиями, о котором знали только свои, со стороны дороги его не разглядеть. Вывод напрашивался сам собой — товарищ не просто местный, но и очень хорошо ориентируется в закоулках пляжа.

Я быстро перебежал через дорогу и сунулся туда же. Стараясь не шуметь, я двигался по проходу, ругаясь про себя. Мужик оказался шустрым малым, и уде куда-то слинял. Я рванул вперед, уже не скрываясь. И в этом была моя ошибка. Я вынырнул из полумрака на солнце, зажмурился и тут услышал за совей спиной какой-то звук. Обернуться уже не успел. На голову обрушился удар, я упал, но отключился не сразу. Видимо удар смягчила моя попытка повернуться.

Я успел почувствовать, как чьи-то руки принялись шарить по-моему телу. «Да ну нафиг!» — вспыхнуло в голове, я инстинктивно дернулся, пытаясь увернуться. Вор чертыхнулся и, недолго думая, приложил меня во второй раз. На этот раз окончательно.

Очнулся я спустя час в камышах, растущих в самом начале старого парапета берегоукрепления. Не знаю, сколько прошло времени, но людей на пляже прибавилось. Какая-то тетка, увидев, как я выползаю из кушерей, выругалась и обозвала меня «алкашом проклятым!». Нещадно болела голова. Я коснулся рукой затылка и обнаружил запекшуюся кровь. М-да, знатно меня саданули. А главное, как он умудрился меня засечь и подобраться сзади для удара?

Шатаясь, я пошел обратно в проход. Шел медленно, оглядывая каждую трещинку, и таки обнаружил место, где мужик в кепке спрятался. Возле стены стоял кусок шифера, и мне даже в голову не пришло, что за ним модно спрятаться. Я приподнял плоский лист, и оказалось, что в стене небольшая ниша, в которой при желании может уместиться человек. Вот тут он и прятался, гад.

Меня качнуло, я оперся о стену, постоял, передохнул и вернулся к камышам. Осторожно спустился по камням к воде, прошел чуть подальше, чтобы не маячить перед глазами у бдительных граждан отдыхающих. Стараясь не цеплять голову, стянул рубашку и оглядел её. Воротник оказался залитым кровью. Я закатал штанины и осторожно зашел в море. Меня снова качнуло, и я решил не рисковать с наклонами.

Снял брюки, отыскал камень посуше, уселся на него и принялся застирывать рубашку. Если кровь сразу не застирать холодной, потом замучаешься пятна выводить. Правда, я не знал, какой реакции ожидать от стирки соленой водой, но выбора не было. Одно дело придти на работу в мокрой рубашке, всегда можно придумать отмазку. Водой облился, например, от жары спасаясь. Другое — припереться в окровавленной одежде.

С трудом отстирав кровь, поплескал морской воды на голову, смыл засохшую корочку, поморщился — защипало. Посидел, приходя в себя, голова чутка кружилась. В глазах прыгали метелики, особенно шустро при резких движениях. В висках шумело. Черт, неужели сотрясение заработал? Только этого мне полного счастья не хватало.

Так. Все, пора на работу. Поднялся, отошел к стене, облокотился на нее и, с трудом удерживая равновесие, натянул штаны и рубашку. Выбрался наверх и потихоньку двинул в сторону спасательной вышки.

Со стороны я себя не видел, но образу советского гражданину видимо не соответствовал. Отдыхающие от меня не шарахались, но мамаши крепко брали детей за руку и торопились обойти по широкой дуге. Мужики сочувственно и понимающе хмыкали, решив, что я с будуна. До вышки оставалось чуть-чуть, я даже видел лоток с пирожками, только никак не мог понять, Дуся или её напарница стоит за прилавком.

В конце концов, в мою сторону ожидаемо двинулся милиционер. С крыльца опорного пункта лениво спустился молодой сержантик и двинулся в мою сторону.

— Товарищ! — строго окликнули меня.

Я сделал вид, что не услышала и продолжил свой путь. Документов при себе не было, а возле вышки либо Женька мою личность подтвердит, либо Сидор Кузьмич уже на месте, ждет опоздуна.

— Товарищ! — раздалось ближе и еще строже.

Да что ж ты такой настырный-то, а? Неймется тебе! Скучно, что ли? Или первый день на службе?

— Товарищ! В мокрой рубашке! Остановитесь немедленно!

Я упрямо шел, стараясь не спешить, чтобы этот чудик мне сопротивление или побег не приписал, если сейчас не удастся от него отвязаться. Но мент оказался упорный. Меня похлопали по плечу, и я вынужден был остановиться.

— Товарищ! Предъявите документы! — раздался сердитый голос.

Я вздохнул и медленно повернулся.

— Тьфу ты, Леха, ты что ли? Ты чего в таком виде? Я тебя за алкаша принял! Ты откуда? Сто лет не виделись!

Я пытался сообразить, что хочет от меня невысокий сержантик. Но в голову упорно лезла чушь? Как он с таким маленьким ростом дотянулся до моего плеча? Прыгал что ли? С трудом до меня дошло, что милиционер обратился ко мне по имени, значит, мы знакомы. Осталось понять, откуда я его знаю, и как его зовут.

— Ну, ты чего? Это же я, Василий Чудной!

Дал же бог фамилия прям как знал, кем человек станет.

— Слушай, ты прости… — я виновато пожал плечами. — Меня тут по голове огрели, мысли в кучку, плохо соображаю…

— Да ты что? А где? — заволновался Василий. — Пошли скорей в опорный пункт заявление напишешь!

— Да ну, зачем? — я вяло отбрыкивался от активного милиционера. — Я даже не видел того, кто это сделал. Со спины зашел, гад. Как ты его искать будешь? Только висяк очередной заработаешь. Начальство по голове не погладит. Оно тебе надо?

Сержант скис. Видимо, очень хотел по горячим следам раскрыть преступление, но ума хватило понять, что я прав. — не найдёт он никого. Мужика в кепке ищи теперь свищи. А то, что он с кем-то из ментов на порожке опорника общался, так то еще выяснить надо, с кем говорил. Может, случайный прохожий по делу заходил. Лица милиционера я тоже не видел. Вот и получается один сплошной геморрой и никакой полезной информации.

— Слушай, пошли я тебя хоть до медпункта доведу. На тебе лица нет. Бледный как рыбное брюхо, — забеспокоился Василий, заглядывая мне в лицо. — Рухнешь тут в обморок, что мне с тобой тогда делать прикажешь?

— Да мне на работу надо… — я вяло махнул рукой в сторону спасательной вышки. — Сидор Кузьмич… Женка…

— Да скажу я Кузьмичу, — Василий схватил меня за локоть и уверено развернул в сторону опорника. — Пошли, кому говорю!

— Правильно, товарищ милиционер! — раздался откуда-то противный голос. — Так его! В кутузку! Ишь ты, пьянь! С утра уже на бровях! А еще, небось, комсомолец!

Мы оба вздрогнули, словно нас застали за местом преступления. Сержант обернулся первым, я чуть медленней. Дородная дама, крепко сжимая одной рукой ладошку пухлого меланхоличного мальчика в панамке, другой прижимала к широкой бумажный пакет. Из него умопомрачительно пахло свежеиспеченными чебуреками.

Рот у меня наполнился слюной, желудок ни с того ни с сего взбунтовался. Я попытался сглотнуть. Резко закружилась голова, и меня затошнило. Я прикрыл глаза и задышал часто-часто, пытаясь купировать приступ.

— Во, ты смотри задышал. Товарищ милиционер! В кутузку его надо, вы гляньте на эту морду бандитскую. А глаза-то глаза! Так и зыркают! — разорялась тетка, отодвигаясь подальше но не покидая место событий.

— Гражданочка! Проходите мимо! Не видите, человеку плохо! — Василий попытался остановить разгорающуюся склоку, но дама была настроена решительно.

— Конечно, плохо! Зеньки-то с утра залил. И как не стыдно-то, а? Мать небось есть, мучается с тобой, иродом!

— Котенька, — к нашей компании шумно отдуваясь, полубегом подходил тучный мужчина. Походу, дама выливала сейчас на меня всю свою семейную жизнь. Судя по красно-кирпичному личика благоверного, мужчина большой любитель закладывать за воротник.

— Где шлялся, ирод? — рявкнула котенька. — А-а-а, тоже с утра глаза свое поганые залил?

— Котя, ну что ты, в самом деле, — залебезил мужик, пряча глаза. — Не пил я, чесс слово. Я только квас!

— Знаю я твой квас, паразит! — тетка хотела погрозить кулаком, но руки оказались заняты ребенком и пакетом. — Шагая давай, занимай нам место поближе к воде! Да чтоб грибок был!

— Вась… Чет мне совсем плохо… Отведи в тенек, а…будь другом… — окликнул я Чудного.

— Гражданочка! Проходите, не создавайте толпу! Милиция примет меры! — рявкнул Василий, да так что уши заложила.

Ты гляди, маленький, да громкий.

— Я? Толпу? — завелась тетка по второму кругу!

Но сержант решительно оборвал гастроль пригрозив арестовать если не все семейство, то главу как минимум за нарушение общественного порядка. Гневно возмущаясь, дама с мужем и пацаненком покинула несостоявшееся поле боя. Мы оба вздохнули с облегчением.

— Лех тебе к доктору надо, точно тебе говорю. Сотрясение у тебя. Пошли в опорник. Скорую вызову.

— Да какая скорая, — я попытался отмахнуться, но силы стремительно утекали.

Хотелось лечь в тенечек и спать, спать сутки, а лучше двое.

— Отставить разговорчики! — скомандовал Василий, крепко ухватил меня за локоть и повел в милицию.

В помещение Василий усадил меня на скамейку и попросил дежурного вызвать врача.

— Лесаков, ты что тут делаешь? На работу не пора? — раздался знакомый голос и из кабинета начальника в коридор вышел Сидор Кузьмич.

— Пора, товарищ начальник, — вяло откликнулся я.

— Разрешите доложить, товарищ мичман? — отбарабанил сержант.

— Разрешаю, — Кузьмич и глазом не повел на такое официальное обращение.

— Да вот по голове его тюкнули. Думаю, сотрясение у него. Уговариваю в скорую, а он кобенится.

— А ну покажи, что там у тебя?

Василий отступил в сторону, пропуская Кузьмича. Я сидел, прислонившись к прохладной стене, прикрыв глаза.

— Лесаков, ты мне это брось в обмороки тут падать! Чай не девица красная а мужик! — грубовато окликнул меня начальник.

— Так точно… — пробомотал я, с трудом разлепляя глаза. — Отставить в обморок.

— А ну, мил человек, поднимайся. Повезу тебя на больничку. Окочуришься тут, затаскают потом по кабинетам. Посадят еще, — заворчал Кузьмич. — Васька, ты давай его ко мне в машину, я сейчас подгоню.

— Хорошо, Сидор Кузьмич, — кивнул сержант. — Лех давай, поднимайся по тихой. Я помогу.

— Не надо, я сам, — стараясь не качать головой, отказался я.

Вместе с Василием мы вышли на улицу. Солнце ослепило, в голове словно взорвали световую бомбу. Глаза заслезились, в висках поселились гномы с острыми кирками. Долбили по черепушке так, что я боялся, она лопнет, как перезревший арбуз.

Сидор Кузьмич подкатил на синем «барсике». «Москвич-412» был у нашего соседа.

Знаменитый барсик, он же мося, он же мосик. Такой был у соседа. Мы с моим другом Вовкой — сыном владельца мосика, частенько крутились в гараже у его отца, помогая его чинить. Чаще мешая, но это не мешало дяде Коле брат нас с собой в подмастерья. Мы же с удовольствием подавали ему ключи и другие инструменты, бегали за пивом для него и квасом для себя. Иногда приходила тетя Маша с бутербродами, но чаще с требованием «немедленно идти домой и помочь ей по хозяйству».

Барсик до сих пор будоражит умы автолюбителей. Разделившихся на два лагеря. Одни утверждают, что у четыреста двенадцатого двигатель сплагиачен с бэхи (БМВ), вторые уверяют, что это не так. Одно точно: в этом времени верхнеклапанный движок — лучшее, что есть у советского автопрома.

Я залез в машину, стараясь не облокачиваться о сиденье, чтобы не испачкать кровью салон. Сидор Кузьмич покосился на меня, но ничего не сказал. К моему удивлению, за всю дорогу мичман не произнес ни слова, только сердито сопел, время от времени косясь в мою сторону.

В травматологии мою голову осмотрел доктор, посветил фонариком в глаза, заставил меня указательным пальцем обеих рук дотрагиваться до кончика носа. Короче, чувствовал я себя каким-то подопытным кроликом. Я пытался взбрыкнуть, но тут врач выдал резолюцию — закрытая черепно-мозговая, и, не слушая моего возмущения, с молчаливого согласия Кузьмича отправил меня в палату.

Я шел и мысленно пытался вспомнит что я знаю о советских больницах. В детстве я редко болел, в палатах не лежал. Кроме одного раза, когда в пять лет загремел с подозрением на аппендицит под новый год в больничку с мамой. Но что и как там было, я не помню.

Короче, ничего хорошего я не ожидал. Но мне повезло. Кроме меня в палате лежал один дедок с переломом ноги. Остальные койки пустовали, как ни странно. Я выбрал место у окна, развернул старый матрас и присел на скрипучую панцирную кровать, ожидая медсестру.

Вскоре в палату вплыла недовольная сестра-хозяйка, швырнула мне постельное белье и удалилась с видом королевы. Ну и ладно. Следом явился Сидор Кузьмич, поглядел на мои вялые попытки застелить простынь, отодвинул меня в сторону и быстро привёл все в порядок. Удивив меня еще больше.

— Так, доктор велел тебе отдыхать и не вставать. Я скажу Женьке, он вечером принесет тебе все, что нужно. А ты давай, выздоравливай… — Кузьмич помолчал и все-таки спросил. — Кто тебя так?

— Я не видел, — устало пробормотал я. — Устал… Спать хочу…

Расспросов не хотелось. Хотелось лечь и уснуть на сутки, а лучше на двое. Что-то я переоценил свои силы, или удар оказался сильнее, чем я думал.

— Ничего больше не хочешь мне сказать? — уточнил Сидор Кузьмич, сверля меня взглядом. — Лучше сейчас. Ежели сам что разузнаю, смотри у меня…

— Ничего. Не видел я, кто меня стукнул.

— Украли что?

— Не знаю, не проверял, — я нехотя открыл глаза, похлопал себя по карманам. — Кажется, деньги увели.

— Сколько было?

— Не помню… Рублей пять, может быть…

— Хм… Ну-ну… — хмыкнул мичман. — Заявление будешь писать?

— А смысл? Нападавшего я не видел, описать не смогу, — я пожал плечами и поморщился: движение отозвалось лютой болью в голове. — Ментам только лишний головняк. Или сержант настаивает?

— Нет, ты верно мыслишь, — Кузьмич помолчал. — Ладно, поправляйся, Алексей. Докторов слушай, медсестер не обижай. Женьку пришлю.

— Спасибо, постараюсь, — я попрощался с мичманом, выдохнул с облегчением, разделся, закутался с головой в простыню и провалился в сон.

Проснулся я ближе к вечеру. Долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к своим ощущениям, проверяя работу организма. В затылке пульсировала тупая боль, в висках по-прежнему трудились неутомимые гномы со своими острыми кирками.

— Эй, паря… Проснулся? Вижу, что проснулся. Сейчас удин привезут, на тебя брать? Тарелка-т есть?

Я с трудом приподнялся, устраиваясь повыше на подушке, осторожно повернул голову, чтобы увидеть собеседника. Крепкий старичок небольшого росточка разглядывал меня с соседней койки чуть подслеповатыми глазами.

— Чего молчишь? Нету? Нету, — сам спросил сам же себе и ответил. — Не приходили к тебе еще. Придут-то хоть?

— Должны, — просипел я, разлепляя губы, и ощущая, как трескается от жажды горло. — Воды…

— Воды… Охо-хо, грехи мои тяжкие… — дедок закряхтел, неожиданно шустро поднялся, подхватил один костыль, плеснул в щербатую кружку воды из литровой банки, которая стояла у него на тумбочке, и заковылял ко мне.

— Держи, паря, — дед сунул мне в руки кружку. — Пей. Только по чуть-чуть, не торопись.

— Спасибо, — прохрипел я, крепко обхватив чашку двумя руками.

— Было б за что, — хмыкнул сопалатник и поковылял обратно. — Подрался что ли?

Дед явно соскучился по общению, а мне снова хотелось спать.

— Прости, отец, давай потом… Голова болит…

— Ты не спи не спи. Щаз Зинка придет, лекарства притащит. Ты попроси, она тебе от головы-то укольчик сделает. И ужин, ужин скоро. Ты что же, есть не будешь?

— Не буду, — мысли о еде вызывали легкую тошноту, но желание избавиться от головной боли заставило ждать неизвестную Зинку. — Долго ждать-то?

— Да уже скоро, — дед замолчал и прислушался. — Во, чешет, чешет по колидору, стервь.

— Это за что ж ты так у девушке? — хмыкнул я.

— Скажешь тоже… Девушкой она лет тридцать назад была, — хохотнул дед. — замуж вышла, родила, все, баба она и есть баба, то есть женщина, ежели по научному! — старик поднял вверх указательный палец. — А по мне, баба и есть, как её не обзови. Все, палундра! К нам идет!

— Так, больные, что тут происходит? — от порога послышался суровый женский голос. — Кто тут Лесаков?

Можно подумать, все койки заняты и не понятно, кто есть кто.

— Я Лесаков… — прохрипел я. — Мне бы таблеточку или укольчик. Голова болит.

— И укольчик, и таблеточку. Все получишь, что доктор прописал, — глянув в бумажки, ответила медсестра. — Иван Митрофаныч, вы как?

— Мне бы тоже таблеточку, дочка, — залебезил дед.

— А вам не положено! — отрезала медсестра. — Доктор сказал в ночь только пол-таблеточки снотворного и все.

— Ну, как же, а болит-то, — заныл старик, но Зинаида был непреклонна.

— Лесаков, ложимся на живот, подставляем ягодицу.

Я послушно перевернулся, стараясь не делать резких движений, приспустил трусы и стал ждать. Удивительно, но рука у Зины оказалась легкой, игла вошла как по маслу, словно комарик куснул. Я поблагодарил медсестру, поинтересовался, отпустят ли меня завтра домой, выслушал лекцию о том, что торопится не надо, доктор сам знает когда и кого выписывать. Согласился с Зиной и под легкое и, видимо, уже привычное беззлобное переругивание дедка и сестрички, провалился в сон.

— Лех, просыпайся, я тебе пожрать принес! И еще тут, — разбудил меня возбужденный голос Женьки.

Сокурсник стоял возле кровати потрясая сумкой в которой тарахтела посуда, торчала бутылка кефира и что-то еще на самом дне.

— Жека… Ты как тут? — я осторожно приподнялся, опустил ноги на пол.

— Да ты лежи, не вставай! — друг замахал руками и принялся выкладывать вещи. — Это тебе кефирчик с булочкой. Тут посуда, Кузьмич сказал, надо. Это спортивка на сменку. Зубная паста и щетка. Вроде все, — разложив все по тумбочке, довольно оглядев плоды своего труда, выдохну Жека. — Ну, ты как тут?

— Да как видишь — я развел руками.

— Да уж вижу! И что, не знаешь кто? А за что?

— Не знаю, не видел, — привычно отозвался я. — Деньги украли.

— Много? — озабоченно уточнил Женька.

— Рублей пять.

— Эх… — парень огорченно вздохнул, помолчал затем вдруг оглянулся на деда и, убедившись что тот не подсушивает, наклонился ко мне поближе и прошептал. — Слышь Леха, нашу комнату сегодня того… обчистили…

Поначалу я решил, что Женька шутит. Уж больно он возбужденно и радостно рассказывал историю о том, что нашу комнату обнесли. Но несколько уточняющих вопросов, и стало понятно: жэка хоть и раздолбай похлеще меня, но на до такой дурости не додумался бы. Да и зачем?

— Что украли-то?

Я пытался сообразить, что могли взять у двух студентов, один из которых сирота и остался в общаге на лето, потому как не захотел возвращаться в пустой дом. Второй… Хм… А почему Женька-то домой не поехал? Тоже сирота? Память бывшего владельца тела приказала долго жить и остался я один на один с неизвестным прошлым и неопределенным будущим.

— Да ничего! — друг развел руками. — Переворошили все вещи, перерыли тумбочки, даже матрасы позаворачивали… — Женька оглянулся на спящего дедка, опять наклонился ко мне поближе и прошептал. — А деньги-тои не тронули!

— Какие деньги? — ляпнул я, и вспомнил про Лехину заначку.

Значит, и у Жеки такая же имеется, что вполне логично. Если два соседа по комнате в общежитие дружили, то и дела по левому заработку могли вместе проворачивать. Тем более оба работали на одном пляже, на одной спасательной вышке, в одной смене.

— Ну, ты чего! — Жека округлил глаза. — Тебе совсем голову отбили, что ли?

— Да понял, я понял, — я скривился, демонстрируя головную боль. — Башка плохо соображает. Трещит весь день, мысли путаются. Так и что тогда унесли?

— А в том-то и дело, что ничего! — торжествующе выпрямился Жека. — То ли наши припасы не приглянулись, маловато оказалось, то ли просто кто-то решил нам подгадить! Я коменданту— то сказал.

— И что комендыч?

— А ничего! Говорит, раз ничего не украли, Женёк, за каким лешим мы будем ментов вызывать? Ну, вот я и подумал: а и правда — зачем? Один геморрой от них. А толку никакого. Да и не будут они дело заводить. Ничего ж не украли.

Женька вопросительно на меня уставился, словно ожидал, что я похвалю его и начальника общежития за такое умное решение. Собственно, я был не против такого расклад. С ментами связываться всегда не в тему. Как говорил один мой друг детства, бывший вор: «Менты сначала бьют, потом разбираются».

За кражу я бы тоже… бил. Воровать меня отучил отец лет в восемь. До сих пор помню: захотелось мне до голубых звезд в глазах пистолет. Да не прост пистолет, их у меня была целая коллекция, а электронный тир! Стоил он девять рублей пятьдесят копеек. Деньги приличные, и я знал, где их взять.

Это был первый и единственный раз, когда я залез в родительский карман. Точнее, в шкатулку, сделанную отцовскими руками для мамы, в которой она хранила «запасные» деньги. Так она называла семейную заначку на всякий внезапный случай.

Стащил я десятку и отправился в «Детский мир». Купил игрушку, пришел домой, начал осваивать. Когда родители вернулись домой, я чувствовал себя заправским снайпером. Но вместо гордости за отпрыска, мама и папа почему-то огорчились.

Спустя годы за рюмкой водки батя признался мне на одном из семейных ужинов: ругал он себя потом люто за свою несдержанность, но иначе поступить не мог. «Физическая память — самая сильная, сынок», — сказал тогда отец.

В тот день он впервые в жизни отупил меня своим армейским ремнем. Вину свою я осознал, хотя поначалу не соглашался тем, что поступил, как вор. Я же взаймы взял, хотел накопить и отдать. (С чего я собирался копить — это другой вопрос, Деньгами дарить подарки в нашей семьей было не принято). Но вытаскивая десятирублевку из шкатулки я был уверен: заработаю (скоплю) и положу обратно, никто и не заметит!

Урок я усвоил. Игрушку родители отдали двоюродному брату, так сказать, наказание прошло с конфискацией. Но с того момента я больше никогда не помышлял взять что-то у кого-то без спроса. Даже если плохо лежит.

— Лех, как думаешь, что искали-то? — Женькин голос вытащил меня из омута внезапных воспоминаний.

— Что? А, что искали… — я на секунду задумался. — Да кто его знает. Может и правда, кто-то нам решил гадость сделать… Да вон хоть Бородатов, к примеру, — неожиданно для себя ляпнул я, отслеживая Женькину реакцию на слова.

— Да ему-то зачем?

— Ну… помнишь дискотеку? Мы тогда с ним сцепились за забором. Я ему немного навалял. Ну и… может, он так отомстить решил.

— Не, ну Борода, конечно, дурной временами, и быкует часто не по делу, но чтобы в комнату залезть и все перевернуть? — Жека задумался.

«Чист», — мелькнула мысль и тут же в голове вспыхнула догадка: неправильно ты, дядя Леша, вопрос задаешь.

Надо спрашивать не что могли взять у двух студентов, а что искали у одного конкретного студента-второкурсника Алексея Лесакова по прозвищу Леший. И искали явно свои. Фигушки баба Гриппа кого чужого пропустила бы, когда хозяев нет дома!

Карту! Кто-то очень ушлый или умный искал ту самую схему, которую отдал мне на сохранение корреспондент Славик. Это ж надо, какой я молодец, что решил перепрятать старую непонятную бумагу, когда решил прогуляться рано утром к водонапорной башне!

Долго ломал голову, куда её приткнуть, а потом случайно заметил щель под деревянным подоконник. Ничего удивительного, советские панельные дома — это не только идеальная слышимость через стенку, это еще и мокрые стены на швах, и знатная ветродуйка из окон. Туда-то я и приткнул карту, свернув ее в несколько раз.

— Пожалуй, ты прав, — задумчиво протянул я. — Это точно не Борода, — подтвердил я Женькину мысль.

Это, скорее, Игорек смог бы залезть и прошерстить комнату. Если, конечно, он в курсе. Но ведь за что-то же он меня недолюбливает? Из ревности к мичману? Бред.

Стоп, Леха, что если дело не в ревности и зависти, а в том, что мы все работаем под началом Сидора Кузьмича? И я, и Женька, и Дульсинея Тобосская, и вся та приличная шушера, которая приходит по утрам к лотку с пирожками, а по вечерам сдает выручку Евдокии? Это что же, получается, на пляже орудует какая-то мафия? А руководит этим антисоветским непотребством бывший мичман?

Да ну, бред какой-то! Эдак я скоро решу, что Кузьмич не просто главарь пляжных торгашей, но и стоит за спиной доктора-мошенника. Почему? Да просто потому, что Бородатов — личный массажист старшей Рыжовой.

Игорек что-то там палаточном городке заливал про Сидора Кузьмича и слегка перепугался, когда я не понял, о чем он болтает. В памяти всплыл разговор с Васильковым, его испуганные глаза, страх перед мичманом за лишние разговоры. Интересно, чего он так испугался, если думал, что я с ними? С кем — с ними? Да еще этот странный разговор ночью на кухне.

Как связать всё и всех в одну картинку? Карта, мичман, верткий Игорек с его претензиями. Борода, которому я случайно перешел дорогу, причем дважды. И подземелья. Хорошо бы ко всему этому еще и подпись прилепить с карты. Если я прав в своих предположениях, то знаю, зачем неизвестным старая схема подземных ходов и что они хотят там отыскать. Но имя?

Я раздраженно мотнул головой, прогоняя дурацкие мысли, и пробитый кумпол тут же отреагировал разноцветной вспышкой перед глазами и отрой болью в затылке.

— Лех, ты чего? Врача позвать? — запереживал Женька, видя, как меня перекорежило.

— Не, нормально все. Неудачно повернулся. Слушай, а мен никто не искал?

— Да вроде нет. А что?

— Да так… Как там смена? — я ушел от ответа.

— А, скучно, — махнул руками напарник.

— Что, не рабный лень? Улыбнулся я.

— Мелкая рыбешка пошла, — хохотнул Женька. — Да все какая-то правильная чересчур.

— Ох, Жека, погубят тебя красивые девчонки!

— Не, — друг хитро улыбнулся. — Я их на магию беру.

— На что? — я аж поперхнулся. — Да твою ж бригантину! — выругался я, утирая лицо и ставя кружку с водой на тумбочку. — Жека, на какую ёлы-палы магию? Ты кто? Советский студент или столетняя бабка из Замухрыщенска, куда прогресс не дошел?

— Чтоб ты понимал! — обиделся Жека. — Ну, не магию, обряды всякие. У меня бабка в деревне знаешь кто была? Ведьма!

— Только не говори, что ты веришь во всю эту чушь? — возмутился я и тут де оборвал сам себя.

Черт! Магия или нет, но кто-то же или что-то перенесло меня назад в прошлое, поместило в чужое тело?

— Если честно, уже и не знаю.

Жека снова покосился на старика, который лежал так тихо, словно помер. Если бы не хриплые вздохи время от времени, я бы уже медсестру позвал.

— Что-то ты темнишь, дружище. Колись давай, — поднажал я.

— Ну… Только ты не смейся, — неуверенно начал Жека. — Помнишь девчонок, которым я заливал про луну, купание голышом, желания и все такое?

Я улыбнулся: а дедок-то, оказывается, не спит, ишь ты, уши навострил, даже дышать забыл.

— Говорю же, не смейся, — потомок деревенской ведьмы насупился.

— Да ладно тебе, я случайно, рассказывай уже! Не тяни рыбу за жабры.

— Ну, вот… Я им тогда лечил про куриного бога, купания ночные и все такое. И эта, которая на училку была похожа, все подружку свою отговаривала. А она, подружка эта, Олечка, потом вернулась.

— Куда вернулась? — опешил я.

— Ну, ёлки-болталки, Леха, тебе точно голову повредили! Ну эта Олечка верунлась потом одна к вышке. Мы же договорились вечером встретиться в девять и пойти купаться и желания загадывать.

— Ну, — я по-прежнему не понимал, куда и зачем вернулась благополучно позабытая мной Олечка.

— Баранки гну! Да что ж ты такой непонятливый! — с досады Жека сильно хлопнул себя по коленке и поморщился. — Короче, подружки вечером идти отказались. Оля эта пришла одна. Ну мне-то Татьяна приглянулась. Я и решил девчонке мозги запудри, покажу безопасное место, и пускай себе купается голышом. Но без меня.

Черт! Ну бестолочь, честное слово! Приезжую девушку одну отправить на ночные купания! Спасатель, ёлы-палы! Захотелось треснуть Жеку чем-нибудь тяжелым, чтобы навсегда запомнил: ночные купания — зло! Физическая память, как известно, самая сильная.

— Утонула? — вздохнул я., сдерживая злость.

— Кто? — опешил Женька.

— Олечка эта.

— Почему утонула? Совсем даже наоборот!

— Это как? — теперь обалдел я.

— Так она нашла-таки этого куриного бога, выполнила все, как я насочинял, искупалась и загадала желание, — напарник торжествующе уставился на меня.

— И что?

— И то! — указательный палец взмыл вверх. — Её. Желание. Исполнилось! — чеканя слова, выпалил Жека.

— Брехня! — вырвалось у меня.

— А вот и не брехня! — ничуть не обиделся доморощенный ведьмак. — На следующий день Олечка познакомилась с очаровательным молодым человеком, — закатывая глаза и пытаясь изобразить Ольгу, продолжил друг. — Это любовь с первого взгляда и все такое. Желание сбылось. Я молодец! — Женька не сдержался и заржал на всю палату.

— Курортный роман, сам понимаешь, — я только улыбался, смеяться было больно.

— Да хоть два! Желание сбылась? Сбылась! Олечка довольна?

— Просто счастлива.

— Вот! — палец снова ткнул в небо. — И что это значит?

— Что?

— Что Олечка расскажет всем своим подругам о замечательном мальчике Женечке, который исполняет желания!

— Подожди, но Олечка может сама рассказать своим подругам условия. Ты же поделился своими магическими знаниями!

— Ха! А вот тут начинается самое интересное! Я милою Олечку очень сильно попросил никому ничего не рассказывать! — Жека хитро на меня зыркнул, приглашая разделить торжество.

— Что ты мне голову морочишь, черт морской! Совсем запутал! Где логика-то? Расскажет — не расскажет, покажет — не покажет!

— А логика, друг мой бестолковый Леха, в том, что мне, как потомственной ведьме мужского полу, забесплатно можно только одно желание выполнить!

— Ведьмаку, — машинально поправил я. — Подожди, но это ж случайность!

— Много ты понимаешь! За помощь куриному богу полагается платить. Такса — пятьдесят копеек. А? ну, кто гений? Евгений гений!

— Слышь, гений, вот не сбудется у очередной незамужней желание, пожалуется она куда следует, и посадят тебя в кутузку!

— Да ну тебя! Я что, ворую что ли? Кукурузой на пляже торгуют, а мне что нельзя? сразу посадят? Не сбудется, значит, неправильно загадала, или неправильное желание.

— Неправильное — это как?

— Я все продумал, не боись! Зря что ли бабка у меня деревенским бабам гадала да мужиков привораживала! Не пойдут девчонки никуда! Не сбылось, значит, не её то желание, не из души, надуманное! Вот! Ну что, гениально?

— Гениально… — я закатил глаза, выражая свое отношение к Женькиному бизнесу. — Гениальней некуда, предприниматель!

— Че ты сразу обзываешься-то! — обиделся Женька. — Может, у меня дар! От бабки! И я людей счастливыми сделаю!

— Ага, или разочарованием добьешь! Делай, что хочешь! Ты ж если что втемяшишь себе в башку, так лопатой не выкопать!

— Эт у меня от бати характер, — довольно буркнул Женька. — Он у нас в станице кому хошь и шо хошь продаст, даже дохлую корову!

— Слышь, милок, а у меня в сарае мопед без дела-то стоит. Поломатый, правда, и починить так не починил за двадцать-то лет. А выкинуть жалко. Может, продашь, а? сговоримся по цене! — раздалось соседней койки.

Вот же старый хрыч, подслушивал-таки!

— Хм… Надо глянуть, — солидно пробасил Женька. — Домой-то скоро?

— Та хто его знает… — печально вздохнул дед. — Пока держуть. А там как дохтор скажет.

Чудной старикан, днем нормально разговаривал, а тут вдруг под станичника косить начал.

— Ну, давай адрес, как выпишут — загляну. Вы где живете-то?

— Да тут я недалече. На Кирпичиках…

— Вот и ладненько, вот и договорились.

Дедок улыбнулся, закрыл глаза и затих. Вот ведь жук! Опять притворяться будет, что спит.

— Ладно, Лех, пошел я! Ты это… выздоравливай давай! Пацаны привет передают… ЧЕ Кузьмичу передать?

— Да что ты ему передашь, он сам меня сюда упаковал. Видел, слышал доктора, знает.

— Ну, лады, — Женька протянул мне руку.

Мы попрощались, и напраник двинулся на выход.

— Жека, слушай, там если Славка вдруг будет меня разыскивать в общаге, ты ему скажи, что я на больничке.

— Какой Славка?

— Да студентик-нудист, помнишь?

— А, этот, шустрый, — кивнул Женька.

— Почему шустрый?

— Почему? — удивился я.

— Дык он в опорнике быстренько всех построил, кому-то позвонил и его выпустили.

— А куда потом делся? — я удивился еще больше: если журналист не ночевал в каталажке, то почему не пришел в тот же вечер за картой?

— А я почем знаю? Может, домой поехал.

— Живет где, не знаешь?

— Так в Москве, москвич он! Вроде бы. А тебе зачем?

— Да так, хотел у него кое-что узнать. Ну да ладно. Но если вдруг, ты скажи, где я.

— Лады. Все, Леха, бывай, — Женька вскинул руку. — Покедова. Завтра зайду после работы.

Дверь в палату закрылась, и в комнате повисла тишина. Дедок сопел, но молчал. Я не стал его беспокоить, улегся поудобней, и закрыл глаза.

Значит, Славка свалил. Или исчез? Или… Да что ж ты будешь делать! Хватит уже строить теории заговоров! Ну, плюнул студентик на схему. Подумал-подумал и пришел к выводу. Что нет в старой карте никаких сенсаций. Хотя, интересно, конечно, мы об одном и том же не договаривали? Или он еще что-то знает про наши катакомбы?

С мыслей о Стеблеве я переключился на… Лену. Улыбнулся, вспоминая наши поцелуи, позволил себе побалдеть, но зловредная память быстренько охладила мои чувства утренними приключениями.

Что за мужик выползал из подвала водонапорной башни? Тоже искал дорогу вниз? Или, наоборот, вышел из-под земли? Если все-таки я рискну сунуться в городские подземелье, нужно искать другую точку входа. Мало ли какие ловушки в водонапорке, кто его знает, что там происходит, внутри.

Надо поднапрячься и вспомнить, откуда еще удобно и относительно безопасно можно нырнуть на глубину, так сказать.

— Кх-кх, — негромкое покашливание с соседней койки аккуратно вынуло меня из размышлений. — Слышь, сынок, — позвал дед.

— Что? Помочь что-то? — откликнулся я, не открывая глаз, в глубине души очень надеясь, что не придется подниматься с кровати.

— А ты, правда что ль, Лесаков Алексей?

Я открыл глаза и наткнулся на пристальный изучающий взгляд старика. А дедок-то тот еще жучара, по ходу дела.

— Правда, дедушка, почему интересуетесь? — мы продолжили играть в гляделки.

— А по батюшке?

— А по батюшке я Степанович, — улыбнулся я.

Так и подмывало сказать: по обоим батюшкам Степановичи мы, но я сдержался. Объясняй потом, что имел ввиду.

— Это хорошо, Алексей Степанович Лесаков, — дед улыбнулся в ответ, потом вдруг отвернулся, откинулся на подушку и повторил. — Это очень хорошо!

Довольный дедуля уснул, а я лежал в кровати, стараясь несильно ворочаться, чтобы не беспокоить пробитую голову, и маялся кучей вопросов. Сна не было ни в одному глазу. Перед внутренним взором стояла хитрая улыбка соседа по палате и его странная реплика. Он что, знал отца моего студента? Если так, тогда он и со мной другим мог встречаться, а то и жить в одном дворе.

Черт! Как же хреново, что память бывшего хозяина канула в небытие. С ней хоть как-то ориентировался в «собственном» прошлом, а сейчас сплошной туман и никакого просвета, все наощупь. А наощупь, как известно, хорошо девчонок в темноте ловить. В моей ситуации рано или поздно на поверхность что-то или кто-то всплывет, и замучаешься отмахиваться от подозрений.

С другой стороны, удар по голове пришелся как нельзя кстати, теперь можно при необходимости все валить на забывчивость. Ну а что, сотрясение было? Было! Документик имеется. Вполне возможна и ретроградная амнезия, или как там на медицинском краткосрочная потеря памяти называется? Надо завтра у доктора на обходе уточнить, чтобы, так сказать, владеть аргументом.

Я осторожно перевернулся на другой бок и снова уперся рогом в мысли. Интересно, чему так обрадовался дедок, когда узнал что я именно Лесаков и по отцу Степанович? Как тут до утра дожить, не померев от любопытства, особенно в свете наистраннейших событий, набирающих скорость по всем фронтам.

Я закрыл глаза, но сон не шел ни в какую. Мысли крутились вокруг да около, но все время возвращались к водонапорной башне, старой карте подземелий, неугомонной Лене (вот как теперь от нее отбрыкиваться, чтобы не увязалась со мной в поход по злачным местам?!).

Надо, кстати, прикинуть, откуда теперь заходить под землю, с какой известной мне точки. Лезть наобум в подвал башни не очень хочется. Если там все-таки чье-то логово, то пристукнут меня в нем за милую душу. В лучшем случае сначала допросят, зачем я залез и что ищу, в худшем грохнут без разговоров и фамилию не спросят. Зачем им моя фамилия, предполагаю, неизвестные товарищи её и так прекрасно знают.

Искать меня, конечно, будут, да только вряд ли найдут. Никому и в голову не придет, что студент Лесаков за каким-то лешим поперся в заброшенную башню. Что он там мог забыть, приличный юноша из педагогического училища, член ОСВОД, комсомолец и прочая. Вот именно что ничего хорошего.

В голове всплывали события последних дней, вяло виляли рыбьими хвостами и уходили на глубину. Незаметно для себя я вырубился. Во сне я долго брел по темноте, в холоде, наощупь ориентируясь в пространстве, которого не было. Это сводило с ума. Иногда руки натыкались на какие-то стены, покрытые чем-то скользким и мокрым, время от времени, мне казалось, что я упирался во что-то, похожее на двери. Но все они были заперты.

Сколько я так бродил, не знаю, когда услышал голоса, а затем увидел свет в пресловутом тоннеле. Честно говоря, испугался. А ну как те самые неизвестные силы вдруг обнаружили сбой в системе и решили все расставить по своим местам. Молодого студента Лесакова вернуть в свое время и в свое тело, а старого спасателя Лесового отправить на больничную койку, а то и вовсе на тот свет.

Страхом пробрало аж до мозжечка. Где-то в глубине под ложечкой заледенело, тело отказывалось идти вперед, ноги тем временем упрямство несли в неизведанное. В конце концов, я вырвался из темноты и ослеп от яркого света, заливавшего все вокруг.

— Сынок, ну как же так-то? Мать переживает, извелась вся. Ты прости, не пустил я ее к тебе, сердце прихватило, сегодня не придет. Пригрозил, что скорую вызову и рядом с тобой в другой палате уложу на постой. Эх, Леша, заканчивал бы ты с этой работой, не мальчик уже, хоть и не стар…

Глаза постепенно привыкли, и я снова увидел свое тело, опутанное проводами в той же палате, что и в прошлом сне. Рядом с койкой, на которой я лежал, сидел отец. Больше никого не наблюдалось. Сам я висел где-то под потолком и наблюдал картину как через экран. При этом мои чувства и эмоции никуда не делись. Вот и сейчас сердце неистово колотилось от смеси страха, удивления и радости. Отец жив! И мама, мама тоже, оказывается, жива! Если для этого нужно было умереть или получить инфаркт и попасть в прошлое — трижды повторю на бис!

— И не надо мне говорить, что близко к сердцу не принимаешь! Сердце оно не слепое и не бесчувственное. Себя можешь сколько угодно обманывать и других тоже, а нам, близким, не смей врать! Людское горе в тебе всегда след оставляет, если ты человек. А ты человек! И попробуй мне не поднимись! Я тебя на том свете и руки не подам! Ты меня знаешь, мое слово кремень! — отец помолчал и продолжил. — Вот что я тебе скажу, Алексей! Оставлять сына сиротой — не дело. Кто его научит на лодке ходить, из ружья моего стрелять? Книги читать, рогатки резать? Вот и я говорю! А Галочка вчера на УЗИ ходила… Сынок у тебя будет, стало быть, у нас с мамкой твоей внучек народится. Ты уж давай, постарайся. Рано тебе на тот свет, точно тебе говорю.

Отцовские слова ошпарили кипятком. Я замер в точке наблюдения, а потом рванул туда, вниз, надеясь со всего размаху нырнуть обратно в свое тело, выпихнуть студента в его советскую реальность, а самому вернуться к свой век. Такую цену я оказался не готов платить за… За что? За жизнь своих близких?

Эта мысль окатила меня ушатом холодной воды Я остановился, тяжело дыша и громко ругаясь вслух. Внизу заволновался отец, поднялся и пошёл к двери звать медсестру. Еще бы, в палате вдруг ни с того ни с сего замигали все лампочки, медицинская аппаратура начала пищать и выделываться. Мужское тело на кровати вдруг выгнуло дугой.

Я притормозил, понимая, что странный экран даже не прогнулся от моих неистовых попыток его пробить. В тот же самый момент моя тушка обмякла, рухнула на постель и снова застыла, но отец перепугался насмерть и начал срочно требовать доктора. В больничном коридоре поднялась суета.

Батя вернулся ко мне, окликнул по имени, присел рядом и взял меня за руку. Едва горячая шершавая рука накрыла мою ледяную ладонь, я вздрогнул и проснулся. Сердце все также отплясывало твист, больно стукаясь о ребра. В висках работали отбойники, во рту пересохло, а руки свело судорогой, по всей видимости отлежал. Я осторожно разжал скрюченные пальцы и скривился от острых иголок, побежавших под кожей.

Спустя полчаса, когда организм угомонился, я все-таки поднялся, взял кружку и осторожно двинулся к умывальнику, набрать воды. Стараясь не шуметь, наполнил чашку и жадно припал в вкусной влаге. Сколько себя помню, нашу энскую воду почти всегда можно было пить из-под крана.

Бывал я и в Ростове-на-Дону, и в Сочи, и в Москве златоглавой. Покатался по родной Кубани немало, заносило и в Сыктывкар к родне в гости, и в Липецк к крестным родителям. Но везде водопроводную воду пить невозможно. Фильтровали, кипятили или отстаивали, иначе гадость неимоверная. Вот липецкую на вкус не помню. В память накрепко врезалось одно: здесь всегда из крана течет просто ледяная водица.

Напившись, налил еще и отправился в кровать. Странные сны, очень странные. Как бы понять: правда в них, или мой собственный вымысел, придуманный воспаленным сознанием, чтобы примирить с нынешней реальностью? Что если реальность — там? А выдумка здесь?

Черт! Тогда и вовсе путаница выходит. Я четко знаю: на момент сердечного приступа никого из родных в моей жизни не осталось. Сновидение утверждает обратное: все живы, включая нашего с Галкой неродившегося ребенка. «Мальчик! У нас будет сын!» — тепло разлилось по всему телу, щеки отчего-то стали мокрыми. Я мотнул головой, загоняя сентиментальность поглубже: не время и не место, прихватил подушку и забрался на подоконник.

— Не спится? — прокряхтел кто-то за моей спиной.

От неожиданности я едва со своего насеста не чертыхнулся.

— Ну… дед, нельзя же так подкрадываться! — только и сказал я, переводя дух.

Нервишки что ли шалят? Сердце снова устроило свистопляску, дыхание сбилось. Глотнул воды, вроде полегчало, зыркнул на соседа. Тот опять делал вид, что спит. Что за человек! Хочешь что-то сказать — скажи, не хочешь — молчи рыбкой.

— Да ты не злись, сынок, — раздалось позади.

Да что ж ты будешь делать, вот неугомонный-то!

— Дедуль ты чего-то сказать хочешь? Али так, шутки шутишь?

От накатившей внезапно злости я не заметил, как перешел на «ты» с пожилым человеком. В Советском Союзе такое панибратсво не приветствовалось. Нас с детства родители учили здороваться, в разговоры взрослых не встревать, место бабушкам-дедушкам да и просто взрослым в автобусе уступать.

Нынче что дети, что подростки идут, уткнувшись в телефоны, с наушниками, смотрят на тебя пустыми глазами, им даже в голову не приходит поздороваться с учителем, например, или с соседом. И тут неважно, знакомец во двор зашел или пришлый к кому-то в гости или по делам, мимо проходящий, мы всем желали здравствовать.

В школе, помнится, вставали, когда учитель входил. Сейчас эта традиция отмирает, разве что в сельских школах по-прежнему здороваются со всеми. Пару лет назад оказался по делам в Должанке в местной школе. Удивился по самое не хочу: шел по коридору, а со всех сторон сплошное «здравствуйте», от первоклассника до старшака-выпускника. Словно в детстве своем школьном побывал. В городских мимо пробегут, толкнут и не остановятся, чтобы извиниться. Да и в поселках поближе к городу уже не то, больше хамства, наглости, демонстрации своей глупости, которую считают взрослостью и крутостью. Ну да бог с ними.

— Вас звать-величать как? А то про меня узнали, а я от большого ума забыл Вашим именем поинтересоваться, — прикинулся я простачком.

— Дык Федор Васильевич я, по-простому Васильич, хошь дедом Федором зови, — представился сосед.

— Очень приятно, — я кивнул дедку и снова уставился в окно.

Любопытство и желание разговорить Федора Васильевича царапало когтем, но общаться не хотелось так же сильно, как и спать. Да и такие, как Васильич, если их пытать и тормошить вопросами, обычно уходят в несознанку, цену себе набивают, подогревают интерес. А вот если промолчать, тогда дедушка сам пойдет в атаку, не выдержит. Как говорится: сам все у тебя спросить и сам же все тебе расскажет.

Какое-то время я напряженно ждал, прислушиваясь к каждому шороху, чтобы не пропустить начало беседы. Но дед Федор оказался кремень, а может и вовсе уснул. Я осторожно сполз с подоконника, забрал подушку и отправился в кровать.

В полумраке сложно разглядеть, спит сосед или притворяется. Но сдается мне, что дедушка хорошо умеет играть в эту игру, знатный, видать рыбак, умеет и рыбку подсечь и выловить так, чтобы с крючка не сорвалась. Я-то теперь уж точно не сорвусь. Если утром сам не начнет разговор, придется брать быка за рога и устраивать допрос. Неспроста он спросил имя и фамилию, неспроста отчество отцовское уточнил.

Как ни странно, головная боль прошла, разве что рана на затылке немного ныла. Умостившись на бок лицом к деду, чтобы не переворачиваться лишний раз, вдруг-таки заговорит, я прикрыл глаза, приготовился не спать, и моментально провалился в сон. На этот раз, к моему полному удовольствию, спал я без задних ног и странных сновидений.

Утренняя побудка в больнице то еще радостное событие. Никогда не понимал, почему больных нужно будить в шесть утра, чтобы померить температуру, дать таблетки и сделать укол. Почему нельзя это сделать в семь, а лучше в восемь? Медицинские процедуры занимают от силы пять минут. До завтрака далеко, до обхода — чертова туча времени, в чем тайный смысл таких изощренных издевательств над пациентами?

Лежишь потом в кровати — дурак дураком — глаза в потолок таращишь, а уснуть больше не можешь. А только начнешь присыпать, тебя снова будят: уборщица, гремя своим добром, прибыла наводить порядки. То тапки ей твои мешают, то кровати не так стоят, то тумбочки не так повернуты. Короче, жуть.

Я встал, пошуршал в сумке, которую притащил Женька, достал мыльно-рыльное прихватил полотенце и отправился в туалет. В коридоре тихо шуршали дежурные медсестры, готовясь к пересменке. Мигала лампочка, взбрыкивали два старых пузатых холодильника в разных концах длинного мрачного прохода. Ненавижу больницы. Даже современные вызывают во мне неприятие. Витает в них какой-то дух безысходности что ли. В таких местах всегда подспудно в голове сидит вопрос: а что если, а вдруг…

А еще этот жуткий запах: смесь хлорки, которую добавляют в воду, когда моют полы, мокрых тряпок, медицинских препаратов, прокисшей капусты и выворачивающий душу аромат немытых старческих тел.

Стараясь не сильно топать, я двинулся в сторону санитарного узла. Облупленные стены, покрашенные в сто первый раз синей краской, напоминали мне нашу городскую поликлинику до ремонта. Каждый раз, когда необходимость вынуждала посещать это заведение, мне казалось, что вот еще минута-другая, и из-за поворота выбредут зомби со своим натужным «а-а-а-а-а-а», задранными руками, выпученными глазами и скособоченными ногами.

Никогда не понимал, почему секунду назад погибший товарищ, воскресая в облике живого трупа, сразу начинал подволакивать ноги, истекать какой-то непонятной слизью, терять части тела. Он что, за пару минут до такой степени успел разложиться? Бред.

Вот и теперь, шагая по больничному коридору, я невольно ожидал нападения. Случалось и такое в нашей практике спасателей. Люди в момент истерики, опасности, когда адреналин и страх зашкаливают, очень часто ведут себя неадекватно, при этом могут вредить и себе, и тем, кто пришел на помощь.

Из полуоткрытых дверей раздавалась какофония звуков: храп, стоны, сопения, бормотания, недовольное ворчание на медсестер. Меняется мир, но не меняется картина жизни в маленьких провинциальных городках. Хотя сейчас, когда энергичный молодой главный врач возглавил энскую медицину, тяжелые неповоротливые жернова государственной организации чуть-чуть сдвинулись с места.

Думаю, наш главняк единственный медик в стране, который напрямую общается с пациентами в телеграме и прочих разных социальных сетях. Отвечает, помогает, подсказывает. Неплохой мужик, но нашим людям никогда не угодишь. Всегда найдутся те, кому всё и всегда плохо, розы на клумбах плохо пахнут, аист у роддома не с таким клювом, тротуарная плитка не того цвета. Поколения разные, а поведение… видать с генами передается по наследству.

Больничный санузел в принципе зрелище не для слабонервных. Реальность местного туалета превзошла все мои смелые ожидания. Отчего-то всегда в этом помещение круглогодичный ледник. Может потому что стены и потолок выложены плиткой? Запах, холод, ржавый бачок с веревочкой для слива, почему-то тоже покрашенной в синий цвет вместе с утяжелителем на конце. Потемневшее зеркало, пожелтевшая раковина. Добро пожаловать в советскую действительность.

На обратном пути встретил недовольную уборщицу с неизменным: «Ходют тут всякие, а я потом полы мой!» Честно говоря, в свете последнего сна я решил себя даже ущипнуть на всякий случай, может и правда — сплю?

Медсестричка, которая вышла из палаты аккурат в тот момент, когда я от души себя щипал, оторопела, потом строгим голосом поинтересовалась: «Больной, с Вами все в порядке?» Подтвердив, что со мной все отлично и уточнив, когда будет обход, я нырнул в палату, потирая руку. Хорошо на мне синяков практически не бывает.

Сосед сопел и покряхтывал, я тихо скользнул к кровати и прилег. Голова чуть гудела, виски пришли в норму, и я начал придумывать план, по которому доктор просто обязан будет меня отпустить. Насколько я помню вырваться из советской больницы было проблематично. Особенно если ты человек трудящийся, и тебе обязательно нужна бумажка для больничного.

Но я-то вроде в документах не нуждаюсь, значит, высока вероятность, что врач меня отпустит. Лежать без дела, когда жизнь бурлит и бьет кирпичом по темечку, такое себе удовольствие. Да и Лена может обидеться, она-то не знает, куда я пропал, решит, что обманул, а молоденькие девчонки с фантазией и логикой абсолютно не дружат. Живут как в том анекдоте: сама придумала, сама обиделась, проснулся утром без жены.

Хотелось верить что Лена другая. Но таких, как моя Галка, я за всю свою долгую жизнь не встречал, чтобы и любимая, и друг, и помолчать с ней, и пообниматься в тишине, и футбол под пиво, и на рыбалку с мужиками без нее и бесконечных выматывающих звонков: «Да, зая, нет, зая, да не пью я, зая, скоро буду, зая!» Я тихо шалел, наблюдая за семейной жизнью своих парней.

Мы с Галкой были целыми частями единого организма. Я спокойно отпускал Галчонка одну в отпуск, мы никогда не совпадали по датам. И не терзался мыслями о том, что она мне будет изменять. Жена жила теми же понятиями. Мы дышали в унисон, но были самостоятельными личностями. Растворяясь друг в друге, не теряли себя.

Бывало и спорили, жарко, горячо, не желая признавать поражение, идти на уступки. Но кто-то из нас обязательно делал первый шаг, а потом находилось общее решение, которое устраивало обоих. Потеряв Галчонка, я потерял целую часть себя, наверное, поэтому и пустился во все тяжкие. Потому что ни одна из женщин, которые хотели утешить и занять её место, даже рядом не стояли.

Черт, что-то меня опять не по тем рельсам покатило. Сколько можно, забудь уже и отпусти. В приоткрытую дверь потянуло запахом столовской еды. Ого, а дед все спит и спит! Уже и завтрак везут. Я покосился на соседа, Васильич действительно спал, некрасиво приоткрыв рот. Из уголка рта стекала тонкая ниточка слюны. Стало неприятно, словно я подглядел что-то такое чересчур личное, почти интимное. Я отвернулся к стенке, надеясь просто полежать, отключив мозг и ни о чем не думая.

— Доброе утро, больной, как спалось? — раздалось от порога. — Приготовьтесь к уколам.

«Какие, к чертям уколы? Недавно делали!» — поворачиваясь и поднимаясь, возмущенно подумал я. Со вздохом опустил ноги на пол, засунул в тапки, поднял глаза и застыл с раскрытым ртом, глядя в смеющиеся синие глазищи.

— Лена? Ты как здесь? Откуда? — отчего-то хмурое больничное утро заиграло красками, на душе стало радостно.

— Ты забыл, чья я дочка?

— Хм… кастовая дружба и взаимовыручка?

— Что? — удивилась девушка. — Ну, да, и дружба, и связи. Твой лечащий врач друг нашей семьи. Договорилась.

Лена пересекла палату, подошла ко мне и улыбнулась. По телу разлилось тепло, словно кто-то погладил сердце ласково ладошкой.

— Привет, — улыбнулся я в ответ — Спасибо, что пришла.

— Я очень за тебя испугалась! — Лена глубоко вздохнула и на секундочку прикрыла глаза. — Как ты?

— Да нормально уже все, — я небрежно махнул рукой. — Присаживайся, — кивнул на соседнюю койку. А, кстати, как ты узнала, что я в больнице?

Девушка вспыхнула, отвела глаза и смущенно выдохнула:

— Я… у тети Гриппы выяснила… в твоем общежитие…

— А что ты там делала? — я удивился: вроде мы не договаривались встретиться в общаге или договаривались, и я реально не помню?

— Ну… я поговорила с папой и кое-что выяснила, и решила сразу же тебе все рассказать. Только я не подумала, что ты уже на работу ушел. Вот и пошла тебя искать в общагу… А там вахтерша. Милейшая женщина, все мне про тебя рассказала, — Лена хихикнула.

— Болтун — находка для шпиона, надо напомнить бабе Гриппе, — шутливо возмутился я. — Представляю, что она тебе наговорила про меня. Раздолбай и хулиган?

— Ты удивишься, но нет, — торжественно заявила Лена, едва сдерживая смех. — Всем бы такими порядочными и вежливыми быть как Алешенька. Хороший мальчик, держись за него девка, — копирую ворчание Агриппины, выдала девушка и тут е рассмеялась, не выдержав.

— Тихо, — шикнул я, даваясь от смех. — Сосед спит, пошли в коридор, а то разбудим. У пожилых сон плохой, потом мучиться будет. А ты да держись за меня, девка, — передразнивая бабу Гриппу, мыкну я, ухватил Лену за плечи и развернул к выходу. — Потопали отсюда. Разбудим Васильича, поговорить не даст. Кстати, можешь узнать фамилию соседа?

— Могу, а зачем? — Лена удивленно глянула на меня, но послушно потопала в сторону двери.

Мы, хихикая и шутливо пихаясь, обогнули пустую кровать, держа путь в коридор, когда Лена вдруг остановилась возле дедовской койки.

— Лен, ну ты чего? Стариков спящих никогда не видела? — прошептал я, легонько подталкивая девчонку к двери.

— Леш, здесь что-то не то… — тревожно откликнулась девушка. — Посмотри на его лицо…

— Лицо как лицо, — кинув взгляд на перекошенную физиономию деда, пожал я плечами. — Ну, лежит неудачно, разоспался, слюна потекла, с кем не бывает.

— Нет! — Лена вцепилась в мою руку. — Нет! Смотри! Видишь, как лицо перекосило?

— Видела бы ты, как меня перекашивает, когда отлежал! — я, дурачась, скривил физиономию.

Лена шутку не оценила и склонилась к Федору Васильевичу, приподняла морщинистую старческую руку, прижала пальцы к запястью. Сосредоточено нахмурив брови, девушка шевелила губами, что-то произнося про себя. Затем наклонилась, вслушиваясь в дыхание. И тут я понял, что старик не дышит. Ну, точнее, его негромкого храпа с придыханием и тихим посвистыванием уже давно не слышно.

— Лен, что? — дернулся я.

— Приподними ему голову повыше, а я за доктором, — деревянным голосом вымолвила девушка и со скоростью звука вылетела из палаты.

Я растерянно оглядел деда, отметил искаженное лицо, проверил пульс, и, наконец, осознал, что старик без сознания. Черт, Леха, тебе совсем мозги отшибло после удара и попадание в молодое тело? Какой пульс? Врача да поскорее! Ладно, студент молодой и неопытный, но ты-то? Как ты мог не заметить? А если дед окочурится?

Черт! Черт! Черт! Я приподнял Васильича и уложил его голову чуть выше на подушку. Старик никак не реагировал на мои тормошения. В какой-то момент мне показалось, что он попытался что-то сказать, но из сведенного искривленного рта вырвался только сиплый хрип.

Черт! Где же Лена с врачом? В коридоре раздался топот женских ног, и в палату ворвалась медсестра. Подлетела к кровати, кинула взгляд на старика, возмущенно охнула и ругнулась в мою сторону: «Что ж вы за соседом не доглядели?» — и вылетела из помещения.

За стенами палаты нарастала странная паника. Такое ощущение, что медсестры впервые столкнулись в внезапным инсультом у пациента. Я топтался на месте четко осознавая, что без доктора ни я ни Лена не справимся. Она — студентка, я — всего лишь спасатель, максимум, что я смогу — это сделать искусственное дыхание, а тут нужно срочно в реанимацию.

Наконец по каменному полу затарахтели железные колеса санитарной каталки.

— Отойдите от больного! — раздался грозный голос медсестры. — Двери придержите!

Я дернулся на помощь, но медичка резко гаркнула в мою сторону:

— Да не ты! А ты! — голова в медицинском колпаке качнулась в сторону Лены. — А ты помоги деда уложить!

Я оглядел позицию, резко отодвинул пустую кровать, которая стояла перпендикулярно койке старика, освободил поле для маневров. Обе медсестры недовольно на меня глянули и засуетились вокруг Федора Васильевича.

— Ну что застыл столбом? Давай, бери за плечи. Да аккуратней ты! Светка, ты за ноги! На счет три переносим! — скомандовала старшая. — Раз, два, три! Берем! Осторожно! Не уроните! Вот косорукая! Не дать, не взять! — рявкнула медичка в сердцах, когда Светлана едва не уронила ноги пациента.

Девчонка зло зыркнула на старшую смены, по всей видимости, поджала губы и грубовато толкнула неподвижное туловище, чтобы не переваливалось за борт. Я аккуратно уложил седую голову на едва прикрытый простыней железный наст, и в это момент Васильич открыл мутные глаза и что-то попытался сказать.

— Все хорошо, Васильич! Не боись, прорвемся! — придав голосу оптимизма, кивнул я деду, не зная, видит он меня или это какие-т рефлексы разбитого тела.

— Чё стоишь, поехали! Живо, доктор уже ждет! Сдохнет, нас премии лишат! — прошипела старшая, хватаясь за ручки.

— Помочь?

— Сами справимся больной. А вы в кровать и лежите смирно. Вам покой прописан! — рявкнула, не оборачиваясь, главнокомандующая медсестра, толкая каталку к выходу. — Двери держи! — это уже Лене. — Молодежь нынче безрукая пошла, — отпустила шпильку в сторону девушки.

Лена вспыхнула от возмущения, но промолчала. Пациент важнее, чем выяснение отношений со склочной бабой в белом халате. Девушка придержала дверь, уточнила, где реанимация и кто доктор. Медичка недовольно ответила на все вопросы, и каталка поскакала по длинному коридору к лифту.

Я смотрел, как голова деда мотыляется из стороны в сторону и очень хотел вот так же с ветерком прокатить наглую медсестру на этой самой тележке. Лена стояла, сжимая и разжимая ладони, нервно глядя вслед процессии. «В первый раз что ли?» — мелькнула мысль. Я приобнял девушку за плечи и увел в палату. Усадил на кровать, всунул в руки кружку с водой, заставил сделать глоток.

— Ну, ты чего?

— Я? — девчонка вскинула на меня свои невероятные глаза, пытаясь сморгнуть слезы.

— Ты, кто же еще, — я осторожно большим пальцем стер слезинку со щеки. — Ты же будущий врач, нельзя же вот так, близко к сердцу все воспринимать. Сгоришь быстро. Ты кстати, кем будешь? Каким врачом? — отвлекая от грустных мыслей, поинтересовался я.

— Я? — Лена печально вздохнула и покосилась на пустую кровать. — Хочу на хирурга. Только… — девушка смущенно улыбнулась. — Кажется, крови боюсь. Я, конечно, держусь и все такое. Пока никто не заметил… Но как вижу кровь так сразу хочется глаза зажмурить сильно-сильно и не открывать.

— Не переживай, пройдет, — подмигнул девчонке. — Ты можешь себе представить, что я когда-то боялся воды?

— Ты? Но… ты же спасатель! В ОСВОД не берут тех, кто плавать не умеет, да и вообще…

— Я ж говорю — когда-то, — я поднялся с корточек и уселся на свою койку. — В детстве неудачно с братом играли на море, на меляках. Ну и топили друг другу. Брат не рассчитал и задержал меня чуть дольше, чем нужно. Я уже задыхался, когда он меня наконец выпустил из-под воды, — я широко улыбнулся. — Как видишь, плаваю. А пару лет только в двух шагах от берега ноги мочил. А потом как-то само прошло, что ли… И у тебя пройдет. Ну, или привыкнешь.

— Не знала, что у тебя есть брат, — удивилась девушка. — Ты не говорил.

Вот черт! Леха, следи за языком и не трави байки из своего бурного прошлого.

— Двоюродный, — душой я не покривил, бесились мы действительно с сыном маминого старшего брата, вот только не факт, что у студента в этой жизни имеется такой родственничек. Будет докапываться, так и скажу, ни разу не соврав: живет братан на северах с родителями, давно не виделись, не приезжают больше.

— Слушай, Лен, а что ты у отца-то разузнала? — я решительно перевел стрелки со своей персоны в другое русло.

— Ой, точно! Слушай, тут такое дело, — Лена распахнула и без того огромные глаза, чуть склонилась ко мне и тихим голосом затараторила.

— Представляешь, отец мне практически закатил скандал и устроил форменный допрос: где взяла, откуда узнала, почему рылась в его вещах! Так бумаги он никогда не запрещал изучать, которые по нашему городу, даже приветствовал. Вечно Ломоносова цитировал: народ, не знающий свою историю, не имеет будущего! — девушка возмущенно тряхнула волосами. — А тут взбесился на пустом месте, форменный допрос мне устроил!

От волнения Лена начала повторяться, ойкнула, сделал глоток воды и продолжила.

— Но я его дожала! — мастер пыток торжествующе глянула на меня: мол, оцени, с родным отцом из-за тебя спорила, попробуй теперь не возьми меня с собой в башню. Ага, бегу и спотыкаюсь.

Но — оценил, улыбнулся одобряюще-сочувствующе, склонился ближе, всем своим видом умоляя продолжать.

— Папа со своим другом отыскали эту карту где-т в архивах. Там какой-то знакомый служил, в возрасте уже. Отец говорил, что он чуть ли не революцию застал. Да только сомневаюсь я. Это ж сколько ему лет, получается? Сто? — Лена хмыкнула, всем своим видом показывая, что этот факт вызывает у нее сомнение. — С другой стороны, — девушка вдруг оборвала сама себя, нахмурилась и принялась что-то высчитывать, шевеля губами. — А ты знаешь, надо глянуть на площади Ленина Доску почета… Был там какой-то архивариус или как-то так…

Я таращился на девушку, пытаясь понять логику ее рассуждения и всего рассказа в целом. Скандал с отцом, какой-то архивариус, Ломоносов, революция… Хотелось схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы девичьи мысли встали на свои места и их хозяйка смогла, наконец, внятно объяснить суть ссоры с родным батюшкой и хоть что-нибудь рассказать про схему Энска.

— Лен, что по схему-то?

— По схеме? — девчонка посмотрела на меня непонимающим взглядом. — А, схема… Схема настоящая. Этот архивариус сам её отдал отцу и его другу. Причем так что-то связано с фамилией. Отец не стал объяснять подробности, я потом выпытаю. Но оказалось, что его друг, наш сосед, это вроде как родственник тому, кто эту схему нарисовал в семнадцатом году.

— Кто?

— Где?

— Кому родственник друг?

— Леш, ты меня запутал. Какой родственник? — Лена сдвинула брови, пытаясь понять, что я от нее хочу.

— Ты только что сказала, что ваш сосед — родственник тому, кто нарисовал эту схему во время революции.

— Ну да, сказала. Что непонятного-то? Дядя Степа Лесовой, друг папы. Они просто одержимы историей города. да и вообще историей.

— И при чем тут Лесовой?

— Леш, ну тебя точно по голове хорошо приложили, раз ты соображать престал, — вздохнула Лена, скептически оглядев меня. — Ты как себя чувствуешь? Голова не кружится? Слушай, медсестра велела тебе лежать, а я отдохнуть тебе не даю! — Лена засуетилась, запереживала. — Ты давай-ка, ложись в кровать! А я пойду. Завтра приду и поговорим! А то совсем бледненький! Держи, я вот тут тебе вкусненького принесла. Бабушка пирожков вчера напекла с мясом и пирог с абрикосами, а я пошла, отдыхай.

С этими словами девушка поднялась и на полном серьезе собралась уходить.

— Стоять, — я едва сдержался, чтобы не рявкнуть.

Ох, уж мне эти девочки-девушки-женщины! Вечно важно упускают, оставляют в стороне, норовя вперед выпихнуть заботу, будь она неладна! Рванулся к Лене, которая в этот момент вставала, девчонка, не ожидая от меня нападения, дернула головой и мы стукнулись лбами.

— Ох, еп… Черт… — перед глазами замельтешили черные мухи, в ушах раздался звон, в затылке что-то брякнуло, голова заныла.

— Ой… — пискнула Лена, на глазах моментально выступили слезы, девушка плюхнулась обратно на койку, потирая об рукой. — Ты чего? — чуть не плача, вскрикнула она.

— Прости, не хотел, — проскрипел я сквозь стиснутые зубы.

В голове реально шумело, да и метелики скакали, как оглашенные, не желая угомониться.

— Леш, ты как? — Леночка забыла про шишку на лбу и кинулась ко мне. — Ты ложись, врача позвать? Я сейчас!

Девчонка попыталась метнуться к медсестрам, но я успел схватить её за руку и повалить на себя.

Снова раздалось «ой», на этот раз смущенное. Я уложил девушку к себе на грудь, перевел дух и потребовал ответа:

— Давай сначала, я ни черта не понял.

— Пусти, — Лена нехотя повела плечами. — Вдруг зайдет кто-нибудь, стыда не оберемся.

— Пущу, если все объяснишь.

— Ой, да что тут непонятного! — девушка выскользнула из моих объятий, одернула юбку и отошла к окну. — А ты лежи.

— Лежу и слушаю очень внимательно.

— Ну, так вот. Внизу на карте, помнишь, в уголке? Так вот там написано Лесовой Алексей Степанович.

— Помню. И что это значит?

— Да я откуда знаю? Так зовут сына дяди Степана. Но он еще ребенок, совсем малыш.

— Это я знаю, может, прадед какой? Родственник?

— Папа не знает, они не смогли выяснить. Но отец говорит, что вполне может быть, они неправильно разглядели надпись. Там же все запачкано.

— А сосед что думает?

— А Степан Иванович почему-то уверен, что фамилия там его. Но папа не хочет объяснять, почему дядь Степа так думает. Какая-то страшная таинственная тайна! Ну, прям чистый ребенок! — девушка возмущенно фыркнула, а я устало прикрыл глаза: информации ноль и снова ничего не понятно.

— Слушай, а что за Красный журнал?

— Какой журнал?

— Отец ничего не говорил?

— Нет что за журнал такой? Не встречала такого названия, — Лена вопросительно уставилась на меня.

— Вот и я не встречал. А отец твой и… сосед… его разыскивают зачем-то, — я вздохнул.

— Откуда знаешь?

— Слышал случайно. Друга знакомил с твоим батей, а он… с женщиной какой-то разговаривал, вот и подслушал невольно. Теперь думаю, может это как-то связано? Может во время революции такой журнал выпускали? Твой отец сказал, будет в Москве, у знакомых в архивах поинтересуется и попробует что-то найти. Вот только что? — я не заметил, как спросил вслух.

Черт, Леха, что-то ты совсем мозгами поплыл. Не успел с девчонкой познакомиться, пару раз поцеловать и уже мыслями делишься. Ты еще расскажи кто ты и откуда.

— Да мало ли что за женщина! — пожала плечами Лена. Пап многим помогает.

— Это не простая женщина. Это как раз таки жена вашего соседа. Во всяком случае, так я понял из разговора с твоим отцом.

— Может, правда, какой-то родственник? Но на прадеда не тянет. По имени отчеству не подходит. На карте полный тезка сына дяди Степана. А он по отчеству Иванович. Какой же тогда дедушка? Может, просто случайное совпадение?

Да нет, дорогая моя Леночка, не верю я в такие совпадения. И в случайности не верю. Случайность — это что карта старых подземелий оказалась в моих руках. Случайность — встреча с тобой, с учетом того, чья ты дочка. С другой стороны, если прикинуть всю ситуацию в целом, может все это не такие уж и случайные стечения обстоятельств? А кем-то хорошо спланированный спектакль? Только кем? Уж не теми ли, кто меня вернул в прошлое? Смешно. И непонятно.

Я глубоко задумался и совершенно забыл про Лену. Думай, Леха, думай. Но пустота в голове отзывалась начинающей головной болью. Организм начал чудить, как маленький, одновременно требуя пить в туалет, поесть и поспать. Я со вздохом поднялся.

— Ты куда? — всполошилась Лена. — Тебе лежать велено.

— Лен, ну, в самом деле, я что, маленький? Или беспомощный? Мне… надо…

— Я тебе провожу! Обопрись на меня! — категорично заявила будущая врач.

Я снова вздохнул. На этот раз демонстративно-показательно, но это не подействовало. Пришлось позволить девушке взять себя под руку и повести в туалет. Как говорится, если женщина что-то просит, надо ей это обязательно дать. Иначе она возьмет это сама.

В дверях мы едва не столкнулись с медсестрой — той самой молоденькой девчонкой, которую старшая смены постоянно шпыняла.

— Больной, вы куда это собрались? — подозрительно окинув нашу парочку взглядом, уточнила она.

— Да вот…до ветру, — улыбнулся я чуть смущенно.

— Скоро завтрак. И обход, — строго уточнила медичка.

Затем вдруг быстренько оглянулась по сторонам, и, н заметив никого любопытного в коридоре, шепнула:

— Там ваш дедушка в себя пришел. Откачали. Вас звал. Говорит, правда, очень плохо. Но точно вас.

— Меня?

— Ты же Лесаков?

— Я же он, да, — озадаченно подтвердил я.

— Значит, тебя. Могу вечером после отбоя провести к нему в палату. Надо? — вопросительный короткий взгляд на меня и на Лену.

— Надо, — подтвердил я.

— Тогда марш в туалет и быстро в постель. Вам прописан полный покой! А вас девушка, попрошу покинуть отделение. Скоро обход и процедуры, — тон медсестры внезапно изменился, девушка развернулась на каблуках и быстрым шагом пошла в сторону рабочего закутка.

Мы недоуменно переглянулись с Леной, но когда увидели фигуру старшей смены, все поняли.

— Лен, не будем дразнить драконов, — проникновенно глядя в глаза недовольной девушки, попросил я. — До туалета я уж точно дойду, вроде ноги целы. Спасибо, что пришла. Будет время, забегай вечером, — ляпнул я и мысленно застонал, увидев, как глаза девчонки загорелись огнем предвкушения.

Теперь точно припрется во время вечерних посещений и сто пудов придумает, как остаться в больничном крыле, чтобы увязаться со мной к Федору Васильевичу. Чет, надеюсь, старикан выкарабкается и встанет на ноги. Заинтриговал он меня знатно, голова уже опухла от идей и предположений.

— Хорошо, — немного подумав, согласилась Лена. — Я тогда прогуляюсь к Ленину и посмотрю передовиков на стене.

— Куда? — я пытался сообразить, к какому Владимиру Ильичу собралась девушка и зачем.

Памятников отцу революции, лучшему другу детей в нашем городе поставлено прилично. В мое время тоже стоят. Один год большой радетель городской красоты и архитектуры кинул клич в сети с призывом снести памятник Ленину на Театральной площади, чтобы, значит, показать перспективу. Времена, говорит, были страшные, к чему эти памятники кровавым вождям революции?

Сто лет с лишком прошло, кому оно нужно, даешь современную скульптуру на мотив новых трендов. Популярность воронежской Аленушки, что ли покоя не давала? Но горожане резко воспротивились. Разрушить часть собственной истории, на это способны только нелюди. В братских бывших республиках, да и в некоторых иностранным государствах, на разрушались на славу, теперь творится не пойми что…

— Леш, ты точно в порядке? — прохладная ладошка легла мне на лоб.

— Э-э… Да шучу я, шучу!

Сообразил, наконец, главный Ленин стоит и ныне на театралке напротив Дворца культуры. Стало быть, и площадь ленинская в это столетье. По ней шагали труженики заводов и фабрик на демонстрациях, здесь же и парад заканчивался в честь Дня Победы. Красивое было зрелище: курсанты училища при полном параде с выправкой, знаменами и военный оркестром по Первомайской улице. Эх, нынешние парады в Энске больше похожи на клоунады, не строя, ни порядка. Толпа. Только и радует что Бессмертный полк.

— Лен, а ты схему случайно не прихватила с собой? — хоть чем-то заняться, пока в больничке торчу.

— Прихватила, — девушка достала из сумочки тщательно сложенную бумагу. — Уж прости, как смогла, так скопировала. Держи.

— Спасибо. Все, беги. До вечера, — хотелось остаться одному, подумать, да и в туалет под присмотром дамы оно как-то не комильфо.

— Все, пока, — Лена заколебалась, но все-таки быстро поднялась на цыпочки и чмокнула меня в щеку, как обычно порозовев от смущения.

Так Лесаков, ты что это, отношения решил завести? А как же свиданка с Ниной? При мыслях о жгучей брюнетке внизу как-то дрогнуло, я отогнал картинки нашей горячей встречи и двинул в туалет, забивая голову мыслями о Федоре Васильевиче. Интересно зачем я ему понадобился, раз старик едва вернувшись с того света. Захотел со мной увидеться?

Как я не напрягла память, остатки студенческого прошлого канули в лету. ни черта не вспомнилось. Вот и гадай теперь: знавал я деда в прошлой своей жизни здесь? Или старого интригана чем-то фамилия моя зацепила, потому что он с кем-то из моей родни знаком. Утешает одно: после приступа Васильич вряд ли устроит мне допрос с пристрастием: откуда, куда, зачем. Так что шанс не спалиться весьма и весьма большой.

За моей спиной в коридоре раздалось звяканье и цоканье. Я оглянулся. На запах больничной еды из палат потянулись ходячие больные со своими тарелками и кружками. Низенькая кругленькая санитарка гремела крышками, ляпая в подставленную посуду кашу, бряцала могучим половником, разливая чай.

Ворчала на любителей урвать лишнюю порция хлеба с маслом. В животе заурчало, и я поторопился вернуться в палату. Кто его знает, как оно тут принято. Опоздал на завтрак — остался без пайки.

— Новенький? — буркнула тетка. — Держи, — в мою тарелку плюхнули гречку-размазню. Хлеб бери. Кружку держи ровней, — продолжая раздавать еду, командовал колобок в белом халате. — Посуду помой, а то насвинячат, а мы тут с тараканами потом воюем!

Санитарка кинула половник в ведро с чаем и покатила свою тележку дальше.

— Куда прёшь? Не толпитесь! Кому сказал! — раздалось у соседней палаты, я зашел в свою и закрыл дверь.

Каша оказалась вполне съедобной, чай в меру сладким и почти крепким. Прихватив бутерброд с маслом и стакан, я снова уселся на подоконник, поразмышлять над загадкой схемы, прикинуть, как выйти из больницы побыстрей и заняться делами.

Посмаковав кусок хлеба с маслом (эх, сахарочком бы сверху, и никаких пирожных не нужно!), развернул на широком подоконнике копия карты, принялся изучать заново.

Тогда, от шока, обнаружив свое имя на старой бумаге, мало что запомнил. Только подпись, герб да кровавый отпечаток. Эх, надо бы у Лены попросить притащить из библиотеки книгу какую-нибудь по всяким гербам и отличия российской знати. Имперского двуглавого орла я признал сразу, а вот второй символ, смазанный, с каким-т животным, незнаком. Хотя, о чем это я? Гербовщиной, или как там эта наука называется, я никогда не увлекался. Будем искать…

А хорошо скопировала, девчонка! Видать копирка новая была, не похоже, что на стекле перерисовывала. Это сейчас просто пошел в бизнес-бюро, заплатил денег, получил ксерокопию документа. В моем детстве черные пачкающиеся бумажки заменяли копировальный аппарат. Копирки вставляли между листами и получали слегка смазанный дубликат.

У нас дома этого добра хватало. Мама приносила с работы и новенькие, блестящие копирки, и отработанные. Отец занимался резьбой по дереву и с помощью копирки переносил понравившиеся рисунки на полотно. Я баловался переводом картинок из раскрасок. Позже пошел по стопам бати, и долго увлекался деревянной «живописью».

Кстати, а не попросить ли у медсестрички отработанных капельниц? Сплету ей в благодарность рыбку, что еще со студента взять? Она информацию принесла, надо отблагодарить как-то. Могла бы просто промолчать. Шоколада ил конфет Женька точно не принес, да и Лена вряд ли принесла бы парню сладости. Пирожки с мясом и сладкий пирог — это да.

Едва вспомнил о плюшках, как живот срочно попросил закинуть их в рот, пока в кружке еще есть чаёк. Сполз с подоконника, разложился на тумбочке, примастерил схему тут же, и вот так, жуя и поглядывая на копию карты, пытался выжать из себя хоть какую-то полезную мысль. Думы в голову лезть отказывались. Эх, мне бы телефончик, да не советский с круглым диском, андроид самый простенький с безлимитным интернетом. Тогда б и информация нашлась, и мозги заработали.

Но чего нет того нет, думай, Леха, думай. Как-то незаметно в памяти всплыли разговоры с отцом, и я вдруг заметил одну странность: батя и правда очень мало рассказывал о своей семье, родителях. Вся родня, что у нас гостила летними месяцами, — это по линии маменьки. Сестра, братья, дядьки, тетки, крестные мои, опять-таки в гости со своими детьми приезжали. А вот родню отца я и знать не знал.

Возникает закономерный вопрос: почему? Отец сирота? Или родители так сказать физиономией не вышли? Не припомню чтобы отец был снобом. Если и рос в деревне, не скрывал бы. Почему тогда?

В голове завертелись шарики, колесики, принялись крутить фантазию и выдавать километры идей. Но ни одна из них не казалась мне годной, все время хотелось возмутиться: «Не верю!»

День протекал монотонно, местами как-то сумбурно. Подошло время обхода, доктор меня осмотрел, выслушал, но горячую просьбу отпустить домой с диагнозом «здоров как бык» проигнорировал, коротко бросив лаконичное: «Завтра посмотрим!»

Я мучительно соображал: можно ли вырваться из лап добрых советских эскулапов, написав отказ? Увы, ответа я не знал. А шуструю молоденькую медсестричку, которая принесла весточку от старика-соседа, я за целый день так и не сумел отловить. Оставалось одно — терпеливо ждать вечера и следующего дня.

Обед, сон, процедуры… Больничная жизнь начинала бесить. Ненавижу бездействие, особенно когда за стенами больничной тюрьмы ждет куча дел, и все они ждут моего участия.

Ближе к полднику санитарка, которая развозит еду по палатам, сунула мне в руку какую-то бумажку. Оказалось, Лена с оказией передала записку, в которой сообщала, что вечером придти не сможет. Причину не объясняла, но я настолько обрадовался этому, что даже не стал размышлять на тему отказа. Хотя очень удивился: девчонка явно нарывалась на приключения, а тут вдруг такой фортель.

Вечер тянулся в несколько раз медленней больничного дня. Ходячие выбредали на улицу посидеть на лавочках, покурить, подышать воздухом. Жара потихоньку шла на убыль. Вечерело. С моря потянуло освежающим ветерком. Хотя он скорее дразнил разгоряченные тела чем охлаждал. Я боялся пропустить приход медсестры, потому шатался из палаты в коридор к окну, от окна в палату и обратно, пока санитарка не обозвала меня «шатуном» и не рявкнула, велев не шляться по помытому.

Снова засел на подоконник развернул схему. Подумал, решил приложить к стеклу, вдруг так какие-то тайные знаки? Чертыхнулся, сообразив, что это копия и ничегошеньки на ней, кроме обрисовки оригинала, я не обнаружу.

Пытался складывать из подписи другие слова, вдруг анаграмма какая-нибудь или шифр? Игрался я с буквами до самого тёмного, очнулся, когда медсестры принялись обходить палаты, раздавая кому лекарства кому новую порцию уколов.

Я едва не просверлил медичку пристальным взглядом, когда она пришла ко мне с порцией таблеток и градусником. Хотелось отобрать у нее коробку с медицинскими причиндалами, ухватить за руку и потащить к деду. Я бы и сам уже смотался, да где реанимация знать не знал. А попытка выяснить не увенчалась успехом: санитарка отмахнулась, заверив меня, что с соседом моим все хорошо и «неча к нему шляться, ему покой нужон».

К старшей медсестре я подойти не рискнул, на нее мужское очарование если и действует, то определенного возраста и статуса. Видел я, как она перед доктором стелилась, такая вежливая и ласковая аж тошнит при одном взгляде.

Младшая же в течение дня старалась мне на глаза не попадаться как знала, что не сдержусь, устрою допрос с пристрастием и ломану в реанимацию раньше назначенного времени.

Наконец, травматологическое крыло затихло, пациенты угомонились, дежурная смена скрылась в сестринской, на посту осталась моя сообщница так сказать. Я тихо выскользнул из палаты и обозначил свое присутствие. Девушка вздрогнула, оглядела коридор, убедилась, что мы одни, шепотом велела мне надеть белый халат, висевший на вешалке для посетителей, и поманила за собой к выходу.

Мы остановились напротив грузового лифта, но Вера велела мне спуститься на второй этаж по лестнице, соблюдая максимальную тишину, и ни в коем случае не пользоваться лифтом, от грохота адской машины и мертвый проснется не то, что главная ночная надзирательница.

Объяснила, как найти соседа в кардиологии, предупредила, что дежурная на посту — её подруга, которая предупреждена. Но если вдруг что, всю вину беру на себя: мол, сам решил деда проведать, переживаю сильно и все такое. Я кивнул и нырнул на лестничную клетку.

Минут через семь я тихо просочился в палату к старику и сначала испугался, решив, что Федор Васильевич умер, а Вера просто не в курсе. Мне показалось, что на кровати никого нет. Шагнув ближе, я осознал ошибку: дедок, укрытый легким одеялом, бледный, с искореженным лицом, отчего-то казался таким маленьким, что просто растворился в тенях палаты. На секунду мне показалось, что он не дышит. Я замер, затаив дыхание, и выдохнул только тогда, когда впалая грудь поднялась и опустилась.

Дед настолько плохо выглядел, что я заколебался: будить или не будить, вот в чем вопрос? Что такого важного хотел поведать Васильич едва знакомому парню, что затребовал его чуть ли не к смертному одру?

Но могучий старикан решил все за меня, внезапно открыв глаза. Губы его шевельнулись, но слов я не разобрал. Зато четко увидел, как сверкнули яростью глаза деда. Елы-палы, это он меня, что ли так ненавидит? За что? Я его вижу второй раз в жизни, первый в палате.

— Федор Васильич, Вы как? — окликнул я, глядя на старика, который продолжал шевелить губами и таращиться на меня.

— Сю… та… — с трудом удалось разобрать, и до меня дошло: инсульт бесследно не проходит. Старика, видимо, пытается говорить, но у него не получается, вот он и злится. Я оглянулся, обнаружил стул, принес к кровати, подвинул практически впритык, уселся на него и низко-низко наклонился к деду.

Пахнула запахом скорой смерти. Не знаю, почему я так подумал, но смерть всегда пахнет ладаном и влажной землей. От Федора Васильевича пахло именно так. На секунду стало жалко мужика: лежит в больнице один, умирает, а родня, если она есть, и знать не знает об этом.

— Нас… ник… — с трудом ворочая языком, прохрипел дед.

— Нас? Что нас? — я пытался разобрать речь, исковерканную ударом.

— Ты… — старик не сдавался.

Видно было, как его бесит собственная беспомощность, но он все равно упрямо шевелил губами, пытаясь донести до меня свою мысль.

— Я, Алексей Лесаков. Вы Федор Васильевич, — указав на себя на него, подтвердил я.

— Дуак, — просипели мне в лицо.

Надо же, а ведь может, когда сильно хочет. Лицевые мышцы на одной половине лица свело в жуткую маску, вторая подергивалась от гнева.

— Вы меня звали, — медленно произнёс я, глядя в лицо старику.

— Буаги…

— Бумаги? — старик моргнул. — Отлично. Давайте так, если я понимаю слово, вы моргаете один раз, если нет — два.

Дед медленно закрыл глаз.

— Какие бумаги?

— Лиансикий… Федор Васильевич очень старался, но язык его практически не слушался, казалось, рот у него набит кусками ваты, в которой вязлти слова.

— Лианский? Нет, Леванский? Линский? — дедок яростно моргал глазом на каждое мое предположение. — Так, давайте по-другому. Это фамилия? Нет. Хорошо. Имя? Тоже нет. Название местности? Ага, отлично! Город? Не город, а что тогда?

— Дуак… — снова обозвал меня Васильич.

— Дурак, точно дурак! Станица? Нет? Хутор? Поселок? Что? Поселок? В Энском районе? Еще лучше, — я умахался так словно один перебрал весь наш технопарк с лодками.

— Поселок Лиманский? Да!

— Нати..

— Наташи? Ага, понял, это не имя? Натирка? Нательник? Нет… Нати, нати… — ни одной слово не пртходило в глову.

— Исать… — просипел дед.

— Исать? Писать? Искать? Что искать? Дом? Так, в поселке Лиманском отыскать… найти! Найти дом, правильно?

Вот тебе и нати!

— Ваш дом? Адрес? У медсестры? Так не даст, я ж не родственник, — но старикана такие нюансы волновали.

— Иона… — старик захрипел, закатил глаза.

Честно говоря, я растерялся, не зная, что делать. Бежать за врачом? Оставаться на месте и наблюдать, если что спасать? Федор Васильевич затих также внезапно, как перед этим пришел в себя. Я стоял над его телом, и вслушивался в дыхание. Мое сердце колотилось где-то поближе к горлу, мешая слушать. Но тут непотопляемый дед снова открыл глаза.

— Напугали, Васильич, — шутливо пожаловался я, выдыхая страх. Ненавижу ощущение беспомощности, когда сделать ничего невозможно, а спасти человека очень хочется.

— Иона… — настойчиво повторил старик, едва пришел в себя.

Я снова сел на стул и принялся гадать вслух.

— Имя? Нет. Илона, а, черт, это имя… Бидона шпиона, диона, пиона, икона…

— Иона!

— Пиона? Икона? Икона! — твою ж дивизию, кроссворд и то легче разгадать, чем речь инсультника.

— Повторим урок, — вздохнул я. — Найти ваш дом в посёлке Лиманском, а в нем отыскать икону? Хорошо. Найду я икону, предположим, меня даже пустят в ваш дом. Дальше что? Принести её Вам? Нет? Тогда что?

— Буага…

— Буага, буага… Бумага?

Дед крепко зажмурил глаз, восклицая свое «ДА!».

— Так, бумага в доме? В иконе? Бумага в иконе. То есть мне нужно попасть к вам в дом в поселке, найти икону, в иконе спрятана бумага? Час от часу нелегче. Федор Васильевич, при всем уважении, задачка сложновата для решения. То, что Вы в меня верите, это прекрасно, но сидеть за взлом чужого жилища мне как-то не хочется.

— Учи..

— Учить? Что учить?

Черт, что ему от меня все-таки нужно? Иконы, бумаги, мозг сломается, пока дойдет до финишной точки.

— Лючи!

— Лючи — это явно не Лючия… и не солнце… лючи… Ключи? Вы мне дадите ключи? Ну, уже легче, хотя все равно сомнительно.

— Почему я-то должен залезть в Ваш дом, сломать икону и найти какую-то бумагу? Что мне с ней потом делать? Вам принести? Нет? Что тогда?

— На-а-ас… ны-ы-ык…

— Я, правда, не понимаю… Нас, нык… Наснык?

— На-а-аслнык… — дед начал сердиться, и в какой-то момент я испугался, что моя недогадливость станет причиной его второго инсульта.

— Наслнык… наснык… наслоник… наслынк… — я вслух перебирал непонятные звуки, но ни одно нормальное слово не приходило на ум.

— Насленик! — выплюнул дед, и до меня, наконец, дошло.

— Наследник? Там будет наследник? Нет? Кто наследник? Кто?

— Ты! — яростно выдохнул дед и снова отключился.

Ну, все понятно, у деда крыша поехала на почве инсульта. Какой еще наследник? Четко помню, парень мой, в чьем теле нахожусь, сирота. Ошибся старик, нафантазировал на почве одиночества и болезни.

— К-к-лчи! — старик опять пришел в себя и неожиданно схватил меня за руку.

Хватка у него оказалась крепкая, несмотря на общее состояние тела. Дед упрямо и зло сверлил меня взглядом, чего-то требуя.

— Ну, хорошо, — стараясь не огорчать больного пожилого человека, кивнул я. — Съезжу, проверю, найду и привезу Вам в больницу, договорились? А там выздоровеете и разберемся, кто так и кому наследник.

— Б-бе-толошь… — искривленные от удара старческие губы скукожились еще сильнее, видимо, старик всеми доступными ему средствами пытался продемонстрировать, что он думает о моих умственных способностях.

— Федор Васильевич. Вам отдыхать нужно, сил набираться, — я легонько пожал ему руку. — Я все сделаю, обещаю.

Черт, ну такое себе обещание. Даже с ключами ехать к деду было стрёмно. Что я скажу родственникам, если таковые имеются? Или глазастым соседям? В деревня любой чужак как на ладони, если сами на разведку выйти не рискнут, то в любой момент за участковым сбегают и объясняй потом, что я делал в чужой хате пусть даже и вошел с разрешения хозяина.

Да только пока выяснят, придется посидеть в деревенской ментовке, да еще суету наведут: начнут звонить по учебе и работе, выяснять личность задержанного. Оно мне надо? Оно мне точно не надо. Но, положа руку на сердце, я четко осознавал: и поеду, и войду и найду. Любопытство в этом времени становилось моим вторым именем. Любопытство и желание разгадать трудную загадку. Не зря же я большой поклонник детективов и прочих историй, в которых голову сломаешь, пока до истины докопаешься.

Смирившись с собственным поражением, я вздохнул и уточнил у старика:

— Ключи где брать-то?

— С-с-ума…

— Сумма? Нет? А, сумка? В палате осталась Ваша сумка и ключи в ней? Понял, принял.

Мне показалось, что старик даже выдохнул как-то с облегчением, прикрыл глаза и задышал ровнее что ли, чище. Во всяком случае, гневное клекотание в горе, когда он злился на мои попытки перевести его исковерканную речь, исчезло напрочь.

— Федор Васильевич, — осторожно вынимая свою руку из его ослабевшего захвата, позвал я. — Может, родственникам сообщить? Я спрошу у медсестер адрес, попрошу приятельницу, она телеграмму даст или позвонит…

Насчет позвонить, это я точно погорячился. Какие телефоны в районе? Тут в Энске не у каждого городского жителя аппарат имеется, а в селах и вовсе только в сельсовете. Но, с другой стороны, можно позвонить в администрацию и попросить передать родне, что деду совсем плохо, разбил инсульт, приезжайте, не бросайте одного.

Идея мне понравилась, и я решил выпытать у девчонок дедовские контакты, а в телефонном справочнике выяснить явки и пароли колхозного правления. Все-таки в моем мире все намного проще: провел пальцем по экрану гаджета, зашел в интернет, нашел нужную информацию, позвони и все выяснил. Минута и дело сделано. А тут придется пройти маленький квест, чтобы добыть нужное.

— Васильич?

Старик молчал, сверля меня единственным нормально открытым глазом. Второй был полностью прикрыт опустившимся веком.

— Так что? Звоню?

— Н-е-э-т…

— Телефона нет? Так я в сельсовет звякну, чтобы родственникам передали…

Дед продолжать пристально на меня смотреть, никак не реагируя слова. До меня, наконец, дошло: одинокий, некому звонить… сердце сжалось, а перед глазами мелькнули картинки из моих сновидений: неподвижное тело в палате, вокруг жена, родители, даже тёща, будь она неладна.

Но это сны. По факту, если я жив и в коме, рядом со мной в том времени никого нет. Осознание собственного одиночества выбило из колеи. Я коснулся старческой руки, от души желая, чтобы старик понял: он не один. Фёдор Васильевич дернул краешком рта, и вдруг подмигнул мне.

Я улыбнулся, принимая его ответную поддержку.

— Васильич, мне пора. Загляну завтра, если пустят.

Хотя о чем это я, какое «если», попробуют пусть не пустить.

— Ты-ы… с-с-ыам… — корявый палец рабочей руки ткнулся в мою сторону.

— Сам, сам, — кивнул я головой. — се понял, все сделаю, как только доктор выпустит. Обещаю! Возвращайся в строй, скучно мне одному в палате-то, — я пожал деду руку и ушел.

В полумраке коридора долго стоял, переваривая мысль про смерть в одиночестве (тьфу три раза), и тотальную ненужность к старости. Жуткое ощущение, лежать вот так и знать: никому ты не нужен, то есть абсолютно никому в этом мире. Не знаю, хочет ли старик получить свой стакан воды, но, думаю, от простого внимания не откажется.

Я потопал в обратном направление, но по дороге решил заглянуть на пост, надеясь разговорить медсестру. Девчонки, как и ожидалось, на месте не оказалось. В сестринскую я лезть не стал: внезапно разбуженная женщина хуже татарина. «Это смотря как будить», — хохотнул я про себя. Но пришлось смириться с тем, что это не тот случай, когда такие вольности примутся на «ура».

Отложив все выяснения до завтра, я тихой мышью проскользнул в свое отделение, нырнул в палату, завалился в кровать и уснул сном праведника. Как ни странно, в эту ночь никакие сны мен не посещали, чему я несказанно обрадовался.

А утром медсестра Вера вместе с очередной порцией таблеток, уколов и градусника, пряча глаза и тяжко вздыхая, поведала о смерти Федора Васильевича. Ушел старик во сне ближе к рассвету. Верочка, выдавая мне назначенное, все порывалась что-то спросить, но так и не рискнула.

Оглушенный и раздавленный, я машинально принял, выпил, измерил все, что требовалось, и завалился в постель. Хотелось сто граммов, кофе и покурить, как и всегда, когда сталкиваюсь со смертью. Это снаружи все спасатели тертые калачи и циники, молча (или с матами) делающие свою работу. В спринтерском забеге наперегонки со старухой с косой мы часто проигрываем.

Не знаю, как в Советском Союзе, Бог миловал, трагедий с нашей семьей до определенного момента не случалось, но в современной России спасатели, наверное стоят на одной ступени рядом с учителями и медиками: всегда и во всем виноваты. Спасли — не так спасали, не спасли — кто бы сомневался.

Сколько таких историй на моем веку, и не сосчитать. Людская безалаберность и вера в собственное превосходство «уж со мной такого точно не случиться» приводит к таким трагедиям, отзвук которых остается в памяти надолго, если не навсегда.

Чет, Леха, что-то ты совсем расклеился! Тело молодое, а мысли стариковские! Оставить страдания, вперед, к решению поставленных задач. Я поднялся, выглянул в коридор, убедился в отсутствие внимания к моей палате, прикрыл дверь, на всякий случай припер её единственным кособоким стулом, и принялся обследовать тумбочку Федора Васильевича.

В глубине нашелся пакет, тщательно замотанный в чистую тряпицу. В нем оказались документы соседа, две пары ключей, крестик на веревочке и старая потертая черно-белая фотография. С фотокарточки на меня смотрели двое молодых мужчин. Один в форме, похожей на солдатскую, дореволюционную. Второй в гражданской одежде тех же лет. Никаких надписей, никаких дат или обозначений.

Поколебавшись, я забрал обе связки ключей и фотографию. Открыл паспорт и меня накрыло дежавю.

Остаток дня прошел как в тумане. Я маялся и не знал, чем заняться. Полистал книгу, которую притащил Кузьмич. Поспала, пообедал, поприставал к медсестрам на предмет смерти старика, родственников и других полезных сведений.

Девчонки практически ничего не знали, кроме того, что привезли Федора Васильевича на скорой, а кто машину вызывал, не в курсе. Про родню тоже ничего толком не выяснил. Вроде круглым сиротой старикан слыл и отшельником. Кто-то из медичек посоветовал обратиться к санитарке Алевтине Митрофановне, но шустрая тетка в возрасте словно сквозь землю провалилась.

Помаявшись, я завалился с книгой в кровать, твердо намереваясь завтра после обхода слинять из больницы и поехать в поселок Лиманский на разведку. Место это я не просто знал. Я там бывал каждое лето, начиная лет с четырех и до первого класса. Стоял там у бабушки домишко с хозяйством на отшибе. Туда меня отвозили родители с июня по август на постоянное место жительство, так сказать, а сами приезжали на выходные.

Человеческая память странно устроена, стоит вспомнить что-то хорошее, как мозг сразу переключается с основной задачи на приятное ничегонеделание. Память сразу же принялась подсовывать картинки из прошлого. В деревню мы ездили всегда вдвоем с бабушкой на старом рейсовом автобусе.

Городская автостанция находилась в черте города, в двух шагах от площади Революции, и мы ходили туда пешком. Покупали билет в окошке касса, непременно большой вкусно пахнущий пирожок с мясом мне и садились ждать время отправления на неудобные синие скамейки.

Раздолбанный пыльный автобус увозил нас от городской суеты в деревенскую идиллию. В него битком набивались деревенские жители со своими хабарями, было шумно, тесно, пахло едой и перегаром. Мужики снимали нервный стресс от поездки в рюмочной.

Всю дорогу я обычно сладко спал на бабушкиных коленях. Собственно, я и сейчас засыпаю в любом транспорте, если ехать далеко. Примерно через час мы приезжали в поселок, выходили на остановке, заходили в единственный магазин.

Сельские магазины удивляют меня до сих пор все тем же запахом и прилавками-отделами. Хлеб, сахар, крупы, одежда, грабли и тяпки — все это на разных полках в одном месте. И запах. Отчего-то эта странная смесь свежего хлеба, хозяйственного мыла, пыли и синтетики нравится мне до сих пор. Хотя таких вот точек в деревнях все меньше.

Мы покупали хлеб и булочки и отправлялись к нашему дому. Идти приходилось через весь поселок. Случайно или намерено, но наши владения находились на отшибе. Названий улиц я, конечно же, не знал. Да оно мне и не нужно было в моем возрасте. Но идти по пыльной сельской дороге, загребая высохшую землю ногами — это ли не счастье? Благо бабуля меня за это никогда не ругала.

Она вообще к моему воспитанию относилась просто. Хочешь кушать — кушай, не хочешь — не ешь. Я с бабушкой «дружил» против маминых обедов. По малолетству жутко ненавидел вареную капусту в борще, всегда или скидывал её бабушке в тарелку, или выкидывал в мусорное ведро. Мучение было, если мама возилась на кухне, пока я обедаю.

Злосчастная капуста, откинутая на края тарелки, требовала немедленного уничтожения. На маму мои аргументы не действовали, и приходилось либо давиться, либо выжидать момент. Никогда не понимал это насилие над детьми: захочет есть, попросит сам, зачем заставлять?

В живот заурчало, я достал пирожок из пакета, откусил и понял: а Лена-то сегодня так и не пришла! За окном спустились летние сумерки, через открытое окно слышались веселые голоса и детский смех из парка культуру и отдыха. Больничный городок находился стык в стык с парковой территорией. Как раз в дырку в заборе, проделанную добрыми горожанами, мы с бабушкой и ходили на автостанцию: через парк, по больничным аллеям и дальше к площади. В моем времени из-за всяких уродов все нычки позакрывали, осталось два официальных входа-выхода с охранниками и шлагбаумами.

Пирожок залетел на ура, я вытащил второй, решил было попросить у медсестер кипяточка, но вставать, идти и балагурить оказалось лениво, решил ограничиться водой. Выпечка снова окунула в прошлое, и я продолжил шагать по пыльной тропе, держась за бабушкину руку, по дорогам совей памяти.

Широкая сельская улица от остановки-магазина шла по прямой и раздваивалась вправо и влево. Поселок был маленький. Мы уходили налево и шагали по солнцепеку вдоль колхозных полей. Разномастные дома с заборами через которые модно разглядеть весь двор чуть не до самых огородов. Гуси в загонах за двором, куры, корова — это уже достаток, не все держали.

В самом крайнем доме жила Трандычиха. Сколько лет прошло, а я все удивляюсь, вспоминая это имя: не разу не слышал, чтобы это забавная тетка, чем-то похожая на старуху Шапокляк, с такой же гулькой и носом, трындела без умолку. Синий забор, синие ставни, колонка на углу. К ней мы с бабушкой ходили за парным молоком. Ух и вкуснотища, особенно со свежим домашним хлебом. Отломишь краху, глотнешь молока и все, больше ничего не нужно. Вот оно, счастье!

Наш дом стоял на отшибе. После Трандычихи шли заброшенные участки с останками чьих-то хат, а потом начинался на двор. С подворьем для кролей, куриным сараем, огромным фруктовым садом, не менее большим огородом, который спускался к речке, хлебным полем через дорогу. В нем мы с братьями и сестрами играли в прятки.

Во дворе стояло больше жестяное корыто с нагретой водой. Для походов на речку я был мал, поэтому огромный таз был маленьким прудом для меня. едва я нырял в посудину, приходил наш огромный пес — немецкая овчарка Мухтар, падал рядом и радовался брызгам и поливанию из ведерка или лейки.

Колодец стоял почти посреди двора и играл роль холодильника. В него мы с бабушкой спускали баллон с молоком, в августе скидывали арбузы, чтобы охладить. А потом вылавливали круглый полосатый скользкий фрукт (или овощ?) ведром ели, сидя под раскидистым абрикосовым деревом, в летних сумерках.

Бабушка хоть и мало общалась с соседями, но знала всех наперечет. Сплетнями не занималась (не собирала и не рассказывала), но здороваться и обращаться ко всем по именам и отчествам научила меня с малых лет. И вот убей меня — не помню я ни одного Федора Васильевича, работающего в городе архивариусом. Оно понятно, профессий мне никто не называл, но многие имена я помнил до сих пор.

Незаметно для себя я задремал. Проснулся от скрипа двери, но подниматься не стал. В палату вошла незнакомая медсестра и прямиком направилась к кровати старика. Постельное белье забрали еще днем, железные пружины кровати весь день неприятно скалились в потолок, напоминая о случившемся. А вот за вещами деда так никто и не пришел. Или забыли, или… Или Сидор Кузьмич за ними приходил, но не стал забирать при мне. Или я опять фантазирую.

Медичка прошла к тумбочке, вытащила из не все, небрежно сложила нехитрые пожитки в стопку и ушла. Я сделал зарубку в памяти: расспросить завтра, кто забрал стариковские вещи, расслабился и незаметно для себя уснул. Во сне приходила бабушка, качала головой, сетуя на что-то, грозила пальцем, а потом протягивала мне небольшой сундучок.

Его я помнил очень хорошо. В одно лето разгулялись грозы. Заливала так, что дорога превратилась в полноводную в реку. Когда вода спала, грязь превратилась в сказочное место. Из жидкой — лепились всякие куличики, из потрескавшихся застывших кусков — строились пирамиды. В ней же отыскивались невероятные сокровища, которые принесли с собой ливни. Разноцветный железный сундучок-сувенир я тоже откопал в грязи. И хранил потом в нем свои пацанячьи сокровища. Помню, я забрал его в конце лета с собой в город, а вот куда он потом делся — не помню.

Сколько я не мучился во сне, бабушка не ответила ни на один вопрос. Да и спал я почти без сновидений. Проснулся рано, подумал-подумал, и решил свалить по тихой. До автовокзала рукой подать, а маяться без дела, в сотый раз передумывая одни и те же мысли, насточертело. Быстренько привел себя в порядок по всем фронтам и выскользнул из травматологического отделения, пользуясь тем, тем, что медсестры все еще кемарят в сестринской.

Очередной рассвет в городе детства в чужом теле, знакомые улицы, незнакомая ситуация. Я бодро шагал к вокзалу, наблюдая за тем, как пробуждается Энск. И думало том, что я дурак: переться среди недели в поселок в такую рань — верх идиотизма. Все деревенские на работе. Разве что продавщица и библиотекарь смогут помочь. И то не факт: если там молоденькие девчонки, вряд ли они что-то знают про архивариуса. Разве что дом покажут.

И все-таки решил рискнуть. Кассы открывались рано, да и расписание глянуть. Куплю билет, вернусь, дождусь обхода, переговорю с доктором, если не выпишет или не отпустит, снова сбегу.

Станция только-только начинала свою бурную деятельность. Пыхтели автобусы, сонно переговаривались водители, шоркали по асфальту вениками дворники. Кассирши мелькали за окошками, налаживая рабочее место. Народ потихоньку подтягивался к автостанции. Отсюда отбывали не только районные, но и рейсовые автобусы в другие города. Люди занимали очередь и терпеливо ждали, когда откроются кассы.

Советские кассирши, как и продавщицы, — это отдельная каста. Мне кажется никто и никогда не переспорит их и не перекричит и не переубедит. И не переплюнет в недовольстве жизнью.

Огромное расписание висело в маленьком зале, в котором уже ютились пассажиры с сумками, чемоданами, корзинами, коробками и детьми. Я пробрался поближе и задрал голову, пытаясь отыскать нужную информацию. К моему огорчению, автобус отправлялся в восемь утра, а следующий шел только после обеда. Ехать на проходящем я не рискнул: мало ли где будет остановка. Путь к бабушкиному дому я помнил только от сельского магазина.

Я заколебался: уезжать придется на весь день, судя по расписанию. Не хотелось подставлять доктора, да и себя тоже: объясняй потом, где был, что делал, почему сбежал и зачем вернулся. Я уже собрался уходить решив отложить поездку на день: договориться с врачом и прокатиться по местам детства, как вдруг увидел знакомое лицо в засуетившейся толпе.

Я пригнулся, стараясь слиться с толпой и стать незаметным. Худая юркая фигура остановилась практически напротив меня. Я развернулся полубоком, стараясь не упустить из виду Василькова, который непонятно что делал на автовокзале. Верченый Игорек, недовольно оттопырив губу, изучал расписание.

Минут через пять, сунув руки в карманы и обведя толпу презрительным взглядом, парень развернулся и вышел из помещения. Я, прикрываясь каким-то дородным дядькой, двинулся за ним. Мужик шел медленно, таща за собой какие-то коробки на подставке с колесиками, чем раздражал невероятно. В конце концов, я плюнул и покинул свое убежище.

На пороге потоптался, получил тычок в спину, едва нее скатился со ступенек, выругался про себя: привлеченный шумом скандала, Игорь с любопытством оглянулся назад. Но я успел присесть, делая вид, что застегиваю хлястик на сандалиях.

Не обнаружив ничего интересного, Васильков двинулся в сторону касс. В голове мелькнула нехорошая мысль, я ее отогнал, надеясь на случайно совпадение. Мало ли, пацан домой собрался сгонять, лето, каникулы. Осторожно следя за вертлявым, я правился в туже сторону.

В очереди я оказался примерно шестым за спиной Игоря и стоял, периодически выглядывая то с одной стороны, то с другой, стараясь не упустить момент, когда Васильков будет заказывать билет, чтобы узнать, куда тот едет.

Хвост двигался медленно, и я весь извелся от нетерпения и переживаний: вдруг увидит, узнает, подойдет. Что говорить? Куда еду и зачем? Общаться не хотелось от слова совсем. Пытался сочинить историю, но в голову лезла всякая детективная чушь. Капризный ребенок за моей спиной не добавлял настроения. Мальчишка все время что-то канючил, мамаша его одергивала, он начинал подвывать от обиды, перекрывая голос кассирши из приёмника.

Речь из этих черных коробочек почему-то всегда похожа на собачий лай, а не на человеческий язык. Шум вокзальной толпы усиленный орущим пацаном, понимания не добавляла. Игорьку до кассы оставался один человек, и я рискнул подойти поближе.

— Извините, вы будете стоять? — уточнил я у замученной женщины позади меня.

— Кончено буду, — возмутилась она.

— Я вот за этим мужчиной. Отойду на секундочку.

— Идите, — позволили мне, и я двинулся поближе к Василькову.

Остановился в одном человеке за его правым плечом, склонил голову, делая вид что задумался, а сам превратился в одно большое ухо. Напряжение нарастало. Мне казалось, вот сейчас Игорек обернется и сразу поймет, что я за ним слежу. Я переминался с ноги на ногу, то вскидывая голову, то пряча ее в плечи. В конце концов бабулька, рядом с которой я стоял, начала коситься в мою сторону и крепче прижимать к себе свою торбу, набитую свежим хлебом и булками.

Живот предательски заурчал, напоминая про завтрак. Я сглотнул слюну, и едва не пропустил фразу Игоря. Парень протянул деньги в кассу и прогундосил:

— Один до Лиманского.

Ну, кто бы сомневался! С самого первого дня, с первой секунды этого попадания все шло через одно место! Я мысленно чертыхнулся и вернулся в свою очередь, размышляя, что теперь делать? Затеряться в автобусе, чтобы Игорек меня не признал, вполне возможно. Куплю газету, сварганю пилотку, надвину на лицо и все дела. Главное, попасть в салон и занять место где-нибудь в уголке, чтобы не пришлось никому уступать. А потом сделать вид, что сплю. И спать всю дорогу до конечной.

Проблема начнется как раз в конце пути. Остановка в Лиманском одна. И когда все выйдут, меня легко обнаружить. Если, конечно, Игорек сразу не отчалит от магазина по свои делам.

Да и следить за парнем на просёлочной дороге — это нужно стать невидимкой: просматривается она со всех сторон. По тротуару, прячась за кустами, тоже не пройти ввиду отсутствия самого тротуара. Возле заборов в деревне в лучшем случае дорожки для хозяев, чтобы к клумбе подобраться. В худшем — палисадник начинается сразу от штакетника. Где прятаться?

Очередь медленно двигалась, я вместе с ней, пытаясь решить вопрос: быть или не быть? Точнее, ехать или не ехать? Но любопытство пересилило осторожность, и мой авантюризм победил.

Минут через десять я добрался до кассирши, попросил один билет до Лиманского, уточнил время и отправился к киоску «Союзпечать» за городской газетой. Получив на руки свежую прессу, зашел в магазинчик за лимонадом и пирожком.

Укрывшись за углом кинотеатра «Октябрь», который находился тут же, в двух шагах от автовокзала, я пробежался по новостям, удивившись про себя, как мало изменился формат газеты с советских времен. Все так же проадминистративный листок. Новости с полей, с собраний, совещаний, письма читателей. Разве что рекламы нет, и выходит пять раз в неделю.

Заточив пирожок, запил лимонадом и принялся вспоминать, как из газеты сварганить пилотку. Минут пять бился над этим делом, соображая с чего начать. А ведь умел подростком складывать и панамки, и ковбойские шляпы, и с козырьками и без вертел головные уборы.

Напялив сооружение на голову, двинулся снова на автовокзал искать автобус. Нужно было улучить момент и зайти в салон не первым, но и не последним, чтобы занять место где-то в центре. Назад решил не лезть: велика вероятность, что Игорек как нормальный пацан, предпочитает ездить на задних сиденьях.

Дребезжащий шарабан подкатил к месту посадки, я примкнул к толпе, рванувшей занимать места. Мне повезло, умудрился войти с первой волной, забился на сиденье, надвинул пилотку поглубже на лицо, прислонился к стеклу и сделал вид, что сплю. Как я и предполагал, Игорек зашел через заднюю дверь и остался в конце салона. Спустя минуту зашла контролерша, проверила билеты, и мы отчалили.

Добрались без приключений и в относительном спокойствие: дети не орали, тетки не ругались, пьяные мужики ни к кому не цеплялись. В середине пути я понял, что лоханулся: нужно было заходить одним из последних и оставаться ближе к водителю, чтобы первым выскочить из автобуса и спрятаться за остановкой.

Всю дорогу мне казалось, что Игорек вот-вот меня признает и начнет приставать с вопросами. Я съезжал все ниже на сиденье, пока недовольная тетка не шикнула на меня, привлекая внимание других голодных чаек, в смысле товарок, скучающих без скандала.

Черт, Леха, что с тобой? Ведешь себя как… двадцатилетний придурок. Угу, а я он и есть, даром, что мозги древнего мамонта. Поперся без плана наобум следить за таким же полудурком. А если он просто живет в этом треклятом Лиманском?

С этими мыслями я выполз из автобуса, помятый и обезвоженный. Лимонад в жару такое себе удовольствие, во рту после газировки как после знатной пьянки — пустыня Сахара. Решил заскочить в сельпо, но тут показался Игорек и я нырнул за угол остановки, стараясь не привлекать к себе внимание. Сделать это в сельской местности, если ты не Копперфилд, практически невозможно.

Одно радовало: по всей видимости, Василькова здесь тоже не знали. Местные дамы молча кидали настороженные взгляды в сторону чужаков, степенно заходили в магазин. Мужики-одиночки, отирая лица огромными носовыми платками, закуривали знаменитую «Приму», вздыхали, ожидая свои половинки, лениво перекидывались словами. И тоже косились в мою сторону. Первые сигареты, которые я попробовал.

Я стоял за углом остановки в тени раскидистого клена, стараясь отслеживать передвижения Игоря. Парень потоптался, покрутил головой по сторонам, оглядел мужичков, толпящихся у магазина, сплюнул и двинул по дороге в сторону домов.

Подождав, когда Васильков отойдет подальше, я покинул свое укрытие и подошел к местным жителям. Мужики умолкли, едва я приблизился, делая вид, что меня нет.

— Здорово, мужики, — приветствовал по привычке, и только потом сообразил: слишком фамильярное обращение для малолетки, которым я по сути для них являлся.

Пришлось исправляться:

— Доброго утра, — местные невнятно буркнули в ответ «здрасте» и снова продолжили свои неторопливые разговоры.

Я подождал, помолчал, понял, что ждать придется долго и вежливо поинтересовался:

— Не подскажете, где дом Федора Васильевича Лесакова?

Дядьки замолчали, оглядели меня с ног до головы, и один все-таки соизволил ответить:

— Тебе зачем?

— Так из больницы прислали, — честно глядя прямо на него, соврал я.

— Врешь. Шоб доктор с больнички к больному с города приперся, не бывает такого, — сплюнул мужик. Остальные согласно закивали.

— Так я ж не доктор, мужики, — широко улыбнулся я. — я ж тока студент. Вот и гоняют… в хвост и в гриву…

Васильков уходи все дальше, и я уже пожалел, что решил совместить два дела зараз: проследить и отыскать дом Васильевича.

— Ну, положим, студент. Дом-то тебе зачем? Васильич-то на больничке с переломом.

Ага, значит, знают его, уже легче. Продолжаем разговор.

— Так Федор Васильевич попросил съездить кое-что из вещей привезти, — я не сводил с говоруна глаз. — Вот и ключи дал, — достал из кармана связку, потряс ею перед недоверчивыми носами.

Мужички потоптались, помолчали, попыхтели сигаретами и выдали.

— Ну раз, Васильич попросил… Ступай по улице до упора. На перекрестке свернешь направо и до конца. Так увидишь зеленый забор. Ну и дом, стало быть, за забором, — сумничал дядька.

— А номер дома?

— А что, Васильич не назвал? — прищурился самый разговорчивый.

— Да дед Федор сказал, его на деревне каждая собака знает, подскажут, покажут, — еще шире улыбнулся я, разводя руками: мол, что поделать, старик со своими тараканами номер не обозначил, понадеялся на односельчан.

— Да что ты мудришь, Гришаня, пацана мутозишь. Нет там номера, паря. Дом и дом. Забор зеленый, на крыше флюгер жар-птичий. Узнаешь, не промахнешься, — закончил низенький толстячок.

— Спасибо, мужики, — искренне поблагодарил я. — А подскажите, проходящий автобус есть какой? Неохота весь день терять.

— Та есть… в обед краснодарский будет. Пять минут стоит.

— В обед — это во сколько? — уточнил я.

— Слышь, Митяй, во сколько? — толстый пнул в бок говоруна, который стоял, насупившись, видать, обиделся на то. Что инициативу перехватили в разговоре.

— А я знаю, — мужик недовольно цыкнул. — Но в половину.

— В половину двенадцатого?

Дядька закатил глаза, всем видом показывая, как я ему осточертел, и процедил:

— Первого.

— Спасибо, мужики! Урожая вам хорошего! И выходных побольше! — пожелал я, развернулся и быстрым шагом кинулся вдогонку за Игорьком.

— Тю, дурной, — хмыкнул кто-то из компании. — Выходные скажет тоже.

— Городской, шо с него взять — протянул другой голос.

Но мне было все равно, спина Василькова мелькала в конце улицы, и я напряженно всматривался, куда он свернет. Свернул он направо.

М-да, походу сбываются мои самые худшие предположения, приехал парнишка туда же, куда и я. И как теперь выкрутиться и не попасть ему на глаза, при этом умудриться попасть в дом, не привлекая внимания соседей?

Я брел по улице, загребая пыль сандалиями, как в детстве, и радовался, что утро выдалось не сильно жарким. Далеко впереди маячила рубашка Игоря. У широкой сельской улицы не видно было не конца, ни края. Во дворах никого не было, поселок словно вымер. Хотя да, о чем это я, на работе все. Лето, самый разгар полевых работ. Мужики днюют и ночуют на полях, да и бабы не отстают. Работы в колхозах хватает: утром покос, вечером надои, то корова опоросится, то куры понеслись… А ежели дождь во время усушки, то и вовсе пиши пропало, вспомнился мне любимый советский мультфильм.

Спина Игорька застыла посреди улицы, я замедлил шаг, сдвинул пилотку на лоб и свернул к ближайшему дому, возле которого росла старая вишня. Укрывшись за ее стволом, принялся наблюдать за парнем.

Васильков потоптался на месте, огляделся по сторонам, и неторопливо двинулся к забору. Возле штакетника он остановился, приподнялся на цыпочках и заглянул во двор. Видно было, как он старательно разглядывает дом участок. Мне показалось, Игорек даже покричал что-то из серии: «Хозяева, есть кто дома?» Уверен, о том, что Федор Васильевич лежит в больнице, этому хитрецу было прекрасно известно.

Отойдя от забора, парень подошел к калитке и подергал ее за ручку. Само собой, оказалось заперто. Васильков протянул руку и пошарил с другой стороны, но его поиски не увенчались успехи, судя по растерянной позе.

Что он искал? Ключи? Парень снова подергал ручку, пошарил в почтовом ящике, снова поискал что-то за дверцей. До меня, наконец, дошло: калитка оказалась запертой не просто на щеколду. Старый Лесаков, отправляясь в больницу, закрыл её на самый настоящий врезной замок.

Я очень удивился: такой поступок несвойственен деревенским. Сколько себя помню, калитка у бабушки закрывалась на крючок, когда мы уезжали, и на петлю из проволоки, когда гостевали в поселке. А тут на тебе, налицо открытое недоверие к соседям. Или старику есть что скрывать, оттого он не любит жить нараспашку?

Тем временем Игорек, воровато оглядев в третий раз улицу, заскочил на скамейку возле забора, и шустро перелез через ограду. Я выскочил из-под вишни и рванул в сторону зеленого дома. Пока стоял, приметил напротив дома густые заросли кустов сирени, вот к ним и мчался на всех порах.

В кусты я влетел быстрее лисиц, ныряющей в нору. Занял удобную позицию, но Игоря во дворе уже не обнаружил. Вокруг дома пошел на разведку или в дом проник? А вот это уже уголовка. Жаль, нет у меня ни фотоаппарата, ни телефона, такой компромат пропадает! С такими снимками я бы из Игоря быстро добыл нужные сведения.

— Дядь, а ты чего тут делаешь? — кто-то дернул меня за штаны. — В прятки играешь?

Да твою же налево! Я медленно обернулся и обнаружил прямо за собой любопытную веснушчатую мордашку. Девчушка лет шести или пяти (не разбираюсь в детском возрасте, для меня они до семи лет все на одно лицо и поведение), таращила на меня круглые глазенки. В одной руке она держала потрепанного мишку, в другой сладкий пирожок. Сладкая капля стекала с нижнего края выпечки и медленно ползла по детской руке.

— В прятки, — обреченно кивнул я, понимая, что вся моя шпионская деятельность только что потерпела полное разоблачение. — Иди, солнышко, не мешай дяде прятаться.

— Ты не так прячешься. Так найдут быстренько, — со всей серьезностью объявил цветок жизни.

— А как надо? — заинтересовался я.

— Надо поглубже в кусты залезть и затаиться, как мышка, — ребенок ткнул мишкой в листву. — Туда. Там ямка есть.

— Ямка? Какая ямка?

Я оглянулся на куст. Сирень как сирень, не рубленная, раскидистая, с ветками до земли. Бабушка любила во всем порядок, потому наша росла деревом, а соцветия после засыхания обрезались. Здесь же палки с коричневыми цветами торчали из зелени и никого это не смущало. Какая яма может быть в кустарнике?

— Мотька выкопал, — со знанием дела уточнила девчонка, видя, что я ей не верю. — Он дурной, везде копает.

— А Мотька — это у нас кто? — поинтересовался я.

— Кобелина дурной, — пробасила девчушка, явно кому-то подражая. — Сто лет в обед, а ведет себя как шалапутный кутенок.

Ага, Мотька, значит, собака. Надеюсь, во дворе сидит на привязи. Я кинул быстрый взгляд через забор, возле которого мы стояли. Но ни будки, ни собаки не увидел.

— А с кем ты играешь?

Вот ведь навязалась на мою голову.

— Солнышко, тебя мама зовет кушать, — тихо сказал я, оглядываясь на дом Федора Васильевича.

Игорь сгинул с концами. Интересно, все еще шарится в чужом дворе или уже ушел, а я проворонил? Я осторожно высунулся из куста.

— Не, дядька еще у дедушки Феди бродит. Ты с ним играешь, да?

Вот ведь… зараза глазастая! С детства девчонки такие что ли? Или на свет приходят со встроенным радаром для сбора информации?

— С ним, малыш. Тебя мама зовет, слышишь?

— Неа, — девчонка мотнула головой, подумала и укусила пирожок. — Мама в городе, на работе.

— Значит, бабушка звала, я слышал, честно, — присев на корточки, заверил я маленькую вредину.

— Бабуля на заднем дворе с курями, — подумала и добавила. — Оттуда не накричишься.

И зыркнула на меня своими карими хитрющими глазищами. Я вздохнул: и не отвяжешься, и не пошлешь, ребенок же.

— Тебя как зовут, солнышко? Меня Леша.

— Манюня, — солидно произнесла девочка и протянула мне перепачканную ладошку.

Я торжественно пожал липкие детские пальчики.

— Манюнь, ты иди во двор, ладно? А я тут пока… побуду. Но скоро уйду.

— Ты не бойся, я тому дядьке не выдам, что ты здесь, — девчушка шмыгнула носом. — Хочешь, я его обману?

Этого еще не хватало!

— Нет. Нет, зайка, не нужно, — терпеливо начал я. — Мы с ним не в прятки играем. Я жду, когда он уйдет от деда Федора.

— А зачем? Дедушки все равно нет. Он ножку сломал. Его в больничку на машине большой увезли. Бабуля сама машину-то вызывала. Бегала как заполошная в сельсовет, — бесхитростно поделилась девчонка информацией.

— А ты не знаешь, как дедушка Федор умудрился ногу сломать? — все-таки девочки в любом возрасте — это кладезь ценной информации. И почему я раньше малышню всерьез не воспринимал?

— Знаю, — кивнула Манюня.

— И как же? — разговаривая я малышкой, я не терял из виду стариковский дом. Игоря по-прежнему не было видно.

— Ну, дурной же, — егоза сокрушенно покачала головой. — Поперся, дурень старый, на чердак, а лестницу не проверил.

Я едва не заржал в голос: жесты, мимика, голос — девушка явно копировала бабушку, и у нее это очень хорошо получалось. у меня даже язык не повернулся сделать замечание? Мол, о взрослых так не говорят. Говорят и еще как говорят, когда в семье соседей обсуждают и «звания» навешивают.

— А дальше?

— А дальше ступенька-то обломалась, и дедушка Федора скопытился с нее, — Манюня горько вздохнула. — Теперь мне сказки никто не читает.

— А бабушка?

— Бабушке некогда. Хозяйством надо заниматься, а не книжки листать. Книжками сыт не будешь, — припечатала рыжуля.

— Это кто же тебе такое сказал? — спрашивая, я уже знал ответ.

— Бабушка!

— А бабушка кем работает?

— Билибиотокарем! — коверкая слово, с гордостью объявила Манюня.

Вот те здрасьте, вот тебе бабушка и Юрьев день! Библиотекарь, который не верит, что ученье — свет?

— Библиотекарем?

— Ага. Хочешь пирожок?

— Спасибо, не хочу. А скажи мне, Манюня, дедушка Федор часто по чердакам лазал?

— Нет.

— А не знаешь, случайно, зачем тогда в этот раз полез?

— Знаю, — хитро улыбнулась маленькая вредина.

— И зачем? — терпение мое начинало плавиться под лучами июльского солнца.

— Дашь конфетку?

— Нет у меня конфет, малыш, — развел я руками.

В этот момент за спиной послышался какой-то шорох, я резко обернулся и едва не упал, приседая пониже. На крыльце зеленого дома появился Игорек. Парень явно был не в духе. Васильков топтался на порожке, оглядывая лесаковский двор и отсвечивая на всю деревню.

Вот дурак! По закону подлости обязательно кто-то появится и начнет выяснять, кто он и что делает у деда в доме. Что хуже — сразу позовут участкового, а тут я в кустах. Черт, что делать-то? Еще и мелкая под ногами путается, скучно ей одной.

Игорек видимо, тоже сообразил, что роль тополя на Плющихе ему не к лицу, спустился с крыльца и скрылся в глубине двора. Я ждал, молясь, чтобы девчонка не вынырнула из-за кустов и не пошла в соседний двор пообщаться с другим незнакомым дядей.

Меня снова дернули за штанину.

— А что у тебя есть?

Я оглянулся, Манюня стояла, крепко обняв мишку обеими руками. На серьезном личике отражалось сомнение: как так-то, дядька явно из города, а конфет нет. Непорядок!

— Манюнь, а давай я приеду в другой раз и привезу тебе целый пакет конфет, самых вкусных. Ты какие любишь?

— Коро-о-вку, — застенчиво улыбнувшись, протянула девочка.

— Договорились, привезу тебе килограмм коровок. А сейчас, скажи, пожалуйста, что дедушка Федор делал на чердаке?

— А ты не обманешь?

Я скрипнул зубами и мысленно досчитал до десяти. Интересно, есть способ, как общаться с детьми и не сойти с ума от кучи ненужных вопросов? Или этот опыт приходит вместе с рождением ребенка? Как дополнительная функция после обновления телефона? Раз и ты уже знаешь, о чем говорить и как реагировать, чтобы быстро и без нервов получить нужную информацию.

— Нет, Манюнечка, я не обману.

— Ну, ладно, тогда скажу, — и замолчала. — Точно привезешь?

Да что ж ты будешь делать! Вот и спрашивается, нафига я пристал к ребенку, откуда она может знать как часто дед по чердаку своему шарился? Зачем в этот раз полез! Но интуиция уверяла: знает, еще как знает. Бабка уж точно просветила внучку про дурня соседа, еще и расписала, небось, что она думает о его падение.

— Так коробки у него там хранятся. Ты гляди, обещал, — детская ладошка похлопала меня по плечу.

От неожиданности я едва не завалился на пятую точку. Девчушка замолчала, и я на какое-т время совершенно забыл про нее, наблюдая, как Игорек обходит владения Федора Васильевича, заглядывает во все закутки, уголки, сараи и прочие разные места. Интересно, что он ищет? Карту?

То если он связан с теми, кто ищет оригинал этой бумаги. Стоп, а с чего ты решил, Леха, что умерший старик связан с твоей странной историей? Опят интуиция? Ну-ну. Внутренний голос без внешних зацепок не работает, а это значит, что-то я проглядел, пропустил, не заметил. Мысль требует подтверждения.

— Коробки у него там, слышишь? — Манюня повторила свои слова. в ее голосе явственно слышалось удивление: странный дядька, то допытывался, а тут вдруг замолчал.

— Что за коробки, малыш? — прижав палец к губам, шепнул я.

— С бумагами.

Она что, серьезно надо мной издевается?!

— Что за бумаги?

— Важные. Дедушка сильно переживал. А бабушка на него ругалась.

— Почему?

— Потому что дурень старый, давно надо сжечь забыть как страшный сон! — оттарабанила Манюня.

Однако, интересная у нее бабушка. Похоже, с Федором Васильевичем дружбу водила, во всяком случае накоротке по-соседски точно была. Как бы с ней познакомиться.

— А куда бумаги делись?

— А Вы почему интересуетесь?

«Картина Репина „Приплыли“», — мелькнула мысль. Я медленно поднял голову и встретился взглядом с Манюниной бабулей.

— Здрасти, — улыбнулся я, не поднимаясь с корточек.

Игорек все еще шатался по двору как дурной медведь, и наша внезапная веселая компания рано или поздно привлечет его внимание. Надеюсь, с бабушкой удастся договориться и шум она не поднимает.

Главное, чтобы Манюня держала язык за зубами и не ляпнула про дяденьку, который разгуливает по соседней территории как у себя дома. Этот придурок даже не скрывался, настолько видимо был расстроен отсутствием результата.

Моим надеждам не суждено было сбыться. Мелкая задрала голову, улыбнулась своей пожилой родственнице и радостно выпалила:

— Это Леша, он тут в прятки играет с во-о-н тем дядей! Ба, я ему помогаю!

— Очень хорошо, моя дорогая, а сейчас иди-ка ты домой и приведи себя в порядок. И мишку заодно.

Женщина взяла девчушку за плечи, развернула в сторону дома и придала ей ускорение ласковым шлепком по попе. Но Манюня не привыкла так быстро сдаваться.

— А вы? — оглядев нас подозрительным взглядом, уточнила малышка.

Ну, понятно, а вдруг мы тут конфеты без не трескать будем.

— А мы поговорим с…

— Алексеем, — подсказал я.

— С Алексеем и я приду домой.

— С Лешей? На компот с пирогами?

— Посмотрим, — уклончиво ответила женщина и снова развернула внучку к калитке. — Все, беги. Мой руки, умывайся, бабушка скоро придет.

«Понятно, теперь моя очередь», — хмыкнул про себя, оглядываясь на двор Федора Васильевича. Игрек продолжал что-то искать, заглядывая самые немыслимые места: бочка с водой, ведра, тачка, даже под крыльцо пытался залезть, распластавшись пузом по траве.

— Вы знаете, что он там ищет? — поинтересовалась женщина, про которую я забыл, увлеченно наблюдая за Васильковым.

— Если бы знал, здесь бы не сидел, — вздохнул я, поднимаясь на ноги. Некрасиво разговаривать с дамой, сидя на корточках, да и неудобно.

— Так, молодой человек, для начала давайте познакомимся.

— А потом?

— А потом я решу, вызывать участкового или нет, — сурово глядя мне в глаза, пояснила Манюнина бабушка.

— Это долгая история, — вздохнул я, кидая очередной взгляд из-за кустов на Игоря.

— Я никуда не тороплюсь.

Да кто бы сомневался! Вот что ей рассказывать? Про деда? Про мою идиотскую затею с разведывательной поездкой? И еще более придурошную про слежку за Васильковым?

— А Вы хорошо знали Федора Васильевича?

— Знала? — женщина удивилась. — Я хорошо знаю Федора Васильевича, — бабуля, которая вовсе не выглядела бабулей, выделила слов «знаю».

Я вздохнул: ненавижу сообщать родным и близким печальные новости. Всегда радовался что я не врач и не мент, которые вынуждено работают вестниками смерти, и вот, пожалуйста.

— Так, Алексей, давайте-ка зайдем во двор, и не будем мозолить глаза соседям.

— Так нет никого, на работе же все, — искренне удивился я.

— Это деревня молодой человек, здесь за каждым пустым окном и закрытой калиткой разведывательный батальон в засаде сидит.

Однако, интересная такая бабушка. Ах да, точно: библиотекарь же, начитанная значит, и себе на уме видать. С такой надо быть аккуратней, не заметишь как сам все расскажешь и во всех грехах покаешься, даже если не совершал и не привлекался.

— Простите, как Вас по имени-отчеству?

— Прошу прощения, Анна Сергеевна я, — женщина улыбнулась. — Прошу за мной.

— Вы меня простите, Анна Сергеевна, всенепременно загляну на огонек, и обязательно все объясню, что могу и знаю. Но пока вот этот вот, — я кивнул головой в сторону зеленого дома. — Не уйдет со двора, не могу я в гости зайти.

Анна Сергеевна глянула через дорогу, хмыкнула чему-то, потом обернулась ко мне и ехидно произнесла:

— Жду Вас в летней кухне. А этот… Если не уберется через полчаса, будет с участковым объясняться.

— Откуда?

— Оттуда, — отрезала женщина. — Уж как минимум Власьевна внучка за Михалычем отправила. Пока увалень дотелёпает на другой конец поселка, пока Витьку со второго завтрака сдернет, пока мотоцикл заведет, доедут. Вот тебе и полчаса. Так что если не хочешь с Виктором Михайловичем объясняться, пошли со мной, поговорим, обсудим.

Я ошарашенно слушал бабулечку и оперативно прикидывал варианты. Тетка явно знает больше, чем простая соседка. Как минимум, догадывается, что Васильков ищет во дворе Федора Васильевича. Про участкового тоже складно рассказывает. После секундного колебания, бросив взгляд на Игорька, застывшего столбом возле сарая, я решился и пошел за Анной Сергеевной.

Летняя кухня оказалась напротив основного дома, выглядела как обычная веранда: навес, просыпанные морской ракушкой земляной пол, длинный стол, лавки, два стула с высокими спинками. Удивило соседство русской печки на дровах с газовой плиткой. Я долго пытался понять, откуда газ, если труб в поселке не видно. Пока не увидел скрытый за ограждением газовый баллон.

Анна Сергеевна кивнула, приглашая присесть. Манюня, умытая и почти чистая, уже сидела на скамейке, попивая компот из чашки в красный горох. Я невольно улыбнулся: наверное, в этом времени такие чайные набора были практически во всех семьях. И в моей тоже.

— Компот? Чай? — уточнила бабушка.

— Холодненький?

— Как водится.

— Тогда компот, спасибо, — усаживаясь на скамью таким образом, чтобы в просвет видеть двор Лесакова, подтвердил я.

Летнюю кухню оплетало какое-то растение с яркими цветами, но в зелени проглядывались окошки, явно сделанные человеческими руками. Ай-яй-яй, Анна Сергеевна, а вы тоже, по-видимому, страдаете любопытством.

— Пирожки будешь? — подвигая ко мне миску, накрытую белым полотенцем, спросила Манюня.

— Нет, спасибо, не хочется.

— Да Вы не стесняйтесь, молодой человек, угощайтесь. Поди с тура ничего не ели. Автобус-то рано приходит. Да и слежка с засадой дело такое, энергозатратное.

Я постарался удержать челюсть на месте, и невозмутимость на лице. Однако, очень начитанная бабуля. Хотя, положа руку на сердце, Анна Сергеевна походила на кого угодною, только не на бабушку в моем представление. Высокая, достаточно стройная, одетая в платье, вместо байкового халата. Седые волосы, убранные в аккуратный пучок. Женщина скорее походила на учительницу русского языка и литературы, чем на обычную деревенскую бабульку.

Оно, конечно, библиотекарь, все дела. Но все равно не дотягивала Анна Сергеевна до простой бабули, которая занимается только вареньем, внучкой и подрабатывает в сельской библиотеке на пенсии. Ладно, посмотрим, как оно дальше пойдет. Оттуда и спляшем.

Поверх платья женщина повязала симпатичный фартук в мелкий сиреневый цветочек.

На волосы накинула легкий платок. Вот еще одно: обычно женщины в деревне с утра до вечера в платках, по хозяйству возиться — это не чаи распивать. Да и не ходят они по двору в летних босоножках, калоши на носок, или тапки мягкие с задником опять-таки на носок. И обязательно халат удобный, байковый с карманами. А тут элегантно, чуть ли не изыскано.

Ну да ладно, не мое дело, что и как, хотя и любопытно. Особенно в свете информации, которой может владеть Анна Сергеевна.

— Манюня, не наедайся сладкого, в попе слипнется, — припугнула бабушка внучку, а я чуть не подвился компотом: вот тебе и считал женщину, интеллигенция и все такое. Умеет удивлять Анна Сергеевна, надо повнимательней быть, думать, что говорю и как отвечаю.

На столе появился запотевший глиняный кувшин, еще одна миска в пирожками, на этот раз мясными, пирог на круглой тарелке, белые тканевые салфетки, маленькие пирожковые тарелочки. Хорошо хоть столовые приборы не положили в невероятном количестве.

— Угощайтесь, Алексей, приятного аппетита, — садясь напротив, пригласила Анна Сергеевна. — Манюня, ты покушала?

— Да, бабуля, спасибо! — звонко отрапортовала девчушка.

— Тогда мой руки, и иди, поиграй.

— А можно в водичку?

— Рано еще, вода не прогрелась, — покачала головой бабушка. — Пойди пока в песочницу, или чаепитие куклам устрой. Только со двора не уходи.

— Хорошо, бабуль. Я тогда в принцесс поиграю, ладно?

— Ладно, — с улыбкой глядя на внучку, разрешила бабуля. — Только цветы все не обрывай, хорошо?

— Хорошо, — кивнула довольная девочка и отправилась куда-то вглубь двора. — Я на качельку!

Мы синхронно засмеялись. Ох, уж эти дети! Честное слово, в своей логике иногда непредсказуемей женщин. Я взял пирожок, откусил и зажмурился от наслаждения. Все-таки домашняя выпечка никогда не сравниться с магазинной, если, конечно, дружить с тестом. Решил выждать, пусть сама заговорит. Спросит, тогда и подумаю, что и как отвечать.

В зеленых прорехах нет-нет да и мелькал Игорек, нарезающий круги по двору. Я прикинул по времени и заволновался: по словам Анны Сергеевны через полчаса должен объявиться участковый, вызванный какой-то бдительной соседкой. Хотя я мог поклясться: пока наблюдал за зеленым домом ни одна занавеска не шелохнулась, ни в одном дворе никто живой не появлялся. Не говоря уже о каком-то внучке, которого отправили вызывать подмогу. Но в этом вопросе я склонен доверять сидящей напротив женщине.

— Так как зовут Вас, молодой человек? — Анна Сергеевна все-таки первой нарушила молчание.

— Так Алексей, — улыбнулся я. — За полчаса имя не поменялось.

— А по батюшке да по фамилии?

— А Вам зачем?

— Для полноты картины, — наливая себе заварку из красно-горошечного чайничка, уточнила женщина.

— Ну, предположим, Алексей Степанович Лесаков. — сдался я.

— Лесаков? — тонкая бровь изящно приподнялся от удивления. — Очень хорошо.

— Почему хорошо? — тут же встал я в стойку.

— Об этом потом, — отмахнулась бабуля. — Итак, Алексей, почему Вы все-таки говорили о Федоре Васильевиче в прошедшем времени?

Я опустил голову, откусил пирожок, прожевал, проглотил, запил, надеясь на непонятно что. Но непонятно что очень верило в меня, пришлось набраться смелости, посмотреть в глаза Анне Сергеевне и пояснить:

— Федор Васильевич Лесаков, к сожалению, скончался сегодня ночью в больнице. Вчера у него был приступ. Инсульт кажется. Врачи вытащили. Лежал в реанимации, но к несчастью… Я не знаю подробностей, только утром медсестра сказала, что старик помер. Мы лежали в одной палате, — уточнил я, заканчивая свой печальный рассказ.

— Умер, значит…

Женщина глубоко вздохнула, на секунду прикрыла ресницы, пряча помутневший от набежавшей слезы, взгляд, чуть сгорбилась ненадолго.

Через пару мгновений Анна Сергеевна выпрямилась, открыла глаза, взяла чашку с чаем и поднесла к губам. Если бы не крепко сжатые вокруг фарфора пальцы, до белых звездочек на костяшках, я бы подумал, весть огорчила, но не ранила. Но нет. Видимо, Федор Васильевич не просто соседом был, а как минимум хорошим товарищем или близким человеком.

— Умер, значит… — еще раз повторила женщина и сделала глоток. — Ты — родственник? — неожиданный переход на «ты» выбил сильнее, чем интерес родственными связями.

— Не думаю, — точно также оплетая пальцами кружку с компотом, осторожно уточнил я.

— Почему?

— Я сирота, насколько знаю, никого из родных не осталось. А если и есть кто, мне про них неизвестно.

И здесь я ступил на тонкий лед. В памяти осталось только то, что я успел запомнить из остаточных воспоминаний бывшего хозяина моего тела. Там четко прослеживается тема сиротства и никакой другой побочной (двоюродно-троюродно-шестиюродной родни). Оно, конечно, если задаться целью и поискать, всяко кто-то да отыщется, но мне это не нужно, во избежание разоблачения. Поэтому — сирота и точка.

— Сирота, значит, — задумчиво протянула Анна Сергеевна. — Предположим. Тогда что же — однофамильцы?

— Предположу, что да, — осторожно согласился я.

— Хорошо, — женщина помолчала, отпила чаю, и вновь спросила. — Если ты не родственник, что ты здесь делаешь? И кто этот человек, — собеседница кивнула в сторону зеленого дома. — Не ушел еще?

— Не ушел, — с досадой выдохнул я.

Очень не хотелось, чтобы Игорька накрала милиция. Он, конечно, идиот, но вроде как свой идиот. Точнее, не так. Он идиот, который обладает нудной мне информацией. А если его загребут в ментовку, разбирательства могут не просто затянуться, в скандал выльются, а то и вовсе во что похуже. Васильков нужен мне на свободе. Именно он может оказаться самым слабым звеном во всей этой странной ситуации.

— Ну, хорошо, — Анна Сергеевна отставила чашку, поднялась и молча пошла в сторону калитки.

Что она задумала? Я занервничала, но идти следом не рискнул: маячить за ее спиной и дать шанс Игорьку меня опознать не входило в мои планы. Я поднялся, подошел поближе к зарослям вьюнка и принялся наблюдать.

Васильков видать притомился. Сейчас он сидел на крыльце, обмахиваясь широким листом лопуха. Вот ведь придурок, честное слово! Приехать в село, зайти без спросу в чужой двор, обшарить его чуть ли не на глазах у местных жителей, и теперь присесть передохнуть перед следующей попыткой.

Тем временем Анна Сергеевна вышла со двора и решительно двинулась в сторону дома Федора Васильевича. В какой-то момент расслабленный Игорек наконец-то ее увидел и засуетился. Откинул прочь лопух, вскочил на ноги, метнулся к двери, потом с крыльца.

Оно и понятно, если есть ключи от дома — не хочет светить, да и не поможет. Соседка настроена решительно, и это он еще не знает про участкового, который скоро должен прибыть.

Игорь тем временем, скатился со ступенек и зашел за угол дома, затем отчего-то резко остановился, вернулся и потопал к калитке. Ну, собственно, парнишка принял верное решение. Теперь может сказать, что зашел к деду, дома никого, вот и присел на порожек подождать. Ну а дальше зависит от того, как поведет диалог Анна Сергеевна.

Поможет выкрутиться, типа поверит, или задержит до появления сельского органа правопорядка. Я надеялся на второе. Могу ошибаться, но мне показалось, женщина тоже решила, что Игорька не стоит сдавать властям.

Бабуля перешла через дорогу и подошла к калитке в тот самый момент, когда Васильков до нее добрался.

А дальше как в глупом кино. Игорек, который вертел головой по сторонам, отслеживая других бдительных соседей, замер в шаг от калитке, глядя на Анну Сергеевну как мышь на кота.

Бабулька не спешила открывать двери, стояла в метре от дверцы, разглядывая чужака. Дальше все понеслось стремительно. Я слышал, как женщина хорошо поставленным голосом поздоровалась с молодым человеком и поинтересовалась, кто он и что делает в чужом дворе.

Васильков растеряно затоптался на месте и что-то залопотал в свое оправдание, но вот что, я не слышал, слишком далеко находился. Судя по всему, соврал что-то про родственные связи, потому что следующий вопрос Анны Сергеевны прозвучал с недоверчивым удивлением.

— Родственник? Федор Васильевич не говорил, что у него родственники имеются, такие молодые и наглые.

Игорек снова что-то запел соловьев, нервничая все больше. Где-то в конце улицы раздавалось едва различимое тарахтение мотора. Видимо, участковый отобедал, точнее, позавтракал второй раз, и теперь спешил на призыв неизвестной мне Власьевны.

Парень и вовсе перепугался. Одно дело вешать на уши лапшу разъединственной приставучей тетке, совсем другое, если к ней присоединиться еще кто-то из односельчан. К тому же Анна Сергеевна как назло задавала вопросы громко и четко, в отличие от Игорька, который старался не привлекать внимания к беседе и разговаривал вполголоса.

— А где сам Федор Васильевич? — принялась пытать парня соседка. — Ах, не знаете! Сказал, приезжай, а самого дома нет? Надо же, какое огорчение. И давно позвал? Ах, недавно. Ну надо же. А зачем? Просто в гости? Так, а по двору Вы зачем шастали, что искали? Не шастали и не искали? Молодой человек, я, конечно, на пенсии, но из ума пока не выжила и не ослепла. Полчаса наблюдаю за Вашим шатаниями и рысканьями. Ах, я не так все поняла! Ну, надо же. — Анна Сергеевна всплеснула руками, переводя дух, покачала головой. — А как же это еще можно понимать? Хозяина нет дома, чужой человек ходит по двору, заглядывает во все сараи. Как это еще понимать? Никогда в деревне не был? Интересует антураж? Ну, надо же, слова-то какие. Вот сейчас наш участковый и покажет вам наш деревенский антураж во всей, так сказать, красе. Вон тарахтит на своей мотоциклетке.

Этих слов нервы Игорька не выдержали, он подпрыгнул к калитке, рванул на себя ручку, застыл, когда дверца не открылась. Потом вспомнил, что калитка-то заперта на замок, подскочит к забору, подпрыгнул, перекинул ногу, застрял, но все-таки справился с задачей, перевалился через край и рухнул на землю.

Оттолкнул Анну Сергеевну так, которая шагнула к нему, да так, что женщина едва не упала, и заметался возле двора. Развернулся было в сторону остановки, но оттуда все сильнее слышался рокот мотоцикла. Тогда Васильков припустил в противоположную сторону, виляя, как заяц, торопясь добежать до колхозных полей и спрятаться в колосьях.

Ну, Анна Сергеевна, ну, мастерица. Я уж думал, не дожмет, и придется Игоряше объясняться с милиционером. Но отчего-то женщина тоже не очень хотела встречи неведомого Виктора Михайловича с чужаком, ошивающимся во дворе у старого архивариуса. Не нравилось мне все это. Ох, как же сильно мне все это не нравилось. Но сильнее всего то, что я с каждой секундой понимал обстановку все меньше и меньше!

Плюнув на конспирацию, я покинул свои заросли и подошел к забору. Светится не сильно не стал, скрылся за высокой розой. Успел увидеть, как Васильков нырнул в поле, обозвал еще в сотый раз идиотом, и отступил внутрь двора, чтобы подъехавший на мотоцикле с коляской участковый меня не обнаружил, оставалось только ждать Анну Сергеевну и надеяться, что она меня хот что-то объяснит и выпустит со своего двора живым.

Когда из соседнего двора выползла старушка божий одуванчик и решительно почапала в сторону мента и моей бабки, я напрягся. Вот он, момент истины: сдаст старая перечница свою соседку, расскажет про меня или нет? Я нисколько не сомневался, что это и есть та самая Власьевна, которая послала внучка за участковым.

Но бабулька с халате, калошах на шерстяной носок, беленьком платочке оказалась хитрее. Виктору Михайловичу она ничего не сказала про второго чужака. Синхронно пела вместе с Анной Сергеевной про удравшего пацаненка, который «через забор перемахнул аки тать ночной, а сам-то по всем дворам так и зыркал, не иначе искал, где что плохо лежит. Да у Васильича-то что найдешь-то? Окромя книжек ничего не водиться».

Участковый терпеливо слушал, иногда перебивая ушлую бабульку, задавая попутные вопросы и уточняя у моей укрывательнице: «Все так, Анна Сергеевна? Да не тарахти ты, Власьевна! И без тебя голова трещит!»

Примерно через полчаса участковый, умаявшись останавливать местную сплетницу, зашел в сопровождение дам во двор, обошел все владения Федора Васильевича, что-то поспрашивал еще, и троица покинула территорию.

На улице Анна Сергеевна отозвала Виктора Михайловича в сторонку и что-то наговорила ему на ухо. Бедная Власьевна едва шею не свернула, пытаясь услышать, о чем речь. Участковый сокрушенно покачал головой, пожал библиотекарше руку, залез на мотоцикл и отчалил в сторону полей. Вряд ли он надеялся отыскать беглеца. Хотел бы, помчался бы вдогонку, по горячим следам так сказать. А теперь уж чисто для проформы покатился. Непонятно, правда, зачем, но хозяин барин, как говорится.

Соседки проводили Михалыча взглядом, и пошли каждая к своему двору. И тут-то Власьевна пустила отравленную стрелу в спину Анны Сергеевны.

— Слышь, Сергевна, а ты чевой-то не сказала Михалычу, шо у тебя другой-то прячется? А?

Вот же зараза старая! И ведь выждала, да только одного не учла: в глаза говорит надо было, поморщилась моя бабулька как от зубной боли, а вот со спины даже не дрогнула. Не сбившись с шага ни на секунду, Анна Сергеевна открыла калитку, зашла во двор, накинул петлю на столбики, демонстрируя соседке неделание общаться.

— Некогда мне, Василиса Власьевна, с тобой рассусоливать, внучку кормить пора.

— Как же, внучку! — фыркнула старушенция. — Знаю я какаю ты внучку кормить пошла. Тьфу! — бабка плюнула себе под ноги, развернулась и гордым баркасом отчалила в свою гавань.

«Пронесло!» — подумал я, возвращаясь на летнюю кухню, и готовясь к разговору с Анной Сергеевной. То, что разговор состоится, я не сомневался. Не зря де она меня прикрыла и Игорька выгнала. Другой вопрос: чем мне грозит эта новая информация.

Хозяйка вернулась и молча уселась за стол. Молчал и я, допивая компот. Время стремительно убегала к полудню, мне очень хотелось успеть на проходящий автобус, вернуться в больницу, собрать манатки и сбежать в общагу. А еще лучше к черту на куличики. Еще больше хотелось хотелось выкинуть в мусорное ведро старую карту и забыть про вес как про дурацкий сон.

Останавливало одно: что если я действительно смогу изменить свою жизнь там, в будущем? Заплатить комой и смертью за то, чтобы родители дожили до внука, а Галка стала мамой и родила нашего сына? Однозначно да. По-другому я себе и под страхом смерти не отвечу.

— Ты вот что, дорогой друг, покажи-ка мне паспорт свой.

Я так задумался, что позабыл, где нахожусь. Растеряно глянул на библиотекаршу, пытаясь понять, чего она от меня хочет, и не знал, что сказать. Это там, в будущем времени, я всегда носил с собой документ, просто так, на всякий случай. А здесь как-то в голову не приходило таскать его с собой на вышку. Где его там хранить? В шортах? А если в море выходить за утопающим, на стульчике оставлять, чтобы стырили ушлые товарищи? Вот и не брал.

И в больницу попал без него. Скорей всего Сидор Кузьмич все мои данные и рассказал, а потом как-то и не спрашивали, забыли скорей всего. Женёк, может и принес его, да я пакет до конца так и не распотрошил. И что делать теперь?

— Анна Сергеевна, я понимаю как это все выглядит, но в Лиманский я рванул чисто по наитию, можно сказать спонтанно. Я из больницы сбежал, сегодня вообще в поселок ехать не собирался, — вздохнул я, честно глядя в глаза соседке деда.

Женщина молчала, не сводя с меня глаз. Я подал плечами:

— Ну, хорошо, я понимаю, кто я такой, чтобы Вы мне поверили, тем более, принес печальную весть, а её никак и не проверишь. А давайте я Вам все самого начала расскажу, а Вы тогда и решите, что делать будем? Хорошо?

— Ну, давай, рассказывай, беглец, — Анна Сергеевна наконец-то улыбнулась. — Компота еще налить?

— С удовольствием, — я вернул улыбку, протянул пустую кружку и принялся рассказывать.

Понятное дело, про то, что Алексей Лесаков не совсем как бы он сам, я сообщать не стал. Про карту и все остальные приключения тоже. Начал с того, что попал в больницу и там встретил Федора Васильевича, которого мы с подругой почти спасли, вовремя позвав врачей, когда у него случился приступ.

Видимо, поэтому, когда старик пришел в себя, он проникся ко мне доверием, и попросил съездить к нему домой и что-то отыскать. Даже ключи дал. Но поскольку Федор Васильевич уже плохо разговаривал после инсульта, что именно искать, я так и не понял. И вообще очень сомневаюсь, что все его слова про наследника и икону перевел правильно.

— Если вкратце, то как-то так, — я опрокинул в себя остатки компота и закончил. — Утром я решил сбегать на автовокзал и посмотреть расписание автобусов. Там увидел Игорька, и когда он купил билеты в Лиманский, я сдуру решил за ним проследить. Уж не знаю почему, — я развел руками. — Интуиция, наверное. Этот тип всегда оказывается в странных местах.

— Хорошо, предположим. Что конкретно сказал Федор Васильевич? — помолчав, уточнила Анна Сергеевна.

— Ну, так сразу и не вспомнишь… Он плохо говорил, приходилось играть в угадайку… — я напряг память, вызывая вспоминания о ночной беседе с умирающим стариком. — Ну, Федор Васильевич не с того не с сего сначала назвал меня наследником. Правда, я наследую, он мне не сообщил. Потом речь пошла о Лиманском. Сюда необходимо приехать, найти его дом, в доме отыскать икону, а в ней лежит какай-то бумага. Прям как в сказке про Кощея и его иглу, — хмыкнул я, неожиданно словив ассоциацию.

— А дальше?

— А дальше ничего, — я пожал плечами в очередной раз. — А, дальше он велел взять у него ключи в сумке, чтобы не пришлось взламывать двери. Только не сказал, какие из них, поэтому я прихватил обе связки.

С этими словами я залез в карманы и вытащил кипу железо и бухну их на стол. Только теперь я обратил внимание, что на одной из них болтался странный брелок. Я подтянул связку к себе, поднес к глазам и не поверил своим глазам! Финтифлюшка на ключах оказалась гербом канувшей в вечность Российской империи — двуглавый орел. Это ж кем нудно быть, чтобы в Советском Союзе открыто носить такое в кармане?

Оно, конечно, за такое в семьдесят восьмом в застенки не отправят. Но времена, когда всякий вчерашний советский гражданин кинется клепать себе родословную, чтобы за большие деньги породниться с помощью бумаги с князьями да графьями еще не скоро наступят. Пока еще свое аристократическое прошлое потомки князей и прочих голубых кровей предпочитали скрывать. А то и вовсе не знали.

Я поднял ошарашенный взгляд на Анну Сергеевну, которая до сих пор молчала, наблюдая за моими манипуляциями. Глянул на вторую свалку ключей. На ней тоже болталось украшение. Где-то в глубине души, подтягивая к себе железные изделия, я подозревал, что это может быть. Поэтому несильно удивился, обнаружив брелок удивительно похожий на герб, изображенный в другом углу старой схемы, которую отжал у неизвестных Славка.

Украшение было профессионально вырезано из дерева. Здесь уже явно угадывался зверь, а точнее звери, стоявшие по бокам от щита, поделенного на четыре части. На каждой из них виднелась искусная резьба. Я поднес брелок поближе к глазам и понял, что ошибся.

Большой круг оказался разделен на шесть частей, и в каждой было свое изображение. Два льва крепко держали в лапах что-то типа плаща, на котором этот щит размещался. Сверху находилась корона, напомнившая мне прическу Дракулы в одном старом фильме. В из пасти животных торчали стрелы. Кончик у одной из них был отломан.

Все время, что я рассматривал сначала одну безделушку, затем другую, Анна Сергеевна молча наблюдала за мной, никак не комментируя мои действия. Когда я наконец решительно отодвинул от себя обе связки, женщина поднялась, молча наполнила кувшин свежим компотом, плеснула мне в кружку, себе налила чаю и поинтересовалась:

— Федор Васильевич объяснил тебе, почему считает наследником?

Я отхлебнул напитка, подумал, вспоминая все, что сказал мне дед, помолчал и отрицательно покачал головой.

— Я думаю, он просто ошибся, когда узнал мою фамилию. А потом инсульт и желание напоследок увидеть хоть кого-то из родных пересилил доводы разума. Но Федор Васильевич взял с меня обещание, что я съезду к нему и отыщу то, что он попросил. Я не смог нарушить… Родители так воспитали.

Я замолчал, ожидая ответа. Но гостеприимная хозяйка тоже молчала. В гляделки мы играли минут пять, потом Анна Сергеевна взяла в руки одну из связок.

— Знаешь, что это? — уточнила она, показывая российскую эмблему прошлого страны Советов и моего настоящего.

— Да, царский знак Романовых, символ царской власти, герб Российской империи.

— Не совсем так, но близко к истине, — улыбнулась библиотекарь.

Отчего-то больше язык не поворачивался назвать ее библиотекарша даже в мыслях. Передо мной сидела по меньшей мере статская дама. Откуда в моей голове всплыло это слово, я и сам не знал. Даже не помнил, что оно означает. Перед глазами мелькнули кадры из фильмов про гусар, гардемаринов, балы, красавиц, лакеев и юнкеров, и ни одной статс-дамы. Ну да ладно, я молчал и ждал продолжения.

— Двуглавый орел — это третий, малый герб Российской империи, если быть точной.

— А что их больше, чем один? — мое удивление было совершенно искренним, впервые слышал, что символов в царской Росси существовало несколько.

— Три, большой государственный герб, средний и малый. Личный императорский, для цесаревича и так сказать общий малый.

«Черт, мне-то это зачем знать? Меня бы сейчас в дом пустили, найти икону и обратно в город», — мелькнула мысль, но я продолжал внимательно слушать.

— Собственно, это неважно. Федор Васильевич слыл чудаковатым себе на уме товарищем, но знаниями владел обширными.

— А что важно?

— Важен второй знак, Алеша, — Анна Сергеевна взяла в руки вторую связку ключей. — Знаешь, что это? Точнее, чей это герб?

Я покачал головой.

— Нет, я не силен в гербах. Никогда не интересовался. Мы с батей больше историей города увлекались.

— Конечно, как же я могла забыть, — печально вздохнула женщина. — В наше время не принято изучать родословные, да и родовых символов не осталось, только музеях, да в книгах.

— Анна Сергеевна, Вы меня, кончено, извините, — тут я не выдержал: экскурс в прошлое нашей страны меня сейчас ну никак не устраивал.

Куча дел несделанных, еще и в город добираться непонятно на чем, да и в дом к деду не мешало бы заглянуть. Неизвестно, когда я снова смогу врываться. А с учетом появления здесь Игорька, нужно опередить будущих гостей и отыскать то, не знаю что, о чем просил перед смертью Федор Васильевич.

— Я очень хочу послушать про гербы и их значения, но давайте как-нибудь в другой раз? Я Манюне обещал конфет привезти. Вот приеду с гостинцем и поговорим от души, договорились?

— Вот егоза, успела выпросить, — охнула Анна Сергеевна, отвлекаясь от истории. — Как хочешь, Алешенька, в другой раз, значит в другой раз. Ступай тогда к Федору Васильевичу, ключи от дома вот они, — женщина указала на связку со львами.

— Анна Сергеевн, да не обижайтесь Вы, вот честное слово, я из больницы сбежал, и так нагоняй будет, а я деду обещал, — прижав руки к груди, взмолился я.

Меньше всего хотелось обижать эту чудную даму. И не потому, что общение с ней могло пригодиться в будущем. Прост когда человек тебе по-человечески даже в сомнительной ситуации, не стоит поворачиваться к нему той самой точкой, из-за который вляпываешься в неприятности.

— Что ты, Алешенька, — улыбнулась хозяйка. — Ну, какие тут обиды? Молоды, зелено, горячо. Все на бегу, всем некогда. Время придет, сам вернешься и спросишь. А беги к Федору, покуда Власьевна прилегла отдохнуть на часок. Нет у меня желания с ней объясняться.

Анна Сергеевна поднялась и крикнула вглубь двора:

— Манюня, поди сюда, солнышко.

Из сада раздался звонкий голосок, утверждающий, что сейчас обладательница его сейчас появиться перед бабушкой.

— Уходить будешь. ключи занеси. Пускай у меня будут от греза подальше. В больнице не говори, где был, ни к чему это. Про смерть Федора Васильевича я сообщу кому следует. В больнице скажи, что приедут ща ним, похороним по-человечески, в родном поселке.

— Анна Сергеевна… — чувствовал я себя неловко.

Вот ведь всегда находит общий язык с дамами в возрасте, а тут гляди-ка, опростоволосился.

— Все, иди, не забудь зайти. Манюня, ох, ты ж, горе ты мое, луковое! Да что ж это такое! — статская дама мгновенно исчезла явив миру любящую бабушку, которой до меня не быдл никакого дела.

Я вздохнул и двинулся к зеленому дому. Осторожно вышел из калитки, оглянулся по сторонам, осознавая все тщетность своих усилий стать невидимым, быстренько перешел через дорогу, три минут провозился у двери, подбирая ключ и, наконец, попал в соседний двор.

На крыльце повозился, разыскивая ключ от дома. Собственная суета и опасение быть увиденным соседями, мешали сосредоточиться. Я чертыхался, тыкал ключи один за другим, запутался, разозлился. Вдали послышался знакомое тарахтение, я задергался еще сильнее. Не хватало еще, чтобы участковый меня на пороге застукал.

Так, Леха, быстро взял себя в руки, отсмотрел резьбу, сравнил с замком и вошел в дом! Через полминуты дверь распахнулась, и я шагнул в полумрак небольшого коридора.

Вешалка, стул, полка для обуви, напротив входной двери проход в зал, прикрытый занавеской. Я осторожно двинулся в комнату. Круглый стол по центру, накрытый вязаной скатертью. Засохшие цветы в вазе. Две чашки с недопитым кофе. Турка на подставке. Хм… такое чувство, что хозяин минуту назад вышел проводить гостя, сейчас вернется и все приберет.

Я подошел поближе. М-да… Видимо, Федор Васильевич упал как-то чересчур внезапно что ли, и забрали его на скорой очень оперативно. Проводил кого-то и сразу на чердак кинулся? А потом в дом так и не попал, и никаких просьб соседке не оставил посуду прибрать, дверь замкнуть?

Я заглянул в чашки. Донышки обеих покрывал слой плесени. Явно в дом никто после того, как хозяин попал в больницу, никто не заходил. Но почему? Федор Васильевич сам все позапирал? Но ведь он ногу сломал, как такое возможно? Или настоял, чтобы помогли, но в дом при этом не пустил никого? А как же тогда документы? Ведь они все были в сумке в тумбочке. Не мог же старик в самом деле самостоятельно с переломом подняться, зайти за бумагами, выйти и замкнуть двери?

Минут за пятнадцать я обошел две три небольшие комнаты, маленькую кухоньку, нашел и заглянул в подпол, но того, зачем пришел так и не обнаружил. Иконы, про которую рассказывал Федор Васильевич, в доме не было.

Собственно, в доме Лесаков Федора Васильевича икон не было от слова совсем ни в одном углу. На стенах красовались какие-то картины, карандашные рисунки городских улиц, схемы и немного фотографий кажется нашего Энска.

Дом я обыскал дважды. Отчего-то возникло ощущение: если я не найду икону сегодня, то следующего раза не будет, её найдет кто-нибудь другой. Интересно, что все-таки Игорек искал у старика?

С другой стороны, дед был архивариусом, мало ли какие секреты хранил, которые можно продать. Вопрос: откуда Васильков знал деда или про деда? Кто его послал в этот лом, зная, что хозяин лежит в больнице. Я отодвинул стул и уселся за стол. Медленно, сканируя каждый сантиметр, принялся оглядывать большую комнату. Ничего лишнего, никаких украшетельств. Похоже, старик доживал свой век один, баловался фотографией, судя по обнаруженному чуланчик с фотооборудованием для проявки и печати, и увлекался сбором картин.

Точнее, репродукции, а так кто его знает. В живописи я не разбирался от слова совсем. Полотна висели в простенках между окнами, над диваном и над телевизором. Я поднялся и подошел к старому советскому агрегату. Однако, неплохо жил Федор Васильевич, у окна неплохая такая сетевая ламповая радиола «Серенада-402».

Над приемником висела картина. В центре восседала женщина в старинных одеждах навроде тех, в которых изображают людей на иконах. Возле нее ползал ребенок, сбоку расположился то ли юноша, то ли девушка в красном плаще и еще один ребенок. Вся эта компания находилась на какой-то поляне, окруженной шорами. Подпись художника отсутствовала.

Я перешел к следующему полотну. Напротив обеденного стола на тумбочке красовался телевизор «Таурас 207». Я с каким-то внутренним трепетом оглядел его всо всех сторон, потрогал кнопки, но включать не стал. Такой агрегат литовской сборки приобрел кто-то соседей. Так мужики, в том числе мой отец, иной раз летними вечерами собирались на лавочке у подъезда и принимались обсуждать достоинства и недостатки всех моделей, имеющихся в нашей пятиэтажке, в том числе и этот. В «Таурасе» мужское население нашего двора больше всего впечатлял проводной пульт управления.

Я оторвался от телевизора и принялся разглядывать картину, которая висела над ним. Второе полотно чем-то напоминало первое. Скорей всего младенцем и одеждой, которая была на женщине. Платье напоминало скорее куски ткани, в которую завернули женское тело. Хотя здесь скорее юная девушка, у которой на коленях сидит очень упитанный ребенок, я бы даже назвал его толстячком, тянул руки к какому-то предмету, желая отобрать его у сестры или матери?

Я склонился поближе, пытаясь рассмотреть., что протягивает ему девушка. Оказалось, это цветок очень странной формы. Четыре лепестка походили скорее на маленький крестик, чем на растение. Странная фантазия, однако у художника. И тут меня словно обухом по голове шандарахнуло. Это ж надо быть таким идиотом Леха! Какие женщины, какие девочки? Видишь светящиеся овалы на головами у обоих? Так вот это, походу пьесы, пресловутые нимбы. А значит на картине не девушка с ребенком, в скорей всего дева Мария с младенцем.

Я вернулся к столу, оседлал стул и принялся разглядывать обе картины, пытаясь сообразить, подходят ли они под определение иконы. Я четко помню, что Федор Васильевич закрыл глаз, подтверждая именно это слово. Но в моем понимание икона в доме — это, так сказать, картины в окладах небольшого, на крайний случай среднего размера, которые размещают непременно в одном из углов комнаты. А здесь — репродукции неизвестного художника. Ну, хозяин, скорей всего знал, кто написал эти полотна в оригинале, но мне сюжеты ни о чем не говорят. Я не любитель художественных галерей и всего прочего.

Думал я недолго, плюнул на вес, сходил на кухню, отыскал нож и вернулся в комнату. Надеюсь, Анна Сергеевна мне голову не оторвет за повреждение картин. Почему-то я был уверен, именно она займется похоронами и поминками соседа. Уж не знаю, кем они приходились друг другу, но дружили — это точно.

В хале я осторожно снял первую картину и уложил на стол. Однако, давно висит, судя по яркому пятну на стене. Поколебался но все-таки решительно приступил к «вскрытию» рамы. Для начал оглядел со всех сторон, но никаких конвертов или еще чего на задней стенке не обнаружил. Ладно, была не была. Я подковырнул ножом кусок обрамления, дерево крякнуло, но не поддалось.

Черт, придется ломать, похоже. Я заколебался, но желание разгадать загадку, заданную Федором Васильевичем, свербило внутри, не оставляя выбора. Решительно нажал на рукоятку и вздрогнул, негромкий треск треснувшего дерева показался мне громовым ударом.

М-да, ломать — не строить, Леха. А ломать я всегда горазд, собственно, как и строить. Вот только первое аккуратно не получается. Под мои нажимом рама отошла с одного и я постарался как можно осторожнее отделить её от изображения, чтобы не повредить картину.

Наконец, все части обрамления лежали на столе, полотно стало напоминать конструктор «Собери меня»: холст отдельно, палки рядом. «Черт, а обратно его как собирать?» — мелькнула запоздалая мысль. Я в прямом смысле почесал затылок и решил, если не получится, привезу из города новые рамы. Интересно, кстати, а наследники у деда все-таки есть? Или он реально круглый сирота? Кому тогда дом достанется? Государству?

Мысли скакали как блохи по незнакомой собаке, пока я разглядывал каждую запчасть разломанной рамы, подковыривая каждую подозрительную щелочку. Результатом моих стараний стала груда щепок на столе, которыми впору костер разжигать но никак не картину оформлять. Я огорчённо вздохнул: все-таки придётся покупать новые рамы.

Отложив деревянный «конструктор», взялся а холст. На него убил три минуты — полотно как полотно, ни тебе двойного слоя ткани, ни подозрительных выпуклостей или впуклостей. М-да, придется вторую дербанить.

Глянул на часы, висевшие здесь же, над дверным проемом. До проходящего автобуса времени оставалось маловато. А еще Анне Сергеевне обещал зайти после поисков, надо ускоряться.

Разлом второй картины прошел как по маслу. Но и он не дал результатом. Неужели я ошибся и зря только изуродовал рамы? Я выругался вслух, сходил на кухню, отыскал ведро, прикрытое крышкой, как и предполагал, в нем была вода. Ну и черт с ней, что застоявшаяся, н позеленела и ладно. В горах на учениях и не такое приходилось пить. Напился и пошел дальше думу думать.

Решил в третий раз обойти дом, особенно пристально разглядывая стены с картинами и прочими художественными изысками. Подумал и, чтобы не терять времени, начал снимать со стен все, что висит и фотографии, и рисунки, и календарь с двери в спальню. Сволок все добро в зал, свалил на диван для начала, потому что на столе лежали разобранные картины.

Над же, архивариус оказался хорошим фотографом. Старый город на черно-белых снимках выглядел как настоящий, а не как застывшее мгновение. Свет, ракурс, композиция. Я пересматривал фотки, пытаясь отыскать то, что зачем пришел (еще бы я понимал, что ищу — было бы совсем замечательно!).

О, надо же, ни за что бы не подумал, что водонапорная башня может выглядеть так величественно и художественно. Интересно, что за мужик стоит спиной к зрителю на фото? Случайный кадр или так было задумано?

Я поднес снимок поближе к глазам и вздрогнул. Да ну нафиг, не может такого быть! Угомони свои таланты, Леха, ты теперь везде будешь батю видеть? Я тряхнул головой, прогоняя фантазию, но все равно товарищ со спины очень походил на моего отца. Особенно курткой.

Стоп, Леха, таких курток в Советском Союзе у каждого первого советского мужчины. Просто со всеми этими тайнами, посланием умирающего и прочей сопутствующей ерундой мне везде мерещатся заговоры, тайные огранщицами и остальной набор приключенческих романов.

Я отложил фотку и взял другу. А это что у нас? Этот дом я помню, частенько менял путь и ходил из центра в военный городок по Ленина. Серое высокое здание с синими рамами и синей калиткой, и забор всегда меня удивлял. До половины сделан из камня и покрыт штукатуркой, а сверху красивая литая решетка.

Вообще, одна из достопримечательностей нашего городка — это старинные заборы, козырьки и крылечки. Если погулять по старой части модно увидеть и наснимать много красота. В свое время мы с Галчонком частенько отправлялись на вечерний променад просто так, куда глаза глядят, сворачивая наобум по улицам. Жена моя тоже увлекалась фотографией. А не нравилось снимать ее на всех этих каменных ступеньках помнящих историю, под вычурными козырьками.

Пузытые ангелочки, медальоны, черти, как на администрации города — очень много интересного мы обнаружили на домах, прогуливаясь по городу и разглядывая старые здания. Опачки, а вот и фотография городской администрации. Улица Свердлова с шикарными клумбами пока еще без фонтана, который подарил в новом веке хитро выдуманный предприниматель городу, а потом, по слухам, решил отжать денег за подарок, когда началась волна по сносу кафешек с пешеходной зоны Гостиного ряда.

Уж не знаю, чем там дело тогда закончилось, но фонтан с четырьмя девицами, созданный энским скульптором, красуется в центре, радуя своей летом своей прохладой отдыхающих и особенно детвору возможностью побегать по парапету и промокнуть до трусов.

Я перелистывал фотографии, а перед глазами вперемешку мелькали картины из детства и юности, из прошлого и будущего. А вот и старый фонтан под аркой санатория. Эх, когда-то там росли могучие деревья, была шикарная тень. Да и фонтан выстреливал струями на пару метров наверное. А сейчас деревьев почти не осталось, летом, как и везде в центре города в мое время, просто пекло и никакой спасительной тени. А сам фонтан чаще стоит, загаженный листвой и мусором, чем радует глаз радугой на солнце.

Хм… и снова детский садик по Ленина, только же разглядывал это серое задние. А теперь оно же, но с другого ракурса. Опять администрация. Ну, тут понятно, попытка сфотографировать чертей на башенках, которые периодически веселят весь город.

Бывший банк по фасаду был украшен неядами и сатирами. В году эдак две тысячи шестнадцатом одна из женских голов рухнула с пилястр на землю. Скандал был знатный, горожане возмущались тем, что власти не берегут историческое наследие. И тогдашний глава распорядился вроде как произвести реставрацию, да дело так и заглохло.

Неяд укутали каким-то штуками, больше похожими на тряпки, чтобы, значит, не падали на головы добропорядочных блюстителей старины и простых граждан. А сатиры (пресловутые черти) в количестве трех штук, так и продолжают насмехаться над миром и заседающими.

Я полюбовался мордами, покрутил фотку со всех сторон, но никаких записей нигде не обнаружил. Взял следующую карточку, и тут меня начали одолевать смутные сомнения. Мысль пока бродила, как загулявший компот, и уловить кончик ниточки не получалось.

Очередная фотография во всей красе демонстрировала Торгово-промышленную палату. Честно говоря, знать не знаю, что находится в ней сейчас, в мое время там дислокация всяких разных предпринимателей и всех причастных, так сказать. Как по мне так очередная кормушка по отмыву денег, ни разу не читал, что палата кому-то из частников помогла в решение вопроса, но могу и ошибаться, я-то всю жизнь государственной службе. А друзья, у кого бизнес, никогда про сотрудничество с этой конторой не рассказывали ни плохого, ни хорошего.

Кинул взгляд на стопку снимков, ого, да Федор Василевич прямо фанат энских зданий! Три изображения торгово-промышленной палаты, три с водонапорной башней, четыре с детского садика, который на улице Ленина. Курта замшевая тоже три… в стопке фотокарточек снятых со стен, обнаружились еще снимки со зданием городской администрации. Так, а что здесь делает фотка летней танцплощадки «Калинка»? И тоже несколько штук с разных ракурсов, причем одно место заснято крупным планом.

Эта карточка, внезапно попавшаяся среди других, как-то сразу обрезала полет мысли. Разглядывая предыдущие фотографии, мне вдруг пришло в голову, что старик-архивариус фотографировал места, в которых находили входы в подземелья, уже известные и засыпанные или замурованные властями.

Но провал в парке Калинина, по современному в Свято-Никольском, обнаружили, дай бог памяти, в прошлом или позапрошлом году, когда сносили старую площадку и полностью перестраивали весь парк. Тогда снова начались жаркие дискуссии на тему «Есть ли жизнь под землей энской?», то бишь что скрывается в подземельях: ливневая канализация, подземные переходы масонов между домами зажиточных горожан или более древние ходы, построенные до закладки Энска в этих краях.

На месте нашего городка когда-то в стародавние века находилось поселение Бальзамиха. Один из энских журналистов-историков утверждает, что название в переводе означает город-двойник и построили приморский городишко никто иной, как древние арии, когда переселялись с севера в Индию, спасаясь от ледникового периода.

М-да, Леха, говорил мне батя, поступай на исторический, знания всегда пригодятся. Теперь бы не ломал голову от переизбытка нужно и не нужной информации, а четко знал бы, что правда, а что нет. Во всяком случае ориентировался бы в залежах информации, подученной за много лет.

Каменная комната два на два метра похожая на колодец, но с двумя окнами, пологим склоном сверху вниз и конусообразным верхом. А рядом с этим странным колодцем откопали площадку из кирпича в форме круга.

Историки встрепенулись и заявили, что это часть подземелий. Городские власти стали уверять, что это — просто погреб, потому как музейные работники заявили: раньше на этом месте находилось какое-то здание. А поскольку в те время про холодильники слыхом не слыхивали, то и хранили продукты в погребах, в которых обязательно прорубали окна. Смешно.

Обсуждениям и споры прокатились жаркой волной во всем социальным сетям, но результат снова оказался нулевым: глава принял решение засыпать, не разбираясь, историческая ценность или просто подвал. Вой поднялся еще сильнее, но ни историки, ни горожане ничего сделать не смогли.

И вот теперь я держал в руках фотокарточку танцплощадки, того самого места, где откопали старую кладку, и размышлял: откуда Федор Васильевич знал, что здесь есть вход? Нашли-то это помещение в мое время, старика уже и в живых не было. Моя теория строилась на том, что это места входа. Но данная точка — это будущее. С другой стороны, Лесаков — архивариус, а в архивах чего только нет. Может, нашел в старых бумагах?

Я тщательно пересмотрел все фотографии и отыскал еще несколько снимков с известными мне объектами, но я никогда не слышал, что в этих местах и зданиях обнаруживали проходы в энские подземелья. Ладно, приму пока как теорему, требующую доказательств. Все-таки большинство фотокарточек совпадали с известными местами. Буду исходить из этого.

Я собрал фотографии, сложил в стопочку, отложил на край стола, решив забрать с собой. Оставалось отыскать икону. Или что-то, похожее.

«Крах-к-р-р-р-дынц-быщ-тра-ра-та-та, клац», — раздалось в тишине комнаты. Честное слово, я аж подпрыгнул от неожиданности, думал, сердце выскочит от испуга. Завертел головой, пытаясь отыскать источник шума, взгляд остановился на часах. Оказалось, они не простые, и не золотые, как куриные яйца, но зато говорящие, то бишь, кукующие, а я и не заметил.

Почему-то в голове отложилось, что из донышка часиков с кукушкой всенепременно должны спускаться цепочки с тяжелыми висюльками на конце. Кажется, у доктора дяди Коли в кабинете стоял высокий короб со стеклянной дверцей, сквозь которую виднелись эти самые цепи с чугунными шишками.

В детстве я очень любил наблюдать за тем, как сосед неторопливо опускает вниз противовесы, чтобы завести старинный механический агрегат. И каждый раз громко вслух считал, сколько кукушка накукует, втайне надеясь, что однажды она ошибется.

Коробка выглядела как домиком, похожим на симпатичный скворечник, только вот дверцу, из которой сейчас выплывала кукушка, я не разглядел при быстром осмотре комнаты. Она был замаскирована узорами. Собственно, весь часовой короб больше походил на красивую игрушку, разукрашенную под хохлому, чем на рабочие часы. Причудливые цветы, необычные существа, замысловатые узоры настолько гармонично переплетались со стрелками и цифрами, складываясь в необычный рисунок, что с первого взгляда трудно осознать всю картину целиком.

С легким скрипом распахнулись круглые дверцы, которые я до этого не заметил. Поверх них художник изобразил пышный цветок, похожий на пион, и только когда две половинки раскрылись, стало понятно, прямо сейчас оттуда выпорхнет птичка.

И снова я ошибся. Из отверстия неторопливо выползла жердочка длинною сантиметров в пять. После того, как толстая круглая палочка полностью остановилась, раздалось тихое «клак», затем какое-то шипение и в дверном проеме показалась фигурка. Постояв секунду, птаха раскрыла клюв и побежала по жердочке, а затем замерла на самом краешке и принялась куковать, дергаясь всем телом.

В первый момент мне на самом деле показалось, что кукушка бежит по брусочку. Я даже глаза вылупил от неожиданности, до того натуральным показалось движение. Чтобы убедиться в том, что это обычный обман зрения и никакого волшебства, я подошел поближе к часам и принялся внимательно разглядывать, стараясь не пропустить ни одной детали.

Оказалось, часовых дел мастер соорудил не простой механизм, а с фантазией. Фигурку птички сделал не литой, как свистулька, а из сборных деталей. Крылышки чуть топорщили, не прилегали плотно к телу, а лапки, выполненные с жуткой реалистичностью, подергивались и шевелились, создавая эффект прыжка, пока фигурка плавно выкатывалась.

Но на этом сюрпризы не закончились. Едва кукушка перестала куковать, как снова раздался тихий скрежет. На этот раз птичка решила распахнуть крылья и поклониться! М-да, дорогущий небось механизм вышел, чересчур замысловато как по мне! Впервые такие часы видел.

Птица докланялась, сложила крылья и попрыгала обратно в гнездо. Я продолжил свои наблюдения, а вдруг еще что-то интересное покажут. И дождался. Дверцы домика закрылись, рисунок снова стал цельным. Я разглядывал узоры, как вдруг понял: что-то цепляет взгляд, но вот что — это вопрос.

Прищурился, пристально оглядел необычную вещицу. Часы как часы, хоть и мудреные. Решил взять за точку отсчета цветочную дверку и оглядеть все в подробностях. Разглядывая завитушку за завитушкой, листочек за листочком, добрался до циферблата и не удержался, выругался вслух. Так вот, видимо, для чего вся эта хохлома и украшения, чтобы замаскировать самое главное!

В круге с цифрами, по которому не торопясь бегали стрелки, спрятали икону! Ну, вряд ли это было всамделишное церковное изображение, но в хитросплетениях линий, цветов и узоров четко просматривался женский лик с печальными глазами, с накидкой на волосах и нимбом в виде диска с римскими цифрами. Рассмотреть общую картинку удалось только с достаточно близкого расстояния, со стороны цветочки и бабочки, как говорится. Правильно я сделал, что начал разглядывать, опираясь на точку отсчета.

Не эту ли икону имел в виду Федор Васильевич Лесаков? Вот ведь хитрец! Отец всегда говорил: хочешь что-то спрятать, положи это на самое видно место. М-да, старый архивариус чересчур понадеялся на мои поисковые способности. Если бы не случайность в виде кукушки, вряд ли бы я отыскал эту странную икону.

Интересно, а Анна Сергеевна знала про этот тайник? Что-то мне подсказывает, не просто знала, но и подсказать могла, а я, дурак старый, точнее, теперь уже дурак молодой, отмахнулся от помощи.

Я осторожно снял агрегат со стены и уложил на стол. Ломать не хотелось, уж больно вещица интересная, редкая, придется аккуратно разбирать. Но вот чем? Я огляделся по сторонам, прикидывая, где у старика могут быть хоть какие-нибудь инструменты. В сарай точно не пойду, чтобы перед соседями не светиться. Остается одно — нож.

Для начала я оглядел часы со всех сторон и хмыкнул: ломать не строить, а тут вот дверца на задней стенке имеется с крючочком. Откинул закорючку, распахнул дверцу и завис, разглядывая шестеренки и остальные прочие приблуды часового механизма. Однако, техника всегда имела надо мной завораживающую власть. До чесотки в руках захотелось разобрать замудреную игрушечку на запчасти и собрать заново, чтобы понять принцип работы кукушки.

Вздохнул, подавляя в себе разрушительные инстинкты, и принялся изучать на предмет тайника или скрытых вещей. Нет, старик явно надо мной издевался. Внутри ничего не оказалось.

Я закрыл дверцу, взял часы в руки и, скрепя сердце, потряс домик. Нигде и ничего не тарахтело. Черт, все-таки придется ломать. Других икон или рисунков, похожих на изображения святых, я так и не обнаружил. Среди фотографий тоже ничего такого не нашлось.

Внимательно оглядев со всех сторон швы и соединения, решил начать с крыши. Вдруг у кукушки благоустроенный чердак со всеми удобствами, включая сейф. Хмыкнул, представив, как сейчас сниму кровлю, а внутри реально спальня, например, и птица дрыхнет на кровати, задрав лапы кверху.

Взял ножик и осторожно просунул в небольшой просвет между корпусом и навесом, раздался громкий «крац», рука дрогнула, пальцы нажали сильнее, второй «крац» и крыша чуть-чуть отошла.

Я отложил ножик и осторожно принялся раскачивать крышу, пытаясь снять так, чтобы не разломать пазухи. Минут через десять мои старания увенчались успехом и я, осторожно подняв верх, отложил его в сторону и вздрогнул. Кукушка и в самом деле лежала на жердочке почему-то вверх ногами, точнее, лапами.

Скукоженные и подогнутые внутрь пальцы рождали жуткую иллюзию: казалось, птица упала в движущиеся механические части часов и погибла. Конечно же, никакого гнезда под крышей не было, и вся часовая начинка просматривалась до самого дна. Ага, а вот и он самое!

Я осторожно уложил агрегат на стол, и наклонился, чтобы внимательней разглядеть палочку, на которой отдыхала птичка до нового часа. Жердь явно была полая, по кончику просматривалась полоса. Попробовал открутить пальцами, но то ли от времени пимпочка намертво прилипла к основанию, то ли изначально ее припаяли так, чтобы не открыть. То ли это просто украшение, а то, что я ищу, где-то в другом месте.

Решил еще раз внимательно все оглядеть, чтобы зазря не ломать чудесную вещицу. Но никакого двойного дна после вскрытия так и не обнаружилось. Придется ковырять перекладину.

Взял ножик, попробовал подковырнуть, в месте странной окружности, опоясывающей насест. Никакого движения. Снова попытался открутить руками, нифига, даже не дрогнула. Меня накрыло азартом: очень я люблю и уважаю замысловатую технику, пирожками с мясом не корми, дай поковыряться, разобрать и собрать, чтобы понимать механизм работы. А тут такая простенькая финтифлюшка, а открыть не могу!

Бился я над чертовой жердью битых полчаса. Устал так, словно вагон разгружал, начал злиться. Когда понял, что злость мешает процессу, решил передохнуть, попить водички и отыскать какой-нибудь пакет или сумку, чтобы забрать часы с собой. А уж в общаге, не торопясь, пробуя разные инструменты, открутить, наконец, неподатливую шляпку.

Напившись, вернулся в комнату, снова взял в руки часы, решив попытаться в последний раз. Время поджимало. Нудно еще зайти к Анне Сергеевне пообщаться напоследок, а потом успеть на автовокзал на проходящий автобус.

Дохлая кукушка все также лежала пузом кверху, поджав лапки. Взгляд зацепился за оперение. Надо же, как досконально сделана игрушка, выглядит как живая. Тельце, разукрашенное вручную. Перышко к перышку, пятнышко к пятнышку, и коготочки такие острые, словно птице и впрямь скоро понадобятся, чтобы скакать с ветки на ветку и цепляться за них.

А это что у нас? Я пригляделся и очень удивился, обнаружив, что птичьи лапки можно открутить. Точнее, отвинтить можно было только одну, вторая оказалась цельной. Интересно, почему?

Я попробовал отсоединить лапу от самой ноги и, к моему удивлению, механизм легко поддался. Вскоре согнутая миниатюрная птичья нога оказалась в моих руках. Я оглядел ее со всех сторон и удивился еще больше, полость на срезе оказалась с какой-то выпуклостью. не долго думая, я нажал на эту пимпочку и от души выругался.

Один из пальце резко разогнулся, а из когтя выскочила тонкая игла. Твою ж дивизию! По телу прошла дрожь, в голове пронеслись отрывки из разных книг, когда вот из-за такой малости искатели сокровищ и потерянных артефактов заканчивали свою жизнь в тайниках. Как правило, иголки и прочие механизмы «добрые» пращуры смазывали каким-нибудь экзотическим ядом, от которого или противоядия не существовало, или на его изготовление требовался, по меньшей мере, месяц.

Так, и что это у нас? Отмычка? Ключ? Что можно открыть таким тонким ключиком? В памяти всплыли какие-то смутные воспоминания. Я нахмурился, пытаясь поймать картинку. Что я прошлой жизни я мог открывать такой штучкой? Я и иголкой-то не пользовался.

Когда не стало Галчонка, порванные вещи просто выносил на мусорку, если не подлежали починке. В любом другом случае мог отнести в ателье, чтобы зашили или починили. Молнии мужичок на рынке ремонтировал, там же и отлетевшие заклепки делал.

И тут до меня дошло: телефон! Точнее, не сам телефон, а штуковина, в которую вставляется сим-карта. Это на заре появления гаджетов, чтобы вставить симку, нужно было вскрыть заднюю крышку, вытащить аккумулятор, вставить карточку и проделать все манипуляции в обратном порядке.

В моём столетии технологии шагнули настолько глубоко и далеко вперед, что иной раз страшно становилось оттого, насколько быстро техника устаревает. Купил в магазине, донес до дома, все, считай, у тебя на руках уже устаревшая модель.

Прихватив хитро выдуманные часы, я уселся на диван, который стоял возле окна. Над столом висела люстра в тканевом абажуре, но даже если зажечь свет, толку будет мало. Эти старые советские плафоны скорее наводили сумрак, чем освещали пространство.

У Федора Васильевича висел тканевый оранжевый абажур. Подобный висел у меня в комнате. Эта лампа мне очень нравилась в детстве. Мягкий свет давал вечерами причудливые тени, и все вокруг мне казалось каким-то сказочным и добрым. «Забава, точно!» — само собой всплыло в голове название. Оранжевое чудо с бахромой по краям, подпитое изнутри отражателем из белой ткани.

Я улыбнулся еще шире, вспомнив, как устроил лестницу из стульев, чтобы добраться до люстры и рассмотреть её внутренности поближе. К моему великому огорчению, самостоятельно снять я ее не сумел, а мама почему-то запретила папе это делать, велев ждать генеральную уборку.

К тому моменту, когда настала время осенней генералочки, я благополучно забыл про свое желание. К тому же, мочить тараканов папиным тапком оказалось куда веселее, чем снимать люстру и не иметь возможности разобрать её на запчасти. Мама почему-то разрешила только аккуратно протереть влажной губкой внутри и снаружи.

Зато на тараканах я оторвался. Пока папа отдраивал стенки кухонных шкафчиков, а мама катала специальные тараканьи шарики из желтка и борной кислоты, чтобы распихать их под плинтусами, я отлавливал прусаков, не успевших сбежать.

Дом у нас был панельный, и вопреки всему убийственным методам, рыжие усатые твари появлялись во всех квартирах с завидной регулярностью. Мама их почему-то боялась прям до дрожи. Батя, смеялся и в шутку укорял: «Ну что же ты Аля, таракан — это же тоже кухонная у-у-у-тварь!»

В этот момент он подкладывал между носом и губой свернутую трубочкой газету, поворачивался к жене и шевелил импровизированными усами. Мама непременно вскрикивала, потом стукала отца мокрой тряпкой и принималась хохотать. Отец дурачился, изображая таракана, и басил:

Я начинал скакать вокруг отца, и устраивал охоту на огромного прусака, размахивая тапком, а затем принимался ходить задом наперед и выкрикивать:

Отец подхватывал меня на руки, усаживал на шею и мы гарцевали по кухне вдвоем, внезапно перевоплощаясь в заправских боевых коней. Мама давал нам полчаса, а затем командовала:

Кони снова превращались в мужчину и мальчика, и генеральная уборка оперативно заканчивалась. Шарлотку в нашей семье уважали наравне с бабушкиными пирожками.

Странная штука — память. Столько приятных воспоминаний всплыло при одном взгляде на оранжевый абажур.

«Ну, наконец-то!» — вырвалось у меня, я даже не поверил своим глазам. Это ж надо, малюсенькая точка все время была перед глазами, а я убил битых полчаса на поиски!

Подорвавшись с дивана нетерпеливо бросился к столу. В третий раз бережно уложил часы на стол, подхватил птичью лапку с выпрямленным пальцем, стараясь не уколоться о коготь-иглу, склонился к жердочке и вставил острие в едва заметное глазу отверстие.

«Прямо какая-то бронзовая птица получается, — мелькнуло в мыслях. — Интересно, ответы здесь или это только начало нового квеста?» Раздался едва слышный «тыцк», кончик насеста дрогнул и подался вперед. Я на всякий случай подставил ладонь, мало ли, упадет, ищи потом финтифлюшку на голом деревянном полу.

Крышечка соскользнула в руку, я нажал на пимпочку в ноге-ключе, пряча иголку, и отложил прибамбасы подальше на стол, чтобы не потерялись. Так, а теперь что? Трубочка оказалась полой. Я попытался заглянуть в темноту, но ничего не увидел. Решил потрясти, но часы стало жалко: вдруг что-то поломаю. Часовой механизм штука тонкая, не хотелось навредить такой красоте.

Мелькнула мысль: что если перекладина откручивается? Я подергал туда-сюда, покрутил и оказался прав. Трубка дрогнула, и начала со скрипом двигаться… против часовой стрелки. Да кто ж такой хитро мудрый создал эти часики? И кукушка с приветом, модно сказать, и циферблат с секретом, не догадаешься про рисунок. Теперь и насест с секретом.

Дрожащими от нетерпения руками отвинтил жердочку и осторожно перевернул её над столом. Моему разочарованию не было предела. Столько мучиться и на выходе получить пшик? Ну, старый черт! Ну, Федор Васильевич! Зачем ему понадобилось меня сюда отправлять? Или все-таки Игорек отыскал то, что было спрятано в часах.

От расстройства я стукнул насестом об стол и раздраженно отбросил железку на фотографии. Палочка упала на снимки и из отверстия выпала еще одна палочка. Я застыл, разглядывая тончайшую бумагу, свернутую в аккуратный рулончик.

Склонившись над тонким листом, я пытался разглядеть и опознать мелкие значки, нарисованные по краям карты. Но без лупы, тут походу, не обойтись. С сожалением отлипнув от увлекательного занятия, я отложил записку поближе к фотографиям, которые решил взять с собой, и принялся собирать раскуроченные часы с кукушкой.

Поколебавшись, вернул жердочку на место, чтобы не привлекать внимание к поломанному механизму. На сборку ушло минут двадцать, кровля домика никак не хотела становиться на место. Но мелкая сложная работа — мой конек.

Наконец, кукушка обрела крышу над головой. Все-таки жутковато выглядит птица, лежа к верху лапами. Мрачнная фантазия у мастера, создавшего этот шедевр. Зачем было переворачивать фигурку? Мелькнула мысль: что если внутри птахи скрыт еще один секрет? Но, поразмыслив, не стал проводить вскрытие. Федор Васильевич четко обозначил только икону в своей предсмертной речи, про птиц архивариус ничего не говорил.

Повесив часы на законное место, я принялся наводить порядки. Развесил по местам снятые картины, а вот с фотографиями вышла не задача. Забирал я их все, чтобы в общаге хорошенько еще раз пересмотреть и проследить связь между всеми местами, запечатленными на снимках.

Пока что на девяносто девять процентов я был уверен: моя догадка насчет отснятых входов единственно верная. Осталось разглядеть значки на папирусе и связать воедино старую карту, которую нашел Славик, схему, обнаруженную Леночкой, рисунок из часов и фотокарточки.

Упаковав снимки, я ненадолго завис, размышляя, куда спрятать миниатюрный свиток, чтобы не повредить и не потерять. Тут я вспомнил, что Федр Васильевич знатный фотограф, а значит, в его лаборатории имеется фотопленка. Придется пожертвовать одной и спрятать туда записку.

Оперативно сбегал в проявочную, упаковал хрупкую находку в полость кассеты, и засунул в коробочку, сунул в карман и вернулся в зал. Огляделся по сторонам, прошелся по комнате, проверяя, все ли на местах, и поправляя то, что трогал и двигал с места. Фотографии завернул в газету, и, довольный проделанной работой, покинул дом.

С крыльца я практически скатился, торопясь уйти с чужого двора. Анна Сергеевна что-то говорила про время отдыха любопытной соседки, но её слова вылетели из головы. И теперь я подозревал, что Власьевна заняла свой наблюдательный пост и караулит улицу.

Стараясь выглядеть естественно, я запер дом и калитку, спокойно пересек дорогу и зашел к соседке старика. Во дворе было пусто и тихо. На огороде или в дом зашли? Поколебавшись, завернул за угол, поднялся на крыльцо и негромко постучал.

— Мы здесь, Алеша, — раздался ща моей спиной спокойный женский голос.

Я оглянулся. Анна Сергеевна и Манюня копошились в земле на широкой клумбе. Розы, ромашки и прочие разные цветы радовали глаз. Малышка пощипывала траву, а бабушка рыхлила землю. Увидев меня, улыбнулась, но не оторвалась от своего увлекательного занятия. Из травинок девчушка пыталась сплести венок. Но зелень была не та, Манюня сопела, пыхтела, но не сдавалась. Упрямая растет, настойчивая.

— Помочь?

Анна Сергеевна коротко глянула на меня и кивнула:

— Воды в бочку натаскай, пожалуйста. Совсем забыла вчера.

Я огляделся в поисках бочки, но не увидел.

— На душе, — женщина махнула рукой куда-то вглубь. — Колонка там, ведро рядом. Справишься?

— Дык не безрукий, чай, — улыбнулся я. — Справлюсь.

Я двинулся выполнять просьбу, когда вслед прилетело:

— Нашел, что искал?

Я запнулся, обернулся, но хозяйка продолжала орудовать тяпкой, не глядя в мою сторону. Вот жеж ж… женщины!

— Кажется, да, — ответил уклончиво и потопал к колонке.

Спустя полчаса я закончил набирать воду, поставил ведро на место, умылся и огляделся в поисках Анны Сергеевны и Манюни. Мелкую не обнаружил, а соседка возилась на летней кухне. Оттуда одуряюще пахло настоящим кубанским борщом. Я сглотнул голодную слюну и двинулся на под навес.

— Можно?

— Мой руки и садись, обедать будем.

— Спасибо за приглашение, — вздохнул я. — Да боюсь, на автобус не успею. А потом аж до вечера ждать. Я и правда с больницы удрал. Влетит по первое число…

Женщина кинула взгляд на пузатый будильник, стоящий на полке.

— Успеешь.

Я перестал сопротивляться и уселся на скамью. Хороший борщ — не то, от чего я могу отказаться. А готовить самому в общаге по такой жаре как-то лениво, проще в столовку сходить. Хотя столовские супы — это скорее, недоразумение, чем человеческая еда. Наверное, это единственное, что не изменилось со времен советской власти и по мое время — как не умели готовить первые блюда в столовых, так и не научились. Разваренная кеся-меся неприятного вида лично у меня всегда вызывает несварение желудка при одном только взгляде.

Анна Сергеевна поставила передо мной глубокую тарелку, до краев наполненную красным густым наваристым борщом. Некстати вспомнилось, как друзья-москвичи называют щи из кислой капусты и непонятную бледную субстанцию со свежей капустой борщом. Но раз попробовав теперь уже моего борщеца, приезжая в гости, просят сварить еще и еще.

Это как с булкой белого и буханкой и кирпичом. Неместным не понять, почему на Кубани обычный хлебный кирпичик называют булкой. В их понимание булка — это сдоба, а батон — это нарезная длинная булка.

Я нарезал домашний каравай большими ломтями, подождал, когда хозяйка усядется за стол, и принялся за еду.

— Приятного аппетита и спасибо за угощение, — поделал и поблагодарил от души и отправил первую ложку в рот.

От вкусноты аж зажмурился.

— Спасибо и взаимно.

Вот зуб даю, не местная Анна Сергеевна, пришлая, точно. Не говорят так местные в наших поселках, деревнях и станицах. Нету нашего мягкого «х» вместо «г», забавного «шо» да и других словечек. Не балакает, не гутарит, чисто говорит. Иногда, правда, что-то проскальзывает, но это, скорее, небольшое переопыление, чтобы влиться в среду, потому что живет здесь. А разговаривает как городская.

— Анна Сергеевна, — утолив первый год, обратился я. — Я у Федора Васильевича в доме фотографии нашел. Хочу с собой забрать, кое-что понять нужно. Вы, кстати случайно не знаете, почему он одни и те же места несколько раз снимал с разных ракурсов?

Женщина подняла на меня глаза. И вот вроде ничего не изменилось, ни одна жилка на лице не дрогнула, тогда почему у меня такое ощущение, что она смеется над моим вопросом?

— А сам как думаешь?

Я смотрел на нее и не знал, что ответить. Что если я ошибаюсь, и соседка ни о чем и таком знать не знает? Просто дружили по-соседски с довольно известным по району стариком, книгами наверняка обменивались, про кино всякое разговаривали?

«Три, большой государственный герб, средний и малый. Личный императорский, для цесаревича и так сказать общий малый», — в голове всплыла фраза библиотекарши про брелоки, и как хозяйка на них смотрели, и этот её вопрос про вторую безделушку. По любому что-то знает. Минуты две мы играли в гляделки, потом я отложил ложку и поднял руки, признавая поражение.

— Я думаю, Федор Васильевич знал намного больше, чем все мы вместе взятые, про подземные тайны нашего Энска. И фотографии это доказывают. На одной и вовсе… — тут я запнулся, сделав вид, что подавился и закашлялся.

Еще слово и проболтался бы про подвал, отрытый в парке Калинина. И ладно бы, выкрутился, но я чуть не ляпнул про то, что его найдут только в будущем. Я усиленно кашлял, Анна Сергеевна молча опустошала тарелку.

— Водички?

— Нет, спасибо, — отрицательно затряс я головой. — Уже все.

— Что ты обнаружил на фотокарточке? Отчего так удивлен?

И снова раз и под дых практически. Ну, бабка, ну зараза!

— Так место там странное снято. В парке возле танцплощадки. Я вроде все места знаю в городе, где модно в подземелья попасть. А на фотках несколько точек, о которых не слышал. Вот и думаю, притянута моя догадка за уши и сильно притянута, — сказал, а сам вытаращился на Анну Сергеевну, боясь взмах ресниц пропустить или движение губ.

— Все верно ты понял, Алеша, — отодвигая тарелку и поднимаясь, чтобы положить второе, улыбнулась хозяйка. — Федор Васильевич многое знал о тайнах города. Что-то в силу возраста хранил в памяти и собирал для потомков, о чем-то догадывался и искал доказательства. В некоторых вещах лично принимал участие, в том числе был одним из тех, кто рисовал первую карту Энских подземелий.

— Не может этого быть! — выдохнул я возмущенно, решив, что соседка архивариуса надо мной решил подшутить.

— Что именно не может быть, Алеша? — поставив передо мной тарелку с наваристой гречневой кашей и гуляшом, уточнила хозяйка.

— Ну… что сам рисовал. Это ж сколько ему лет? Судя по бумаге, которую мы нашли, она как минимум нарисована до революции. На столетнего старца Федор Васильевич никак не тянет. Не тянул, — исправился я и потянулся за тарелкой.

— До ста лет ему еще жить и жить… — Анна Сергеевна запнулась, прикрыла глаза на пару секунд. — Мог бы… Да вот видишь как все обернулось… Говорила ему, подожди, не торопись, успеешь. Так нет же, упрямый черт старый! — сердито смахнув непрошеную слезу, проворчала женщина. — Ты знаешь, к нему накануне того дня, когда он с лестницы упал, кто-то приходил. И как назло меня дома не было. И Власьевна умотала куда-то с внуком. А я потом пытала его, да так и не допыталась, кто был и что за срочность приключилась. А он оказывается давно про тебя все вызнал. Да все тянул, тянул, вот и дотянулся. Трудно мне, Лешеньк, поверить, что от сердца он помер-то, — вздохнула хозяйка. — Никогда он на него не жаловался. Точно знаешь, что инсульт? — уточнила, пытливо глядя в мои глаза.

— Точно, — кивнул я. — Девушка… моя, она студентка медицинского… это она распознала и кинулась врачей звать. Я спал, голова от удара просто раскалывалась. Мы с ним немного поговорили, познакомились. Он все про имя мое допытывался, точно ли я Лесаков Алексей Степанович. Ну а когда я в себя пришел и проснулся, Федор Васильевич отдыхал. Лена пришла и мы общались, а потом она вдруг говорит, что старик как-то не так лежит и лицо у него неправильное, ну и позвали медсестер, и вот…

Мы замолчали, каждый думая о своем.

— Анна Сергеевна, я ни черта не понимаю. Зачем ему мое имя? Что не так с моей фамилией? Да и Вы говорите, он меня давно отыскал, — я нахмурился, вспоминая дословно. — Нет, Вы по-другому сказали. Не отыскал. Все про меня вызнал, — я продолжал прямо смотреть в глаза собеседнице, боясь пропустить реакцию на свои слова. — Я ведь Федора Васильевича знать не знал. Да и в больницу случайно попал. Хулиганье постаралось. Могли ведь и в другую палату положить. Оно, конечно, по голове стукнули, мог и забыть часть прошлого. Да только сомневаюсь я. Уж больно старик харизматичный, да и профессия у него редкая — архивариус. Я бы точно запомнил. А так-то я сирота уже давно. Родители померли. Родных у меня никого нет. Ну или не нужен я им, а сам не знаю кого искать, может кто-то где-то и живет. Страна-то большая.

Я выжидательно уставился на Анну Сергеевну, что-то она скажет. Женщина молча поднялась и вышла их летней кухни. Ну, здрасте, приехали. Обиделась что ли? На что хотел бы я знать? Или ушла по-английски, не прощаясь. Намекает, что и мне пора честь знать? Так сказала бы, не дурак, ушел бы. Интересно, что же я такого сказал, на какую мозоль наступил? Я развернулся, глядя вслед хозяйке, желая понять, что мне-то теперь делать.

Черт, Леха, угомони свои таланты, особенно фантазию. Больно мнительным стал. Женщина дошла до колодца и принялась вертеть ручку, доставая ведро. Воды, что ли захотела? Так вот же целое ведро стоит. Елы-палы, компот… Компот в колодце. Мы с бабушкой молоко в нем остужали, а Анна Сергеевна компот спускает в холодок. Отличный повод взять паузу и подумать над тем, что от пришлого парня услышала.

Хозяйка молча разлила напиток по кружкам, и в абсолютной тишине мы сделали по первому глотку. Ненавижу такие игры. Развела тут тайны мадридского двора. Есть что сказать — говори, нет — не нагоняй тумана. Я начинал потихоньку закипать. Сначала старик толком не мог объяснить, куда записку спрятал. Что ему стоило, узнав мою фамилию, все сразу и рассказать? Так нет же, выпендрился, радуется, небось, сейчас на том свете, глядя на мои злоключения. Черт, нехорошо так думать, но зла уже реально не хватало.

Теперь соседка его чудит, не договаривает.

— Видишь ли, Алешенька, — женщина глянула на мое чуть дернувшееся лицо (ну не люблю я вот это ласкательно-снисходительное имя!) и исправилась. — Видишь ли, Алексей, Федор Васильевич не простым был архивариусом. Очень непростым.

Я нетерпеливо перебил:

— Это я уже понял. Анна Сергеевна, миленькая, давайте без загадок и длинных предисловий? А? Устал я очень за последние дни от непоняток, которые вокруг меня и моих друзей происходят.

— Ну, хорошо. Отставим предисловие. Да, ты верно понял: на этих фотографиях именно все известные и неизвестные входы и выходы из энских подземелий.

— А в парке?

— И в парке тоже. Федор Васильевич сотоварищи в свое время лично проходил весь путь, оставляя заметки, рисуя карту.

— Подождите, но тот подвал на танцплощадке, он же… там же входа нет? Только окно и скат какой-то, — растеряно ляпнул я, совершенно позабыв, что не могу, ну никак не мог советский студент Лешка знать об этом.

Но Анна Сергеевна словно не заметила моей оплошности а может просто не интересовалась находками, знала все только со слов деда.

— Насколько Федор Васильевич меня просветил, есть там система скрытых дверей. Ну, знаешь, как в приключенческих романах, — женщина слабо улыбнулась и пожала плечами. — Честно говоря, я несильно-то во все эти тайны верю. Верила, — хозяйка стряхнула со стола крошки, затем переплела пальцы рук в замок. — Я, к сожалению, а может и к счастью, родилась в другое время. Всю жизнь старалась жизнь честно и по советским законам. Так меня воспитали, несмотря на… некоторые темные страницы в семейной истории. Но вот Федор Васильевич… Он, как бы это сказать, старожил нашего города. Не просто собиратель мифов и полумифичесикх фактов, но хранитель преданий старины глубокой.

— Да что хранил-то?

Видя, что Анна Сергеевна снов скатывается в ненужные мне объяснения, переливает из пустого в пустопорожнее, я решительно принялся гнуть свои линию наводящими вопросами.

— Анночка Сергевна, — моему взгляду позавидовал бы кот из Шрека. — Родненькая, Вы сказали, что накануне падения к Федору Сергеевичу кто-то приходил, но кто, он Вам так и не сказал. С чего Вы вообще решили, что у него были гости? Да и какая разница.

— Э, нет Леша, разница большая. У нас с ним секретов никаких друг от друга не было. Всем делились и помогали друг другу. Неважно, почему, это к делу не относится. Я ему как сестра младшая была что ли. Он меня берег, но и доверял мне многое. Так вот в тот злополучный день он сильно испугался. Это я точно знаю, потому и отказался говорить, кто приходил, чтобы, значит, меня не втягивать. Куда — не спрашивай. Могу только догадываться, что связаны его переживания с двойником.

Час от часу нелегче! Еще и двойник какой-то! Джими-джими, ача-ача какая-то вырисовывается.

— С каким двойником?

Женщина вынырнула из своих мыслей, с недоумением глянула на меня, пытаясь понятью, что я от нее хочу.

— С каким двойником? У старика был брат-близнец? Сестра? Или похожий на него человек?

— А, нет что ты, — собеседница улыбнулась и покачала головой. — Нет, это Федор Сергеевич так подземелья называл: город-двойник. Он рассказывал, что каменные коридоры с точностью до миллиметра повторяют улицы старого города. И что практически в подвале каждого дома на перекрестках и в стратегически важных сооружениях есть проход вниз.

— Куда вниз? — затупил я.

— В подземный мир, в город-двойник, — с сочувствием глядя на меня, уточнила хозяйка.

— Да почему город-то? Был я там, с пацанами спускались. Там просто арки и переходы с коридорами. Ни жилья, ни еще чего.

— Этого уж я не знаю. Но Федор Васильевич рассказывал и про комнаты, и про залы большие. Да вот хотя бы под Первомайской площадью есть такой.

— Да зачем? Кому понадобилось строить все это? Ввалить кучу денег для чего?

— Федор Васильевич уверял, что подземелья строились под склады для особых нужд.

— Да чушь полная! — в сердцах воскликнул я. — Ну, быть того не может! Мы с отцом изучали этот вопрос. Кирпичи, которые использовали в кладке, имеют клеймо какого-то купчика дореволюционного. А тот провал, который в детском садике по Ленина обнаружили, так ширина коридоров три с половиной метра, а высота потолка все три. Или наоборот, высота три с полтиной! — выпалил я на одном дыхание. — Что за склады такие странные, что в них можно хранить?

— Этого я не знаю. Федор Васильевич в эту тайну меня не посвящал. Сказал только, что это — наследие его семьи. И передаст он его только своим потомкам.

Вот тут-то меня и накрыло нехорошим предчувствием.

— Анна Сергеевна, вот Вы сказали, что старик давно все про меня вызнал? Что вызнал-то? Ну, однофамильцы мы с ним. Что еще-то? Родителей моих, может, знал? Или отца?

— Все просто Алешенька. Ох, извини. Федор Васильевич абсолютно уверен в том, что ты его родной внук.

«Трындец, приехали… Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» — в голове взорвалась гранат и случился полный армагедец. Какой, к ежам собачьим и прочим гадам, внук? Откуда? Батя студента моего — Степан Сергеевич Лесаков. Федоровичем тут и не пахнет. Стало быть, архивариус не мог быть отцом Степана Лесакова, и соответственно, дедом Лешке. Даже если и брат имелся. Несостыковочка, друзья-товарищи. Может, старик из ума выжил? Заговариваться начал, фантазии какие-то и все такое?

— Простите, Анна Сергеевна, но что-то не сходиться у меня пазл…

— Что? — удивилась женщина.

Черт, Леха, следи за языком!

— Картинка, говорю, у меня не срастается, — и я выдал ей все свои размышления.

— Минуточку, подожди, сейчас кое-что принесу. Надеюсь, там найдешь все ответы.

С этими словами хозяйка поднялась и ушла в дом, а я остался ломать голову над очередной загадкой, которую задал умерший старик.

— Сергевна, — ты дома? — раздалось от калитки. — Ну, я войду!

Дверь распахнулась, едва обладательница зычного голоса успела закончить фразу. «Нафига, спрашивается, интересовалась, если все равно без спросу зашла?» — удивился я и увидел Власьевну. Бабулька шустро просунулась во двор и бодро потопала в сторону дома, по дороге останавливаясь возле каждой вещи и комментария вслух все что видела.

— Ты смотри, Аврору прикупила! Дорогущая, страсть! И где только достала. Это что же на пенсию? Транжира! — первая остановка случилась возле палисадника с розами. Бабка покачала головой, глядя на белые цветы с нежно-розовой окантовкой по краю.

— От ты ж похлянь, понабросано, — соседская инспекция обнаружила Манюнины игрушки на дорожке, отпихнула ногой со своего пути и дальше пошла, ворча под нос. — Хто ж девчонкам машинки покупает. Ну, дурна, вот дурна! А еще городская!

Ага, значит, моя версия подтверждается: Анна Сергеевна из городских будет, не местная. Интересно, каким ветром её сюда занесло. — Сергевна! Где ты есть, выходи! Ох! — бабка увидела меня и схватилась за сердце. — Напугал, ирод! Ты кто есть таков будешь? Куды хозяйку задевал?

— Клавдия Власьевна, чего шумишь опять? — на пороге появилась Анна Сергеевна. — Здесь я, что случилось.

— Ох, беда, беда, Аннушка Сергеевна! Слыхала ужо? Федор-то наш Васильич по-о-о-омер! Что теперь будет-то? Как хоронить? Родни-то у него и нету! И дом, дом кому ж то достанется? — бабка начала причитать, но долгие страдания у нее не получались, любопытство и жажда сплетен пересиливали. — А курочек-то куда девать? Себе што ль заберешь?

— Знаю, Клавдия Власьевна, — подтвердила свою осведомленность хозяйка, спускаясь вниз. — Сами и похороним.

— Ишь, богатеев нашла, — бабулька сурово поджала губы. — А я вот тебе чего пришла сказать, — Власьевна понизила голос, косясь на меня. — В сельсовет итить надобно, к Матвеичу. Да трясти его, ирода. Это што ж такое, такое человек помер, а хоронить некому? Вот пущая государство и организовывает и шоб оркестр непременно! И поминки в столовой! Шоб, значит честь по чести все! А мы поможем. Чай, соседи! — бабка гордо выпрямилась, довольная своей идее.

— Сходим Клавдия Власьевна. И сходим, и поможем. Я к тебе позже зайду. Гостя провожу и приду.

Анна Сергеевна потихоньку наступала на незваную гостью, оттирая её в стону ворот и не позволяя пройти дальше. Соседка же норовила прорваться к летней кухне, уж больно хотелось ей разглядеть поближе чужака, обнаруженного во дворе у городской. Но хозяйка умело довела любознательную Власьевну до калитки, выпроводила её и вернулась в дом.

Бабулька еще помаячила на горизонте, потом потопала к своему двору, но не зашла в дом, а осталась на улице усиленно делать вид, что ковыряется в своем палисаднике. Даже внука кликнула и потребовала принести тяпку. Разведка в деревне хорошо поставлена, враг и чужак не пройдут мимо бдительного ока бабы Клавы. Надеюсь, удастся проскользнуть мимо и не оказаться в задержанных. До автобуса осталось всего ничего.

Я нетерпеливо гляну на стрелки будильника, и поднялся, разминая ноги. Из дома снова вышла Анна Сергеевна, на этот раз в ее руках были какие-то папки. Я пошел навстречу, желая помочь. Женщина с благодарностью во взгляде передала мне свою ношу, и мы вернулись на кухню.

— Что это? — шмякнув об стол бумаги, поинтересовался я.

— Это часть твоего наследства. За ними тогда лазал Федор Васильевич на чердак. В тот день, когда упал и сломал ногу, — вздохнула Анна Сергеевна. — После того странного визита, о котором он отказался рассказывать, Федор Васильевич попросил меня спрятать эти папки у себя. Я не знаю что в них, — опережая мой вопрос, уточнила женщина. — Не в моих привычках копаться в чужих документах. Когда я пришла к нему, пока ждали скорую, он вручил мне бумаги и взял обещание, что отдам их только тебе.

— Прям-таки мне?

— Тебе Алеша тебе. Так и сказал: внук за ними приедет, Алексей Лесаков, с ключами. Привезет от меня знак — ключи с гербовыми брелоками. Если покажет — отдавай смело, а если простые ключи, делай вид, что ничего не знаешь. Ты привез, я отдаю, — с этими словами Анна Сергеевна подошла к шкафчику, достала из него холщовую сумку и положила на стол. — Если приедешь еще, привези обратно, пожалуйста.

— Приеду, я Манюне обещал, — машинально кивнул я, разглядывая серые папки на тряпочных завязочках.

Интуиция кричала: часть ответов я найду среди этих архивов, собранных старым чудаком. Но вот хотел ли я знать эти ответы? Многие знания, многие печали.

— Спасибо, Анна Сергеевна, — от сердца сказал я и принялся укладывать скоросшиватели в сумку. — С похоронами я помогу. Дайте ручку и листик. Я Вам номер общаги… общежития запишу. Позвоните мне, как станет ясно. Денег тоже немного подкину, есть у меня заначка.

— Сельсовет поможет. Одинокий он был, — вздохнула Анна Сергеевна. — Да и я не оставлю. Дружили мы. Хороший он был человек.

— Ну как же одинокий, Вы же сами сказали, Федор Васильевич за внука меня признал. Я, правда, не уверен, что старик не ошибся, но помочь — помогу. Вроде как ответственность теперь на мне, — я упрямо тряхнул головой, запихнул последнюю папку в сумку и выпрямился. — Спасибо Вам, Анна Сергеевна. За все.

— Да за что же, Алеша, — улыбнулась женщина. — Я ничего такого и н рассказала. Ты сам говоришь: Федор Васильевич мог и ошибаться. Но уж больно уверен он был в своих словах. А ты что-то помнишь о свих родителях?

— Если честно — ничего, — покачал я головой.

А ведь и правда, в остаточной памяти студента всплыла информация только о том, что Алексей сирота, и больше ничего. Де родился, с кем жил до совершеннолетия, ничего не помню. Очень странно. Надо дома паспорт изучить, да по свободе прокатиться по местам рождения и проживания парня. Вдруг что-то да выясню.

— Ну, все, беги Алеша а то опоздаешь. На вот тебе на дорожку, — Анна Сергеевна протянула мне бумажный сверток. — Пирожка тут, вечером покушаешь.

— Да что Вы, не нужно!

— Бери, бери, разве я не знаю: мальчишки вечно голодные, а уж молодой растущий организм и подавно, — улыбнулась хозяйка. — Пойдем, провожу тебя до конца улицы, чтобы Власьевна не пристала.

Я подхватил сумку, суну в нее пакет с пирожками, Анна Сергеевна накинула цветастую косынку на голову, и мы вышли со двора.

— Далеко ли? — окликнула нас Власьевна недовольным голосом. — А то давление подскочила. Хотела кликнуть чтоб померила.

Я едва сдержал смех: давление, как же. С таким давлением, как у Клавдии Власьевы, в жару ковыряющую клумбу, в космос в пору запускать. Но расстройство понятно: засада сорвалась, жертва словесных пыток ускользает из-под носа.

— Гостя провожу до угла и загляну, — с улыбкой ответила Анна Сергеевна и нас с сожалением отпустили.

В конце улицы мы попрощались, я еще раз поблагодарил соседку Федора Васильевича за помощь и обед, развернулся, чтобы уходить и тут вспомнил самое главное.

— Анна Сергеевна, постойте! — окликнул я.

— Что, Алеша?

— Скажите а вы старую схему подземелий видели?

— Федор Васильевич показывал, а что такое?

Сердце мое пропустило удар и понеслось вскачь.

— Скажите, а он случайно не рассказывал, кто такой Лесовой Алексей Степанович? — я с надеждой уставился в женское лицо. — Там, в углу карты, написано это имя. Мне очень нужно узнать кто он.

— Нет, Алеша, к сожалению, ничем тебе не помогу — покачала головой Анна Сергеевна. — Да и на той схеме, что я видела, не было никакого имени.

— Спасибо и до свидания еще раз, — вздохнул я и побрел на остановку.

Мои ожидания не оправдались, Игорька на остановке и в магазине не обнаружилось. Видимо ушел на трассу и поймал попутку. Все-таки хорошее было времечко. В Советском Союзе запросто можно было путешествовать автостопом несильно переживая за то, что нарвешься на урода. Оно, конечно и маньяки встречались, если вспомнить мои изыскания. Но все-таки добрых и хороших людей, которые могли помочь, даже накормить напоить и переночевать оставить было больше. Намного больше.

Да что там говорить, в той моей жизни попробуй на улице к кому-нибудь подойти и попросить денег взаймы, и неважно, как ты выглядишь приличным человеком или спившимся господином бомжеватого вида. В лучшем случае, сунут десятку или мелочи насыпят из кармана, в худшем, пошлют в эротическое путешествие.

Собственно, я и сам такой. Алкашу на опохмел денег не отсыплю, ему купюры не помогут, только укрепят мнение: кто не работает, тот пьет. А вот помочь незнакомому человеку всегда пожалуйста, и неважно, вернет он занятое или забудет.

Был у меня случай, вытащили у девчонки деньги на пляже, пока купалась. Народ сочувствовал, полицию предлагали позвать. Время к вечеру, ей в район домой ехать. Сначала на маршрутке с Центрального пляжа, потому на рейсовом, денег ни копейки, она одна без подружек. И позвонить некому: одна мама в возрасте, ходит с трудом, а остановка на другом краю поселка.

Мы с парнями как раз притащили какого-то бессмертного на матрасе, упился эликсиром счастья, пошел купаться и уснул. Хорошо, не свалился и не утонул. Жена. В такой же степени кондиции, проспалась под зонтиком и кинулась искать благоверного. Догнали, поймали, вытащили оставили и сгрузили на берег. А тут девчонка рыдает.

Ну, я и дал ей денег, сколько было в карманах, на проезд хватило. Девушка стребовала с меня номер телефона, чтобы переводом вернуть помощь. Парни еще поржали, мол, приглянулся ты ей, Леха, смотри, женит на себе. Я отмахнулся, номер не дал. Делай добро, как говорится, и бросай его в воду. В церковь не хожу, на подаяние широты души не имею, а вот в таких случаях помогаю, вроде как в зачет идет.

Прихожу на следующую смену, а дежурный вручает мне купюры и рассказывает веселую эпопею, как ломилась красна девица в ворота МЧС, требовала выдать ей спасителя Алексея. Короче, парни минут сорок пытались понять какой Леха девчонке нужен. пока кто-то не вспомнил историю с водоплавающим алкашом и кражей. Воровство на наших пляжах дело редкое, вот и отложилось в памяти. Да и девушка симпатичная, такую раз увидишь, не забудешь.

Подкатил, по собачьи пыхтя и фыркая, междугородний автобус с табличкой «Краснодар-Энск». Знаменитый венгерский пятьдесят пятый «Икарус», который катался по советской земле больше двадцати лет, перевозя граждан из города в город. Хороший агрегат мог пройти без капитального ремонта почти миллион километров. Вместе с развалом Советского Союза загнулось и производство «Икарусов».

Я забрался в салон, нашел свободное место недалеко от выхода, закрыл глаза и решил поспать. Мысли о Федоре Васильевиче, его желание назвать меня своим внуком, о часах с тайником, еще одной схеме подземелий отложил на потом. Голова пухла от информации, которая никак не хотела раскладываться по полочкам, обретать структуру и давать ответы.

— Молодой человек, — недовольный женский голос вырвал меня из сна. — Прибыли. Дайте выйти!

— А? Да, простите, да, конечно, пожалуйста, — забормотал я стандартный набор фраз, с трудом продирая глаза и пытаясь сообразить, где я, какой за автобус и кто эта нервная девчонка.

— Приехали, все уже вышли. Одни мы остались! — девица явно была недовольна моим непониманием и нежеланием подняться из кресла, чтобы выпустить её из автобусного плена.

— Простите великодушно, проспал, — я попытался по-доброму улыбнуться, но в этот момент на я внезапно напала зевота и вместо улыбки получился людоедский оскал. — А-а-ар-р, — закончил зевок, мотнув головой, прогоняя остатки сна.

Я поднялся с места, отступил назад, пропуская гражданку. Теперь только разглядел, никакая она не девчонка. Если быть точнее, глубоко перезревшая девушка за тридцать, забывшая, что ей уже не восемнадцать и даже не двадцать. То-то злиться, может, на знакомство рассчитывала, не зря же так бодро сумку со свободного места убрала. А я не оценил, уснул и не общался. Ну, точно, хам и есть, не оценил такие прелести.

Улыбаясь своим глупым мыслям, я покинул автобус, подошел к лавочке, поставил пакет и от души потянулся, и пару раз наклонился, разминая тело. Подхватил сумку и двинулся в сторону бочки с квасом. С наслаждением опрокинул в себя пол-литровую кружку, и двинулся в сторону больницы, на ходу пытаясь сочинить правдивую версию своего внезапного исчезновения.

Но не успел я покинуть пределы автостанции, как меня окликнули:

— Здорово, Леха! А ты чего этот тут делаешь?

Да твою ж дивизию дорогую и разлюбезную, Игорек! Ты откуда вылез на свет божий, из какого автобуса?

— А я смотрю: ты, не ты, — радостно скалясь, кинулся ко мне Васильков, хотел облапить по дружески, но увидел мое лицо и передумал.

— Не я, отвечаю, — обреченно буркнул я.

— Ха-ха, шутник! — не обращая внимания на мое нежелание общаться, заржал Игорь. — Че, как съездил? Я думал, ты на больничке загораешь, а ты вон мотался куда-то. Че купил?

— Тебе какое дело? — грубовато проворчал я, очень надеясь, что вертлявый все поймет и оставит меня в покое.

— А я смотрю в автобусе — ты заходишь, — делая вид, что не замечает моего хамского отношения, продолжил тарахтеть Игорек. — Думаю, ла-а-а-а, Жека вещал, что ты чуть ли не при смерти, а ты по деревням разъезжаешь. Пациент скорее жив, чем мертв, — съюморил Васильков и тут же громко заржал, радуясь собственной шутке. Так чё, тебя выписали что ли? Завтра на работу? Не повезло! А говорили, тебя знатно отмутозили! Вот люди, врут и не краснеют!

Игорь тарахтел и тарахтел, то возмущался, забегая вперед и заглядывая чуть ли не в лицо, то шагал рядом, размахивая руками, едва не задевая. При этом все время старался заглянуть невзначай в сумку, разглядеть, что в ней лежит.

— Пирожок будешь? — не выдержал я.

— А? Пирожок? А с чем? А давай! — Игорек жадно уставился на пакет.

Я тормознул возле скамейки, вытащил пакет с пирогами, которые дала в дорогу Анна Сергеевна, развернул и достал два наугад.

— Держи, голодающий.

Васильков схватил пирожок и сразу впился в него зубами.

— Па-пи-бо! — пробормотал с набитым ртом. — Шо-пам-пебя, — кивнул, показывая на папки.

— Тетка свои конспекты отдала, для учебы. Она у меня педагогический институт заканчивала, — соврал я.

— Попефло! — прошамкал парень, но по глазам было видно, не больно-то он мне и поверил.

— Безумно, — подхватывая сумку, подтвердил я.

Выпечка быстро исчезла в наших бездонных желудках, и Игорек снова принялся тараторить.

— Слушай, а че ты на станции-то делал? А? у тебя кто в Лиманском? Тетка там живет? Да? Я и не знал. Ты вроде говорил, что сирота.

После каждого предложения Васильков, как завещал великий Станиславский, делал паузу, надеясь меня разговорить. Но я никак не реагировал и продолжал упрямо молчать. От его занудства и болтовни разболелась голова. Я мечтал поскорее добраться до палата, получить трындюлей от врача и медсестре, и завалиться спать. Но моим мечтам не суждено было исполниться.

— Лесаков, ты где шляешься? Больница на ушах стоит. Пациент пропал, — знакомый рык разрушил все мои планы сначала договориться с лечащим врачам по поводу побега. А затем хорошенько выспаться чтобы привести мысли в порядок.

Черт! Нужно срочно придмать новую легенду, где я был и что делал, если бы е Игорек, старая о том что моей девушке срочно понадобилась помощь, вполне прокатила бы. Но этот юркий хорек испортил не только настроение, но и тщательном продуманную версию.

— Сидор Кузьмич доброго дня, — оттягивая неизбежный втык, поздоровался я.

— Кому как, медсёстрам не очень, — рявкнул мичман. — Я смотрю ты уже здоров как бык, раз шляешься, где попало с кем непопадя!

Не понял? Это он про Игорька что ли? Васильков недовольно засопел, но проглотил фразу Кузьмича, сделав вид, что к нему это не относится.

— С попадание как раз все в порядке, Сидор Кузьмич, — вытянулся я в струнку, изображая вид лихой и придурковатый. — Как раз попал… — я покосился на Игоря.

— Ты мне пошути, пошути! — взъярился начальник. — Завтра чтоб на работе был как штык!

— Так доктор не отпустит, — пожаловался я. — Я и вчера просил, он отказал. Вот пришлось в самоволку уйти. Очень нужно было, правда! — и честным взглядом прямо в глаза Кузьмичу.

— Просил он, — фыркнул мичман. — Допросишься, вылетишь у меня с вышки, посмотрю я, как ты обратно проситься будешь.

Вот черт, знает куда бить, без спасательной вышки мне жизнь неинтересна. Спасателем родился, спасателем помру, и неважно, в каком году какого столетия. Без моря, корабля и МЧС я свою судьбу не представляю! Если обратно не вернут в мой год, значит, в Союзе начну заново. Все равно еще молодым буду, когда службу спасения начнут организовывать по всей стране, объединяя в одну структуру. Кстати, а это мысль!

Мысль додумать я не успел, потому как Сидор Кузьмич, заметив, что я отвлекаюсь, снова включил старого морского черта и буркнул недовольно:

— Так, ты, Лесаков, шагом марш в отделение. Да смотри у меня, чтоб перед медсестрами извинился, и никаких жалоб не было. Девчонок обижать не сметь! Нужный контингент. Им от доктора с утра едва не прилетело. Хорошо, Василиса додумалась на меня свалить, мол, срочно вырвал несчастного травмированного мальчика по острой необходимости злобный старый мичман. По какой — не доложил, но к обеду вернуть обещал. Оно, конечно, нарушение все равно, но Геннадий Тихонович меня знает, потому договорились.

— Спасибо, есть извиниться и не обижать! — рявкнул я во всю мощь своих легких. — Разрешите идти?

— Хрен тебе, а не идти. Где был? — и лицо мое сразу в фокус чтобы. Значит, ни одной мысли и эмоции не пропустить.

Но не на того напал, Сидр Кузьмич, был бы я Лешка Лесаков, спалился бы к чертям морским бродячим. А я калач тертый, сам пацанву дожимаю уже сколько лет, когда врут на голубом глазу.

— В Лиманский гонял, герой, — встрял Игорек со своим комментарием, радуясь возможности выслужиться.

Так бы и приложил от души вот об этот заборчик, чтобы в памяти отложилось надолго, а лучше навсегда: стучать нехорошо, кончишь плохо. Но до съемок знаменитого на все времена фильма еще целый год.

— В Лиманский? — в голосе Сидора Кузьмича прозвучало неподдельное изумление. — К кому?

— К тетке. Очень просила, через девушку мою передала. А как узнала, что в больницу попал извелась вся, — честно глядя на Кузьмича, озвучил я новую версию своего побега. — Вот пирожки везу и конспекты. Она у меня пединститут кончала, решила знаниями поделиться. Забрал, чтобы не обижать тетку.

— Не знал, что у тебя родня есть, — задумчиво поглядывая то на меня, то на мою поклажу, протянул мичман. — Думал, ты сирота.

— Да я тоже так думал. Оказалось не совсем. Объявилась вот дальняя родственница, теперь хоть одна живая душа на всем свете обо мне думать будет, — добавил я в голос родственных чувств.

— Ну-ну, — хмыкнул Кузьмич. — Почему не предупредил никого?

— Рано проснулся, медсестер не стал тревожить. Решил пройтись до автостанции, расписание посмотреть, а тут как назло автобус первый. Ну я и не удержался, не посмотрел что следующий аж вечером будет. Хорошо, тетка подсказала, и я на проходящем краснодарском приехал, — покаялся я.

— Что за девушка?

— А вот этого Сидор Кузьмич, я Вам сказать не могу. Рановато еще для знакомства, вдруг не срастается, ни к чему это, — не хватало еще Лену сюда втягивать, мало ли что.

Мичман все больше и больше вызывал у меня подозрений. Вот прям в каждой бочке затычка, да и попадается на моем пути слишком часто в последнее время. Как минимум, Дульсинея Тобосская на него работает, как максимум, Сидор Кузьмич вполне подходит на роль крестного отца советской пляжной мафии, или как сейчас называют организаторов подпольного бизнеса, фарцы там всякой?

Черт, Леха, опять ты в теорию заговора скатываешься. Ну, нормальный же мужик, мичман. Вроде. Только чересчур подозрительно себя ведет. С какой такой радости последнее время он постоянно интересуется жизнью чужого студента? Так всегда было или недавно началось, с момента моего попадания в странные ситуёвины? У кого бы разузнать о прошлом Кузьмича?

Про флотскую жизнь любой дурак в курсе, да только никто из нас спасателей не видел его документов. Начальник местного Общества спасения на водах, кто ж у него паспорт будет спрашивать, оформляясь на службу? Раз поставили во главе, значит, все в порядке.

Минуты две мы играли с Сидором Кузьмичем в гляделки, мичман сопел как раскаленный самовар, я продолжал изображать невинности всей своей мордой лица и расслабленным телом. Беспардонный Игорек о моих встречах с Леной точно не в курсе, значит хотя бы сейчас часть моей жизни не станет достоянием общественности в лице недовольного начальства.

«Да чтоб тебя приподняло да шлепнуло об асфальт три раза», — от души пожелал я Василькову, едва тот раскрыл рот.

— Так это Сидор Кузьмич, у нас Леха-то он больше по взрослым дамочкам. Шоб значитца, без проблем и планов на будущее, — выпалил недоумок, масляно блестя глазами. — Вон на днях такую кралю зацепил, мама дорогая! — Игорек хихикнул и закатил глаза якобы от восторга.

Мы с мичманом одновременно глянули на вертлявого, причем с одинаковым выражением лица: брезгливо и немного с презрением. Уж не знаю, чем Васильков не угодил Кузьмичу, но тот явно его недолюбливал, и свое отношение не сильно скрывал.

— Ты что здесь забыл? — нарочито ласково протянул начальник. — Ты где должен быть?

— Так я это… — заюлил Игорек. — Мы случайно встретились… Я же проводить, мало ли, плохо станет, или еще что. Все-таки стукнутый, — извиняюще заулыбался парень.

— Проводил? Бегом марш на службу. Напарник за тебя один полдня отдувается!

Видно было, что Игорек хотел возмутиться и что-то сказать в свое оправдание, да только не рискнул. Уж больно тяжелым взглядом сверлили его мичман, намекающим на широко известную пословицу: молчанье — золото.

В кои-то веки Васильков все правильно сообразил, попрощался и сквозанул напрямки через парк, по всей видимости, в сторону Каменки. Видимо, его спасательная вышка именно там.

— Ты вот что, Алексей, — сверлильный станок обратился в мою сторону. — Иди в палату, не забудь с медсестрами решить вопрос. Потом к лечащему врачу. Спросишь что и как. Если что под мою ответственность на домашнее лечение. Нечего штаны протирать, Евгений и с напарником только на баб и смотрит, а без напарника и вовсе одни курортницы на уме. Пусть проверит твою башку стоеросовую, и в свободное плавание. Не хочешь лечиться, будешь работать. Всё я сказал, — отрезал начальник, хотя я молчал как рыба в ведре.

— Хорошо Сидор Кузьмич, — вздохнул я, всем своим видом демонстрируя: не виноватый я, оно как-то само все вышло.

— То-то мне. Марш в палату и гляди у меня, — корявый палец, желтый от «Примы», возник у меня под носом. — Вышвырну из ОСВОД, будешь потом доказывать что ты не баран.

— Разрешите выполнять? — гаркнул я, вытягиваясь в струнку.

— Подуркуй мне, — буркнул напоследок мичман. — Бегом отсюда.

Я обогнул Кузьмича и двинул в свое отделение. Мелькнула мысль купить медсестрам по шоколадке, да где я сейчас на территории больничного городка найду ту «Аленку». Это в мое время и аптека, и пару ларьков на входе со стороны Сергея Романа и Седина. Одно время и кафетерий был в одном из корпусов, сейчас там МРТ соорудили. А устраивать побег через парк на глазах у мичмана не очень хотелось. Я затылком ощущал: стоит и смотрит мне вслед. И вряд и уйдет, едва я скроюсь в дверном проеме.

Ладно, пирожки отдам, если что. А то и выпрошу капельниц отработанных, навяжу им висюлек.

Зайти незаметно не удалось. Рабочий день в разгаре, все медсестры на своих местах. Кто на посту бумаги заполняет, кто по палатам с пациентами возится, кто в процедурной ходячим перевязки делает, и «боевые» раны обрабатывает.

Быстро и уверенно я протопал в свою палату, поздоровался с новым соседом, которого успели принять в мое отсутствие. Скинул поклажу, засунул документы в тумбочку. Новенький отвернулся лицом к стенке, едва только и успел кивнуть в ответ на моё «здрасьте». Вот честно, не больно-то и хотелось знакомиться.

Я посидел и решил все-таки разрулить ситуацию с врачами и персоналом, не откладывая в долгий ящик. С девчонками помирился быстро, даже пирожками не пришлось угощать, сошлись на золотых рыбках из капельниц. Осталось разобраться с лечащим врачом.

Помня слова Сидора Кузьмича, беззастенчиво сочинил самозабвенную историю о том, как именно мичман принес мне добрую весть о единственной родной душе, и как я не выдержал и помчался навстречу с родственницей, чтобы познакомиться, успокоить её и заверить в лучших чувствах и намерениях.

В глазах старого доктора плясали черти, когда он молча слушал мой замысловатый рассказ, кивал головой и ехидно улыбался, но ничего не сказал в ответ, сделал вид, что поверил. Однако, хорошие у Кузьмича связи, а, главное, понятливые. Когда я выдохся и замолчал, добрый врач широко улыбнутся и не отказал себе в удовольствие не просто устроить мне тотальный медицинский осмотр, но и сопроводить его зануднейшей лекцией о моей безалаберности, безответственности и разгильдяйстве в отношение здоровья. Потому как голова — слабое место и с сотрясением не шутят, можно дураком остаться.

Теперь я слушал, кивал, терпел и делал вид, что всему верю. Однако как быстро старые привычки юности возвращаются в молодое тело. Я с детских лет недолюбливал врачей, считал, что можно и без таблеток справляться.

Бабушка поддерживала во мне это рвение, лечила народными средствами редкие простуды. А сбитые коленки я врачевал самостоятельно. Идеальный рецепт на все случаи жизни: сорвать подорожник, плюнуть на него пару раз, растереть слюну и приложить к ушибленному месту. А уж голова это, нога или попа роли не играет, все заживет как на собаке.

В детстве вообще было много прекрасных способов лечения. Например, дуля от ячменя. Перед применением непременно плюнуть три раза на больной глаз и торжественно произнести: «Ячмень, ячмень, тебе даю кукиш. Что на него захочешь, то и купишь». Фига в нашем детстве была просто универсальным средством: и от сглаза работала, и от икоты помогала, и от дыма спасала.

Когда костры палили защитках, обязательно крутили дули, выставляли в сторону идущего в лицо дыма и приговаривали: «Куда дуля туда дым!». Уже взрослым я услышал, как присказку про икоту переделали в просьбу про работу: «Работа, работа, перейди на Федота, а мне поспать охота». Но без кукиша слова не сработают, проверено на себе.

Я терпеливо слушал доктора и вспоминал, как однажды на котловане, который вырыли напротив нашего дома под новую пятиэтажку, мы с пацанами и с девчонками со двора скакали по горам глины, лазали как по обрыву. Весь июль заливали дожди и в яме стояла вода, стройку из-за этого приостановили, а нам раздолье. Играли в войнушку, кидались глиняными комьями. Вот один такой камешек и прилетел мне в голову.

Сейчас бы пацан сразу в сопли и к маме под юбку. Меня друзья отвели на ближайшую черепашку-фонтанчик в самом дальнем углу парка, чтобы взрослые не спалили, замыли кровь и через полчаса мы уже снова скакали как сайгаки по горам, прыгали с кучи песка на дальнее расстояние, ловили головастиков в котловане, залитом дождевой водой.

Мама про эту историю узнала случайно, когда я сломал руку, и она мыла мне голову. Оказывается, на голове остался шрам, и пришлось рассказывать о своих приключения трехлетней давности. А сколько еще прошло мимо бдительного маминого ока, страшно вспомнить. И ведь выжили, и никто не причитал про психологические травмы, не вызывал милицию, органы опеки, классных руководителей и прочие органы детского контроля.

— Ступайте, Лесаков, — услышал я долгожданное, и моментально ретировался из кабинета врача.

От обеда я отказался, завалился на кровать, решив сначала поспать, чтобы во сне мысли хоть как-то встали на свои места. Но и тут удача от меня отвернулась. Дверь распахнулась, и на пороге нарисовалось чудное виденье в лице очаровательной Елены.

Девушка улыбнулась, кинула быстрый взгляд на нового соседа, поняла, что это не старик, которого мы помогали спасать, и на цыпочка пошла ко мне, чтобы не стучать каблучками. Я махнул рукой, останавливай Лену, и двинулся ей навстречу.

Мы встретились в районе раковины и неловко замерли, не зная, как реагировать друг на друга. Точнее, не знал я. Как говорится в моем времени уже давно секс не повод для знакомства. А между нами всего лишь пара поцелуев пролетела. Я неловко клюнул девчонку в щеку, краем глаза успев заметить ей удивление и недоумение. Лена нахмурила брови, но ничего не сказала.

Черт, нужно что-то со всей этой ситуацией делать. Обижать девушку не хотелось, как и заводить отношения в моей ситуации. Но мы уже перешли черту, так сказать, целоваться в Советском Союзе — это серьезно. Да и честно говоря, давно мне так никто не нравился с тех порю как я остался один. Поживем — увидим, я скинул свои душевные терзания на любимую присказку, подхватил Леночку под руку и вывел из палаты.

— Лесаков, — грозно окликнули меня. — Ты куда опять намылился? А?

— Василиса, радость моя, — выпустив девичью ладошку, молитвенно сложил я руки на груди. — Ко мне девушка пришла, мы в сквере посидим, воздухом подышим! В палате сосед спит, мы ему разговорами мешать будем!

— Не надышался еще? — грозно нахмурившись, проворчала старшая смены. — Смотри у меня! А то будет твоя пятая точка радоваться толстым иглам. И тупым. Гарантирую! — прозвучала угроза.

— Больше никуда честно слово! Клянусь комсомольским значком, — задирая руку в пионерском приветствии, заверил я.

Лена смотрела на нас квадратными глазами, но молчала, хотя я видел, как ей хотелось узнать подоплёку нашего шутливого разговора. С каждым моментом она все больше и больше напоминала мне Галку, хотя моя жена никогда не была нудисткой, медиком и авантюристкой. Эти две женщины, точнее юная девушка и взрослая леди, были совершенно не похожи, но что-то неуловимое, объединяющее обеих, присутствовало в Лене.

— Пошли скорей, — я ухватил девушку за руку и потащил по коридору.

— Леш… — шепотом позвала Лена, оглядываясь на сестринский пост.

— Потом, на улице, — распахивая дверь на лестничную площадку, откликнулся я.

Отчего-то хохоча, мы сбежали по лестнице и вырвались на свободу. Я вдохнул полной грудью чистый, хоть и горячий воздух, запрокинул голову и подставил лицо солнцу. Все-таки нигде, кроме города на море, я не сумел бы долго жить.

Большая вода в разной местности пахнет по-разному. Черное море в районе Сочи отдает тухлой рыбой и водорослями. В Абхазии в Гаграх — свежестью. У нас всегда в воздухе аромат йода, пролитого на раскаленный песок.

— Леш, так что ты натворить успел? — девичий голос прервал мои солнечные ванны, и я вернулся с небес на землю.

— Ничего, — улыбнулся я, и шутливо трунькнул девушку по очаровательному носику.

— Ничего кроме чего? — улыбаясь и уворачиваясь, уточнила Лена.

— Ну-у-у, чуть-чуть сбежал. Вон лавочка в тенечке, пошли скорей, а то займут, — приобняв девчонку за лавочку, я потащил ее под деревья.

— Чуть-чуть сбежал? Очень интересно. Больной, кто вам разрешил покинуть больницу? — Лена явно копировала какого-то любимого преподавателя или врача.

— Да ладно тебе, подумаешь, ушел ненадолго, — улыбнулся я, падая на скамейку. — Лучше расскажи, почему тебя вчера не было.

— А ты ждал? — склонив голову к плечу, улыбнулась девушка.

— Ну-у-у… — я решил чуть-чуть пошутить. — Ждал, конечно, ты же обещала информацию.

— Только из-за этого? — девушка выпрямилась, все так же улыбаясь, только улыбка слегка померкла.

Черт, Леха, все-таки катер стремительно заходит не в то русло, и несет его туда со страшной силой. Надо что-то делать: тормозить или обрывать, вот в чем вопрос? Разрывать точно не хотелось, я прислушался к себе и с удивлением понял: мне действительно хорошо с Леной. Что если перестать думать о возвращение, и попытаться хотя бы в этом времени начать жить здесь и сейчас, слушая интуиция, доверяя чувствам, а не нестись в очередной раз спасать кого угодно вопреки всему, бросая близких во имя службы?

В этом месте мысли забуксовали, до баланса между спасателем и простым мужиком явно еще далеко. Ладно, посмотрим, куда вынесет бурная река. А пока — вот она Лена, протяни руку и… Никакого «и», Лесаков-Лесовой! Не про твою честь девочка.

— Леш, да ты меня слушаешь? — голос Лены вырвал из глубоководных раздумий.

— Слушаю, — широко распахнув глаза и уставившись на возмущенную девчонку, отозвался я.

— Вижу я, как ты слушаешь, — фыркнула будущая звезда советской медицины.

— Так что там с картой? Удалось что-то еще узнать?

Я пока решил не рассказывать Лене о том, что Анна Сергеевна отдала мне какие-то бумаги покойного соседа по палате. Вот гляну, изучу, тогда видно будет. Чем меньше знает, тем больше шансов не вляпаться в историю, в которую меня стремительно засасывает против воли. А главное, куча вопросов, и ни одного ответа.

— Про карту кое-что узнала, точнее, про имя в углу. Тебя же оно больше беспокоит, чем сами подземелья?

Девчонка хитро на меня глянула. Вот чертовка, поняла-таки, что меня интересует в первую очередь.

— Так что там с этим именем? — как модно небрежней поинтересовался я, разглядывая окрестности.

— С этим именем все просто и… сложно одновременно, — усаживаясь рядом на скамейку, вздохнула Лена.

— Это как? — разворачиваясь к девушке, удивился я.

— А вот так. Все о-о-чень запутано.

— Лен, не тяни, а? — не выдержал я.

Девушка звонко рассмеялась, вернула мне труньк по носу, вскочила на ноги, не в силах усидеть на месте от переполнявших эмоций, и начала, наконец, рассказывать.

— Давным-давно…

— В далекой-далекой галактике, — прогундосил я.

— Что? Леш, если ты меня будешь смешить и перебивать, я так до вечера ничего не расскажу, еще и забуду все на свете! А у меня сегодня прием пациентки!

— У тебя? — я аж застыл от удивления.

— Ну… не совсем у меня, — Лена стремительно покраснела, да так, что запылали даже кончики ушей. — У папы сегодня новая пациентка. Ты представляешь, там такая чудная история! — девушка моментально переключилась, а я у меня вдруг на секунду замерло сердце.

— Что за история?

— На днях к папе в парке подошли двое парней. Ну, он там каждый день гуляет по утрам. Моцион так сказать.

— Об этом все знают, — подтвердил я машинально.

— Ну, да, только обычно никто из посторонних со своими проблемами-болячками не подходит. Стесняются или еще что, — Лена неопределенно взмахнула рукой. А тут раз и сразу двое! Папа согласился с ними поговорить. И вот выяснилось, что у нас в городе окопался лже-врач, представляешь?! Он обманывает тяжело больных людей! Вымогает деньги на мифически лекарства, врет! А люди верят и… — голос девушки сорвался от возмущения.

— Тихо, Лен, не кричи! — я перехватил девичью руку, сжал в ладонях, утешая.

Понимал я ей как никто. В моем времени таких вот чудесатых докторов, знахарей, потомственных ведьм и белых магов в десятом поколение муравьиная ферма и еще тараканьи гнезда. И все лечат за деньги, обещая чуть ли не бессмертие. В результате тяжелобольные, отчаявшиеся люди отдают мошенникам все, желая выжить и выздороветь, но все равно умирают.

Потому что нет волшебных пилюль от рака. Точнее, кое-что есть, но в настоящих врачей в медицинских центрах…тоже за бешенные деньги.

Вот и получается замкнутый круг, из которого не вырваться тем, кто болен. Поэтому и бегут они за красную ленту, веря в чудо. У русского человека это национальная черта: как только петух жареный клюнет в мягкое место, так начинаем верить в Бога и его чудеса. Только это работает немного по-другому, но мы понимаем слишком поздно.

Я вздохнул, притянул Лену к себе, уткнулся ей в плечо.

— Леш, ну ты чего? Ну люди де вокруг, пусти, пожалуйста! — зашептала девушка, завертев головой.

— Прости, — я отстранился. — Дальше-то что?

— А дальше оказалось, что у парня этого, ну одного из них, — смущенная Лена чуть сбилась с мысли и запуталась в истории.

— Больна мама, — подсказал я.

— Ой, да! А ты откуда знаешь?

— Это я привел Федора к твоему отцу, — вздохнул я.

— И ты молчал? — Лена стукнула меня кулачком по плечу.

— Я же не знал, что ты хочешь рассказать. Значит, завтра прием, это хорошо. Надеюсь, мы не опоздали.

— Я тоже, — тихо вздохнула девушка. — Увы, к сожалению часто пациенты приходят слишком поздно… Многих лечат совсем от других болезней…

И это я тоже знал. Именно так умер отец моего друга. Полгода его лечили от болей в спине, проверили с ног до головы. Он даже лежал здесь же, в больничном городке на обследовании. А когда, наконец, выбили направление в краевую клинику в Краснодар, оказалось, все, последняя стадия, рак легких.

Черт побери! Рак легких при болях в спине и никто не сумел выяснить! Много что изменилось с семьдесят восьмого до две тысячи двадцать второго года в нашей стране, но еще больше осталось неизменным.

— А почему ты второй раз не пришел вместе со своим другом? — поинтересовалась Лена, вырывая меня из печальных мыслей.

— Второй раз? — я вскинул голову, удивлённо глядя на девушку. — Какой второй раз?

— Это мальчик, ну, парень, приходил к отцу сам, вчера вечером, — пояснила Лена.

— И чего хотел?

— Я толком не поняла, но, кажется, папа вместе с ним пойдут в милицию писать заявление. Отец очень не любит медицинских мошенников, органически. Я так поняла, речь об этом шла еще в парке, но тогда Федор не согласился. А тут вот сам пришел… Смелый поступок.

«Если бы ты только знала, насколько смелый, — вздохнул я. — После всего, что Федор Иванович Рыжов успел натворить в нашем городе, сомневаюсь, что его оставят свидетелем. Если доктора возьмут, он жалеть никого не будет, обязательно сольет доблестным стражам правопорядка о том, как Рыжов воровал на пляже, зарабатывая на чудо-лекарство. Посадят парня, как пить дать, посадят. Вор должен сидеть в тюрьме, угу. Хотя, если повезет, может условку дадут?».

— Смелый, — подтвердил я. — У него там все непросто… Надеюсь, все будет хорошо.

— Что непросто?

— Неважно. Это не моя тайна, извини, — пожал я плечами.

— Я понимаю.

Мы немного помолчали, Лена присела рядом и положила ладошку мне на плечо. На душе стало теплом, словно котенок на груди уснул. Хорошая она все-таки.

— А с картой что? — возвращаясь в нужное русло, вернулся я к нужной теме разговора.

Лена что-то начала говорить, а я все еще слушал в пол-уха, прикидывая и так, и эдак, чем смогу помочь парню. По всему выходило — не спасу. Когда мошенника возьмут, он молчат не станет, притянет всех. В том, что именно докторишка через чужие руки подвел Федора под монастырь, я практически не сомневался.

— Леш, ты слушаешь?

— Да, извини, отвлекся, — я мотнул головой, прогоняя неактуальные пока мысли, и приготовился слушать.

Никаких откровений я не ждал. И снова ошибся.

— Так вот, в полных родственных связях я совершенно запуталась если честно, потом сяду нарисую схему навроде родословной, чтобы понятней стало.

— Ты и это умеешь? — искренне восхитился я.

— Умею, не перебивай, пожалуйста, я правда, очень хочу успеть. Понимаешь, я тоже планирую стать онкологом и найти лекарство от рака! — выпалила девушка и смутилась от собственной мечты.

— Прости, больше не буду! И, Лен, я верю, у тебя получится!

— Спасибо, — будущий врач смутилась окончательно, помолчала минуту, вздохнула-выдохнула и продолжила. — Собственно, история запутанная, чисто индийское кино с братьями, усыновлениями и прочими тайнами.

Я весь обратился вслух.

— Так вот, наш сосед — дядя Леша Степанович Лесовой — у него. Оказывается есть родной брат. Только он об этом совсем не знал, представляешь?

— Это как? — ни с того, ни с сего меня окатило ледяной волной какого-то первобытного ужаса.

В горле пересохло, руки покрылись пупырышками. Лена ничего не замечала, продолжала вещать.

— Так вот, дед или прадед? Вот тут я как раз и запуталась, кто-то из предков во времена войн и революций специально разделил детей, чтобы увеличить шанс на выживание. Пристроил в хорошие семьи, дав разные фамилии, чтобы понадежней запутать органы.

— Лен, что за бред? Какие органы? Какие семьи? Да кто бы взял чужих детей на содержание? В стране хаос, неизвестность, беспорядки. Красные, белые, зеленые. Разве что фиолетовых не было, и то не факт!

От возбуждения я вскочил и принялся расхаживать возле лавочки, нервно подергивая плечом. Рассказ Лены в голове не укладывался. Я нутром чуял — это только начало, а умница, спортсменка, красавица Елена добьет меня под конец такой информацией, после которой либо принять, либо забыть.

— Так, еще раз. Твой сосед Лесовой Алексей Степанович, так?

— Так, — Лена кивнула головой.

— Но он слишком молод, чтобы быть кем-то из тех детей.

— Верно. Он — следующий потомок. Представляешь, у них в роду такая интересная традиция, называть сыновей родовыми именами — Алексей и Степан. В результате все мальчики через поколение становились полными тезками.

— И что из этого?

— А то, что старшему мальчику в роду передавалось знание, семейная легенда, которую он клялся хранить и передать своему старшему сыну.

— Чушь какая, — я мотнул головой.

— Посуди сама, а если у этого потомка рождаются только девочки?

— Ага! Я тоже так подумала! Но, знаешь, что! Тогда тайна переходила через поколение, сыну дочери!

Черт! Голова взорвалась острой болью в районе затылка. Я запутался окончательно, звучала как старшая сестра сына мужа троюродной тети двоюродного дедушки из Перми!

— Вот жеж бычок переросток! — в сердцах воскликнул я, едва не выругавшись матом вслух. — Ни черта не понимаю. Как-то все… как в индийском кино, ты права. Ты, вообще, откуда все это взяла? Отец рассказал?

— Нет, папа почему-то отказался, — девчонка вдруг засмущалась в очередной раз и опять покраснела до самых ушей. — Ты не будешь меня осуждать? — не поднимая глаз, тихо пискнула Лена.

— О, господи, нет! — прошипел я.

В голове стреляло, перед глазами заплясали черные точки, я осторожно, стараясь не показывать Лене, присел на лавочку.

— Пока папа был на прогулке, я залезла в его исторические архивы. У него очень здоровская система файлов, все быстренько можно найти, если знать, как составить запрос! — затараторила девушка. — Хотя сначала я нашла папины заметки, и вот там обнаружила фамилию нашего соседа, представляешь?

— Нет, не представляю, — покачал я головой. — Зачем твоему папе что-о писать про своего соседа?

— Он не просто писал! Он составлял родословную дяди Леши! — воскликнула Лена и уставилась на меня горящими глазами. — Ну, ты понял, Леш?

Девушка от нетерпения подпрыгнула как маленькая, не сводя с меня глаз.

— Нет, — прикрыв глаза, стараясь не шевелить головой, процедил я сквозь зубы. — Ни черта я не понял!

— Ну, Леш ну ты чего! — возмутилась Лена. — Леш ты чего? — интонация изменилась, в голосе девушки послышалась тревога. — Тебе что, плохо? Леш, позвать врача?

Прохладные пальчики легли мне на голову, и я едва не застонал от облегчения.

— Все… нормально, — пробормотал я. — Объясни, я не понимаю.

— Пошли в палату, немедленно!

Опять этот докторский голос! Я отстранился от Лены, уходя из её ладоней, осторожно приподнял голову и посмотрел на девушку сквозь прикрытые ресницы. Солнце ослепляло даже сквозь густую листву.

— Нет. Расскажи. Пожалуйста. Это. Важно…

— Ну, хорошо, — будущий врач сдался, вернулась боевая подруга. — Но потом сразу в палату! И спать! И я позову доктора!

— Согласен.

— Смотри, — Лену снова охватило возбуждение. — Не знаю, откуда отец брал информацию, хотя да, он же дружил с архивариусом, частично видимо он помогал, что-то они с дядей Лешей сами отыскали. Сколько себя помню, папа всегда увлекался историческими изысканиями. Ты знал, что в медицину он пошел исключительно из-за династии? У нас же в роду все врачи с прапрапрадеда! Даже женщины были акушерками или помощницами докторов. Я так думаю, если бы не дедушка, папа непременно поступил на исторический. Но дед… — девушка развела руками и замолчала.

Я потихоньку вздохнул и не стал ничего спрашивать, чтобы Лена снова не забрела в какую-нибудь параллельную ветку своих рассуждений и мыслей. Через минуту девушка встрепенулась, ойкнула, покосившись на меня, и продолжила.

— Ой, прости. Так вот… В своих поисках он обнаружил, что в роду мелких дворян Лесли со Смоленщины, имеется побочная линия. Кто-то там согрешил, или женился на худородной, из другого сословия, ну и у них там все завертелось, — выпалила девушка.

Видно было, что Лена, как и я, собственно, глубоко плавает в теме, в том смысле, тонет от недопонимания того, о чем говорит. Не историк явно. А я как-то несильно увлекался историями жизни горожан Энска, его купеческими и прочими семействами, их родословными и другим добром.

Хотя нет, добро-то как раз и интересовало. Клады, сокровища, городские легенды, связанные с ними. Из последних находок мое воображение взбудоражили курганы в Должанской. В двадцатом году море обнажило еще одну тайну земли, слизав часть обрыва. Когда эксперты подтвердили, что криминала нет, археологи получили разрешение исследовать найденное погребение.

Я нахмурился, пытаясь сосредоточиться на словах девушки. Голова нещадно трещала, боль стекала по затылку вниз по шее и застывала кирпичами на плечах.

Все, что Лена сейчас рассказывала, казалось мне какой-то филькиной грамотой, мистификацией. Хуже того — временами девушка словно переходила на тарабарский язык: все эти дворяне, ветки, худородные, сословия. Я никак не мог понять, причем здесь мой отец?

— Наказали, отлучили, вычеркнули из семьи, велев не называться полным родовым именем.

— Стоп, кого наказали?

— Леш, ты как? — снова руки на лоб как же быстро она переключается из обычной девчонки в медика! — так, тебе срочно нудно прилечь! Немедленно!

— Нет, заканчивай, и тогда пойдем.

— Так, не спорь! — возмутилась девушка, но глянула на мое лицо и смягчила приговор. — Хорошо, давай компромисс: ты поднимаешься, и мы идем в палату, а по дороге я тебе все доскажу. Тем более, осталось немного.

— Хорошо, — я сцепил зубы и поднялся.

Метелики перед глазами летали со скоростью сверхзвуковых самолетов, голову сжимал обруч с шипами, в висках снова трудились неутомимые гномы. Я оперся на Лену, и мы медленно побрели в больничный корпус.

— Ты как, держишься Леш? — неподдельная тревога и участие, такое не сыграть.

Эх, Лена, Лена, что же ты так, с одного поцелуя и влюбилась?

— Держусь.

— Так вот, в папиных записках эта побочная ветка отслеживается вплоть до революции и последний представитель рода Лесли оказывается здесь, в нашем Энске, представляешь?

— Примерно, — проскрипел я.

— Хорошо, — обрадовалась чему-то Лена. — Осторожно, ступенька!

Черт, глаза разуй, товарищ Алексей! Чуть сам не упал и едва девчонку не уронил. Я распахнул пошире глаза, проморгался, и, тяжело переставляя ноги, одолел десяток ступеней, с тоской вспоминая четвертый этаж травматологии.

— Так, нам сюда! — скомандовала Лена и потащила меня куда-то в бок.

Я сдался на милость победительнице и просто шел, куда вели. Оказалось, девушка решила организовать доставку моей покалеченной тушки на лифте. Санитарка ворчливо открыла громоздкие железные двери, пропустила нас в кабину, захлопнула створки и нажала нудную кнопку.

Лифт дернулся, я поморщился от волны тупой боли, прокатившейся от темечка до лопаток. Умница Лена молчала при посторонних, и только в коридоре закончила торопливым полушепотом.

— Самое главное, когда этого нашкодившего Лесли изгоняли из рода, то запретили использовать дворянское имя, помнишь?

— Смутно, — пробормотал я.

Где-то сбоку послышался возмущенный смутно знакомый голос, но обернуться и посмотреть, кто зовет, не хватало сил. Я шел на последнем издыхании, глядя на раскрытую дверь своей палаты, мечтая упасть лицом в подушку, в темноту и, желательно, в прохладу, и не просыпаться до следующего утра. Все-таки, переоценил я свой новый молодой организм.

— Так вот, этому, хм, изгнанному отпрыску изменили фамилию, на простолюдинскую.

«Как такое возможно? Родился дворянином, стал простолюдином, — мысль обожгла виски. — У этих дворян, что ли, по матери кровь передается? Если крестьянка, значит, ребенок крестьянином рождается?»

— На какую?

— Не догадался до сих пор? Ну, Леш, ты серьезно? Не догадался? — Лена умудрилась заглянуть мне в лицо, осознала всю степень серьезности ситуации, и добила контрольным в голову. — Фамилия у него стала Лесовой!

Я начал догадываться, к чему она ведет, но разум отказывался принимать догадку.

— Все, все ответы потом, быстро в постель, — скомандовала Лена.

Девушка помогла мне снять рубашку, штаны я снимать с себя не дал. Лена хихикнула, но настаивать не стала. Я попросил сходить к медсестрам за таблеткой, сам же быстро разделся и нырнул под простынь.

Лену я не дождался. Едва я зарылся головой в подушку, как провалился в муторный сон. Даже в нем я слышал, как стучат молотками гномы в моих висках, и мечтал перестрелять их по одному. Постепенно боль отступала, черная рябь перед глазами рассеивалась, раскаленная лава от затылка до плеч остывала.

Вот тогда-то и появился Федор Васильевич, улыбнулся так издевательски, и прошел в свой дом за зеленым забором. Я проследовал за ним и вместо знакомой комнаты вдруг оказался снова в больничной палате.

К виду собственного неподвижного тела я уже привык, поэтому, разок глянув на показания мониторов (еще я в них что-то понимал), все внимание переключил на окружающую действительность.

— Аля, ну так нельзя, — отец и мать сидели на небольшом диванчике возле окна.

Батя что-то тихо доказывал маме, она же улыбалась растерянной улыбкой, в глазах плескались озера но ни одна слезинка не скатилась. Мама всегда была сильной, предпочитала не плакать, а действовать. Черт что случилось? Я подплыл (подлетел?) поближе, завис прямо над родительскими головами и прислугался.

— Ну, что ты, Степушка, погоди, дай в себя придти. Обдумать все нужно хорошенько, — мама прикрыла глаза и откинулась на спинку дивана.

— Что тут думать? Что тут думать?! — отец вскочил на ноги и принялся расхаживать возле мамы, возмущенно сопя и размахивая руками. — Нечего обсуждать. Ты немедленно, слышишь, немедленно ложишься в клинику на полное обследование, пока не поздно! И если диагноз подтвердиться, начинаем лечение. Все. Я сказал!

— Степа, ну какая больница? Ты видишь, Алешенька в больнице. Как я смогу… — мама вздохнула. — Я же его видеть не буду! Я так не смогу! А если… — снова судоржный вдох. — Я же не прошу себе, что рядышком не была, за руку не держала.

— Да? — отец резко развернулся и остановился напротив матери. — То есть вот так, да? Ты хочешь переложить на меня всю ответственность за свою смерть? И не вздрагивай мне тут! Что я сыну скажу, когда он очнется? Что мать решила умереть, потому что он в коме лежал?! Так вот, дорогая моя Алевтина! Не бывать этому! Все, я пошел звонить Елене, пускай поднимает этот свой онкологический центр на уши, но тебя чтоб спасла!

— Да куда ты, бешеный! У Леночки первый правнук на подходе, не до того ей!

— Вот что ты такое говоришь, а? Ты думаешь, что ты говоришь? Все, я сказал! Сиди тут и думай, что сыну скажешь, когда очнется. Я ушел! — отец пулей вылетел из палаты, едва не шандарахнув дверью о косяк.

Но в последний момент, вспомнив, где находится, удержался и осторожно прикрыл. Щелкнул язычок, отрезая палату от мира живых и активных. Мама застыла на диване, сцепив руки в замок и закрыв глаза.

Черт что происходит? Какой онкоцентр? Мля, это что, правда, реальная реальность моего мира, той моей жизни? То есть я действительно как-то изменяю свою судьбу в этом времени? И теперь у мамы… рак?! Потому что она не умерла в положенный срок? В смысле, осталась жива, а не погибла вместе с батей в автомобильной аварии много лет назад? Оба не погибли.

Получается, любая смерть предопределена и, перекроив судьбу, получаешь всего лишь отсрочку от истинной даты? Тогда и отцу грозит гибелью, они же мамой тогда вдвоем… Тормоза отказали, сказали мне. Потом друг из полиции, за рюмкой чая проболтался, что были сомнения у экспертов, но копать не стали. Потому как пятьдесят на пятьдесят мнения разошлись. Мол, разрыв шланга не похож на надрез, но что-то смущало, только к делу сомнения не пришьешь., нужны доказательства.

Отработали конфликты и окружение, в том числе и меня, но ничего криминального не нашли, в том числе и денежных мотивов. На том и сошлись — несчастный случай, вовремя нужно проходить техосмотр.

Обиделся я тогда крепко, попытался свое расследование провести, но зашел в тупик. Родители мои люди порядочные, никаких конфликтов, ссор, споров о наследстве и прочей лабудени в нашей жизни не случалось. Никакие посторонние или подозрительные личности рядом не крутились, странных происшествий не приключалось. Я смирился с полицейским вердиктом ровно до того момента, как попал сюда и начались мои приключения.

И вот теперь получается из-за каких-то моих действий здесь и сейчас автокатострофы не произошло, но теперь мама умирает от рака, а отец погибнет от чего-то другого? Я так не играю, не согласный я! Эй, вы там наверху, а ну-ка, давайте-ка отбой! Я согласен на все ваши условия, только оставьте их в живых! У них внук вот-вот народится!

А в ответ тишина, меня, как обычно, проигнорировали, опять оставив в сомнениях: сон или реальность то, что я уже не в первый раз вижу во сне?

Мама вздохнула, отерла лицо ладонями, открыла глаза, поднялась и подошла к моей кровати. Интересно, сколько я так уже лежу? Вот у мамы седина пошла в золотых волосах. А ведь даже в пятьдесят в её прическе не сверкала благородная белизна. Это мы с отцом ранние «старики», отец начал седеть после двадцати шести. А я…

Я поседел после своих первых трупов. В армейке после учебки сразу кинули на спасательные работы, разгребать завалы и таскать черные мешки после крушения самолета. Спустя пару дней проснулся, пошел умываться, глянул на себя в зеркало, а у меня клок волос над одним виском белый. Ну и прозвище прилипло — Меченым всю службу проходил. Так что к мертвым я привычный, а вот к умирающим живым…

А вот батя поначалу седел незаметно, сдал только после развала Светского Союза. Причем как-то резко постарел, потерял радость к жизни и блеск в глазах. Даже свою любимую историю забросил в какой-то момент. Потом, правда, выправился, но седина полезла со скоростью весенней травы. Генетика, против нее не попрешь.

Мама взяла мою ладонь и укрыла в своих. На ее глаза все-таки навернулись слезы, но не по себе, а из-за меня. Опять я заставляю маму плакать. Я хотел спуститься ниже, обнять, но все также дурацкая невидимая стенка не пускала. Только аппаратура запищала чуть громче.

— Ну вот, Алешенька, слышишь? Папа на меня ругается, а как я тебя одного оставлю? Вдруг понадобится что? Хоть ты ему скажи присказку свою любимую: от судьбы не уйдешь. Чего уж дергаться, лучше с семьей последние дни провести, сколько их теперь осталось, кто знает.