Парадное крыльцо Джейна не увидела – оно осталось с другой, лицевой стороны дома. Джейна появилась с изнанки, поднялась по короткой черной лестнице, как прислуга и незваные гости.

Встретили ее не то чтобы холодно – настороженно. Красивый юноша, почти мальчик, одетый в бледно-серый костюм лакея, скользнул по Джейне равнодушным взглядом, таким, что и не скажешь, к чему теперь готовиться и чего ждать.

– Госпожа Бронкль, – сказал он все еще равнодушно. Джейна подумала, что ее фамилия, произнесенная вслух, должна была оттолкнуться эхом от всех стен всех коридоров в этом доме, роскошном и светлом, и долететь до его хозяев. До тех, к кому Джейна пришла.

– Леди Бронкль, – мягко поправила она.

Юноша кивнул, то ли принимая исправление, то ли желая выказать свое почтение леди.

– Вас примут, но придется подождать, – сказал он.

Теперь он смотрел на Джейну – ей в лицо, для чего ему приходилось чуть задрать подбородок, – и словно сквозь нее. Так, что если он и рассматривал платье, шею, свернутые в низкий узел ржаво-рыжие волосы, то отследить это было нельзя. Точно так же, как и его мысли.

Лицо лакея было приветливо-пустым.

Потом она увидела еще пятерых таких же – красивых и тонких, как эльфы, юношей, которые стояли в дверях, чтобы раскрыть их перед Джейной, указывали путь и ничего не спрашивали.

– Ждите здесь, – сказал один из них с легким поклоном, когда Джейна оказалась в небольшой восьмиугольной комнате с часами на каминной полке и окном от самого пола, выходящим в зимний сад, тускло-серый, украшенный к Солнцестоянию.

Камин был пуст, и, кроме бежевой скамейки, обитой тканью, и этих вот часов с треснувшим стеклом, в комнате больше ничего не было.

Светлая, холодная, зимняя пустота.

Джейна села на скамью и пожалела, что не взяла с собой книгу. В небольшой сумочке, добротной, взятой у матери ради этой встречи, лежало письмо Аниты и стопка рекомендаций: ото всех, кто знал Джейну Бронкль, младшую наставницу из Враньего дола. Некоторые письма были от людей влиятельных, даже очень влиятельных – Джейна не ожидала, что они согласятся на такое, думала, что им нет дела до девушки, которую они видели дайте боги пару раз в год, когда навещали дочерей в закрытой школе. Но Директриса – не та, которая была сейчас, а та, прежняя, которая когда-то дала Джейне работу, – Директриса пообещала, что поможет.

И, кажется, помогла.

Ее рекомендация тоже была здесь – сложенный вчетверо лист плотной гербовой бумаги с печатью, исписанный аккуратными, по-мужски твердыми строками с острыми хвостами некоторых букв. Очень лестными для Джейны строками. Неожиданно лестными.

Джейна потянулась, чтобы почесать запястье: грубая шерсть, из которой было сшито ее платье, раздражала кожу, и к вечеру на запястьях и шее появлялись красные полосы, похожие на следы от крапивы. Новые туфли жали. Наверное, когда в конце дня Джейна сбросит их, падая без сил на кровать в своей спальне – на ту самую кровать, в которой она спала со своих восьми лет, – пальцы будут болеть, а сквозь плотные чулки проступит кровь. Будь в залах чуть теплее, пожалуй, Джейна, пожалуй, начала бы волноваться, как бы не раскраснелись щеки, что можно принять за плохо скрытое волнение, но, к счастью, в доме было прохладно – почти на границе с «холодно».

Плащ Джейны остался у одного из лакеев. И шарф тоже.

Это произошло настолько незаметно, что она даже не поняла, куда все делось.

Мир, от которого Джейна не то чтобы отвыкла – скорее, она так и не успела привыкнуть к нему прежде, чем покинула, – мир благородных и знатных, властных, богатых людей окружал незаметно и так же незаметно заставил двигаться, повинуясь тому ритму, по которому он жил сам.

И не дай боги тебе, девочка, в твоих глупых, неудобных, дешевых туфельках хоть раз оступиться или перепутать фигуры.

За ней пришли ровно в тот момент, когда нервозность от ожидания начала превращаться в панику. Переступив порог кабинета, просторного и светлого, очень явно женского, с букетом роз на столике у окна, Джейна почувствовала, как пересекает ту невидимую черту, которая отделяла скрытую, непарадную изнанку дома от другой его сторон. Той, которой принадлежит и мраморное крыльцо, и бальная зала, и галерея с портретами предков, и, наверное, какая-нибудь роскошная столовая, рассчитанная на приемы и званые ужины.

Женщина за письменным столом выпрямила спину, оторвав взгляд от книги, и жестом велела юноше-лакею выйти, оставив их с Джейной один на один. Красивая, тонкая рука, украшенная парой колец и массивным металлическим браслетом, потянулась к листу бумаги, лежащему справа от книги.

– Леди Джейна Бронкль, – голос звучал твердо, но ласково, как звучит голос хозяина, зовущего собаку. – Я – леди Алексиана Мэйв. Мы не знакомы лично, кажется? Подходите ближе, садитесь, я хочу на вас посмотреть.

Конечно, леди Алексиана не встала с места – много чести для той, которая пришла ради места гувернантки.

Джейна подошла ближе и села в кресло, осторожно, не выдавая своего интереса, разглядывая свою возможную нанимательницу. Цветы в вазе, кажется, выбраны в тон утреннему платью – кремово-белое, оно было достаточно строгим, чтобы принимать деловые визиты, но, как и кабинет хозяйки, выглядело женственным и свежим. Пахло розами и кофе, и еще пудрой и фиалками. На столе стоял перламутровый прибор для письма и пара каких-то безделушек. И все.

Леди Алексиана сцепила руки в замок, положив их на стол, и посмотрела на Джейну прямо. Она выглядела молодо, куда моложе, чем должна была бы, если, конечно, ее возраст, известный обществу, не был продуманной ложью. Темные волосы еще даже не тронула седина, взгляд был свежим, кожа вокруг глаз – гладкой, губы – ровными, чуть узковатыми, яркими даже без краски.

– Я не буду мучить вас, леди Бронкль. Ваша… подруга, Анита, – рука леди Алексианы снова потянулась к листу бумаги, – написала мне… многое. И очень просила с вами пообщаться. Вы принесли рекомендации?

– Да, конечно, – Джейна яростно закивала и попыталась открыть сумочку. Получилось не сразу.

Леди Алексиана промолчала, наблюдая за этим со спокойствием мраморной статуи. Когда письма оказались у нее в руке, она откинулась на спинку кресла и лениво развернула первое.

Тонкие брови дернулись.

– Надо же… Не знала, что Фонтейны все-таки выслали свою дочку в пансионат… Впрочем, это не мое дело. Расскажите о себе, леди Бронкль, – сказала леди Алексиана, не отрывая взгляда от бумаги. – Чему вы обучали девочек в этом… как его…

Повисла пауза, и Джейна позволила себе подсказку:

– Враньем доле.

– Точно, – леди Алексиана кивнула, вяло улыбнувшись.

– Всему, что знаю сама, леди Мэйв. Истории и искусству, этикету и немного географии.

– Письму?

– Могла бы, но этим занималась не я.

– Математика и все прочее? – леди Алексиана отложила письмо от семьи Фонтейн в сторону и взялась за следующее. – Враний дол, кажется, считает, что имеет право забивать девочкам голову всякой ненужной чушью…

– Факультативно, леди Мэйв. Нет, этим я тоже не занималась.

– Искусство, история и география. И этикет. Неплохо. Музыка?

– Я играю на клавишах.

– Я надеялась на арфу, – следующее письмо леди Алексиана отложила быстрее, видимо, посчитав неинтересным. – Но клавир тоже подойдет. Анита говорила, вы неплохо рисуете?

– Во Враньем доле чудесные пейзажи, – призналась Джейна.

– Это не ответ на вопрос.

– Да, леди Мэйв, я пишу акварелью.

– Если я правильно помню географию, леди Бронкль, – слово «география» было выделено особо. – То пейзажи вокруг Враньего дола должны быть удивительно унылыми, но если вы склонны вдохновляться романтической тоской, я понимаю, что вы в них нашли.

Леди Алексиана посмотрела на Джейну поверх писем, коротко и колко, и снова вернулась к чтению.

– Кажется, ваша школа куда лучше, чем я привыкла думать, – заметила она через еще пару писем и десяток вопросов, которые задавала Джейне. – Почему вы решили покинуть ее?

Джейна почувствовала холодок, пробежавший по спине, словно из окна потянуло сквозняком.

– Обстоятельства складываются так, что во Враньем доле мне некуда расти, – сказала она заранее подготовленную фразу.

– А вы хотите расти, Джейна? Куда и как вы хотите расти?

Джейна замялась.

Кажется, та самая фраза, которая еще вчера казалась ей нейтральной, только что загнала ее в ловушку. Джейна мало того, что призналась в своем желании и дальше работать – то есть, заниматься тем, что не считается приличным для девушки ее круга, она показала, что амбициозна – достаточно, чтобы принимать решения самостоятельно, а не ждать, пока предложат.

– Школа – замкнутое пространство, леди Мэйв, – сказала Джейна, опустив ресницы. – А я провела во Враньем доле слишком много лет, и даже при всей моей любви к мрачным пейзажам вокруг него и благодарности к стенам, ставшим для меня вторым домом, мне хочется увидеть что-то, кроме них.

Это было честно – но достаточно скромно. Но честно, а Джейна, увы, привыкла быть честной.

И эта честность была той истинной причиной, почему Джейна взяла короткий отпуск, сославшись на обстоятельства внутри семьи, несколько дней сверх того, что ей полагалось получить в честь праздников в этом году, и сейчас сидела перед леди Алексианой.

Нынешняя Директриса, увы, не считала умение быть честной добродетелью, а в нежелании льстить и потакать капризам избалованных богатых девочек рассматривала что-то, напоминающее некомпетентность. Нынешняя Директриса вообще не нравилась Джейне с самого начала, но, увы, все сложилось так, как сложилось, и Враний дол из второго дома стал превращаться в нечто другое.

В нечто холодное, пустое, неуютное, словно лишенное души. Того, что наполняло унылые залы с серыми голыми стенами или согревало осенним утром, когда приходилось выползать из-под одеяла в промерзшее за ночь пространство комнаты.

– Не боитесь, что поменяете Враний дол на другие стены? – спросила леди Алексиана не без ехидства.

– Боюсь, – призналась Джейна, на этот раз – не опуская ресницы, глядя прямо в лицо собеседнице.

– Работа гувернанткой, конечно, предполагает, что вы все время будете находиться рядом с детьми… с ребенком, если говорить о нашем случае. Иногда семьи путешествуют, – леди Алексиана положила письма на стол, чуть сдвинув в сторону, словно готовилась уже потерять к ним интерес и давала последний шанс именам на конвертах. – Иногда, путешествуя, берут слуг с собой. Это не означает, что путешествие превратится для вас в увеселительную прогулку. Более того, кое-где вы будете куда более ограничены во времени и свободе, чем были, пока работали наставницей в школе. Но, думаю, вы не глупая девушка, раз среди этих писем нашлось послание даже от предыдущей Директрисы. Заслужить от этой дамы похвалу, пусть и скупую, повод для гордости, Джейна, – она наклонила голову, разглядывая Джейну исподлобья, немного хмуро и почти настороженно. Взгляд в этот раз был долгим. Казалось, леди Алексиана пытается запомнить каждую мелкую деталь – черты лица, редкие веснушки на щеках, то, как уложены непокорные волосы, хорошо ли отглажено платье и в тон ли подобраны перчатки и ленты, как лежат руки на коленях – и как эти руки выглядят, насколько коротко обрезаны ногти, аккуратно ли пришиты манжеты к рукавам.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнула леди Алексиана и, наконец, встала, но только чтобы выйти из-за стола, молча, не подав никакого знака. Это смущало.

Она оказалась чуть ниже, чем можно было предположить, стройной почти как девушка, с тонкой талией, подчеркнутой поясом. Подол платья украшали вышитые листья и кружево. Леди Алексиана подошла к окну и застыла рядом, высматривая что-то снаружи, словно ждала гостя. Руки сложила за спиной, сцепив в замок.

Джейна терпеливо ждала, рассматривая узор паркета. Ничего другого ей не оставалось.

– Вы красивая девушка, леди Бронкль, – вдруг сказала леди Алексиана, не оборачиваясь. – Яркая, с умными глазами. У вас есть титул, если я не ошибаюсь, даже есть наследство, у вашей матушки и средней сестры – неплохие связи, которые могли бы добавить к этому наследству нечто нематериальное. Оставим то, что ваш отец… сглупил в какой-то момент, это не было смертельно ни для его, ни для вашей репутации. Что же заставило вас все это время работать? Почему вы не вышли замуж?

Это была почти катастрофа, но, к счастью, леди Алексиана не спешила поворачиваться – и потому не видела, как Джейна начала краснеть, быстро покрываясь пятнами – от кончиков ушей до щек и носа.

– Нет, постойте, – требовательность в голосе сменилась насмешкой, словно бы леди Алексиана решила, что нашла разгадку – такую, которая устроила ее или как минимум развлекла. – Пожалуй, тут кроется какая-то очередная до невозможности банальная история с разбитым сердцем, я же права? Анита намекала на что-то такое.

Она развернулась к Джейне.

– Главное, чтобы там не было ничего… темного и неприятного, леди Бронкль. В вашем прошлом. Там же ничего такого нет? – леди Алексиана наклонила голову к плечу, как делают некоторые девочки, которым очень хочется, чтобы им уступили в игре.

– Конечно, нет, – ответила Джейна, выдержав этот взгляд. И даже не соврала. – История действительно… очень банальна. Вы правы.

– Если вы не хотите об этом говорить, не буду настаивать, – леди Алексиана вернулась за стол. – И на этом, пожалуй, завершим нашу сегодняшнюю встречу. Я должна посоветоваться со своей подругой, с матерью ребенка, – пояснила она и рассмеялась, заметив удивление на лице Джейны: – Много, много секретов, милая леди Бронкль, но, увы.

Перед Джейной легли пустой лист бумаги и перо.

– Напишите мне адрес, по которому можно будет с вами связаться, если вы понадобитесь, – сказала леди Алексиана. – И можете идти.

Когда Джейна вышла на улицу, начался снег – тяжелый, пушистый, он падал с посеревших небес крупными хлопьями. Новые туфли оказались слишком легкими и идти в них было холодно и неприятно. Воздух был промозглым и сырым, почти как в Маревельде, куда Джейна должна была отправиться через пару дней вместе с матушкой, которой так хотелось навестить одну из своих кузин, что она согласилась заплатить за портал, хотя боялась их до приступа паники. До Солнцестояния оставалось еще несколько дней, их предстояло провести во встречах с родственниками и старыми знакомыми, которых не очень-то хотелось видеть. Оставаться в школе не хотелось еще больше.

Прежде чем пойти искать выход из этого места – того угла Альбы, где жили люди вроде леди Алексианы со всеми их особняками, садами и выводками лакеев, – Джейна сделала небольшой крюк и посмотрела на парадное крыльцо дома, из которого вышла.

Крыльцо было красивым. Две каменные леди, украшенные гирляндами каменных цветов, держали козырек, закрывающий подход к двери – а дверь украшал витраж, изображающий цветущий весенний сад.

Наверное, ночью, когда вокруг темно, а внутри, в коридоре, зажигают фонарь, эта дверь выглядит еще более красиво, подумала Джейна, поправляя капюшон, чтобы снег не летел прямо в лицо.

И, может быть, однажды ей удастся на это посмотреть.

Если быть предельно честной перед самой собой, жить в доме дель Эйве мне почти нравилось. Это «почти» относилось к мелким бытовым неудобствам. При сильном ветре в комнатах, даже в моей, удивительно уютной, становилось холоднее, мне приходилось набрасывать на плечи шаль и жаться поближе к камину. Ванная находилась чуть дальше по коридору, и по вечерам я, воровато оглядываясь и кутаясь в подаренный мне халат, пробиралась к себе, боясь, что вдруг попадусь на глаза кому-то из старших и этот кто-то посмеется над тем, как я выгляжу с полотенцем на голове. Есть приходилось строго по расписанию, хотя таскать с кухни яблоки и куски пирога не возбранялось, главное, не делать этого ночью, когда все уже легли спать (а если делать, то так, чтобы никто ничего не заметил).

Еще были запертые двери, прячущие от меня чужие тайны.

И прислуга, которая заправляла постель, если я не успевала этого сделать. В Замке я не чувствовала себя так неловко, возможно, потому, что прислуга в Замке предпочитала не показываться людям на глаза – я так и не увидела ни одного боггарта.

Я могла делать что угодно, когда не сидела за общим столом в гостиной или не занималась с леди Присциллой изучением разных интересных вещей, но я предпочитала прятаться с книгой где-нибудь, где меня бы не могли найти. Это помогало избежать ненужных, очень гнетущих меня вопросов леди Тересии, или столкновения с лордом Парсивалем, перед которым я продолжала робеть каждый раз, когда он обращался ко мне по имени.

Самым страшным было ощущение одиночества – слишком уж мало людей приходилось на все эти комнаты, коридоры и галереи. Иногда я просыпалась ночью и, глядя в темноту за окном, думала, не стоило бы мне, рискуя быть понятой неправильно, пробраться в комнату этажом выше, где спал Ренар. Ради хорошей беседы и теплых рук. Силы духа в итоге не хватало, потому что за пределами одеяла было холодно, а на одеяле, у меня в ногах, обычно обнаруживался свернувшийся в клубок Ахо. Он поднимал голову и его глаза мягко мерцали в темноте.

– Спи сладко, человеческое дитя, – говорил фэйри и совершенно по-кошачьи начинал мять лапами покрывало.

Видимо, это были какие-то чары, от которых я засыпала, а утром чувствовала себя свежей и отдохнувшей.

Но ни разу не счастливой.

В этом мире приспущенных штор и приглушенного света, в мире тишины и темноты, в доме, похожем на дом тоскующей вдовы – или, если быть точнее, вдовца, что я понимала и о чем не спрашивала из страха, что мой вопрос может задеть больное, – мне, незваной и нежданной гостье из совсем другого мира, нашлось место. Временное и зыбкое, но все-таки нашлось.

После того, как ритуал связал меня и семью дель Эйве незримыми и непонятными мне узами, я прожила в их доме почти две недели. За это время я успела вызубрить придворный этикет так, что встреча с Его Высочеством Феликсом д'Альвело, маркизом Абелья, прошла для меня хорошо – я отделалась поднявшимся к вечеру после нее жаром и пару дней чихала, подхватив на сквозняке простуду. У меня появилось пять новых платьев, каждое из которых делало меня похожей на кого-то другого и, по мнению Тересии, было достойно принцессы. Их успели сшить так быстро, что это не поддавалось логике и выходило за пределы моих знаний о шитье вообще. Впрочем, у госпожи Фонс-Флорал, вполне мог жить фэйри-портной на чердаке, я бы этому не удивилась.

Так или иначе, я провела много часов на примерках. Я повторяла правила и регламенты и задавала Айвеллин и Эсси неудобные вопросы, пока меня кололи булавками и пытались упаковать в шелк и бархат – в то, что грозило превратиться в новые платья. Еще я прочитала пару книг по ритуалистике, пытаясь уложить в голове то, что я пережила, но из книг я ничерта не поняла.

Все это время я видела Кондора только за семейными ужинами, после которых он уходил общаться с отцом или спать, и еще в те моменты, когда он брал меня за руку и утаскивал в большое зеркало в одной из комнат. Или вел куда-то через портал, который был заложен в тайной каморке за кабинетом его отца. Я оказывалась в салоне госпожи Фонс-Флорал, в Академии, при дворе – где угодно, где уже ждали люди, которым Кондор отдавал меня, а потом, через положенное время, забирал обратно. Он не закатывал глаза, не фыркал раздраженно, не демонстрировал неприязнь ко мне или к тому, что ему приходилось быть моим проводником. Наоборот, Кондор был мил и приветлив, даже шутил, особенно перед моей встречей с Феликсом, которой боялся, кажется, не меньше, чем я, но нам ни разу не удалось поговорить дольше нескольких минут.

И в конце концов я поняла, что мне очень хочется, чтобы вместо Гнезда, в которое мы возвращались, мы снова шагнули бы куда-нибудь в неизведанное и волшебное.

В галереи дворцов Лорна-Тир, например.

Или в зал со скелетами китов.

Или в огромную оранжерею, которую по ночам охраняли серо-красные мотыльки размером с мою ладонь.

Но встреча за встречей этого не происходило, и я искала утешение в другом.

Зеленая дверь Шамаса никуда не исчезла, только к кристаллам в фонаре прибавились черный и зеленый, а внутри, как мне показалось, стало поменьше хлама.

Колокольчик звякнул, предупреждая хозяина лавки, что у него гости, и Шамас, занятый тем, что рассматривал на просвет какой-то кристалл, оторвался от своего занятия и широко улыбнулся.

– Кого я вижу! – радостно сказал он. – Леди Лидделл и ее сторожевой лис!

Я смущенно затормозила и машинально потянулась убрать за ухо якобы выбившуюся прядку. Рука Ренара, пропустившего меня вперед, уперлась мне в спину, подталкивая, мол, не тормози, тебя там ждут – и уже давно. Недели полторы как.

Шамас вылез из-за прилавка, чтобы обнять меня – от него пахло пылью, табаком, кофе и еще чем-то терпко-горьким.

– Я рад видеть вас, милая, – Шамас заставил меня повернуться кругом, словно хотел рассмотреть меня со всех сторон. – И рад видеть, что моя работа вам идет, – и его палец осторожно коснулся серебряного колечка с зеленым камушком, продетого сквозь мочку моего правого уха чуть выше другой, обычной сережки.

– А я рада, что, наконец, могу лично сказать вам спасибо, – улыбнулась я в ответ и присела в книксене, которые у меня получались уже почти отлично, по крайней мере, Присцилла не морщилась. – Лорд Парсиваль передал мне ваше приглашение, и я пришла, – добавила я, наблюдая, как они с Ренаром пожимают друг другу руки.

Мне было немного стыдно: я очень хотела навестить Шамаса раньше, а вместо этого с головой ушла в учебу и собственное уныние, и в итоге дотянула до того, что мне вот уже скоро уезжать – а мы так и не увиделись.

Взгляд Шамаса скользнул за наши спины, к двери, словно бы он ждал, что вслед за нами зайдет кто-то еще, но дверь оставалась закрытой. Было видно только, как там, за витражом, туда-сюда сновали тени людей, которых здесь, на одной из торговых улиц, было немало.

Шамас прошел вперед, к выходу, чтобы закрыть дверь на задвижку, и обернулся к нам.

Мне показалось, что его улыбка, по-прежнему широкая, стала не такой веселой, потускнела, как у ребенка, обманутого в ожиданиях.

– Ну, что же, господа, – сказал Шамас, переводя взгляд с меня на Ренара и наоборот. – Не так уж много людей заходят в эту забытую богами лавку, так что, думаю, если мы с вами спрячемся в глубине, чтобы выпить кофе, ничего страшного не произойдет.

Он лукавил, я знала, и вспоминала, пока шла вслед за мужчинами в глубину тесного, темного коридора, все то, что мне рассказывали. Скромный мастер, знаток волшебных камешков, Шамас был одним из лучших в своем деле, и лавку в Галендоре держал, кажется, развлечения ради. Случайно сюда и правда заходили редко, в этом Шамас был прав. Его настоящие клиенты предпочитали немного иной формат общения – об этом я тоже уже знала. Мне рассказал Ренар, когда я спросила, догадавшись, что лорд Парсиваль не стал бы заказывать для меня особенное украшение у обычного ювелира. Да и кольцо, купленное Кондором, конечно, обычным не было. Я проверяла – пару раз, пока Присцилла не видела, касалась рукой флаконов с зельями, казавшимися мне особенно подозрительными, и наблюдала, как сердцевина кристалла наливается алым, словно там, в его прозрачной глубине, появлялась капелька настоящей, живой крови.

В доме Шамаса, на втором, жилом этаже оказалось три комнаты – его спальня и кабинет, куда нас, конечно, не пустили, и небольшая гостиная с камином. И еще было что-то под крышей, за люком, проделанном в потолке, к которому вела узкая, хлипкая на вид лестница.

– Я храню на чердаке всякий хлам, – сказал хозяин, кивнув в ту сторону. – А нам сюда. Проходите, леди Лидделл, и простите меня за тесноту и пыль. Моя служанка бывает здесь раз в пару недель, и гости заглядывают не часто.

Он привычным жестом приказал огню зажечься. Я заметила это движение – ладонь вытянута в сторону камина и сомкнутые пальцы поднимаются вверх, словно приманивают кого-то, – потому что в последнее время старалась побольше наблюдать и замечать, как и с чем работали волшебники вокруг меня.

– Тебе не жарко, милая? – руки Ренара мягко легли мне на плечи, и пришлось позволить ему снять с меня пальто.

Это была еще одна из тех вещей, к которым я привыкала: ждать, пока перед тобой откроют дверь, пока подвинут стул, чтобы ты села, подадут руку, когда тебе нужно преодолеть препятствие сложнее пары ступеней крыльца, поднимут безделушку, которую ты – намеренно или случайно – уронила на пол.

Шамас проследил за тем, как я, смущенно потерев ладони друг от друга, устроилась в одном из двух кресел у камина. Кресла были старые, с затертыми деревянными подлокотниками и свежей, кажется, обивкой. В самой комнате царил полумрак, она была большой, но из-за обилия каких-то ящиков, сундуков и коробок, расставленных по углам и явно лишних, казалась захламленной.

Шамас приехал сюда недавно, напомнила я себе. Скорее всего, он просто не успел и не считал нужным разбирать это все и использует комнату как еще один склад, да и в конце концов, милая, какое твое дело?

– Жить над собственной лавкой – то еще удовольствие, – сказал Шамас, явно заметив то, как я осматриваюсь. – Кофе, леди Лидделл? Или чай?

– Кофе, если можно, – я посмотрела прямо на него и виновато улыбнулась.

– Как леди скажет, – ответная улыбка была лукавой, и Шамас, еще раз напомнив, что не держит слуг, исчез за еле заметной дверью в дальней стене.

Я недоуменно моргнула ему вслед.

– Там кухня, Мари, – тихо сказал Ренар. Он стоял рядом с камином, почти в тени, с той стороны, которая была ближе ко мне. – И черная лестница, ведущая во двор. Ты как? – спросил он с тревогой в голосе.

– Нормально, – ответила я.

– Мы можем уйти в любой момент, – напомнил Ренар, щурясь на огонь. – Если тебе что-то не понравится.

– Я помню, да, – сказала я. – Пока все хорошо. Правда. Или нет?

Я наклонила голову набок.

Ренар отвел взгляд в сторону, к той самой двери, за которой скрылся Шамас, и поджал губы, прикидывая что-то в уме.

– Не бери в голову, золотко, – сказал он, виновато улыбаясь. – Здесь просто слишком много незнакомых запахов. Очень ярких.

Он оттолкнулся от стены и прошел вдоль комнаты в той стене, на которой были окна – два больших, просторных окна, прикрытые темными портьерами так, что в комнате царил полумрак, словно ей не пользовались. Наверное, подумала я, так и есть – Шамас же сказал, что гости у него бывают редко. Ренар чуть отодвинул край портьеры, выглядывая наружу.

– Там что-то интересное?

– Нет, – сказал он, делая шаг назад. – Но окна выходят в окна соседей, так что я не удивлен, что шторы такие плотные. А я надеялся впустить сюда немного солнечного света.

Он щелкнул пальцами, и пара бра на стене между окнами тускло засияли.

– Так лучше, согласитесь, леди Лидделл? – с дружеской иронией спросил Ренар и добавил: – Посидишь одна? А то мне, признаюсь, как-то неловко злоупотреблять гостеприимством господина Раферти и заставлять его делать все одному…

Я пожала плечами в ответ.

Обложку сборника сказок, который теперь лежал у меня на коленях, украшало золотое тиснение – шипы и бутоны, переплетение веточек, за которые цеплялись лапками крошечные птички. Не знаю, где Шамас взял эту книгу до того, как она, завернутая в плотную бумагу, оказалась у меня в руках, но и страницы, и уголки, и зеленая лента-ляссе – все было новым, словно бы до того к книге никто не прикасался. Я провела по корешку кончиком пальца, задумчиво, потому что еще не до конца понимала, что задумал господин Раферти. Получать спонтанные подарки было приятно, но неловко, особенно когда речь шла о подарках от полузнакомых мне людей.

Ренар, уютно устроившийся в соседнем кресле, теперь наслаждался отсутствием Присциллы в зоне видимости и с явным удовольствием курил. Он вернулся вместе с Шамасом, куда более спокойный и веселый, чем до того.

– Если принять за истину то, что в вашем мире, леди Лиддел, небеса, вопреки расхожему мнению, не отливают зеленью, а солнце так же восходит на востоке и садится на западе, то, думаю, нет ничего удивительного, что многое вам действительно кажется знакомым, – Шамас протянул мне чашку с кофе, и придвинул поближе к огню стул, до того стоявший рядом с небольшим письменным столом.

Стол, в отличие от всего остального пространства гостиной, был аккуратно прибран и казался почти пустым.

– Эта книга куда менее занимательна, чем «Истории о золоте и железе», – Шамас кивнул в сторону моих коленей. – Но я подумал, что она порадует девушку, которая советуется с птицей, когда нужно выбрать книгу на вечер.

– Большое спасибо, господин Раферти, – ответила я, имея в виду и кофе, и этот вот другой подарок.

– Я спросил разрешения у вашего патрона, разумеется, – продолжил он. – Лорд дель Эйве не возражал. Как не возражал он против вашего визита сюда и даже обещал передать приглашение. Я рад, что вы все-таки нашли время навестить меня. Надеюсь, вас действительно не слишком смущают вся эта пыль и коробки…

Он махнул рукой, словно предлагал на всякий случай убедиться, что и пыль, и коробки все еще наличествуют, и мы оба – и я, и Ренар – поспешили заверить его, что нет, не смущают. Кофе был очень крепким и горчил, в него добавили специи – перец и что-то еще.

– Розмарин, – сказал Ренар, заметив, что я принюхиваюсь. – Но я бы предпочел что-нибудь… более согревающее.

Шамас рассмеялся, шутливо погрозил ему пальцем и достал из внутреннего кармана сюртука маленькую фляжку, уже знакомую мне. Заговорщически махнув ею в сторону Ренара, он плеснул немного виски ему в кофе.

– Вам, леди Лидделл, не положено, – извинился он. – Лорд Парсиваль пообещал, что сделает со мной что-нибудь нехорошее, если узнает, что я снова попытался предложить неофиту выпивку, – он приподнял фляжку. – За ваше ученичество. Пусть пролетит быстро и успешно завершится!

Я посмотрела на пятна от чернил, въевшиеся в пальцы там, где они соприкасались с пером. Быстрым и – тем более – легким мое ученичество точно не будет, и ведь мы пока еще даже толком не начали: Присцилла гоняла меня по этикету, ставила мне почерк, называя это тренировкой концентрации, и изредка, когда ей казалось, что я это заслужила, рассказывала мне о магии, очень мало и скупо, под любым удобным предлогом обрывая рассказ – и всегда на самом интересном месте, там, где у меня появлялись новые вопросы.

Ответы на некоторые из них я, конечно, искала сама – никто не запрещал мне прятаться за шторой в библиотеке, и я пользовалась этим.

– Как вам живется в новой роли, Мари? – спросил Шамас.

– Я еще не поняла, – ответила я. – Моя жизнь, господин Раферти, за последний месяц несколько раз переворачивалась вверх ногами и обратно, поэтому я боюсь судить о новой роли, пока не пойму, что задержусь в ней дольше, чем на пару дней. Но некоторая доля определенности мне нравится.

Шамас хмыкнул и снова приложился к фляжке.

– Я вижу, леди Присцилла позволяет вам вольности вроде прогулок по холмам и визитов к сомнительным личностям вроде меня, – сказал он.

– Если не вытаскивать леди Лидделл из библиотеки, – Ренар вытянул ноги вперед и скрестил лодыжки, – она будет больше похожа на призрака, чем на живую девушку, а в этом проклятом доме и так слишком много траура по поводу и без.

Шамас развел руками, мол, что поделать, а я задумчиво прикусила нижнюю губу.

В доме дель Эйве были темы, которые было нежелательно обсуждать, слова, от которых все замолкали и смотрели на произнесшего их с укором, и пара закрытых комнат, куда никто не заходил. Пара недель жизни в этом сумрачном мирке, полном чужих теней и воспоминаний, еще не сделали меня его частью, а двое мужчин, в компании которых я сейчас пила кофе, имели доступ к тайнам, в которые никто не стремился меня посвящать.

– Что поделать, – взгляд Шамаса впился в меня, и я сделала вид, что снова рассматриваю обложку. – Там есть все основания для того, чтобы сохранять этот траур, и не в наших с вами силах это исправить. Хотя я искренне надеюсь, что присутствие леди Лидделл немного заполняет пустоту, накопившуюся в доме моих друзей, – его голос звучал приглушенно, и от того слова показались мне важными, такими важными, что мне вдруг стало жарко. – Будь у меня чуть больше времени и право на некоторые тайны, пожалуй, я бы рассказал вам несколько поучительных историй, Мари, но увы. Я очень рад, что вы нашли время зайти ко мне, но если вы слишком задержитесь, кое-кто будет волноваться, – Шамас широко улыбнулся. – И искать вас и вашего сторожевого лиса по всему городу и окрестностям этой и той стороны. Так что оставим интересное до следующей встречи.

– Мы вряд ли увидимся скоро, Шамас, – сказала я, подняв взгляд. – Его высочество Феликс крайне недоволен тем, что я пропустила бал, посвященный Двенадцатой ночи года.

– И требует, чтобы вы сопровождали его на остальных балах? Феликс всегда был капризным мальчишкой, – Шамас рассмеялся и покачал головой.

Я вспомнила, как у меня тряслись руки после недолгой встречи с Феликсом, как я мерзла в его гостиной, и мне захотелось неодобрительно нахмуриться – просто из зависти к этому то ли праву, то ли вольности смеяться над принцами и дразнить волшебников и их ручных птиц.

– Почти, – я заметила, как Ренар поменял положение ног. – Ему нужно представить меня двору Арли, а потом мы должны отправиться в Альбу… Я же говорю, мои роли меняются быстрее, чем я успеваю их осознать и понять, что происходит, – я допила кофе, почувствовав, как царапнули язык частички измельченных специй.

– Тогда за ваш дебют, – Шамас снова приподнял фляжку вверх. – Но что вы забыли в Альбе?

– Принцессу, – ответила я, сощурившись: почему-то мне казалось, что уж Шамас-то должен был это знать и спрашивал даже не из любопытства – а чтобы убедиться в своих догадках.

– Ах, да, принцесса, – Шамас снова рассмеялся.

– Да, я должна стать частью ее свиты.

Я сказала это и замолчала, подумав, что просто повторяю чьи-то слова, не осознавая ни толики стоящего за ними смысла.

– Большая честь для крошки Амелии, – сказал Шамас шутливо, словно уловил мое замешательство. – Получить в свою свиту кого-то вроде вас.

Я удивленно приподняла брови. Ренар фыркнул и повернул голову в сторону, пряча улыбку: уж он-то знал, как я бесилась и как почти час бегала по библиотеке дель Эйве из стороны в сторону, рассказывая ему и Корвину все, что я думаю об этой своей миссии. Оба слушали, как мне показалось, с сочувствием, но советовать что-то не решились.

Феликс, специально или нет, придумал для меня изощренную пытку, за которой, я не сомневалась, будет с удовольствием наблюдать. И, возможно, не только он.

– А вы считаете, что нет? – Шамас, кажется, прочитал все, что было написано у меня на лице. – Вы не цените себя, леди Лидделл, и не вполне осознаёте место, которое занимаете в этом мире.

– Наверное, – согласилась я. – Это довольно сложно, осознать свое место, особенно когда ты не можешь понять, где же оно.

Шамас глубокомысленно промолчал, глядя куда-то в сторону, словно бы старался понять, что же я такое сказала.

– И потом, – добавила я, – в вопросах воспитания и укрощения принцесс я разбираюсь еще меньше, чем в светских условностях.

– Боитесь, что вами будут вертеть, как хотят? – Шамас улыбнулся с каким-то оттенком хитрости.

– Очень, – призналась я.

Феликс так уж точно, и я не удивилась бы, если бы его племянница вдруг оказалась такой же – хитрой, насмешливой и избалованной.

– Не бойтесь, – сказал он. – Я не знаком с Амелией лично, куда уж мне, но я немало слышал о ее семье, пока жил… вы помните, где, – Шамас посмотрел на меня так, как смотрят на заговорщика, знающего твою особую тайну. – Так что если вы согласитесь задержаться на еще одну чашку кофе, я расскажу вам хорошую историю.

Я бросила вопросительный взгляд на Ренара, не зная, как поступить и сколько еще времени было у нас в распоряжении, и тот кивнул.

– Мы можем задержаться до темноты, господин Раферти, – сказал Ренар. – И даже чуть дольше, если вы разрешите нам одолжить у вас фонарь на обратную дорогу.

На гербе старшего сына Короля сиял, окруженный венком из дубовых листьев, золотой силуэт благородного оленя.

Олени преследовали Амелию с самого детства – не только на гербе, украшающем все, чем она владела. Их головы смотрели на Амелию стеклянными глазами со стен в охотничьем домике отца, где они с матерью как-то провели три невероятно скучных часа, потому что у Амелии разболелся живот и леди Катарине пришлось отказаться от наблюдений за охотой на лис. Олени украшали посуду и мебель, светильники и зеркала. Узор вышивки, похожий на оленьи рога, вился по вороту платья, которое Амелия получила на свой седьмой день рождения.

Ради такого ее привезли в Арли, в большой и светлый город, который казался Амелии почти сказочным, ослепительным и чужим. В Арли были реки и камень, стекло и мрамор, блеск зеркал и украшений, а еще там был Король и его Королева. И два их сына, два брата отца Амелии, принца Фредерика: у них обоих были такие же, как у Амелии и ее сестры, Кармиль, волосы цвета бледного золота.

Один из двух этих принцев бывал в Арморике и помнил принцесс. Он смотрел на Амелию, улыбаясь тепло и лукаво, говорил с ней, задавая вопросы и отвечая на те, которые задавала Амелия, будто бы рядом с ним была не маленькая девочка, только недавно научившаяся писать свое имя без клякс и ошибок, а кто-то равный и интересный.

Амелия не думала о нем как о ком-то взрослом, как о своем дядюшке.

Но и о Короле, живущем в прекрасном Дворце-на-Острове, она не думала, как о дедушке. Он был чужаком.

Холодным, недоступным, прекрасным чужаком, окруженным золотом, мрамором и бархатом. Впрочем, отец Амелии был точно так же далек от нее. Она не знала, правильно это или нет, да и не нужно было это знать: у Амелии была мать, у Амелии была Кармиль, у Амелии была добрая нянюшка, сказки и лес, окружавший их дом.

Красивый, глубокий, полный тайн лес. Парк вокруг Дворца был, конечно, тоже красив, но с лесом сравниться не мог. Амелия была рада уехать из города.

А потом однажды принца Фредерика не стало – нелепая, ужасная случайность, как говорили придворные дамы, прикрывая притворное изумление и жалость веерами. Охота, единственная страсть кронпринца, куда там власти или жене, забрала его жизнь так же, как он забирал жизнь оленей и лисиц, волков и фазанов.

И герб с золотым силуэтом оленя стал ничьим, потому что леди Катарина носила под сердцем дитя – последний подарок мужа и свою последнюю надежду стать если не женой, то матерью короля.

Но вместо Фредерика Младшего родилась принцесса Фредерика – и золотой силуэт оленя исчез с карет и дверей, сменившись тремя серыми псами – семья д'Альвело не отбирала у вдовы своего сына все, что та получила вместе с фамилией, но оставляла это взамен за верность и преданность. Амелия помнила черное платье матери, и суету, и странные разговоры, которые она слышала. Они покинули поместье в Арморике, которое было их домом, пока принц Фредерик был жив, и переехали в Арли – на одну холодную неделю в самом начале зимы.

Леди Катарина кривила губы и злилась, и Амелия, почувствовав себя слишком взрослой рядом с горем матери, брала за руку Кармиль и шла с ней в детскую, занимала ее ерундой вроде кукольных чаепитий или чтения сказок, смотрела с ней в окно – на осенний парк, притихший и застывший от первых заморозков.

А потом, через несколько дней этой странной жизни, они уехали, сменив дом и страну.

Наверное, думала Амелия потом, через много лет, когда начала понимать куда больше вещей, которые взрослые не говорят вслух, но держат под языком, леди Катарина сменила бы и герб, убрала бы трех гончих, вернула бы себе куниц, бегущих по зеленому полю. Но это навлекло бы на всех них – на всех четверых женщин, прячущихся в глубине ангрийских лесов, в родовом поместье Эривэ, – гнев Короля, обиженного пренебрежением и отказом от дарованной им чести.

Правда, все платья Амелии с тех пор стали черными, а потом – серыми, от цвета графита – до оттенка бледных весенних туч, потому что леди Катарина пряталась в траур, запрещая себе и дочерям выезжать в свет. Никто не упрекал ее – первые два года, а потом, конечно, стали говорить всякое.

Амелия, к счастью, почти ничего не слышала, и за все эти годы привыкла к серому, считая его чем-то вроде символа – как три серых пса на ее гербе были символом верности и преданности Королю.

Просто у ее матери был свой Король, верность и преданность которому леди Катарина хранила и после его смерти.

Снег выпал к концу октября, пролежал ровно сутки – и растаял, оставив после себя грязь и вымокшие бурые листья. В воздухе повис дождь – мелкая водяная взвесь, противно липнущая к волосам и одежде, выходить гулять не хотелось – там, за окнами, не было ни веселья, ни игр, только поникший сад, высокая каменная стена ограды – и лес за ней.

Густой ангрийский лес, лиственный, с переплетением узловатых ветвей, иногда настолько низких, что всаднику приходилось прижиматься к лошади, а то и просто выбирать другие пути. Весной в лес заползали седые туманы, осенью он пылал оранжевым и алым, а зимой стоял голым и пустым, черным, мрачным, словно бы мертвым.

Когда Амелия была маленькой, она играла с сестрой, будто бы злая ведьма наложила на подъездную дорогу заклятие, завязала ее узлом, и теперь каждый путник может добраться в Эривэ, только если в одном из его окон горит свет или кто-то ждет с фонарем на перекрестке. А они – Амелия и Кармиль, они не могут покинуть дом, потому что должны, как их матушка, встречать путников, заплутавших во тьме. Амелия помнила, как леди Катарина несколько раз ждала кого-то в сумерках, держа в руках фонарь с ярким кристаллом и набросив на голову капюшон бархатного плаща, но стоило ее спросить, приедет ли кто-то в гости, как ее светлость рассмеялась и посоветовала дочери не совать нос во взрослые дела.

Мала еще, чтобы понять.

Сейчас Амелия сидела на скамье у каменного фонтана – фонтан молчал, но дождь наполнил чашу затхлой, темной водой, в которой плавало несколько листьев и веточек и серое птичье перо. За ночь вода стягивалась тонкой пленочкой наледи, которую можно было расколоть пальцами, днем оттаивала и отражала серое небо и ныряющих в нем птиц. Амелия считала про себя до двухсот – и обратно, проговаривая числа полушепотом в такт какой-то привязчивой мелодии. Ее волосы, тщательно расчесанные с утра и схваченные широкой серой лентой, от повисшей в воздухе воды начали виться на концах, рассыпаясь мелкими колечками, нос покраснел от холода, и пальцы, спрятанные в тонкие шерстяные перчатки, слегка одеревенели.

Госпожа Эдит считала, что детям нужен свежий воздух, поэтому и Амелия, и Кармиль, и даже Фредерика были обязаны гулять каждый день, даже в такую неприятную хмарь. Разве что сильный мороз или затяжной дождь могли стать причиной, по которой девочкам разрешалось оставаться дома. Амелия обошла вокруг пруда – вода в нем была почти черной, в ней плавали листья, камышовый островок посередине высох и словно съежился. Утки попрятались, и лишь пара ворон уныло перекаркивалась, сидя на понурой, горбатой липе. От пруда можно было свернуть к дальней стене парка, туда, где стояли домики прислуги, но Амелия вернулась к фонтанам и сейчас сидела, отсчитывая время, которое должна была провести здесь.

Будь она столь же смелой, как Кармиль, или будь у нее чуть более веселое настроение, Амелия бы пританцовывала, пытаясь согреться, но, увы, танцевать Амелия не любила – даже если никто не видел. Поэтому она просто сидела на скамейке, сжавшись и нахохлившись, как крошечная птичка, и считала про себя, загадав, что если выдержит, не дернется, пока счет не превратится в ноль, то сегодня случится что-то хорошее.

Когда счет дошел до ста сорока, холодные узкие ладони закрыли глаза Амелии.

– Замерзла, сестрица?

Амелия рассмеялась и сжала пальцы Кармиль, убирая ладони той со своего лица, и развернулась, улыбаясь.

– Госпожа Эдит велела мне найти тебя.

Кармиль обошла скамейку и встала перед Амелией. Она двигалась как танцовщица: очень легко, будто бы три слоя юбок ни капли не мешали ее движениям. Тусклое золото волос прилипло к серому плащу, который Кармиль небрежно набросила на плечи, отправившись искать сестру в продрогшем парке.

– Госпожа Эдит решила, что свежего воздуха с дождем на сегодня достаточно? – Амелия сжала и разжала пальцы, стряхивая с них неподвижность. Встать со скамейки удалось через усилие, схватившись за руку сестры.

– Матушка вернулась, – ответила Кармиль, утягивая Амелию за собой. Мокрый гравий шелестел под ногами. – И желает видеть нас как можно скорее.

– Подожди, – Амелия остановилась, дернув сестру за руку. Кармиль обернулась, удивленно вскинув брови – тонкие, чуть темнее волос.

Глаза у нее были ясными и синими, как цветы гиацинта, густые ресницы бросали тень на щеки, сливочно-белые, с еле заметным румянцем. Кармиль всегда казалась принцессой из сказки. Такую обряди в лохмотья, укутай вуалью темного, злого колдовства, спрячь золотые косы под серой ветошью, но не скроешь, не утаишь ее красоты от принца или волшебника, который уже шесть пар железных сапог истоптал, пока искал ее, последняя осталась – и дойдет до витой решетки поместья Эривэ.

И ворота распахнутся перед ним, и падут чары ведьмы, и не нужно будет больше стоять с фонарем на перекрестке.

Амелия тряхнула головой, сбрасывая глупые, ненужные мысли, из-за которых она частенько получала от строгой леди Алексианы выговор или, если не везло и Амелия забывалась, ставила локти на стол и горбилась, легкий удар веером по пальцам или скрюченной спине.

– Как я выгляжу? – спросила она у сестры.

Это значило: побудь моим зеркалом. А я побуду твоим, когда придет время, пусть мы не так похожи, как должно быть, и я – худшее твое отражение.

Кармиль задумчиво моргнула и поправила Амелии волосы, вытащила из них что-то, одернула ворот пальто и выправила сбившуюся ленту.

– Так лучше, – сказала она, протягивая платок. – Вытри дождь с лица, и все. Пойдем, они чего-то ждут.

Гравий снова зашуршал под двумя парами быстрых ног.

Ветер заскрипел кронами деревьев, коснулся зеркальной глади пруда, потревожив ее кругом легких волн, согнулись камышовые заросли, где-то хрипло крикнула таинственная птица – и все стихло.

Госпожа Эдит поймала их на входе в парадное крыло. Она застыла в начале галереи, низенькая, полноватая, еще не старая, но уже увядающая и поразительно блеклая, словно бы выцветшая, как рисунок на ткани. Две служанки вышли из-за ее спины навстречу девочкам.

– Ее светлость велела проводить вас в гостиную, – сказала госпожа Эдит, окидывая Амелию строгим, цепким взором, от которого не ускользнули ни растрепавшиеся волосы, ни завитки на их кончиках, ни то, что нос Амелии все еще был красноватым от холода. – Она просила проследить, чтобы вы выглядели прилично. Отдайте пальто слугам и приведите себя в порядок, юные леди.

Амелия сама не заметила, как оказалась перед узким зеркалом, висевшем между окон. Ловкие пальцы горничной перевязали ленту, щетка, пахнущая лавандовым маслом, прошлась по волосам, приглаживая их и исправляя то, что сделал дождь, бантики и оборки платья были поправлены, уличные ботинки сменились на легкие туфельки.

– У нас гости, Эдит? – запоздало поняла Амелия, бросая взгляд на их не то няньку, не то надсмотрщицу через зеркальную гладь.

– Гости, – сухо кивнула та. – Ее светлость хочет представить вас кое-кому. Всех вас. Всех троих, – она подошла ближе, чтобы поправить воротник платья Кармиль, который, как ей показалось, лежал недостаточно ровно. Руки с короткими, грубыми пальцами заметно дрожали. – Идите, девочки. Я приведу Фредерику.

Она сжала ладонь Амелии, словно пыталась защитить подопечную от чего-то или о чем-то предупредить. Кожа Эдит была ледяной и влажной – признак волнения.

Перед чем?

Или перед кем?

Кармиль поймала недоуменный взгляд сестры и сделала знак молчать – быстрое, понятное им двоим движение рукой.

К счастью, служанкам, видимо, не приказывали провожать сестер до дверей гостиной, в которой сидела леди Катарина с таинственными гостями, и стоило всем лишним исчезнуть, как Кармиль схватила Амелию за руку и потащила куда-то совсем не туда, куда им было нужно. Куда-то туда, где, как знала Амелия, существует таинственный мир застенья, в котором иногда обитала сестра – мир тайных переходов и коридоров, еле заметных дверей и крошечных каморок, пыльных, но очень удобных, когда тебе нужно подслушать разговор, не предназначенный для твоих ушей. Кармиль, своенравная и бойкая, знающая, что один взмах ее ресниц обладает почти волшебной силой, давно исследовала все уголки Эривэ, даже те – тем более те! – куда Амелии было нельзя: она могла пораниться или нарушить одно из множества правил, установленных свыше для таких, как она.

И разочаровать леди Катарину еще больше, чем разочаровала, появившись на свет.

– Мы не должны… – попыталась пискнуть Амелия, но сестра уже приоткрыла крошечную дверь, замаскированную под расписанную незабудками панель на стене, и, воровато оглядываясь, подтолкнула сестру вперед, в темный, пахнущий затхлостью и пылью, очень узкий коридор. – Мы испачкаемся! – Амелия прошипела это и едва не чихнула.

– Здесь рядом.

Ладонь Кармиль легла ей на плечо.

– Два шага вперед и пригнись.

Амелия пригнулась.

Идти в пыльной тьме было страшно – не из-за тьмы, а потому что пыль осядет на серой шерсти платья, запутается в волосах, выдаст их обеих – Амелия не может без того, чтобы не посадить слишком заметное пятно на юбку или не порвать чулки, забираясь на дерево.

Кармиль выходит сухой из воды.

Всегда.

– Налево.

Толчок в спину – и Амелия идет, как послушная козочка идет за хозяйкой на картинке в книге сказок, цок-цок, золотые копытца, где они ступят – вырастают розы, потому что козочка – не простая, а подарок умершей матушки. Принц увидит розы и влюбится в девушку, но прежде злые сестры козочку заколют.

– А теперь молчи и слушай!

Сквозь две крошечные дырочки в стене падали лучи света, застывая пятнами на платье Кармиль. Было тесно, дыхание сестры щекотало шею Амелии, рука Кармиль все еще лежала у нее на плече. Очень хотелось чихнуть, но было нельзя.

Голоса за стеной были тихими и действительно пришлось напрягать слух. Амелия приподнялась на цыпочках, приложила глаза к дырочкам в стене – шторы были распахнуты и гостиную заливал тусклый свет позднего октября. Было видно плечи леди Алексианы, идеально ровную спину с полоской бледной кожи, оттененной багровым шелком. Леди Катарина сидела чуть в стороне, Амелия заметила ее черную юбку, обшитую по подолу широкой лентой жемчужно-серого кружева. И был кто-то еще. Чужие голоса, чужие тени, чужое синее платье, чужое темное платье – отсюда не разглядеть, слишком слепит луч света, смех и громкий шепот, щелканье вееров, звон фарфора, о который ударяет чайная ложечка.

– Что там? – прошептала Кармиль.

– Не знаю.

– Их трое, – Кармиль осторожно подвинула сестру в сторону и сама прилипла к крошечным окнам в гостиную. – Две леди и лорд. У него темные волосы, – добавила она, приподнимаясь на цыпочки и поворачиваясь корпусом чуть в сторону. – Я хочу скорее посмотреть! – нетерпеливо выдохнула она, чуть громче, наверное, чем следовало, но взрослые, сидящие за стеной, к счастью, ничего не услышали.

И снова – рука в руке и путь во тьме, по коридору, только теперь Амелию тащили за собой, а не толкали в спину. В этот раз путь был короче, они вышли раньше и в другой комнате – ближе к гостиной. Кармиль отдышалась и подвела сестру к зеркалу.

На всякий случай.

Снова – пара легких движений рукой по юбке и кружеву, снова – поправить ленту и локоны, уже почти высохшие, снова – одернуть воротник, снять с него лохмотья паутины, вытереть пыльное пятно с носа Кармиль, рассмеяться – подбадривая себя, а не потому что здесь есть что-то смешное, – и шагнуть в гостиную. Рука в руке.

Если Амелия в детстве играла в сказки, представляя себя и сестру запертыми в заколдованном поместье принцессами в изгнании, то у Кармиль были иные игры. Участие в них было обязательным, хотели окружающие того или нет, потому что Кармиль предпочитала не чертоги собственного разума, а вполне реальные залы и коридоры и всех, кто в них обитал. Слуги, няни, учителя, гости, друзья матушки, собачки леди Алексианы, садовник и экономка, крестьяне, нанятые, чтобы почистить пруд, послы и, главное, семья, сестры и мать, – все они были участниками игры, если Кармиль задумывала поиграть.

В Эривэ редко бывали чужие, еще реже эти чужие знакомились с сестрами, поэтому Кармиль, заметив однажды, что с какого-то момента те полтора года, которые разделяли их с Амелией, сгладились, придумала себе развлечение. Так играют близнецы, нарочно называясь именами друг друга. Сестры же д'Альвело предпочитали до последнего не называть имен, ожидая, пока новые знакомые присмотрятся и сами сделают выводы.

Амелия была старше, но тише, с детской пухлостью щек, неуверенная в себе и робкая.

Кармиль к своим четырнадцати догнала ее в росте и начала обгонять, вытянулась, скулы ее заострились, делая лицо взрослее. Те, кто не знал принцесс лично, рисковал ошибиться, особенно если не имел смелости или наглости смотреть собеседнику в глаза.

Именно глаза Амелии выдавали ее – точнее, нечто особенное в них, нечто почти уродливое, похожее на колдовскую метку, оставленную злой волшебницей.

Но об этой особенности тоже мало кто знал. За восемь лет мелкие детали вроде родимых пятен, шрамов и прочих уродств неплохо выветриваются из памяти людей, особенно если ты никогда и не был им особенно интересен.

Поэтому, когда сестры вошли в гостиную, где сидели чужие, незнакомые – трое, две леди и загадочный лорд, – и одновременно присели в книксене, они молчали, скромно опустив взгляды в пол. Если бы кто-то стоял ближе к ним, пожалуй, он бы заметил, как у Кармиль дергается щека, а Амелия сжимает кулачок, нервничая от ожидания.

В ту ночь Амелия никак не могла уснуть. Она ворочалась, пытаясь завернуться в одеяла так, чтобы стало теплее, и думала, перекатывала в памяти все, что случилось в матушкиной гостиной сегодня днем. Амелия не знала, что мешало ей больше: осенний холод, от которого не спасала ни положенная в изножье кровати грелка, ни дополнительное шерстяное покрывало, или растревоженные, как стая галок, мысли.

Или тени деревьев на стене – они двигались, когда налетал порыв ветра, шевелили ветками, и Амелия думала, что в ее спальне вдруг открылась дверь, ведущая прямо в темный и страшный лес. «Беги» – говорил он и звал за собой, а в глубине его притаились чудовища, ведьмы и хищные птицы.

Красивый лорд из Альбы, одетый в черное, с серебряным шитьем платье, похожее на военную форму, тоже напомнил Амелии хищную. Он смеялся – приглушенно, словно сдерживая себя, таким бархатным, почти теплым смехом, он улыбался – но сквозь улыбку и смех, и сквозь ласковый тон, которым он обращался к Амелии, сквозило что-то, от чего ей было страшно.

Тогда.

И сейчас.

Он смотрел на нее пристально, так, словно мог видеть людей насквозь, словно пытался разглядеть в Амелии что-то такое, особенное, и, кажется, все-таки разглядел. И его улыбка – обычная такая улыбка, такая же, как у леди Алексианы или у матери, когда ей нужно улыбаться другим, неискренняя, но беззлобная – эта улыбка вдруг стала острой, как лезвие серпа. Ему понравилось то, что он увидел.

Амелии казалось, что стоит ей закрыть глаза и попытаться уснуть, как этот лорд – Дамиан, называла его леди Алексиана, а вот все остальное Амелия не запомнила – вдруг появился из теней, которые деревья отбрасывали на стену. Он выйдет из этого призрачного переплетения ветвей, слегка опираясь на лакированную трость, которую совершенно точно носил для большего блеска, а не потому что нуждался в ней. Он посмотрит на Амелию и снова улыбнется этой своей хищной улыбкой, а потом превратится в чудовище – в одно из тех чудовищ, которые утаскивают глупых девочек в самую чащу.

Придумать, что они там с ними делают, Амелии не хватало фантазии, но она подозревала, что нечто страшное.

Амелия перевернулась на живот и обхватила руками подушку, прижавшись к ней щекой. Наволочка была прохладной. Каждый уголок кровати, которого не касалась Амелия, остывал так быстро, что стоило повернуться – и он обжигал этой прохладой. Камины в Эривэ уже разжигали, но лишь ради гостей и днем, прогревать комнаты на ночь начнут через неделю, потому что снег хотя и выпал – но еще не лег как следует, можно и потерпеть.

В доме, где Амелия жила до того, как умер ее отец, недостатка в огне не было никогда.

Лорд Дамиан знал тайну Амелии, поэтому сразу понял, кто из сестер старшая. Он подошел к ним обеим ближе, поцеловал протянутую руку Кармиль, льстиво признавшись, что очарован второй принцессой. Он не ждал, сказал он, увидеть столь волшебный цветок, и ее светлость, видимо, не зря прячет сей сад от чужих глаз, ведь через несколько лет немало несчастных погибнут во имя этой красоты, пытаясь пробраться сквозь увитую терниями ограду. Кармиль покраснела, совсем немного, и Амелия заметила, как одна из дам, сопровождавших лорда Дамиана – та, которая была в ярко-синем платье, – прикрыла рот ладонью, пряча за нею смех, и что-то прошептала второй леди – та хмурилась, строгая и прямая, с узкими, сухими губами, в платье, похожем на то, которое носила Эдит.

У Эдит, правда, не было таких золотых колец и веера, прикрепленного к поясу золотой цепочкой.

– А это Амелия, – лорд Дамиан остановился перед ней и посмотрел сверху вниз. Амелии показалось, что он сейчас протянет руку и возьмет ее за подбородок, чтобы получше разглядеть метку. – Амелия Джорджина Элизабет д'Альвело, принцесса крови, старшая из трех, – почти пропел он. – Я рад знакомству, леди Амелия.

Она спрятала руки за спиной сразу же, как он отошел от нее в сторону.

Никто из взрослых не предложил им с Кармиль присесть.

Было ясно, что их обеих позвали лишь затем, чтобы показать этим троим – лорду Дамиану и двум его спутницам, и нужно было просто потерпеть немного и, возможно, отвечать на глупые вопросы и согласно кивать. Так уже было – давно, в какой-то прошлой, кажется, жизни, которую Амелия помнила смутно, словно бы видела во сне.

Она и сейчас почти заснула – и в этой полудреме, неглубокой и чуткой, она видела свою прошлую жизнь и того человека, которого было нельзя называть дедушкой. Дедушки в сказках – и в разных историях, которые читала Амелии ее няня, – были теплыми и добрыми, у них можно было сидеть на коленях, при них можно было смеяться. Дедушка Амелии дважды мазнул по ней взглядом – и снисходительно кивнул, когда Амелия, тогда еще маленькая девочка в платье с узором, похожим на переплетение оленьих рогов, присела в неуклюжем реверансе и произнесла, едва не заикаясь от чести, слова благодарности за подарок.

Во сне она была в том же платье и говорила те же слова, только вот голоса у нее не было, поэтому Его Величество – так звали дедушку Амелии – смотрел на нее и хмурился, хмурился, хмурился, и вокруг становилось все тише и тише, и чем тише становилось вокруг, тем страшнее было Амелии, тем старательнее она говорила слова – до тех пор, пока не понята, что на горло ей накинута веревка.

Потом Его Величество вдруг превратился в лорда Дамиана, который рассмеялся своим глухим смехом и потянулся к Амелии.

Его руки превращались в ветки деревьев, Амелия бежала куда-то, путаясь в подоле платья, а потом упала, потому что ее нога провалилась в яму, полную ледяной воды…

…и тут она проснулась.

Во сне одеяла сбились и нога Амелии, та самая, которая подвела ее во сне, высунулась и замерзла. Амелия села в кровати, дрожа и от холода, усилившегося, словно не октябрь был на улице, а середина декабря, или даже февраль, в который здесь, в Эривэ, дули страшные, пронизывающие насквозь ветра. Амелия подтянула ноги к себе и обхватила руками колени, пытаясь успокоиться, а потом стремительно, так, словно бы в углах ее комнаты правда притаились чудовища, набросила верхнее одеяло себе на плечи и выбежала из комнаты, не зажигая огней, босиком, на цыпочках.

Им не разрешалось бродить по ночам. Эдит могла заметить и нажаловаться матери, а та начала бы кривиться и напомнила бы, что хорошим девочкам полагается спать, когда гасят свет, или лежать с закрытыми глазами, если не спится. Но Эдит сама со временем стала по ночам спать глубоко, так, что хоть ты в ладоши у нее над ухом играй, не проснется. А Кармиль научила Амелию ходить так тихо, что мыши и призраки, пожалуй, могли ей позавидовать.

Амелия выскользнула через приоткрытую дверь своей спальни, огромной и полупустой, с глубоким темным зеркалом над камином и расписным потолком, и тихо, представляя себя мышиной королевой, за которой, пританцовывая и придерживая лапками плащи и платья, сотканные из паутины, идет ее крошечная свита, пересекла гостиную – одну на троих. На узком диване прямо посередине спала, завернувшись в плед, Эдит, и Амелия чуть обернулась и приложила палец к губам, словно делала знак всем теням, текущим за ней, и всем мышам, которые были в ее воображении, тоже вести себя тише. В гостиной пахло розовой водой и пудрой, которой пользовалась Эдит, и еще шерстью и пылью от ее платья, брошенного на спинку дивана.

На минуту Амелии показалось, что из спальни Фредерики, дверь в которую была чуть приоткрыта, разнеслось не то покашливание, не то всхлип, и она замерла на месте, вытянувшись в струнку, и зажмурилась, надеясь так отвести от себя беду – и вся мышиная процессия, конечно, тоже застыла в тех позах, в которых была в этот момент. Но если Фредерика и кашляла или собиралась расхныкаться, делала она это во сне – и не стала продолжать, отвлекшись на что-нибудь более приятное, решила Амелия, к примеру, на очередной свой сон о сладостях и котятах – о чем еще могут видеть сны девочки в ее возрасте?

…о феях, вспомнила Амелия и содрогнулась, делая еще один осторожный шаг в сторону комнаты средней сестры. Об острых зубах и оленьих рогах, о болотной воде и пожарах, и еще о чудовищах, которые гонятся за тобой сквозь чащу…

– Ты чего не спишь? – прошипела Кармиль, когда Амелия нырнула к ней в кровать и обвила сестру замерзшими руками, пряча нос у нее в волосах. Пахло молоком и лавандой. – Ноги холодные, как у жабы.

Амелия пробурчала что-то насчет нерадивых слуг, которые, кажется, решили умертвить хозяев простудой.

– Глупости, – отмахнулась Кармиль сонно и поделилась с Амелией своим одеялом. – Эдит будет ругаться.

– Я сбегу раньше.

– Если кое-кто не разбудит ее в пять утра, – Кармиль поправила волосы, взъерошенные сестрой, и зевнула так сладко, как зевают только довольные жизнью люди и сытые кошки. – Опять кошмары?

– Замерзла, – соврала Амелия.

Они лежали лицом к лицу, подложив ладони под щеки, и в темноте смотрели друг на друга. Из-за приоткрытой двери доносилось громкое дыхание Эдит и тиканье часов, за окном выл ветер. От близости сестры Амелия пригрелась и почувствовала, как ее начало клонить в сон, но не успела прикрыть глаза, как Кармиль вдруг сказала – негромко и осторожно, словно боялась спугнуть свою мысль:

– Ты же поняла, к чему все идет?

Амелия покачала головой: «– Нет», – сказала она шепотом, чуть разомкнув губы.

Рука сестры легла ей на плечо – и погладила сквозь одеяла.

– Мы уедем отсюда. Я думаю, к зиме.

– Нет.

Амелия сама удивилась тому, как твердо это прозвучало.

– Уедем, – настойчиво сказала Кармиль. – Лорд Дамиан сказал нашей матушке, что ей не следует скрывать нас в глуши, что мы должны уже выйти в свет, ведь держать траур столько лет – это неуважение, – она зашептала быстро и едва ли не громко, так, что даже спохватилась и прикрыла рот, испугавшись не то сорвавшихся слов, не то самого звука своего голоса. Эдит в соседней комнате все так же спала.

– Ты подслушивала.

Это был не вопрос – утверждение, и Амелия даже не осуждала сестру.

– Конечно, глупая, ведь в отличие от тебя я не хочу зачахнуть здесь от простуды или старости, – хмыкнула Кармиль и заерзала. – Только не думай, что я тебе прямо сейчас все выложу, мне самой не терпится, но нужно подумать… Послушай, Амелия, этот дом – тюрьма, мы живем здесь, словно впавшие в немилость к его величеству, хотя это не так, неужели не понимаешь? – горячо зашептала она. – Ты же сама говоришь, что Эривэ – домик злой ведьмы, похитившей принцесс, ну! И вот лорд Дамиан пришел спасти нас! Как прекрасный принц.

– А злая ведьма – это наша матушка? – спросила Амелия, подумав, что в ее сне лорд Дамиан был совсем не принцем. – Или леди Алексиана?

– Фу на тебя, – Кармиль отвернулась, перетянув на себя одеяло. – Как хочешь, Амелия, – сказала она степенно, тоном настоящей светской дамы – именно так они обе говорили, когда хотели посмеяться над леди Алексианой, только вот сейчас, кажется, Кармиль была серьезна. – Я помню, что я – принцесса, и мне полагается выезд, платья и десяток фрейлин, а не старое поместье в глуши, где из всех друзей у меня есть только свое отражение, потому что с дочками фермеров таким, как мы, играть не следует.

– А я? – выдохнула Амелия.

– А ты – моя сестра, – Кармиль сменила гнев на милость и повернулась к ней, ласково погладила Амелию по волосам и добавила: – Это куда больше, чем дружба, понимаешь? Неужели тебе самой не скучно здесь?

Амелия прикусила губу и помотала головой.

Скучно ей было только если заставляли сидеть на одном месте и вести себя прилично, и то со временем Амелия научилась сбегать в воображаемый мир, который с каждым годом становился все больше и интереснее. Так что нет, скучно ей не было.

– Ты странная, сестренка, – заявила Кармиль и двинулась чуть вперед, чтобы поцеловать Амелию в лоб. – Странная, но хорошая. И вот увидишь, скоро все изменится… Тихо, – вдруг скомандовала она и замерла, потому что со стороны гостиной послышался кашель.

Госпожа Эдит заворочалась, закашлялась, сказала что-то неразборчиво, полушепотом, и продолжила спать.

– Слышишь? – зло прошептала Кармиль. – Как страшный призрачный пес на службе у ведьмы, стережет пленниц!

И хихикнула, радуясь своей шутке.

Амелия спрятала лицо в складке одеяла и подумала, что, наверное, Кармиль права: раз чужаки вдруг появились в Эривэ, наверное, что-то изменилось в их матери, в леди Катарине, в том, как она смотрела на мир и что от этого мира хотела. И, наверное, Кармиль и правда хотела вернуться в тот, другой мир, который она – они обе – не успели толком рассмотреть, в мир, которым пахло от леди Алексианы, который жил и сиял далеко-далеко отсюда, за лесом, окружавшим Эривэ, и за дорогами, мостами, реками и болотами. Он представлялся Кармиль сказочной страной, полной света и смеха, сладостей и нарядов, блестящих драгоценностей и музыки, тогда как Амелия помнила лишь тишину, скуку и усталость от постоянных запретов и строгих взглядов. Сладости, драгоценности, музыка – все это было тоже, но Амелии не разрешалось касаться их, как не разрешалось трогать фарфоровые статуэтки или разные интересные вещи на мамином столике с зеркалом.

Для Амелии, собственно, мало что поменялось, когда они уехали в Эривэ.

Разве что здесь, в этом доме злой ведьмы, она иногда казалась себе свободнее, чем была там, в детстве, в другом мире, куда Кармиль так хотела попасть.

 Мы просидели у Шамаса до темноты и вышли не в белый, самую малость морозный день, а в сизые сумерки. Сейчас мороз окреп. Воздух стал прозрачен и тих. Снег, который я видела из окна, прекратился, рыхлый и легкий, он лежал тонким слоем на земле и крышах и совсем не таял. За спиной, в просвете домов, я видела кораллово-красные облака на горизонте – солнце садилось.

Ренар нес фонарь с кристаллом, а я шла рядом, сунув руки в карманы и прижав локтем книгу, чтобы не уронить ее. Было холодно и свежо, и после захламленного, пусть и уютного жилища Шамаса эта свежесть казалась мне глотком чистой воды в жаркий день. Я словно впитала в себя весь жар очага и все запахи – кофе, специй и пыли, табака и виски, трав и чего-то маслянисто-металлического, чем пахло от закрытой двери кабинета. И сейчас, на этом холодном воздухе, пока мы идем от почти самого сердца города к его окраине, запахи выветрятся из волос и складок платья, а жар внутри меня остынет. Вот о чем я старалась думать, но мысли раз за разом возвращались к Амелии.

Казалось бы, думала я, пиная попавший под ногу камушек, принцесса, мало ли тут принцесс и принцев, куда ни плюнь – аристократия, голубая кровь, точеные скулы и взгляды всех оттенков презрения. Принцесса, дочь того, кто должен был стать королем, но умер – и не сложилось. И все пошло не так.

В этом «не так» мы с ней, пожалуй, были похожи.

И если Шамас прав, и леди Амелия такая, как он о ней рассказывал, то мы, возможно, найдем общий язык.

А если он не прав, и за те несколько лет, которые прошли с того момента, как он разговаривал с кем-то, кто был лично знаком с вдовствующей герцогиней д'Альвело, Амелия изменилась и из мечтательной тихой девочки превратилась в самую обыкновенную капризную аристократку?

Хотя сколько капризных аристократок ты здесь уже встретила, леди Лидделл? Ну, кроме Феликса, который явно играл на публику?

Правильно. Ни одной.

– О чем задумалась? – спросил Ренар, не останавливаясь.

Мы вышли на крошечную площадь, посреди которой в каменной чаше из-под снега выглядывали кристаллы. Их света было не больше, чем от обычных свечей, но, в отличие от свечей, кристаллы не гасли от дождя или снега, только от того, что магия внутри них высыхала, истончалась, выветривалась – это я уже выучила. Ставни домов были раскрыты, я видела, как там, за шторами, двигались силуэты людей. Сама площадь была почти пуста – только стражник, прошедший мимо, мазнул по нам внимательным взглядом и приложил руку к своей шляпе в знак приветствия.

Я кивнула ему в ответ.

– Об Амелии, – призналась я Ренару. И еще о том, что Шамас – единственный, кто дал мне хоть сколько-то полезную информацию. В отличие от всех остальных. – И о том, что я не хочу никуда уезжать.

– Ну, – он задумчиво посмотрел вдаль. – Здесь у тебя нет выбора.

Я промолчала, потому что выбора у меня здесь, кажется, вообще никогда не было.

Следующая улица забиралась на холм, огибала его, оставляя пустым от домов и прочих строений, деревьев или клумб с цветами, словно этот невысокий холм был чем-то неприкосновенным, запретной территорией. Снег на нем белел, не тронутый ничьими следами.

– Ты странная девушка, Мари, – сказал Ренар у следующего поворота, словно бы все то время, пока мы шли вверх по улице, огибающей холм, эта мысль тяготила его, и он думал, как ее выразить, не обидев меня. – Книги и компания двух скучных дам, которые старше тебя на целую жизнь, привлекают тебя куда больше, чем музыка, балы и прочие развлечения. И это, поверь мне, не попытка тебе польстить, скорее беспокойство.

Я поморщилась.

– У меня нет настроения веселиться, знаешь ли.

– Да брось, – он шутливо толкнул меня локтем. Фонарь качнулся, заставив тени броситься врассыпную. – Ты заразилась старушечьей вредностью и прячешься от мира, как болотные огоньки – от солнца. Этот дом даже на меня наводит жуть, – признался он и остановился, подняв руку с фонарем. Впереди виднелась ограда, окружающая дом дель Эйве. – В Замке было не так… тоскливо.

Это было сказано так, словно бы Ренар сам только что понял, насколько ему не так.

– В Замке все было честно, – я пожала плечами. – Простые правила: не гуляй ночью, не подглядывай за боггартами, не беси Сильвию и в случае чего громко зови господина мага. А тут все в чужих секретах, куда ни ступи – наткнешься на тайну, о которой тебе знать не положено. И господин маг, кажется, решил, что у него есть дела поважнее, чем капризы всяких дурных девиц, – я запнулась и нервно сглотнула, понимая, что сказала это слишком зло, слишком явно проявила свое недовольство.

Ренар чуть повернул голову и посмотрел на меня. В полутьме я не могла разобрать выражение его лица, но мне почему-то показалось, что это было что-то вроде понимания.

Я вздохнула и подошла ближе, ткнулась лбом в его плечо, сама поражаясь своей смелости сейчас. Мне то ли хотелось спрятаться от стыда, то ли просто почувствовать рядом живого человека. Настоящего. Ренар взял фонарь в другую руку и обнял меня, сжав пальцы на рукаве пальто. Запах морозного воздуха смешивался с запахом вишневого табака и кофе, и мне на минуту стало почти спокойно, настолько, что я, поправив книгу под мышкой, задрала голову – и посмотрела наверх.

Так же, как недавно смотрела на другое небо этого мира – над хребтом Бергрензе, ледники которого серебрились в свете двух полных лун. Более глубокое, чем здесь, над холмами.

Небо заполнялось звездами, постепенно, с темного востока – к блекло-лиловому западу, чуть затянутому облаками. Луны уже взошли, одна из них висела высоко, прямо над крышей Гнезда, прямо над садом, вторая тянулась к ней от самого горизонта, и обе они были – два острых, тонких серпа, очень яркие, бело-желтые, как кость или воск для свечей, со светящимся от мороза ореолом. Поля и холмы вокруг, крыши домов, черные ветки кустов и деревьев, ограда, все в этом мире сейчас стало серебристо-серым, полным теней и отблесков, и я подумала, что мы вдвоем, замершие здесь, на дороге от города к большому дому, открыты всем ветрам и всем глазам, которые могут скрываться в этой зимней тьме.

Там, где темнота была гуще всего, рядом со второй луной – вечно отстающей луной Изнанки – сияла очень яркая и колючая звезда. Я поймала ее взглядом и не могла понять, мерещится ли мне ее мерцание, похожее на переливы света, а она притягивала к себе, слишком яркая и в то же время зыбкая. Эта звезда, казалось, была отдельно от остальных: то ли вокруг нее не было других звезд, то ли их время еще не пришло, я не знала. Названия – тоже, потому что, хотя карты созвездий моего Зазеркалья и попадались мне среди прочих карт во всех библиотеках, где я пряталась от мира и людей, я ни разу не решилась изучить их достаточно хорошо.

Так же хорошо, как однажды, в детстве, изучила карту созвездий своего мира – а потом искала в небе кусочки знакомых фигур. Тогда звезды были ярче, и свет большого города еще не гасил их для меня.

На этом небе не было ни знакомого ковша, ни зигзага Кассиопеи, ни раскинувшего крылья лебедя.

Пальцы Ренара разжались – только чтобы перехватить книгу, выскользнувшую, хотя я, казалось бы, крепко прижимала ее к себе.

– Пойдем, а то замерзнешь, – сказал он и провел рукой по обложке, словно пытался стряхнуть с нее снег или капли воды, или что-то еще, чего на ней точно не было. – Или Присцилла и правда станет нас искать и больше мне тебя не доверит.

Присцилла не искала нас. Нас, кажется, вообще никто не искал, только Ахо выскочил на крыльцо из теней и демонстративно махнул хвостом, убегая в темный коридор. Я не знала, следил ли он за нами в городе или его разрешение на перемещения распространялись только на территорию поместья. Дом встретил нас тишиной и полумраком – как всегда, и лишь в малой гостиной, в той, которая была на первом этаже рядом со столовой, сидела леди Тересия.

Я не знаю, ждала ли она нас, или выбор комнаты – одной из многих пустых комнат этого дома – был случайным. Тересия часто вела себя как кошка при очень любящих хозяевах: у нее были любимые места, любимые кресла и диванчики, любимые комнаты и углы в этих комнатах, где часто обнаруживалась либо она сама, либо какая-то ее вещь – шпилька, спицы, шаль или книга. Это можно было бы списать на рассеянность, но Тересия всегда хорошо помнила, где что оставила.

Чужое пространство, впрочем, она никогда не нарушала. В отличие от Присциллы, имеющей привычку иногда дожидаться меня прямо в моей комнате. К счастью, кроме того случая с «Франческой», мои вещи она больше не трогала.

Сейчас Тересия что-то читала, держа книгу рядом с красивой и яркой лампой, внутри у которой было целых три кристалла. Обложка книги была аккуратно обернута плотной узорчатой бумагой, то ли ради сохранности, то ли потому, что Тересия, как выяснилось, предпочитала читать то, что Присцилла любила издевательски комментировать.

Я бы тоже на всякий случай оборачивала книги газеткой, живи я в компании кого-то вроде Прис.

Тересия оторвалась от чтения и посмотрела на нас, рассеянно моргая и щурясь.

– О… вы вернулись… – только и сказала она.

– Я же обещал вам партию в карты, леди Тересия, – Ренар расплылся в улыбке и сделал пару шагов вперед, к двери, ведущей в столовую. – Но перед этим, с вашего позволения, я наведаюсь в кухню, раз мы с леди Лидделл бессовестно пропустили обед сегодня. Леди Лидделл составит мне компанию? – уточнил он, глядя на меня.

– А? Да, точно, – я ожила и поняла, чего от меня хотят. – Доброго вечера, леди Тересия, – кивнула я пожилой леди, проходя мимо. Та по-прежнему ласково улыбалась. – Если хотите, я почитаю вам вечером, – добавила я чуть тише, тоном заговорщика.

– Это будет мило с вашей стороны, Мари, – Тересия прикрыла книгу, оставив палец между страниц там, где она закончила читать. – Присцилла в лаборатории и просила сказать вам, чтобы вы подошли к ней, сразу, как вернетесь.

Я замерла в двух шагах от Ренара и двери. Ренар вопросительно поднял брови, я развела руками в стороны.

– …но, Мари, не переживайте, – добавила Тересия, снова утыкаясь в книгу. – Я не думаю, что чашка чая задержит вас надолго. В этом доме никого не заставляют работать на пустой желудок. Я запомнила ваше обещание, милая, – бросила она мне, когда я уже почти проскользнула в столовую. – И твое тоже, мой хороший.

Я заметила, как Ренар по-доброму усмехнулся, закрывая за мной дверь.

– Добрый вечер, леди Лидделл.

– Добрый вечер, леди Присцилла, – я коротко присела в знак приветствия, хотя Присцилла лишь махнула мне рукой, не подняв взгляда от металлической чаши, в которой смешивала содержимое многочисленных скляночек, окружавших ее.

В лаборатории пахло травами, воском и каким-то смутно знакомым мне эфирным маслом. Пять волшебных кристаллов, стоявших тут же, на столе, давали достаточно света, чтобы можно было разглядеть надписи на этикетках – латынь, конечно, латынь, таинственные цифры и мелкие, незнакомые мне символы.

– Вряд ли вам стоит знать, чем я занимаюсь, – сказала Присцилла, все так же не отвлекаясь на меня. – Пара минут, и я закончу. Как ваша прогулка? Унылые пейзажи еще не начали нагонять на вас тоску?

Я скользнула взглядом по оконному стеклу, которое разделяло комнатку, залитую светом, и густую тьму, наполнившую сад. Мелкие, неровные стеклышки отражали огоньки и силуэт Присциллы, искажая картинку, дробя ее на кусочки и собирая их вместе. Каждое движение внутри комнаты меняло положение теней – и блики на стеклах тоже менялись.

Мое молчание затянулось чуть дольше, чем мне было нужно, чтобы придумать дежурный ответ в этом диалоге вежливого равнодушия, а я так и не придумала, что сказать.

– Мы были у Шамаса.

Присцилла еле слышно фыркнула, как кошка, в миску которой попало что-то, достойное лишь презрительного движения усами.

Я сделала шаг вдоль шкафчиков, стоящих у стены, и провела рукой по резным деревянным дверцам, за которыми, как я помнила, скрывались пучки трав, камни, коробочки с чем-то, инструменты и стеклянные сосуды.

– Шамас рассказал мне об Амелии, – продолжила я, наблюдая за тем, как Присцилла размешивает ложкой с длинной витой ручкой темную, густую почти как мед субстанцию. На меня она все так же обращала внимания не больше, чем на сияющие кристаллы. – Как так получилось, что принцесс никто не видел несколько лет?

– При желании их могли бы не видеть еще дольше, – Присцилла, наконец, подняла на меня взгляд. Правда, лишь для того, чтобы попросить передать бутылку из темного стекла, которую пришлось достать из шкафчика слева от меня. – Когда в жилах ребенка течет особая кровь, его существование либо старательно скрывают, либо выставляют напоказ – с таким же рвением и старанием, как при иных обстоятельствах старались бы скрыть. Леди Катарина прикрывалась трауром, чтобы спрятать себя и своих дочерей, но вот о ее целях, милая, я судить не возьмусь. Может быть, не хотела, чтобы девочек втянули в какую-нибудь увлекательную игру, а, может, наоборот, придумывала свою собственную партию.

Темная, густая жидкость медленно стекала на дно бутылки, Присцилла следила, чтобы она не пролилась мимо, и продолжала говорить:

– Я слишком стара и цинична, чтобы верить в столь затяжной траур. Разве что в траур по упущенной возможности стать королевой, – она снова фыркнула. – И слишком хорошо знаю Катарину, чтобы не питать иллюзий относительно ее любви.  Ах, бедняжка Катарина, она была так близка, так близка к своей цели, но судьба была так коварна, – почти пропела Присцилла, защелкнула механизм, закрывающий бутылку фарфоровой пробкой, и коротко рассмеялась. – Впрочем, его высочество Фредерик был тем еще оленем.

Я удивленно наклонила голову набок.

– Что? – Присцилла улыбнулась этой их кривой улыбкой, которой улыбались все дель Эйве. – Вы же не ябеда, Мари, и не нажалуетесь Антуану, что я считаю его погибшего брата… не слишком умным? Мальчик, конечно, беззастенчиво использует моего племянника в своих целях, и я имею право на некоторые вольности…

– У вас сегодня хорошее настроение, леди Присцилла, – сказала я.

– Я предвкушаю интересную игру, – сощурилась она в мою сторону. – За которой буду наблюдать вблизи. Вам повезло чуть меньше, милая, вы окажетесь в самой гуще событий. Так что кое-где придется хорошенько вас подготовить.

Она расторопно убрала все со стола, попросив меня подвинуться куда-нибудь, где я не буду мешать. Я встала спиной к окну. Спине тут же стало холодно, и я вздрогнула, подумав, что кто-то в этой зимней темноте может следить за мной и прямо сейчас смотреть в меня неприятно-пристальным взглядом тысяч глаз.

– Мои симпатии однозначно на стороне Дара, – продолжила Присцилла как ни в чем не бывало и подошла к двери, ведущей в библиотеку. Я заметила у нее в руке две свечи. – Пойдемте, леди Лидделл. Сегодня никакой каллиграфии, обещаю.

Она тонко улыбнулась, наклонив голову к плечу, и придержала дверь передо мной. Я прошмыгнула мимо Присциллы, стараясь не задеть ее плечом или локтем. В библиотеке никого не было, даже Корвина, который частенько поджидал меня здесь, словно угадывал, когда я собираюсь спрятаться в книгах. Только огонь в камине лениво доедал остатки дров. Я дернулась, чтобы хлопнуть в ладоши и зажечь кристаллы, но Присцилла цыкнула на меня и попросила повременить.

Становилось все интереснее и интереснее.

– Я прекрасно понимаю, что не каждая молодая девушка способна провести четыре часа, непрерывно выводя буквы или срисовывая в альбом листья растений, – Присцилла взяла подсвечник с полки, на которой стоял с десяток ламп, подсвечников и канделябров. – Поэтому меня приятно удивила ваша усидчивость… хотя я и понимаю, что это в большей степени упрямство, чем послушание, – заметила она с оттенком удовольствия. – Скажите, леди Лидделл, вам понятно, для чего я заставляла вас заниматься подобной ерундой?

Она застыла рядом с камином и пристально посмотрела на меня.

Я вздернула подбородок и непроизвольно сжала правую руку в кулак.

– Концентрация и наблюдательность, – сказала я уверенно, потому что знала.

Присцилла оскалилась и кивнула:

– Концентрация, наблюдательность и усидчивость, милая, – она выделила слово «усидчивость», то, про что я забыла. – И кое-что еще. Уверенность пальцев. Твердость руки. Навык вести линию именно так, как тебе нужно, не давая ей уползти вбок. Не могу сказать, что у вас это все прекрасно получалось, но, – она наклонилась, чтобы зажечь от камина длинную щепку, а от щепки – одну из свечей. – Но за старательность и, хм, упрямство вы определенно заслужили награду. Поэтому сегодня я попытаюсь научить вас одному фокусу. Погасни, – скомандовала она камину, и я вздрогнула, когда тот послушался – и действительно погас.

Резкие тени сделали лицо Присциллы хищным и злым, заострили скулы. Прикрывая огонек ладонью, Прис подошла к столу и поставила на него подсвечник. И отошла в сторону, на самую границу светового круга.

– Есть несколько упражнений для того, чтобы научить одаренного ребенка контролировать силу и направлять ее. Это, – послышался шелест ткани: Прис махнула рукой в сторону свечи, – одно из самых простых. Погасить, а затем снова зажечь свечу.

– Почему не наоборот? – спросила я, подходя ближе.

Из сумрака раздался смешок:

– Чтобы зажечь несуществующий огонь, леди Лидделл, ваших скромных талантов не хватит. А вытащить его из тепла, оставшегося в фитиле… может быть, получится.

Я уставилась на огонь – и тут же отвела взгляд в сторону, потому что привыкшим уже к сумеркам глазам стало больно. Светлое пятнышко так и зависло передо мной, пришлось проморгаться.

Темнота вокруг снова зашелестела: кажется, Присцилла села на один из стульев.

– Помните, о чем мы с вами говорили во время нашей первой беседы о магии?

– Да.

– О чем, леди Лидделл? – голос Присциллы был ровным. – Что есть суть вашего таланта? Что вы сейчас должны сделать?

Это было похоже на то, как усталый и потому уже равнодушный до доброты препод начинает подсказывать тебе на экзамене тему, в которой ты откровенно плаваешь – и не важно, по незнанию или от волнения.

– Талант помогает изменять мир согласно воле волшебника, – неуверенно ответила я. – Погасить огонь – это изменение.

– Конечно.

Кажется, она кивнула.

– Но я могу просто подойти и задуть ее…

– Или затушить пальцами, или использовать специальный колпачок, или просто бросить в воду, окно или даже камин – формально свеча погаснет в любом случае. Формально – вы измените мир так, как того желаете. Но наша цель сейчас не в том, чтобы погасить ее, а в том, чтобы вы сделали это с помощью магии.

Я снова осмелилась посмотреть на огонь – глазам все еще было неприятно. Свеча горела удивительно ровно, будто бы здесь не было ни сквозняков, ни шевеления воздуха от нашего дыхания или движений. Язычок пламени тянулся вверх, чуть дрожа, растаявший воск блестел.

– Что вам говорит ваше воображение, леди Лидделл? – Присцилла снова пошевелилась.

– Ничего, – призналась я, чувствуя себя неимоверно глупо. Пожалуй, предложи она мне произнести нараспев какое-нибудь заклинание на неизвестном языке, я бы чувствовала себя менее глупо и неловко.

– Плохо, – едко сказала Присцилла. – Маг с молчаливым воображением – плохой маг. У вас есть… скажем, четверть часа. Если хотите – медитируйте, глядя на огонь, говорите с ним, пойте ему колыбельную… Не вслух, конечно, а то я боюсь, что ваши вокальные данные могут оказаться не лучше ваших навыков рисования. А я подожду.

Я сжала и разжала пальцы.

– И не буду комментировать ваши действия, – добавила Присцилла мягче. – Воля ваша.

Растаявший воск подтопил тонкий контур свечи и стек вниз, застыв на кромке подсвечника, не дающей ему капнуть на стол. Огонь задрожал, но быстро выровнялся.

– А как мы поймем, что это я, а не, например, сквозняк?

– Поверьте, вы будете знать, – Присцилла постучала кончиками пальцев по столешнице. – Даже если сквозняк будет вызван вашей волей, вы отличите ее от случайности.

– А что бы сделали вы? – Я посмотрела в сторону силуэта леди дель Эйве. Огонь бликовал на пуговицах ее платья.

– Я? – она изумилась не то вопросу, не то тому, что я осмелилась его задать. – О, милая… Я бы вспомнила, что такое процесс горения, и попыталась повлиять на него изнутри или снаружи. Или договорилась бы с огнем, представив, что он – живое существо. Но хватит с вас подсказок. Действуйте, – она снова махнула рукой. – Я жду.

Я подошла к столу, придвинула себе стул и села, положив локти на стол, так, чтобы свеча оказалась почти у меня под носом.

С того момента, как я посмотрела в глаза чему-то огромному и древнему, и мир вокруг сначала распался на тонкие нити Силы, а потом снова стал самим собой, магия внутри меня застыла. Я не чувствовала ее – точнее, я не чувствовала в себе вообще никаких изменений, кроме странной, почти стерильной пустоты в голове после транса и пару дней спустя. Эта пустота сделала меня очень спокойной и послушной, даже равнодушной к тому, что происходило вокруг, и мне казалось, что я словно бы вышла из комы. Очень слабая, но отдохнувшая на много лет вперед.

А вот магии – как покалывания в пальцах или чувства тепла, растущего где-то в солнечном сплетении – этого не было. И я не торопилась ее искать. Вместо этого я училась держать в руках перо, подчинить которое было той еще задачкой, и, как бумага – чернила, впитывала все те знания, которые пыталась вложить в мою голову Присцилла – и не только она.

Каждый волшебник, вспоминала я, глядя, как плавится и оплывает воск, каждый, кто обладает талантом, должен уметь подчинять силу своей воле и своею же волей направлять ее в нужную сторону. Каждый волшебник делал это по-своему – просто потому что каждый волшебник был в итоге человеком со своими мыслями в голове. Магия не давала готовых схем – все эти кристаллы, щелчки пальцами, заклинания и арки порталов придумали люди, просто эти люди были достаточно умны, чтобы не только осознать некие принципы, но и облечь их в форму, понятную большинству. Большинство – вроде меня – беззастенчиво этим всем пользовалось, но при столкновении лоб в лоб с конкретной задачей, которую нужно было решить здесь и сейчас, не имея под рукой волшебной кнопки изменения реальности, оказывалось беспомощным.

Поэтому я молчала и слушала, как потрескивает сгорающий фитиль.

Присцилла тоже молчала, как и обещала, но с каждой минутой, с каждой каплей воска, стекающей вниз, это молчание становилось тяжелее и тяжелее.

Я чувствовала неприятно-щекотное чувство, бегущее вдоль позвоночника, потому что, кажется, мне устроили что-то вроде небольшого экзамена, а я сейчас его эпически заваливала – к явному неудовольствию экзаменатора. И если я ее разочарую, Присцилла не станет это скрывать – ни передо мной, ни перед остальными. Думать и искать решения, чувствуя, как над тобой нависает меч чужого осуждения, было тяжело.

Я отвела взгляд в сторону, моргнула, чтобы прогнать призрак свечи, отпечатавшийся на сетчатке. Темнота за пределами светового круга казалась гуще, плотнее, чем раньше, словно зажженная свеча заставила всю ту тьму, которая заполняла комнату, сгуститься, вытеснив ее к углам и стенам.

Огонек дрогнул – темнота тоже дернулась, а в мою голову пришла мысль, которая начала мне нравиться.

Я закрыла глаза и уткнулась лицом в сложенные на столешнице руки, пытаясь представить – Присцилла же намекнула, чтобы я проявила фантазию! – как темнота, отступившая в стороны, собирается за моей спиной – и обрушивается на свечу, вытесняет свет так же, как свет до того вытеснял ее саму, постепенно, медленно, пока огонь, дрожащий на фитиле, не уменьшится до крошечной оранжевой искорки и не погаснет совсем, лишенный пространства, нужного ему, чтобы гореть. Я представила себе это настолько четко, насколько могла, не поднимая головы, потому что боялась увидеть, что свеча не погасла.

Тогда бы я почувствовала себя полной дурой.

– Знаете, леди Лидделл, – задумчиво сказала Присцилла, вырывая меня из моих фантазий в реальный мир. – Вы весьма оригинальны.

Я открыла глаза – свеча погасла.

Сквозь стеклянный потолок в библиотеку смотрела звездная ночь – темнота перестала быть плотной, превратилась серо-сизый сумрак, в котором лицо Присциллы казалось бледной маской с черными провалами глаз и рта.

– У меня получилось, – сказала я.

– Вы понимаете, что вы сделали? – так же задумчиво спросила Присцилла. Ее пальцы ударили по столешнице – от мизинца до указательного, один за другим. – Нет, леди Лидделл, я много чего видела в своей жизни, поверьте, – она покачала головой, то ли осуждая, то ли удивляясь. Я недоуменно молчала, не зная, радоваться мне победе или начинать бояться, что я что-то сделала не так. – Мои племянники тоже отличались некоторой… оригинальностью и стремлением эту оригинальность продемонстрировать, но, пожалуй, вы их даже превзошли.

– Но у меня получилось, – снова сказала я, уже тверже, с еле скрываемым триумфом.

– Получилось, – она щелкнула пальцами, зажигая кристаллы. – Я бы удивилась, если бы у вас не получилось, леди Лидделл, потому что у этой несчастной свечки не было ни единого шанса. Пожалуй, вторую часть упражнения оставим на следующий раз, – Прис встала и вытащила огарок из подсвечника. – Или оставим вообще. Боюсь, если я попрошу вас разжечь из искры пламя, вы с вашим рвением спалите этот несчастный дом к Неблагому.

Присцилла рассматривала остатки свечи так, словно держала в руках нечто не слишком приятное и, возможно, ядовитое. На ее губах была кривая улыбка.

Я сложила руки на коленях.

– И все-таки…

– Вы ждете от меня одобрения, леди Лидделл? – Присцилла вскинула одну бровь. – Ну… Вам следует подучиться аккуратности и умеренности, но вы справились. Правда справились, – она подошла к камину и сделала пас рукой, заставляя остатки огня в дровах снова гореть, положила в этот огонь свечу. – Только, прошу вас, не рассказывайте о подобном триумфе людям, которым о нем знать не следует. Ваши…нестандартные методы могут кое-кого напугать, – добавила она как бы между прочим и задумчиво посмотрела на меня. – А ведь у Юлиана появился отличный шанс немного посмотреть на себя со стороны…

– Это комплимент? – переспросила я.

– Это ирония, – отозвалась Присцилла. – На сегодня все. Отдыхайте. И, мой вам совет, – она наклонила голову набок. – Сходите на кухню и попросите что-нибудь сладкое. И поужинайте, если вы еще не ужинали. Если вы упадете в обморок, никому от этого не станет легче.

Магия давала власть, но всегда брала свою плату.

Я запомнила этот закон очень хорошо в тот момент, когда ловила падающего в обморок Кондора.

Каждый волшебник должен хорошо знать свои границы возможного, сказала как-то Присцилла, знать их и не переступать. Как любят делать некоторые крайне самонадеянные мальчишки, привыкшие верить в собственное всемогущество, добавила она, ухмыляясь. Знание этих границ куда важнее подобного всемогущества, потому что магия опьяняет – и может здорово ударить в голову, если слишком ею очароваться.

Поэтому хороший маг всегда следит за тем, сколько он спит, что ест и достаточно ли его тело крепко, чтобы выдержать работу с энергией. Физические упражнения были так же важны, как умение читать тайные знаки или вызубренные назубок ритуалы, и Присцилла могла привести множество примеров, когда юноши, подававшие большие надежды на заре своей карьеры, превращались в избалованных, изнеженных придворных, не способных на большее, чем пара дежурных иллюзий и охранных заклятий. За примером того, к чему приводит пренебрежение к еде и сну, сказала она, ходить далеко не надо.

Иногда мне казалось, что каждая вторая ее фраза содержала шпильку в сторону Кондора. Иногда я была уверена, что мне не казалось, и Присцилла использовала каждую мелкую возможность, чтобы поддеть племянника – вне зависимости от того, присутствовал ли он поблизости лично.

Впрочем, совершенно так же легко она могла ставить его в пример там, где считала нужным.

В первое время меня это задевало, как не могло не задевать ощущение, что ты становишься чем-то вроде стенки, в которую одна из сторон бросает мяч, чтобы он срикошетил в оппонента. Мне хватило ума молчать, даже если замечания казались мне несправедливыми, и со временем то ли я привыкла и перестала обращать внимание, то ли тон Присциллы стал мягче, потому что я не пыталась с ней спорить, но – так или иначе – ворчать на нерадивого племянника при мне она стала реже.

Зато я сама начала на него почти злиться.

Потому что иногда мне очень нужно было с ним поговорить – как сейчас, после того, как я вышла из библиотеки и вдруг осознала, что руки начали мелко дрожать, а внутри меня, где-то чуть ниже ребер, поселилась обжигающая холодом пустота. Моя первая попытка колдовать – почти самостоятельно, черт возьми! – мой первый самостоятельный выбор действия, удачно выполненное задание, не похожее на эти бесконечные упражнения по каллиграфии и рисование кривых картинок, мои первые неуклюжие, но сработавшие чары были тем, за что я очень хотела бы, чтобы меня похвалили.

Только рядом не было человека, который сделал бы это так, как я хотела.

Но раз уж леди Присцилла почти приказала мне пойти поесть, наверное, стоило сделать это в первую очередь, чтобы меня не накрыло откатом, тем самым, что случается с волшебниками, переоценившими свои силы. И уже потом решать вопрос со своим желанием злиться и обижаться на всяких там чародеев, избегающих меня по поводу и без.

Цепочку с кристаллом я все еще носила, но даже когда я хотела использовать эту штуку по назначению, что-то мешало мне. То ли упрямство, то ли глупый страх, что мое желание поговорить и поделиться чем-то может быть воспринято как каприз избаловавшейся девицы, для которой и так сделали слишком много всего.

В гостиной горел огонь в камине, и Тересия пыталась обыграть Ренара в карты. Он, кажется, поддавался – ненавязчиво, словно желая быть любезным с доброй леди, но ни в коем случае не смутить ее.

Я прошла в комнату, стараясь не дышать слишком громко. Мне очень не хотелось бы, чтобы они оба заметили, что у меня все еще дрожат ноги. И руки тоже. Мне бы вообще хотелось, чтобы игра в карты шла не в этой комнате, а где-нибудь в другом месте, и у меня не было бы лишнего повода врать, потому что, заметив меня, леди Тересия сердечно улыбнулась.

Я же обещала ей немного своего внимания, правда?

Отвратительно иногда быть доброй и милой.

– Вы уже закончили, милая? – спросила она, рассматривая меня так, словно знала, что происходило в библиотеке, и жаждала подробностей.

Тех самых, которыми Присцилла просила не делиться кое с кем. Кое с кем, кого дель Эйве привыкли не посвящать в свои планы, чтобы этот кое-кто не пугался того, с чем этим планы часто оказывались связаны.

Ренар перехватил мой взгляд и подмигнул мне.

– Да, – сказала я, наблюдая, как одна из карт исчезла у него в рукаве. – У меня разболелась голова, и леди Присцилла отпустила меня отдыхать.

На лице Тересии отразилось искреннее сочувствие.

– Бедняжка, – сказала она. – Попросить слуг принести вам чай или что-то еще?

– Нет, спасибо, – я осторожно помотала головой. – Я сама. Наверное. Хочу пройтись, – почти пропищала я, пересекая комнату быстрыми мелкими шагами. – Скоро вернусь.

Соврала, конечно.

И вместо того, чтобы вернуться и доставить Тересии удовольствие наблюдать за тем, как я послушно читаю вслух разные истории, пока она вывязывает петли кружевной салфетки, я попросила служанку передать, что головная боль меня совсем одолела.

Врать Тересии было неприятно – почти как врать ребенку, верящему тебе до последнего и ждущему от тебя самого хорошего, но в тот момент мне вдруг расхотелось произносить любые слова. Я не то позорно сбежала, спихнув это вранье на другого человека, не то отступила, решив, что сбегу через тайные коридоры дома и спрячусь в своей комнате, под одеялом. Пока же я сидела одна за большим, рассчитанным на целую семью столом, пила чай, который, по заверениям Моул, старшей горничной, должен был помочь мне от головной боли – пусть и выдуманной, – и пыталась понять, что произошло.

Я не услышала, как открылась дверь, и очнулась только, когда Ренар сел напротив меня, очень серьезный, и сложил руки на столе, подперев ладонью подбородок.

– Леди Присцилла отпустила тебя живой, – сказал он. – Как обычно. Но что-то в этот раз, кажется, пошло не так.

Я сделала еще глоток чая, пытаясь решить для себя, можно ли рассказывать некоторые подробности Ренару. Ренару, который и так знал куда больше, чем я сама.

– Давай, рассказывай, – под столом он вроде бы случайно задел меня ногой.

– Леди Присцилла, – сказала я, – попросила меня погасить свечу с помощью магии.

– И ты справилась?

В этом было больше утверждения, чем вопроса.

– Я, по словам леди Присциллы, решила задачу нетривиально, – кивнула я.

– И как же? – он чуть приподнял брови, улыбаясь.

– Она просила не разглашать подробности, но, скажем, я подумала, что темнота может сгуститься так сильно, что у огня просто не будет возможности продолжать гореть, – я говорила тихо и быстро, боясь, что в столовую зайдет кто-то из слуг или сама Тересия, которой вздумается еще раз уточнить, как у меня дела. – Ну и… оно получилось. Внезапно. У меня получилось колдовать, но я чувствую себя так, словно вляпалась в очередную неприятность.

Моя рука сначала взметнулась вверх, очертила круг в воздухе, и снова опустилась на скатерть – ладонью вниз, пальцы сложены лодочкой, словно я пытаюсь спрятать что-то живое, шевелящееся рядом с кожей, жука, бабочку – или огонь.

Ренар вздохнул, явно не собираясь впечатляться моими успехами, и протянул руку, чтобы погладить мои пальцы.

– Иди спать, – все так же серьезно сказал он. – Слишком много всего для тебя одной сегодня.

Я задумчиво смотрела на его пальцы поверх моих пальцев и пыталась поймать за хвост ускользающую мысль. Мысль была не очень приятной. Я сдвинула брови, хмурясь, и почувствовала, что выдуманная головная боль начала становиться вполне реальной.

– Я опять сделала что-то не так, – сказала я.

– Ну, сделала и сделала, – Ренар пожал плечами. – Я вон сегодня чуть не попался, когда Тересия заметила исчезновение дамы шпаг. А ты неплохо справилась с тем, чему тебя, замечу, никто раньше не учил.

Я улыбнулась, почти просияла.

– Спасибо.

Я проснулась и села в кровати быстрее, чем Ахо успел поднять голову и посмотреть на меня, чуть щуря светящиеся глаза. Резкое движение, видимо, прогнало сон окончательно, и мы с котом-фэйри уставились друг на друга, не зная, что делать дальше.

– Снятся кошмары, человечье дитя? – раздалось рядом.

Я промолчала в ответ. Мне правда снился неприятный сон – про темноту, которая поселилась в библиотеке, между полок, на них и внутри них, потому что одна девочка имела неосторожность призвать эту тьму снаружи, из-за окна, ведущего в сад – и еще черт знает куда. Это был просто сон, жутковатый и яркий, от него хотелось выпить чаю или поговорить с кем-нибудь, чтобы картинка из головы поблекла и исчезла. Не один из тех снов, о которых я должна была рассказывать, потому что они могли означать опасность.

Ну, я на то надеялась.

– Спи, – сказал Ахо.

Когтистая лапа вытянулась вперед, зацепив ткань покрывала.

Я замотала головой и отбросила в сторону одеяло. Стало холодно до омерзения, но чары, если это были действительно чары, меня не коснулись. На мгновение я подумала, что очень хотела бы взять кота за шкирку и выставить за дверь, в коридор, где, возможно, притаилась черная птица, гоняющая Ахо по всему дому просто от своей птичьей скуки. Но что-то мне подсказывало, что за подобную бесцеремонность я могу ждать любой мелкой пакости – в пределах нашего мирового соглашения.

В камине уже давно остались только тлеющие угли, и я подошла ближе, по дороге нашаривая домашнюю обувь там, где ее оставила (конечно же, не на месте), и натыкаясь на мебель.

– Не спится, – сказала я, не поворачивая головы. – Пойду прогуляюсь.

И я стащила со спинки кресла халат. Он слегка пах вербеновым мылом, которым я пользовалась, и казался мне теплее, чем воздух вокруг.

Ахо, растекшийся темным пятном по кровати, передвинулся – видимо, поднялся на четыре лапы и потянулся, продолжая наблюдать за мной. Я же нашла на комоде простой подсвечник, оставленный здесь на всякий случай, и свою зажигалку.

Скупой оранжевый свет от единственной свечи сделал мир вокруг чуть более ясным. При желании я могла бы додумать силуэт заснувшего в кресле незнакомца или принять собственное платье за чью-то тень.

Тени следовали за каждым движением моей руки, и я подумала, что первым делом, когда разберусь с магией, нужно будет научиться создавать эти, как их… светлячки? пульсары?

Как тут вообще называется эта светящаяся штука из магии, которую можно повесить над своим плечом?

– Уйди, – шикнула я на Ахо, когда тот попытался встать между дверью и мной. Отталкивать его ногой я не рискнула. – А если мне просто до уборной?

Кот презрительно чихнул и заявил, что подождет меня в паре шагов от двери.

Снаружи была темнота и задернутые плотные шторы на окнах.

Я поплотнее запахнула халат на груди и постаралась понять, как удобнее держать подсвечник за металлическую петлю, чтобы воск, капающий со свечи, не попадал на пальцы.

Помнится, у леди Бланки подобные прогулки не заканчивались ничем хорошим для героини.

Дом дель Эйве с его серыми каменными стенами и парой высящихся над садом башенок напоминал маленький, почти игрушечный замок, уменьшенную версию крепости, в которой люди жили, а не прятались от врагов. Здесь были огромные окна и балкончики, световые фонари и застекленная витражами оранжерея на третьем этаже, с самой солнечной, насколько вообще можно было говорить о солнце в Галендоре, стороны. Первый этаж предназначался для посетителей, на втором жили хозяева и, отдельно от них, в предназначенных для этого комнатах, гости, по статусу своему хозяевам равные. Третий этаж предназначался для разного рода вещей. Именно там, на третьем этаже, была оранжерея и, как я выяснила, маленькая, не такая богатая, как в Замке, оружейная. И там же были комнаты для старших слуг и для гостей иного рода, чем я, – менее знатных, менее значимых, менее прихотливых, тех, кому не предназначались обитые тканью стены и мягкие ковры на полу, высокие потолки с лепниной и удобная кровать.

Пожалуй, будь я более романтично настроена, подобная несправедливость меня бы возмутила до глубины души, и я бы, топая ножкой и грозя именем своей небесной покровительницы, попыталась бы рассказать заносчивой знати, что такое демократия. Но за несколько недель жизни в чужом мире, обитатели которого – за редким исключением – чтили законы гостеприимства, я научилась принимать все эти правила и порядки как должное и даже увидела в них некоторую логику.

Дель Эйве отличались свободомыслием, – думала я, осторожно выходя из галереи, ведущей к моей комнате, – поэтому Присцилла, хоть и смотрит на Ренара с презрением, принимает тот факт, что ее племянник считает этого человека – или не человека, я еще не поняла, – своим другом. Поэтому Парсиваль так легко общается с Шамасом, который принадлежит совсем к другому слою общества и которому, наверное, кто-нибудь из блистательных придворных или из тех серьезных волшебников, которых я видела в Академии, когда была там, не подал бы руки – не говоря о том, чтобы сидеть с ним у камина и болтать за бутылкой виски.

Ахо скользнул из дверей темной тенью, бросился мне под ноги, и я чуть не споткнулась. Огонек свечи замигал, пара капель воска попала на мне на палец, и я зашипела.

– Черт тебя дери!

И тут же получила мягкий удар лапой по голой лодыжке.

Когтей чертов фэйри не выпустил, но мог бы.

– Не позволяет ли человеческое дитя себе слишком много вольностей? – спросил он, продолжая тереться у моих ног так, что я застыла, понимая, что если опять попытаюсь идти вперед – опять споткнусь. О кота.

Я фыркнула, отколупывая с кожи застывший воск.

– Ну так пожалуйся Кондору, что я шляюсь по его дому по ночам, потому что мне осточертело… Ай!

В этот раз кошачьи когти ощутимо меня царапнули – так, немного, даже не до крови.

– И чем леди недовольна? – кот отошел на пару шагов вперед, будто бы опасался, что я его все-таки пну.

Я прижала одну руку к животу.

– Леди, скажем, перенервничала, – сказала я спокойным шепотом, потому что здесь, рядом с выходом на парадную лестницу, невдалеке от дверей, ведущих в хозяйские покои, мне вдруг стало не по себе – а вдруг кто-то услышит?

Чертова птица, например?

От которой шума куда больше, чем от фэйри-кота, и с которой, при всей ее симпатии ко мне, договориться куда сложнее.

Если Ахо еще как-то признавал за мной право на собственную волю, то Корвин, кажется, считал, что леди Мари Лидделл – это что-то среднее между домашним животным и маленьким ребенком, существо неразумное и беззащитное, поэтому в случае, если она вдруг решала подвергнуть себя реальной или мнимой опасности – например, разговору с подозрительными друзьями семьи – он, Корвин, непременно должен находиться рядом и строго щелкать клювом рядом с чьим-нибудь ухом.

– Только и всего? – кот моргнул.

Я хмуро свела брови:

– Конечно, такая мелочь, – буркнула я и сделала шаг вперед, игнорируя Ахо. – Я все-таки хочу походить туда-сюда по коридорам. Или посижу здесь на ступеньках. Смена обстановки успокаивает, знаешь ли. И да, – мы, наконец, дошли до лестницы, и я, подобрав полы халата и ночной рубашки, действительно села на верхнюю ступеньку, поставив свечу рядом. – Кажется, мне никто этого не запрещал.

– Не запрещал, – Ахо подошел и сел парой ступеней ниже, став, кажется, чуть больше, чем был обычно. Он вытянулся, как статуэтка, и дернул ушами. – Если, конечно, вы не задумали какую-нибудь злую шалость или глупость. За пределы дома я, на вашем месте, не выходил бы.

– Всегда мечтала прогуляться по морозу в ночной рубашке и тапочках, – сказала я и вздрогнула, потому что прогулка по морозу в ночной рубашке со мной однажды случилась. Повторять не хотелось. – Я никуда не сбегу и ничего не украду, – добавила я уже спокойнее. – Просто, правда… Такое чувство, что я – заводная кукла, которую можно доставать из шкафа по вечерам и играть с ней…

– А потом прятать обратно в шкаф?

Кажется, фэйри проявил необычайное для его характера сочувствие.

Он даже ткнулся лобастой головой мне в ногу – несильно, почти ласково.

– Ночные прогулки по дому – это лишь побег из шкафа, человеческое дитя. Но не способ снова стать живой девочкой, – сказал Ахо и, чуть подумав, добавил: – Более того, мне кажется, что вы, леди Лидделл, именно вы, а не чужая воля, создали эту куклу.

– Разрешив таскать себя за руки в разные стороны? – спросила я.

– Нет, – Ахо снова сел, обернув хвостом лапы. – Запретив себе говорить и договариваться.

Я молча уставилась на уходящие в темноту ступени. Лестница вела вниз, красивая и широкая, с ворсистым ковром на ступенях и зимними букетами из сухоцветов на сгибах перил. Где-то сбоку был проход в покои хозяев, и там, в одной из комнат, в которой я никогда не бывала, жила Присцилла.

Если я сейчас возьму и заявлюсь к ней, прихватив по дороге один из канделябров, и попрошу защиты, потому что мне приснился нехороший сон, боюсь, строгая леди дель Эйве возьмет меня за ручку и лично отведет в библиотеку. Разбираться с тем, что я натворила, если я действительно что-то натворила. А потом, пожалуй, заставит остаться там на ночь и написать двадцать страниц реферата на смежную тему. Для общего развития, тренировки концентрации, усидчивости и твердости руки.

Нет, пожалуй.

Я фыркнула, и моргнула, и вытянула ноги вперед.

За моей спиной, за несколькими декоративными колоннами, в стене, украшенной картинами, я знала, была еще одна дверь – скромная, почти потайная, вписанная в узор лепнины так, что если не знаешь, что она там есть, то найдешь, лишь случайно открыв – или если она сама откроется, пропуская кого-то, не слишком подходящего этому миру скромной, сдержанной роскоши.

– Ну что же, леди Лидделл, выбрали, куда мы пойдем?

– Мы? – я приподняла одну бровь.

– Я следую за вами тенью, – напомнил фэйри. – По договору и приказу моего хозяина. Это часть нашего с вами сотрудничества, леди Лидделл, – напомнил он и зевнул, показывая зубы, как делал всякий раз, если я начинала его раздражать. – Взаимовыгодного сотрудничества, полезного и приятного для обеих сторон. Вдруг вы упадете с лестницы или провалитесь в очередное зеркало, леди Лидделл? Мой хозяин очень расстроится, – мне показалось, что фэйри начал язвить. – Сломанных игрушек в его жизни было предостаточно, а вы, думаю, несколько отличаетесь от какой-нибудь нарядной куклы, починить которую просила его сестра.

Я отмахнулась от него, встала и сделала пару шагов в сторону от лестницы, туда, где пряталась дверь.

– Я надеялся, что вы пойдете в библиотеку, – Ахо нырнул через тени и оказался передо мной. Он задрал голову вверх, рассматривая одно темное, чуть блестящее зеркало, затесавшееся среди нескольких портретов и пейзажа с пустошами.

– Только не библиотека, – я содрогнулась, разглядывая то место, где прятался вход на черную лестницу.

– Не бойтесь, я пойду с вами, – в голоске Ахо, раздававшемся, как всегда, откуда-то со стороны кота, морда которого оставалась почти неподвижной, прорезался странный энтузиазм.

Еще лучше!

– Только учти, что мне совсем не нравится твоя компания, – раздраженно сказала я. – Даже когда ты пытаешься мурлыкать или гоняться за лентами, я помню, что ты только притворяешься котом. Эта маленькая ложь несколько снижает степень доверия, знаешь ли.

В ответ мне, кажется, раздалось приглушенное урчание – совсем не кошачье.

Потайная ручка, наконец, нашлась, и я попала на еще одну лестницу – более темную, без окон, деревянную и узкую. Единственным ее украшением были добротные перила с резным узором. Ступени, как ни странно, не скрипели, а в воздухе пахло не затхлостью и пылью, а деревом и еще немного – дымом. Куда уютнее, чем там, в парадной части. Потолок здесь был заметно ниже и без украшений.

– Покажи мне, где живет Ренар, – попросила я у Ахо, не опуская взгляд. Мне очень не хотелось споткнуться и уронить свечу, потому что окна здесь были закрыты, кажется, ставнями, и без свечи я тут ноги переломаю. Кот вдруг лег так, что мне пришлось его перешагивать. – Это что, попытка высказать осуждение?

– Не думаю, что это хорошая идея, леди Лидделл…

– Потому что любая другая леди так бы не поступила?

Я остановилась, глядя на кота. В окружающем мраке его глаза отражали огонь свечи особенно ярко, бликовали, огромные, чуть влажные, чуть светящиеся сами по себе. В остальном Ахо сам напоминал пушистый сгусток тьмы.

– Местные леди поступают и не так, просто не попадаются, – очень тихо сказал он и прошел чуть вперед, следя, чтобы я не отставала. – Но, думаю, ваша цель несколько отличается от тех, которые преследовала бы какая-нибудь другая леди, решившая среди ночи навестить мужчину, гостящего в одной с ней доме. Просто время, леди Лидделл, вы выбрали не совсем подходящее, – Ахо принюхался и замер у одной из дверей – самой обыкновенной, деревянной, плотной.

И замолчал, горделиво щурясь.

Я запоздало поняла, что Ренар вполне может быть уже не один – это, на мой взгляд, было вполне в его духе, и почувствовала, как краснею.

Спрашивать было уже поздно – меня могли услышать, как поздно было думать, что вместо халата можно было бы надеть одно из простых платьев – то, которое не требовало посторонней помощи, и я собралась было развернуться, чтобы позорно сбежать, как свеча замигала. Она почти оплыла, растаявший воск заполнил всю выемку в металлической чаше подсвечника, и, кажется, даже если я смогу спуститься вниз, я рискую оказаться в полной темноте.

Нужно было выпросить себе фонарь с кристаллом, подумала я, досадливо стиснув зубы.

Ахо с самым ехидным видом прошелся туда-сюда мимо двери и снова уселся на пол, уставившись на меня.

Если ты уйдешь, было написано у него на лице, я буду стебать тебя ближайшую пару недель, да еще и так, чтобы кто-нибудь непременно заинтересовался или догадался. Например, тот, к кому ты решила наведаться среди ночи, дурочка трусливая.

Или тот, чьим хорошим отношением к себе ты, кажется, дорожишь, и кого очень не хочешь подставить, совершив какую-нибудь глупость.

Я нервно сглотнула и, напустив на себя чуть уверенности в себе, постучала, надеясь, что Ахо меня не обманул.

Кому-то стоило быть чуть внимательнее к окружающим, подумала я, переступая с ноги на ногу перед закрытой дверью. Потому что я даже не поинтересовалась, где в этом доме поселились все остальные.

Свеча все таяла, от нее остался крошечный огарок с одной высокой, истончившейся стенкой и лужица воска, из которой торчал фитиль.

Если дверь не откроется, я останусь в кромешной тьме.

Я бросила взгляд на Ахо, который, видимо, поняв, что я сейчас испугаюсь и слиняю, вскинул голову и коротко посмотрел на дверь еще раз.

Он поднялся, потянулся, как самый настоящий кот – притворяться с каждым днем у него получалось все лучше, – и, поднявшись на задние лапы, вцепился в дверь когтями.

– Мяу, – сказал он – отчетливо и громко.

И повторил – видимо, для верности, вдруг с той стороны не услышали.

Дверь открылась раньше, чем я ожидала.

– …послышалось, откуда тут могут быть кошки? – сказал Ренар кому-то в глубине комнаты и тут уже увидел сначала Ахо, а потом меня.

Точнее, кажется, сначала мои голые ноги, а потом уже все остальное.

Ахо самодовольно облизнулся и нырнул в темноту быстрее, чем кто-то из нас успел возмутиться. Я почему-то не сомневалась, что он вылезет из теней в самый неподходящий момент.

Ренар привалился к дверному косяку, перегородив собой тот кусок комнаты, который я могла бы попытаться рассмотреть, и скрестил руки на груди. Я заметила, что он был одет так, словно готовился куда-то уходить или только что вернулся и еще не успел раздеться и тем более не собирался ложиться спать.

– Доброй ночи, – прохладно сказал он, разглядывая меня без тени улыбки.

Я кивнула в ответ, не зная, что и сказать. Он, в свою очередь, кажется, не знал, что со мной делать.

Свеча мигнула в последний раз и погасла.

Я от неожиданности выронила подсвечник, который с тихим звоном упал на дощатый пол и покатился куда-то в сторону, наверное, оставив вокруг себя капли воска.

И снова наступила тишина.

– Добропорядочным барышням в приличных домах ночью положено спать, золотко, – устало вздохнул Ренар и, сцапав меня за плечо, утащил в комнату и бесшумно закрыл дверь.

– Я отлично выспалась, спасибо, – я вывернулась из его хватки и отступила к стене, пряча руки за спиной.

Потому что на широком подоконнике сидел Кондор, а рядом с ним стояла глиняная бутылка и чашка. Знакомая уже мне сумка, в которой маг обычно таскал всякие важные бумаги для Дара, лежала на полу, прямо на небрежно брошенном на пол же сюртуке. Рядом, на приставленной к стене кровати – куда более узкой, чем моя – висело пальто, около которого спал, сунув голову под крыло, Корвин.

– А ты что тут делаешь? – выпалила я вместо того, чтобы краснеть и смущаться.

Лучше бы тут обнаружилась какая-нибудь девица, вот правда.

– Я? – маг лениво моргнул и махнул рукой в сторону бутылки. – Пытаюсь расслабиться и отдохнуть. А ты, как я понимаю, решила поискать компанию для игр, раз не спится?

– Да, знаешь, надоело заставлять Ахо гоняться за бантиком, – я обхватила себя руками, спрятав ладони под мышками, и нервно переступила с ноги на ногу.

Кондор отвернулся и в угрюмом молчании налил в чашку какую-то темную, вязкую штуку, которая пахла резко и неприятно. Лакрицей. Ненавижу лакрицу.

Корвин проснулся, покосился на меня и снова спрятал клюв под крыло, словно бы решил, что раз я тут, рядом с его хозяином, то за мной можно особенно не следить.

– Я не вовремя, да?

Вместо ответа Ренар положил руки мне на плечи и подтолкнул в сторону от двери, ближе к креслу в углу, потертому и не слишком удобному, – оно стояло рядом со стеной. Внизу, почти у самого пола, я заметила печную заслонку. От стены шло мягкое, уютное тепло.

– Очень не вовремя, – вздохнул Ренар. – Но раз ты все равно тут… не отправлять же тебя обратно без фонаря?

– Если только леди Лидделл не выдрессировала фэйри так, что он смирился и стал протаскивать ее через тени к любой цели, которую леди изволила пожелать, – Кондор недобро усмехнулся и одним глотком выпил все, что было в его чашке. И поморщился: – Ненавижу лакрицу.

– В большом мире все идет своим чередом, – сказал Кондор, чуть не зевнув. – А Дар, кажется, начал путать меня с почтовым голубем.

Он тяжело вздохнул и повертел головой из стороны в сторону, касаясь пальцами каких-то точек на шее.

Мы все втроем сидели на полу, парни – скрестив ноги, я – обхватив колени руками и старательно завернувшись в выданный мне плед. Ни дать, ни взять трое растерянных детишек, сбежавших ночью из собственных спален, чтобы обсудить план похода в волшебную страну, начинающуюся сразу за садовой изгородью. Ренар лениво курил, привалившись спиной к кровати, и время от времени пытался растормошить Корвина, который наблюдал за всеми нами с видом мудрого дядюшки, вынужденного следить, чтобы мы действительно не натворили глупостей.

Кондор рассказывал, устало и ворчливо, о том, где он пропадал в последние дни. Имена людей и названия мест смешались для меня уже через пару минут беседы, и я сидела и слушала, скорее из желания побыть в привычной компании, чем потому что мне правда было интересно.

Обо мне в большом мире если и говорили, то Кондор решил мне это не сообщать.

– Я не мотался столько между Альбой и Арли, кажется, с того времени, как мы с Даром вернулись в страну. Но тогда у его высочества не было в распоряжении еще трех волшебников и целого штата внутренней охраны.

За ворчанием Кондора, впрочем, можно было заметить странное воодушевление, словно вся та суета, из-за которой он сейчас снова походил на свежеподнятое умертвие, ему нравилась. Всем, кроме усталости.

– Твои методы перемещения в пространстве весьма специфичные, – сказала я, тонко и нервно улыбаясь. – И удобные. Ты же тут вроде бы один такой, с особыми отношениями с зеркалами, нет?

Маг посмотрел на меня, задрав подбородок, и оскалился.

– Спасибо, милая, я чуть было об этом не забыл, – сказал он.

Я пожала плечами, мол, всегда пожалуйста, и сделала вид, что несуществующие крошки на пледе, которые очень-очень нужно стряхнуть, интересуют меня куда больше, чем кое-чьи проблемы с вежливостью.

Кондор на меня злился. Уже меньше, чем в тот момент, когда я оказалась на пороге комнаты, но злился. Я понимала почему, но внутри себя считала, что он мог бы проявить больше сочувствия и, да, широты взглядов. Потому что в замке, думала я, все правда было иначе. Мало ли, у кого мы засиживались допоздна.

Мало ли, в чьей кровати спали в ту ночь, когда не стало Хельды.

– Впрочем, то, что ты здесь, даже хорошо, – вдруг сказал Кондор и подал Ренару знак подвинуть брошенную у окна сумку поближе.

Ренар фыркнул, но промолчал, не решаясь лезть со своими замечаниями. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся мне и едва заметно подмигнул, мол, не бери в голову, милая, некоторым не помешало бы вспомнить о хороших манерах.

– Габриэль Моррис очень надеется видеть леди Лидделл у себя в гостях, – Кондор с вежливой, но все еще прохладной улыбкой передал мне незапечатанный сургучом конверт с моим именем, выведенным аккуратным, хотя и немного детским почерком.

Я удивленно достала письмо, которое в нем лежало.

– Если быть точнее, он предлагает леди Лидделл навестить некую девушку, которая была спасена не без ее помощи и участия, – продолжил Кондор. То, что он говорил, почти дословно повторяло содержание письма. – И, конечно, интересуется тем, как дела у леди Лидделл, и выражает свою надежду на то, что ее здоровье поправилось.

– Как… мило, – сказала я.

Ренар вытянул шею, пытаясь разглядеть, нет ли в письме чего еще интересного. Корвин сделал то же самое.

– Видимо, с почтовым голубем тебя путает не только Дар, – хмыкнула я. Кондор посмотрел на меня так, что умей он превращать всяких девиц взглядом в жаб, я бы уже сидела у него в кармане. Я вздохнула, очень смиренно и грустно: – У меня не было планов на завтра, как всегда. И если нужно…

– Кроме очередного урока… эм… этикета у Присциллы, – фыркнул Ренар и сощурился, глядя мне прямо в глаза. Он повернул голову, взгляд стал вопрошающим, и я поджала губы, потому что поняла, на что он намекал.

Только вот желание говорить о методах гашения свечей магией куда-то испарилось. Видимо, испугалось кое-чьего сарказма.

– Я, если тебя интересует, не приглашен лично… – добавил Кондор. – Только потому что и так захожу проведать бедняжку раз в пару дней. Так что это лишь формальность на тот случай, если ты захочешь ее навестить.

– А если не захочу?

Я задала этот вопрос, глядя прямо в лицо волшебника. Кондор криво улыбнулся.

Мол, так я и знал.

– Как ты можешь быть столь бесчувственной к судьбе девицы, которую сама же и спасла? – наигранно ахнул Ренар.

Я почувствовала неловкость.

– Это был просто вопрос! Я согласна.

Кондор изобразил на лице удивление. Кажется, искреннее.

– Что, так быстро соглашаешься? – он снова криво улыбался. – Я надеялся, что мне придется уговаривать тебя вылезти из норы еще пару минут.

– Хочу удостовериться, что вы, коварные волшебники, не слишком обижаете бедняжку Бриджет, – ответила я, аккуратно складывая письмо назад в конверт и убирая его в карман халата.

Кондор осторожно кивнул:

– Память, увы, все еще не вернулась к ней, – он смотрел на меня, чуть наклонив голову набок. – Гэб не хочет сильно ее волновать, но надеется, что общение с тобой немного поможет. И потом, мне кажется, тебе было бы полезно сменить обстановку.

Лед в его голосе окончательно оттаял.

Я удивилась.

– Мне нужно броситься к тебе на шею с воплями благодарности? – вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом.

Кондор раздраженно поморщился и вздохнул:

– Лучше обойтись без этого.

Ренар хмыкнул и заерзал, пытаясь сесть поудобнее.

– Мари, кстати, хотела нам кое-что рассказать, – сказал он, глядя на меня в упор.

Его рука поднесла трубку к губам, прямо к тонкой, очень хитрой улыбке.

Кондор в ответ зевнул и устало посмотрел на меня, ожидая, что я сейчас скажу или сделаю.

Я почувствовала себя маленькой девочкой, которую уговаривают показать родителям дурацкую поделку с уроков труда. Очень кривую. Абсолютно дурацкую. Совершенно невовремя.

– Это потерпит до утра, – сказала я и кивнула на Кондора. – Потому что, боюсь, кое-кто уснет на половине рассказа.

Уголки его губ чуть дернулись – тень улыбки была почти теплой.

– Я рад, что ты немного думаешь о других, милая, – тихо сказал волшебник. – Пожалуй, ты права. Я уже не так юн, чтобы спать на полу, а кровать, боюсь, для двоих тесновата. Если ты одолжишь нам свечу или фонарь, я буду благодарен, – сказал он уже Ренару. – И, надеюсь, никто не узнает, что леди Лидделл завела дурную привычку прогуливаться по ночным коридорам.

– Эй! – я аж подскочила с места и скрестила руки на груди.

Плед, конечно, остался на полу.

– Смею тебя заверить, – ответил Ренар, протягивая Кондору небольшой фонарик с кристаллом, – что среди дурных привычек леди Лидделл именно эта отсутствует. Спокойной ночи, милая, – улыбнулся он мне. – Ценю твое доверие.

В коридоре было темно, тихо и по-прежнему пахло деревом. Ахо так и остался где-то в тенях, зато на моем плече сидел Корвин, вцепившись когтями так, что не будь у халата плотного воротника, я бы заработала несколько новых царапин.

– Итак, о чем ты не хотела мне говорить, Мари? – спросил Кондор, когда мы оказались рядом с лестницей, ведущей на второй этаж.

Пальто висело у него на сгибе руки, лямка сумки была перекинута через плечо, фонарь он держал так, чтобы мы видели, куда идем, и не споткнулись о мебель или ступеньки.

– С чего ты взял, что я не хотела?

– С того, что приходить к кому-то среди ночи – правда не в твоих привычках. Кошмары?

– Почти, – я сделала первый шаг вниз, проигнорировав протянутую мне руку.

Потому что лучше сам за перила держись, придурок.

Корвин сорвался с моего плеча и исчез где-то во тьме коридора, мазнув крылом по щеке.

– Ты же помнишь правило…

– Рассказывать обо всем, что кажется мне подозрительным. Помню, конечно, – я вздохнула. – Присцилла знает и так. Твоего отца я сегодня не видела, а ты… а тебя я толком не видела последние несколько дней, – я пожала плечами. – Давай не будем делать из этого еще один драматический эпизод, хорошо? Твоя тетушка устроила мне испытание, я прошла его, погасив свечу магией, и переволновалась, только и всего.

– Вот как, – я не видела лица Кондора, только затылок и ворот сюртука, но мне показалось, что маг сощурился, как делал всегда, если не мог понять, нравится ему что-то или нет. – Поздравляю. А зажечь удалось?

– Нет, – я покачала головой. – Не удалось.

– Получится потом, – он открыл передо мной дверь и пропустил вперед. Я проскользнула настолько близко, что почувствовала запах табачного дыма и лакрицы. И вербены.

Когда дверь закрылась, Кондор протянул мне фонарь.

– Зачем? – не поняла я.

– Дальше сама, милая. Мне в другой коридор, и я обойдусь без кристаллов. Или тебе нужно прогнать чудовище из-под кровати?

Насмешка в его голосе не была злой.

– Нет уж, спасибо, сама справлюсь, – я взяла фонарь за металлическое кольцо. – В крайнем случае, огрею его канделябром.

В этот момент я почему-то заколебалась – мы оба заколебались и так и остались стоять друг напротив друга, на расстоянии полушага, я – с дурацким фонарем и в халате, наброшенном на ночную рубашку, Кондор – с пальто в руках, очень растрепанный и в темноте еще более бледный.

– Спокойной ночи, Кондор, – сказала я и зачем-то сделала книксен.

Он хмыкнул и одним движением руки сотворил в воздухе небольшой светящийся шарик, который тут же завис над его левым плечом.

– И вам спокойной, леди Лидделл.

В доме Габриэля нам никто не обрадовался.

Невысокая, сухая женщина с тронутыми сединой волосами посмотрела на меня так, словно она была воспитательницей в яслях, а я пришла сюда, чтобы втянуть вверенных ей детей в какую-нибудь нехорошую историю. Воровать яблоки, например, или шляться по заброшенным стройкам.

Она появилась словно бы из теней, как фэйри, вынырнула из-за какого-то угла, стоило мне моргнуть, и встала перед светлыми двустворчатыми дверьми, ведущими в комнату, куда нам всем было нужно попасть.

На Кондора эта женщина смотрела с еще большим недоверием. Она нервно дотронулась до жемчужной броши, прикрепленной к высокому, жесткому воротнику фиолетовой блузки, нахмурилась и сухо сказала:

– Доброго дня, Юлиан.

Он улыбнулся ей в ответ и покрепче сжал мою руку, словно без этого я бы не высунулась из-за его спины.

– Доброго дня, тетя Хеллен, – поклонился он. – Позвольте представить вам леди Мари Лидделл, она пришла проведать…

– Бриджет, – перебил его Габриэль. – Мы ненадолго, – добавил он виновато.

Тетя Хеллен нахмурилась еще больше:

– У вас четверть часа, – сказала она, скрестив руки на груди, и перевела взгляд с меня на Кондора. Взгляд ничего доброго не предвещал. – Врач был у нее с утра и сказал, что вам, молодой человек, стоило бы бережнее относиться к тому, кого касается ваша магия.

Пришла моя очередь хватать кое-кого за запястье и хмуриться.

– Никакой магии сегодня, тетя Хеллен, – сказал Кондор, не меняясь в лице. Он все так же улыбался, с какой-то деланной беспечностью мальчишки, которого пытаются отчитать за шалости, которые он сам шалостями не считает. – Но я поговорю с ее врачом, – беспечная улыбка искривилась лишь самую малость. – Тем более, как я помню, я сам же его и нанял. Пойдемте, леди Лидделл, посмотрите на вашу, хм, находку и убедитесь, что ей здесь не причиняют никакого вреда.

Он протащил меня за собой, мимо тети Хеллен, которая застыла с широко распахнутыми глазами. Краем уха я услышала, что Габриэль извинился перед ней, а потом двери закрылись за моей спиной, и мы оказались в маленькой и очень уютной комнате.

Прямоугольные окна с мелкими стеклышками, сложенными в геометрический узор, выходили куда-то в хмурую зимнюю Альбу. Сквозь стеклышки угадывались очертания голых деревьев, ограды, улицы с темными силуэтами домов. Холодный свет проникал оттуда, но его было недостаточно, чтобы развеять сумрак в углах. Словно бы этого было мало, тетя Хеллен, недовольно топая, стремительно пересекла комнаты и задернула шторы поплотнее.

– Ведите себя потише, – строго бросила она через плечо. – У девочки сильно болела голова. Сейчас я приведу ее.

Она снова исчезла – я услышала только шелест юбки и все те же шаги. Наверное, она бы цокала каблуками, если бы ковры на полу не заглушали звуки.

Я посмотрела на Кондора и вопросительно подняла бровь.

– Тетя Хеллен недовольна всеми нами, – пояснил он, отходя от меня на шаг и потирая запястье, в которое я вцепилась минуту назад так, что, не будь на моих руках тонких кружевных перчаток, я бы, наверное, его поцарапала. – И особенно мной. Ты же предупредил ее, правда? – ласково спросил он Габриэля.

Габриэль застыл и выпрямился.

– К-конечно, – на выдохе ответил он. – Я сказал, что ты зайдешь.

– Что мы зайдем, – поправил его Кондор, кивая в мою сторону. – Мы с леди Лидделл. Подопечной моего отца. Девушкой, чья доброта очень, очень помогла Бриджет… – начал он, но фыркнул, когда понял, что говорит с сарказмом, подошел ближе к окну и чуть отодвинул штору, всматриваясь в наружность.

Я стояла, чувствуя себя так, словно меня только что отчитали за какую-то идиотскую провинность – так, за компанию. Совсем недавно мы сидели втроем в одной из комнат этого дома и придумывали ту ложь, которой в итоге накормили леди Хеллен Хьюм, и, как бы ни хотелось мне взбрыкнуть и надеть маску отстраненности, мне казалось, что я действительно виновата в том, за что на меня сердятся.

Потому что врать – это плохо, а я за последнее время врала так много, что еще чуть-чуть – и сама запутаюсь в этом вранье.

Габриэль моргнул пару раз – я отчетливо видела проступающее на его лице смущение – и одернул жилет. Сегодня он выглядел куда менее растрепанным, чем в прошлый раз, видимо, готовился куда-то идти. Или просто был, наконец, предупрежден, что в его доме снова появлюсь я с намерением увидеть своими глазами, что с той, другой девушкой из моего мира, случайно попавшей в портал, выстроенный Габриэлем, все правда хорошо. Кроме, видимо, мигрени. Возможно, магического характера.

– Ты прекрасно знаешь, как она относится к тебе и твоим идеям, – сказал Габриэль, поправляя очки. – Простите, леди Лидделл, – он обернулся ко мне. – Это… сложно и не должно касаться людей со стороны.

– О, нет, не за что извиняться! – заверила его я, махнув рукой. – Я уже поняла, что отношения волшебников и тетушек – сложная тема. В конце концов, я здесь с определенной целью, поэтому просто попробую не доставить вам неприятностей в отношениях с… Простите, как мне лучше называть вашу…?

– Леди Хьюм, – ответил Габриэль. – Она… не тетушка в полном смысле этого слова. Просто подруга моей матери и присматривала за мной все это время…

Кондор опять хмыкнул и сказал что-то, не оборачиваясь к нам, и я подумала, что иногда начинаю очень понимать Присциллу.

Моя рука потянулась к кристаллу на цепочке – я заметила это движение в большом зеркале на стене и сделала вид, что собиралась расправить воротник. Платье – серое в тонкую зеленую линию, скромное и теплое, с белым кружевным воротником и таким же кружевом на манжетах – делало меня на несколько лет младше, и в нем, как и в тех двух платьях Гейл, которые я носила в Гнезде, я чувствовала себя куда уютнее, чем в одном из пяти шелестящих и блестящих нарядов, заказанных у леди Флоры для балов и приемов во Дворце-на-Острове.

Снова раздались шаги, и я увидела, куда исчезала леди Хьюм – в небольшую, очень удачно спрятанную дверь в самом углу. Эта дверь открылась, показав кусок темноватой комнаты, в которой, кажется, шторы были задернуты еще более плотно. Леди Хьюм вышла первой, осторожно поддерживая за локоть уже знакомую мне девушку.

С той ночи многое поменялось.

Конечно, ее переодели – вместо порванных на колене джинсов и серой толстовки было вполне приличное по местным меркам домашнее платье и теплая шаль. Светлые волосы на затылке перехватывала широкая лента, на лице – бледном, с темными кругами под глазами, словно бедняжка очень плохо спала или сильно болела – не было косметики и ссадин. Бриджет, получившая имя только потому, что господа маги считали неправильным оставить на его месте пустоту, казалась похудевшей, но совершенно точно была жива и почти здорова. Она зажмурилась, не готовая к тому, что здесь, в этой комнате, было светлее, чем там, откуда она пришла, шмыгнула носом и почти сразу тихонько чихнула, сложив руки лодочкой, чтобы прикрыть рот.

Мне вдруг стало очень стыдно за то, что я не приходила раньше.

– Ой, – сказала Бриджет-не-Бриджет. – Здрасьте.

И покосилась в сторону Кондора, который кивнул ей, сохраняя на лице какое-то отстраненно-прохладное выражение. Внимание девушки ему не нравилось.

Ей он, кстати, тоже не нравился. Слишком уж она подобралась, покрепче запахнула шаль на груди, обхватила себя руками, словно старательно пряталась от вредного волшебника, который на протяжении недель так же старательно восстанавливал ей потерянную память.

По моим наблюдениям, восстановление памяти, как и любое ментальное воздействие, с которыми я сталкивалась, было штукой неприятной, почти болезненной – и в процессе, и после него, когда тебя окатывает потерянными воспоминаниями, как водой вперемешку со льдом, и ты пытаешься найти сильную и теплую руку, за которую можно ухватиться и вынырнуть из этого всего.

Я не была уверена, что Кондор привык протягивать руку каждой девице, которую встречал. Я помнила, сколько в его словах тогда было предубеждений по отношению к случайной жертве их эксперимента, и как-то сомневалась, что он будет объяснять ей каждый свой шаг, доставать платки из воздуха, чтобы вытереть слезы, и подслащивать зелья, которые нужно было выпить, чтобы не случилось беды.

Я посмотрела сначала на Кондора, который заложил руки за спину и стоял, чуть задрав подбородок, ожидая чего-то, потом – на Габриэля. Наши взгляды встретились. Габриэль коротко кивнул, провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить.

– Вы вряд ли это помните, Бриджет, – сказал он, кашлянув, будто бы слова застряли у него в горле. – Но именно леди Лидделл помогла вас найти.

Девушка перевела взгляд с Кондора на Габриэля, а потом посмотрела на меня – так рассеянно, будто бы действительно пыталась вспомнить. Лицо ее потеряло настороженность и на секунду стало по-детски печальным. Тонкие, очень светлые брови почти сошлись на переносице.

– Я не помню, – быстро сказала она, мотнув головой.

Взгляд Бриджет был направлен куда-то мимо меня.

Я почему-то вспомнила Хёльду и ее взгляд – отрешенный, обращенный по ту сторону реального мира. Стало жутко, и, чтобы стряхнуть с себя эту жуть, я резко подалась вперед, широко улыбаясь и протягивая руку:

– Рада видеть, что вам лучше, – сказала я Бриджет.

Та снова поправила шаль и непонимающе уставилась на мою руку. Кажется, она даже отшатнулась, губы вытянулись в изумленное «о». Изумление, впрочем, быстро сменилось каким-то странным не то ехидством, не то неодобрением. Бриджет осторожно протянула руку и сжала мои пальцы – мягко и коротко.

– Простите, – ответила она без тени сожаления – и без намека на улыбку. – Я правда не помню вас.

И ее рука юрко и быстро снова вцепилась в шаль, но потом переместилась поближе к виску – и потерла его. Бриджет поморщилась и коротко зашипела, наклонив голову набок.

– Кошмар, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – Пытаюсь вспомнить хоть что-то, но тут же болит…

Леди Хьюм, которая милостиво позволила нам обменяться приветствиями, резко вздернула подбородок и посмотрела на меня холодно и почти зло. Почти так же, как она смотрела на Кондора, только, наверное, еще холоднее. То ли я не понравилась ей с самого начала, то ли ее задела моя нарочитая громкость и улыбка, то ли она видела во мне, лично во мне, источник всех бед своей подопечной – я не знаю. Так или иначе, леди Хеллен осторожно взяла Бриджет под локоть и отвела к глубокому креслу, стоящему рядом с камином, в углу, темном и тихом. Бриджет не сопротивлялась, только смотрела в нашу сторону со странной улыбкой. Сев, она прикрыла глаза и вытянула ноги – я заметила теплые гетры и вытянутые носы домашних туфелек, украшенные вышивкой.

Леди Хеллен обернулась ко мне.

– Если вы пришли сюда с надеждой на светскую беседу, милочка, – сказала она так, что колючий сарказм Присциллы начал казаться мне проявлением несказанного дружелюбия, – то вынуждена вас разочаровать. Мне доверили охранять покой и здоровье бедной девочки. Боюсь, вам стоит выбрать более подходящий день для вашего визита.

– Я не… – начала было я.

– Леди Хеллен, – мягко сказал Габриэль, положив руку мне на плечо. – Леди Лидделл хотела лишь убедиться, что с девушкой, в судьбе которой она сыграла не последнюю роль, все в порядке.

Леди Хеллен поджала губы и ничего не ответила. Она скользнула по мне недовольным взглядом, задержавшись на плече – точнее, наверное, на руке, которая все еще на этом плече лежала, и, кажется, решила обрушить свое раздражение на другой объект.

– Вы могли бы помочь, молодой человек, – сухо сказала она Кондору.

Тот продолжал стоять рядом с окном, делая вид, что безразличен ко всему, что происходит рядом.

Он покачал головой, в притворном изумлении приподняв брови:

– Я могу помочь разве что магией, леди Хеллен, но вы попросили не использовать ее, чтобы не навредить Бриджет еще больше.

Леди Хеллен раздраженно выдохнула. Я заметила, как сузились ее глаза и затрепетали крылья носа.

– Но так и быть, – продолжил маг, подходя ближе к нам. Он встал рядом со мной и незаметно для остальных дотронулся до моих пальцев, словно пытался успокоить. Я дернулась от неожиданности. – Если Бриджет не против моей помощи, конечно. Мне кажется, в прошлый раз у нас возникло некоторое… недопонимание.

Я посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

Рука Габриэля почти впилась мне в плечо.

– Потом, – шепнул Кондор, почти беззвучно – я едва угадала, что он сказал, по движению губ. – Поэтому останьтесь, леди Хеллен, прошу вас, – он каким-то образом смог улыбнуться этой женщине.

– Конечно, я останусь, – сказала она, яростно кивнув. Взгляд темных, почти черных глаз впился в меня, как в источник бед. – Надеюсь, остальным хватит чувства такта…

– Хватит, – ответила я, стряхивая с плеча ладонь Габриэля. – Была рада увидеться, Бриджет, надеюсь, вам станет лучше.

Девушка в кресле коротко кивнула и помахала мне рукой, но тут же новый приступ боли заставил ее протянуть эту руку к виску и поморщиться.

Габриэль догнал меня на лестнице, ведущей в его кабинет в башне. Я шла уверенно, обхватив себя руками и нахмурившись так, что встреченные на пути слуги испуганно расступались и не смели даже поинтересоваться, куда я вообще направляюсь и что тут делаю. Или кто я вообще.

– Леди Лидделл…

Я не ответила.

Деревянные ступеньки скрипнули под моими ногами. Лестница уходила вверх, узкая, темная, неудобная настолько, что мне пришлось коснуться стены левой рукой – на всякий случай, чтобы не упасть.

– Мари, постойте!

Габриэль шел за мной, отставая на одну ступеньку – намеренно, чтобы мы оба не слетели с этой чертовой лестницы, если кто-то из нас оступится. Он дышал громко, запыхался, видимо, бедный мальчик.

Губы сами по себе сложились в жесткую усмешку.

Я толкнула дверь, которая вела в ту комнату под крышей башни, и зашла внутрь, на ходу стягивая перчатки, потому что надоели. Перчатки я бросила на чужой письменный стол, перед которым и остановилась, старательно пытаясь успокоиться.

Габриэль влетел следом за мной и осторожно закрыл дверь. Она даже не стукнула.

– Леди Лидделл… – мягко сказал он за моей спиной. – Я прошу прощения…

– Все в порядке, – ответила я, тщательно подавляя в себе желание развернуться и наорать на него.

Мне казалось неправильным кричать на человека, у которого я оказалась в гостях. И потом, если уж кто и был виноват в том, что я сейчас чувствовала себя провинившейся школьницей, то это точно был не Габриэль. У всех свои недостатки, думала я, и свои сложные родственники, даже в другом мире, даже у взрослых сильных мальчиков.

– Леди Лидделл, если вы сейчас не разожмете кулак, вы рискуете оторвать от юбки оборки, – с какой-то виноватой интонацией произнес Габриэль, и я только в этот момент поняла, что зажала кусок своего же платья в кулаке так крепко, что ткань натянулась и едва не трещала там, где шов соединял полоску кружева и саму юбку.

Пришлось разжать пальцы и обернуться.

Габриэль смотрел на меня сочувствующим, почти щенячьим взглядом и грустно улыбался.

– Я не думал, что…

– Что ваша тетя… или кто она вам там? Друг семьи? Решит спустить всех собак не на Кондора, а на меня? – мой голос едва не дрожал.

Он смутился, и улыбка померкла. Протянутая было ко мне рука опустилась.

– Леди Хеллен не любит Юлиана, – сказал Габриэль. – По своим причинам. И, видимо, решила, что все, к чему он прикасается, угрожает моему благополучию. И вы в том числе.

– В Бриджет, как я успела заметить, она угрозы не увидела, – съязвила я, отчего Габриэль отшатнулся, как будто я попыталась ударить его по лицу. – Простите.

– Что вы, – он тряхнул головой. Тонкие прядки светло-русых волос сместились, отлетев со лба. – Вы в своем праве злиться. И язвить. А я могу лишь просить вас проявить некую снисходительность к почтенной леди, которая, увы, с возрастом утратила чувство такта.

Я моргнула.

Хеллен Хьюм, кажется, оказалась тем, что я ожидала увидеть на месте Присциллы дель Эйве, когда Кондор впервые заговорил о своих тетушках. Но Присцилла дель Эйве всегда хорошо знала, что и зачем делает, и не имела привычки строго поджимать губы там, где могла криво улыбаться и вертеть окружающими по своему усмотрению. Присцилла напоминала мне нож – острый, хорошо заточенный кусок холодного железа, блестящий в лунном свете. Не то инструмент, необходимый для ритуала, не то опасное, коварное оружие, бьющее в цель.

Леди Хьюм ничем не отличалась от моей матери в те моменты, когда кто-то из нас – я, сестры или отец – делал вдруг что-то не то и не так.

Она так же злилась, теряя контроль.

Присцилла, кажется, контроль вообще не теряла.

Я шмыгнула носом и стерла что-то горячее и мокрое со щеки.

Габриэль смотрел на меня широкими от ужаса глазами.

– В глаз попало, – соврала я.

– Это пыль, – поспешил кивнуть Габриэль. – Я редко пользуюсь этой комнатой в последнее время, леди Лидделл, простите мне эту небрежность. Может быть, – он протянул мне руку. Если приглядеться, можно было бы заметить, что его пальцы слегка дрожали. – …мы переместимся в библиотеку? Там уютнее. И… мне говорили, что вы любите книги.

– Люблю, – сказала я.

– Или я могу показать вам дом…

Кажется, Габриэль не знал, что со мной делать, и если я сейчас разревусь, ему придется звать Кондора на помощь, а, значит, леди Хеллен получит дополнительный повод косо смотреть на всех нас.

– Лучше в библиотеку, – поспешила согласиться я, забирая со стола свои перчатки.

Там, где одна из них соприкоснулась с какой-то книгой, лежащей на поверхности, на кружеве появилось серое пыльное пятно.

– Замечательно, – просиял Габриэль.

Библиотека Замка напоминала подзапущенный склад книжного магазина, торгующего антиквариатом пополам с букинистическим хламом. Это было недалеко от истины: по словам Ренара, каждый, кому не повезло поселиться в зачарованном доме среди лесов Бергрензе, рано или поздно добавлял к начатой каким-то древним волшебником коллекции пару десятков книг очень разного толка.

Леди, которая вышла из зеркала до меня, к примеру, притащила туда «Франческу» – и бросила, как некоторые бросают в поездах и отелях дешевые романы.

Кто-то из предшественников Кондора оставил несколько записных книжек, распухших от жалоб на жизнь, Богиню и Сильвию. Кроме жалоб там было еще кое-что интересное – то самое, что помогло девушке, получившей имя Бриджет, прийти в этот мир.

Библиотека в резиденции Дара была строгой и уютной одновременно. Я запомнила ее темной и похожей на фотографию из интерьерного журнала: вылизанное до блеска, идеально чистое пространство, все на своих местах, перья и чернильницы куда-то спрятаны, пыль безжалостно истреблена.

Я иногда думала, а пользуется ли он ею вообще? Парадные интерьеры, сказал он тогда, предназначены не для того, чтобы в них жить, это – способ рассказать другим о том, кто ты есть, вызвать восторг, или страх, или зависть, или что-то еще – в зависимости от целей.

Мне было сложно представить, что кто-то еще мог сидеть в той библиотеке на ступенях лестницы, как я, и листать одну из книг – да и было ли там что-то, кроме сборников законов?

В Гнезде библиотека казалась мне тем местом, куда каждый обитатель так и норовит сбежать. Она была светлой – и из-за больших окон и огромного светового фонаря, и из-за светло-бежевого дерева, из которого были сделаны шкафы. Сам дом, в котором жили дель Эйве, их слуги и несколько человек, включая меня, связанных с этой семьей странными узами, представлялся мне спящим гигантом. Воздух в нем всегда был прохладным, свет – синеватым, время текло медленно, тягучее, как кисель, полное вязкой тишины. Для горстки людей, птицы и одного кота-фэйри дом был слишком большим, и иногда я думала, что спицы, пяльцы с вышивкой, книги и шали, которые леди Тересия оставляла в облюбованных ею местах, были чем-то вроде хлебных крошек на лесной тропе – чтобы не потеряться.

Библиотека, и еще кухня, притягивали и сохраняли тепло – возможно, потому что ими часто пользовались.

В доме Габриэля все было немного иначе. Лестницы – ýже, коридоры – короче, комнаты – чуть меньше и совсем не пустые. В местной библиотеке не было ни светового фонаря, ни второго яруса, на который можно было забраться по винтовой лесенке – только шкафы, несколько кресел с изогнутыми ножками и большое окно-арка, смотрящее в сад, окружающий дом.

Комната была круглой.

Вогнутый, как купол, потолок, украшала карта созвездий.

Рядом с окном, с обеих сторон от него, стояли кадки с какими-то деревцами.

Ни камина, ни письменного стола – только низкий столик между креслами, видимо, предназначенный для чая или кофе.

– Располагайтесь, как вам удобно, леди Лидделл, – сказал Габриэль.

Он держал руки за спиной, как будто бы не знал, куда их деть.

Я рассеянно кивнула, рассматривая ровные ряды книг – корешок к корешку, золотое тиснение, ткань и кожа, подогнанные по цветам. Никаких тебе покосившихся стопок, потрепанных брошюр, мятых свитков, безделушек, оставленных то ли по забывчивости, то ли с тайным умыслом.

Видимо, это тоже парадная комната – просто в этот раз без сборников законов.

Габриэль, кажется, заметил проступившее на моем лице восхищение. Он застенчиво улыбнулся, наклонив лицо так, чтобы скрыть эту улыбку, словно стеснялся ее.

– Я рад, что вам нравится.

– Очень, – призналась я, разглядывая лепнину над шкафами – бегущую вдоль стены широкую полосу барельефа: белые листья, цветы и книги, над которыми были помещены небольшие кристаллы.

Габриэль тоже задрал голову. На его лице вдруг появилось что-то, похожее на смесь гордости и тайной радости.

– Вряд ли это можно сравнить с библиотекой дель Эйве, – сказал он скромно. – Но мои родители предпочитали собирать не книги по магии, а сказки и истории, которые нравились им. Кабинет для работы, – добавил он, приглашающим жестом указывая на кресла, столпившиеся, как компания приземистых существ, ровно в середине. – А здесь отдыхают.

После темных комнат и неприятных взглядов здесь даже дышалось легче.

Сидя в кресле, я еще продолжала рассматривать полки с книгами, изредка бросая взгляд на их хозяина. Габриэль молчал, нервно перебирая пальцами, отряхивая с жилета невидимые мне пылинки, поправляя очки и манжеты. В свете, льющемся из большого окна, он выглядел бледным и усталым. Серые глаза за стеклами очков смотрели на мир почти печально – в те минуты, когда Габриэль не пытался улыбаться мне, словно делая вид, что все в порядке.

– А ваши родители… – начала я, ухватившись за случайную фразу, просто потому что дальнейшее молчание, как мне казалось, одинаково сильно давило на нас обоих. – Они живут не с вами, я правильно поняла?

Габриэль застыл, сомкнув кончики пальцев перед своим лицом. Вопрос, кажется, был для него чем-то вроде сильного удара, выбившего из легких весь воздух – поэтому Габриэль сделал глубокий вдох прежде, чем мне ответить:

– К сожалению, мои родители уже не живут.

Его голос звучал чисто и очень спокойно, беспечно, сказала бы я, как бывает, когда пытаются скрыть что-то важное. Мне показалось, что сказанное повисло в воздухе, как отзвук случайно задетой струны или колокольчика, висящего над дверью.

Я открыла рот, как выброшенная на мостки рыбина. В животе уже привычно зашевелилось что-то холодное и неприятное, комок ледяной бездны, оживающий от дурных вестей и нехороших предчувствий.

– Я не…

Не хотела вас обидеть, задеть, расстроить, простите, должна была сказать я, но рука Габриэля вытянулась в том жесте, которым просят не продолжать:

– Все в порядке, леди Лидделл, это было очень давно, – поспешил он успокоить меня.

И снова замолчал, глядя куда-то за оконное стекло.

Я сжала руки и поежилась, словно не в теплом доме с волшебной системой отопления сидела, а в какой-нибудь полной сквозняков лачуге.

Вот, видимо, откуда взялась леди Хеллен Хьюм, подумала я.

– Габриэль…

Он повернул голову и посмотрел на меня поверх очков – рассеянно и немного строго, словно я выдернула его из мира его мыслей и отвлекла от чего-то очень важного. Или, может быть, он боялся, что я начну приставать с глупыми, бессмысленными уже извинениями, пытаясь справиться с чувством стыда, которое, буду честной, все-таки жгло меня.

Но мне нужно было совсем другое.

– Почему Бриджет? – спросила я.

Светлые брови дернулись, придав лицу Габриэля выражение сдержанного удивления. Он, кажется, не ожидал вопроса – или в принципе того, что я так быстро заговорю снова.

– Простите, леди Лидделл?

– Я поняла, почему вы дали ей имя, – сказала я, кивнув в сторону двери, за которой был остальной дом, и с энтузиазмом прилежного ученика, которому выдалась возможность выговориться и показать, как хорошо он усвоил материал, продолжила: – Имя не может оставаться пустым, ведь так? Иначе может пристать что-то лишнее, ненужное и даже опасное. Особенно, когда речь идет о таких вот… вещах, пограничных, – я видела, что Габриэль наклонил голову чуть набок и слушал меня внимательно и удивленно. – Имя ограничивает и определяет, и тем самым оно дает защиту. У вас здесь с именами все строго, как я успела заметить.

Он улыбнулся и одобрительно кивнул:

– Я вижу, с библиотекой дель Эйве вы успели подружиться.

– У нас с ней особые отношения, – призналась я. – И все-таки, Габриэль. Выбор имени для наречения – от чего он зависит? Почему мне не дали другого имени здесь?

И упрекнули во вранье, когда я представилась Алисой, да.

– Вы ошибаетесь, – ответил Габриэль, тряхнув головой, потому что слишком длинная прядь лезла ему в глаза и щекотала кожу. – Насколько я знаю об условиях договора между вами и его высочеством, леди Лидделл, вы могли выбрать любое имя, которое бы захотели. Даже не свое. И, поправьте меня, если я не прав, именно это вы и сделали. Может быть, не в полной мере.

Я неохотно кивнула и прикусила губу, признавая его правоту.

– Смотрите, леди Лидделл, – продолжил Габриэль с тем же воодушевлением, с которым в прошлый раз рассказывал Кондору о деталях своего эксперимента. – Когда человек приходит в этот мир, ему дают имя в присутствии жреца, который свидетельствует о принятии этого имени перед некой… высшей силой, называйте ее так, как считаете нужным. Когда человеку приходится менять имя, рядом все равно присутствует кто-то, кто обладает властью давать и, главное, признавать имена – жрец, волшебник… будущий король в вашем случае, что, пожалуй, вполне равносильно и жрецу, и волшебнику, – Габриэль усмехнулся. Когда он заговорил о магии, даже его жесты изменились и стали более уверенными. – Ваше имя с этого момента принадлежит вам, и вы вольны распоряжаться им на ваше усмотрение. Оно в том числе выражает вашу волю. Определяет вас, как вы правильно сказали, ограничивает и защищает. На очень разных… уровнях, скажем так.

Он наклонился вперед, уперев локоть в бедро и положив подбородок на кулак.

– Я поняла, – сказала я. – Это я как раз поняла.

Он кивнул, чуть прикрыв глаза.

– Что касается Бриджет… мы должны были как-то ее назвать – и назвали. Согласитесь, все время говорить о девушке «она» было бы не слишком вежливо, – Габриэль сказал это серьезно, совсем без иронии, которую можно было бы ожидать. – Как в принципе не слишком вежливо говорить так о ком угодно, обладающем свободой воли. Поэтому мы дали ей имя, временно, надеясь, что она в итоге вспомнит свое…

– Но она не вспомнила?

Габриэль устало покачал головой:

– Увы, все еще нет. Это освобождает нас от части проблем, но, к сожалению, пугает меня, потому что я чувствую… некоторую вину, – признался он и выпрямился, почти брезгливо тряхнув рукой, разминая кисть. – Кондору не впервой давать имена тем, кто потерял свою прошлую жизнь, и он, как я знаю, предпочитает выбирать те, которые несут в себе… скажем, особое значение. Он верит, что они могут стать чем-то вроде талисмана. С нужным ему действием.

Он замолчал и снова посмотрел в сторону окна.

– И? – я вопрошающе наклонила голову.

– Вы, видимо, еще не до конца научились разбираться в нашей религии, леди Лидделл, – снисходительно ответил Габриэль. Мне показалось, что он высматривает что-то в саду и именно поэтому не сразу повернулся ко мне, тихо улыбаясь. – Найдите имя Бригитта в каком-нибудь справочнике по мифологии. Или спросите Кондора сами. Потому что я, увы, сам не до конца понимаю, который из смыслов нужен ему в этом случае.

Я рассеянно моргнула.

– А теперь, если вы не против, давайте обсудим что-нибудь менее… магическое, – предложил Габриэль. – Вы же впервые в Альбе?

Я кивнула, разглаживая невидимую и несуществующую складку на юбке.

Габриэль встал и подошел к одному из шкафов и, приподнявшись на цыпочки, достал с полки большую книгу в зеленом бархатном переплете.

И протянул ее мне, а сам сел в кресло, которое стояло слева, а не напротив меня.

Книга оказалась тяжелой.

– Это карты города, – сказал Габриэль с застенчивой улыбкой. Он снял очки и посмотрел сквозь них на свет, будто бы пытался проверить, не заляпались ли они. – Совершенно не представляю, чем вас занять, поэтому, если хотите, расскажу вам об Альбе все, что может рассказать человек, выросший в ней.

Большие города, сказал Габриэль, вырастали у рек, словно бы реки питали их корни. Реки же иногда давали городам имена. Альба-город родилась на берегу Альбы-реки, и любой, кто жил здесь достаточно долго, свято верил, что и та, и другая – женщины, более того – сестры.

Их обеих изображали беловолосыми и сероглазыми – на картинах, настенной росписи, в узорах витражей и гобеленов. Альба-город и Альба-река застывали в граните, мраморе и бронзе на улицах и в парках, у лестниц, спускающихся к воде, на балконах знати и площадях перед храмами. Их любили как ласковых божеств, не причиняющих зла, хотя та, которая река, не раз выходила из берегов, подтапливая ближайшие кварталы.

– Ангрийская леди считается красавицей, если ей посчастливилось родиться светлоглазой блондинкой, – Габриэль наблюдал, как я лениво листаю страницы книги, рассматривая картинки.

– Значит, я не слишком вписалась в стандарты красоты, – ответила ему я.

Не подумав и, кажется, очень зря, потому что на лице Габриэля, которое на протяжении всего его рассказа о городе, реке и их божествах было восторженно-вдохновленным, проявился испуг. Такой испуг бывает у детей, когда им говорят, что нечто, сделанное ими из совершенно невинных побуждений, – плохо, стыдно и неправильно.

– Но не надейтесь, – сказала я, улыбаясь и надеясь, что улыбка получилась достаточно теплой. – Я не собираюсь переживать по этому поводу.

Испуг сменился надеждой, та – пониманием, что я пошутила, и Габриэль улыбнулся в ответ, по-мальчишески светло. Он сощурился, вглядываясь в мое лицо так пристально и долго, что я смущенно отвела взгляд.

– Вернемся к Альбе, – предложила я. – К городу.

Габриэль нервным жестом одернул рукав белоснежной рубашки, словно тот мешал ему.

Зимой Альба, по версии Габриэля, была отвратительным местом – промозглым, серым и унылым. Снег здесь выпадал нечасто и долго не задерживался: даже если в декабре он валил хлопьями, к середине зимы куда-то исчезал, смешивался с копотью и пылью. Альба становилась серо-бурой, сплошной камень и подтаявший лед, тонкий и грязный, и такой же тонкий и грязный слой облаков, за которыми скрывалось тусклое, холодное зимнее солнце. Зимние праздники, Солнцестояние и следующие за ним Двенадцать ночей, приносили в город волшебство, но стоило отгореть последним свечам на алтарях – и Альба, холодная, как истинная леди, куталась в неприятный сумрак, как в шаль.

Ближе к февралю в городе почти не оставалось людей – тех людей, которые жили вокруг Габриэля, поняла я, всех этих наделенных достаточным количеством власти и богатства господ, которые могли позволить себе удрать в пригородные поместья и фамильные замки, где предавались развлечениям вроде зимних пиров, ленивых визитов друг к другу – или чем они там еще занимались? Альба засыпала – до середины весны, и ничего интересного в ней обычно не проходило. И вторая Альба, река, тоже дремала, иногда – под тонким слоем рыхлого, непрочного льда, который легко разбивали багры и обитые железными полосами весла лодок.

– Но в этот раз, – добавил Габриэль, пока я лениво листала страницы, делая это больше из вежливости, чем из искреннего интереса. – В этот раз, возможно, что-то пойдет не так.

Конечно, подумала я, улыбаясь: если уж я где-то замешана, то все точно пойдет не так.

– Ну, – он смутился. – В город вернулась леди Катарина, и…

Он не успел договорить.

Дверь открылась без стука, только с легким щелчком, и мы оба повернулись, испуганно дернувшись.

Кондор застыл, скрестив на груди руки и привалившись плечом к косяку, с таким выражением на лице, словно его заставили выпить стакан лимонного сока.

– Я рад, что вы нашли общий язык, – сказал он нам не без странного ехидства, словно был обижен, что мы оставили его на растерзание вредной тетушке, а сами подло свалили в уютную библиотеку. – Но, к сожалению, Мари, мне нужно похитить вашего собеседника.

Габриэль вскинулся и осторожно, извинившись передо мной, поднялся и вышел в коридор. Мне показалось, что он двигался, втянув голову в плечи, будто бы ожидал каких-то неприятностей там, в глубине дома. Кондор посторонился, пропуская его, а потом посмотрел на меня.

– Не скучайте, леди Лидделл, – бросил он мне, с усмешкой рассматривая книгу на моих коленях. – Мы скоро вернемся.

И он закрыл дверь снаружи, оставив меня одну.

Кармиль оказалась права.

Не прошло и месяца, как Амелия поняла, что мир вокруг изменился. Это было похоже на нарастающий гул водопада, если идти к нему по тропе: сначала он кажется просто шумом, одним из множества шумов окружающего мира, но чем ближе ты оказываешься, тем громче он нарастает, пока ты не замираешь у обрыва, глядя на стремящуюся вниз воду. В детстве Амелия видела водопад – один раз – и помнила, как летели вокруг брызги и сияло множество радуг.

Она стояла там, пока матушка больно не схватила ее за руку – пыталась докричаться, чтобы Амелия отошла от края обрыва, но не могла. Шум падающей воды поглощал все другие голоса мира.

Так и сейчас.

Слуги начали вести себя иначе, из кладовых доставались ткани и старые платья, детская одежда и столовое серебро. Леди Алексиана стала появляться чаще, чем обычно, и они с леди Катариной исчезали, прятались в стенах кабинета, куда-то уходили, переговаривались, почти ругаясь, и замолкали, стоило кому-то из девочек появиться рядом.

Потом вместе с леди Алексианой снова пришел лорд Дамиан, но в этот раз ни Амелия, ни кто-то из ее сестер не интересовал его. Встретив их с Кармиль в коридоре, застывших у вазы и пытающихся сделать вид, что они здесь случайно и совсем не пытались подслушивать, лорд Дамиан лишь вежливо кивнул им обеим, так же вежливо поинтересовался, как у них дела, и с ласковой улыбкой пообещал в следующий раз принести с собой какие-нибудь милые безделушки:

– Я редко бываю в домах, где есть дети, – признался он. – И не привык таскать в карманах диковинки и сладости. Но, милые дамы, по всей видимости, мне придется исправлять некоторые свои привычки. А теперь прошу меня извинить, – он поклонился им, стройный, легкий и куда менее строгий, чем в прошлый раз. – Ваша матушка очень хочет пообсуждать со мной какие-то важные и невероятно скучные вещи.

Подслушать не получилось – Амелия и Кармиль пытались уловить хоть что-то, сидя в междустенье, но все голоса и звуки в кабинете матушки превратились в неясный шум.

Потом, еще через неделю, леди Алексиана привезла с собой трех девушек в светло-серых платьях, а они – ворох журналов и альбомов с образцами ткани, флаконы духов, шкатулки с украшениями и искусственными цветами, ленты, бусины и веера.

Именно здесь, сидя на стуле и перебирая лоскутики разных оттенков шелка, вклеенные в тяжелый альбом, Амелия поняла, что Кармиль действительно была права.

Все сложилось одно к одному и стало предельно ясно.

Шум водопада звучал отчетливо и ярко, и можно было почувствовать запах воды.

В ноябре вдруг стало теплее и вместо долгожданного снега шли дожди, то яростные и страшные, с тяжелыми тучами и пронзительным ветром, пригибающим деревья почти к земле, то тусклые, долгие, похожие на водяную взвесь, повисшую в воздухе. Ноябрь взял свое у леса и парка, оставив деревьям жалкие обрывки их крон. Ночи стали длинными и темными и пахли свечным воском, опавшими листьями и густым травяным дымом, когда эти листья сжигали.

Эривэ преображался. Исчезли некоторые картины и вазы, в дальних залах мебель спряталась под чехлами, двери закрылись в последний раз, и щелкнули ключи. Часть слуг разъехалась, получив расчет – леди Катарине было невыгодно оставлять их в опустевшем поместье. Часть тоже уехала, но без расчета, куда-то далеко, в новый дом. Амелия заметила, что из библиотеки пропали некоторые книги – их места на полках оказались пустыми и зияли, как дыры в ряду ровных белых зубов.

Кармиль завела себе привычку сбрызгивать щетку для волос лавандовой водой, отчего ее подушки теперь все время пахли лавандой. Днем же Кармиль носила то одни, то другие духи из тех, которые сама себе выбрала – три красивых флакончика из цветного стекла поселились на ее столике перед зеркалом. Она бегала за Амелией по саду, когда они выходили гулять, пританцовывала и щебетала и о духах, и о поясах, и о кружеве, которым планировала украсить подолы своих юбок, и о том, что лорду Дамиану следует думать не о сладостях и диковинках, если он хочет быть милым, а о цветах и коробках с перчатками и веерами. «Но, конечно, это было сказано лишь из желания показаться милым, а не от чистого сердца», – добавляла Кармиль и намеренно дулась.

Амелия смотрела на то, как уходит в сон сад, как к небу поднимается дым от костра, зажженного садовниками, как весь мир вокруг укутывается в опавшие листья перед хладом и голодом зимы. Амелии казалось, что Эривэ умирает вместе с осенью, и, когда они уедут – а в том, что они уедут, она уже не сомневалась, – этот дом будет похож на парк и на лес, такой же пустой, спящий в темноте, тихий и печальный.

В начале декабря леди Катарина сказала им, что они уезжают.

– Как вы, должно быть, поняли, – сказала она, когда вся семья, включая Фредерику и ее кормилицу, собралась за ужином, примостившись на самом краю огромного стола, рассчитанного на куда более многочисленную публику. – Мы переезжаем в Альбу через пару недель. Это сюрприз для многих и, к сожалению, мой личный дом все еще не в том состоянии, чтобы мы могли достойно жить в нем, поэтому первое время придется пожить у леди Алексианы. Она любезно согласилась предоставить нам комнаты, – вдовствующая герцогиня поправила на плечах графитово-серую шаль, в которую куталась, потому что из-за высоких потолков в столовой было почти холодно. – Я решила, что, раз вы обе выросли, я должна пожертвовать своим трауром во имя вашего будущего, – на ее губах появилась странная улыбка, торжественная и скорбная одновременно. Взгляд леди Катарины переместился на Фредерику – и улыбка опять изменилась, став ласковой до приторной сладости. – И во имя будущего Фредерики.

Никто не был удивлен: ни принцессы, узнавшие то, о чем они уже догадались, ни их мать, которая то ли не ожидала удивления, то ли приняла его отсутствие за своеобразное проявление радости.

Но уехали они не через пару недель, а на утро после солнцестояния, потому что Фредерика умудрилась заболеть и задержать тем самым всех в полупустом поместье.

Кармиль подарила Амелии пузырек лавандовой воды, Амелия подарила Кармиль ее портрет – в бледно-розовом платье, с венком из весенних цветов на голове. Самая длинная ночь стала последней ночью здесь, и они обе сидели в комнате Кармиль, жгли свечи и говорили, замирая, когда в соседней комнате ворочалась нянька младшей сестры.

Потом был экипаж и короткая дорога к порталу через лес и поля, покрытые слоем первого в Эривэ снега, не тающего, чистого и пушистого. Амелия ежилась и сонно хмурилась, потому что было зябко и очень хотелось спать, Кармиль смотрела в окно с какой-то странной надеждой во взгляде, Фредерика ворочалась и возилась на коленях у няньки, донимая вопросами матушку и всех остальных, а за экипажем на черном, как ночь, тонконогом коне ехал лорд Дамиан, красивый, как принц из сказки, и пугающий, как дух болот.

В этот раз Кондор постучал прежде, чем открыть дверь и войти. Впрочем, мне было настолько все равно, что я даже ничего не сказала в ответ на стук, только коротко посмотрела на Кондора и отдернула руку от корешка книги, которую очень хотела вытащить и посмотреть. За какое-то время, пока я была одна, я успела разобраться, что к чему в этой комнате, и очень надеялась найти себе что-нибудь почитать, если кое-чей разговор затянется на пару часов. К счастью, не пришлось.

– Надеюсь, ты не успела заскучать, – сказал Кондор слишком уж жизнерадостным тоном.

Он улыбался, но как-то нервно, и, кажется, был очень рад сейчас оказаться здесь, а не где-то снаружи.

– Нет, что ты, – ответила я, спрятав руки за спиной. Мой взгляд устремился к потолку. – Я научилась весьма успешно развлекать сама себя.

Кондор то ли не заметил моего ехидства, то ли решил его проигнорировать. Он прошел вперед и встал за одним из кресел, положив руки на его спинку и вцепившись в нее так, что, пожалуй, при желании его можно было бы вынести отсюда только с этим креслом.

– Если ты не против, мы можем идти, – сказал маг спокойно.

Я изобразила на лице удивление:

– Я не против, – сказала я. – Если, конечно, у тебя нет больше никаких очень важных дел. В ином случае, я нашла тут кое-что интересное, и…

– Мне бы очень хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда, – вдруг совершенно искренне признался Кондор. – Лучше дома, под кроватью, откуда меня не достанут, – добавил он с недоброй усмешкой. – И не заставят делать то, о чем сами не имеют никакого представления.

Он замолчал, ожидая чего-то. Я лишь пожала плечами.

– Как там Бриджет? – спросила я. – Голова больше не болит? То есть, я не сомневаюсь, что после твоей помощи уже не болит, но на твоем месте я бы посоветовала держать ее в комнате, где есть, чем дышать. Просиди я полдня в таком сумраке, у меня бы не только башка разболелась.

Кондор усмехнулся и провел рукой по волосам. Жуткое напряжение, которое сквозило в его жестах и позе, наконец, немного отступило. Я почувствовала, что меня тоже отпускает, и сделала шаг вперед.

– Это все ты, – сказал Кондор, наблюдая за мной со странной сосредоточенностью.

– Скажи, что я еще и в этом виновата, – фыркнула я и скрестила руки на груди.

– Хорошо, не ты, а ваши общие воспоминания, – кивнул он с извиняющейся полуулыбкой. – Я думаю, что она пытается вспомнить, кто ты такая, у нее, конечно, не получается… а дальше – сама знаешь, что происходит.

– Ага, – сказала я. – Хорошо помню.

– Что-то блокирует ее память, – Кондор оторвался от кресла и отряхнул рукава сюртука. – В том числе поэтому мне все еще не удалось эту память восстановить. И, к сожалению, я даже не могу с уверенностью сказать, когда именно все пошло не так. Со всех других точек зрения она совершенно здорова. И, к слову, очень умная.

Последнее он сказал с каким-то удивлением, которое, кажется, пытался скрыть.

– А о чем вы тут говорили?

Вопрос застал меня врасплох, потому что я думала, что сейчас меня снова цапнут за руку и уволокут прочь из библиотеки, по коридору и вверх по лестнице, к зеркалу, стоящему в башне. Через него мы уйдем в Галендор, где меня ждало вечернее чтение для Тересии, вид на заснеженный сад и волшебный ворон, который будет следить за всем, что я делаю.

– Ни о чем, – я мотнула головой, но наткнулась на пристальный и полный недоверия взгляд – Так… Габриэль рассказывал мне про Альбу.

– Чудесно, – оскалился Кондор и посмотрел в окно. Я заметила, что стало светлее. Полог туч развеялся и на небе осталась тонкая облачная дымка. – Ты права, леди Хьюм стоит почаще оставлять шторы раскрытыми. Жаль, она не послушает моего совета, – он повернулся ко мне и знакомым уже жестом вытащил из воздуха свое пальто. – Напомни, милая, ты оставляешь одежду в прихожей или в своей комнате?

– В прихожей, – моргнула я, с непроницаемым лицом наблюдая, как он провернул тот же фокус, но в этот раз с тем пальто, которое я надевала, когда нужно было выбраться на прогулку куда-то в город. – А если бы я ошиблась?!

– Пришлось бы пришивать воротник или рукав, – Кондор улыбался так, что едва не сиял. Я подумала, влезая в любезно поданное мне пальто, что давно не видела Кондора таким вот… таким. Открытым и ясным, почти беспечным, будто бы уверенным, что он может если не все в этом мире, то уж точно большую часть из того, что задумал.

Наверное, таким он был, когда мы впервые гуляли по за пределами Замка. Или когда он забирал меня от модистки, чтобы показать мне Арли. Потом, что бы мы ни делали, на лице Кондора всегда было какое-то беспокойство. Сейчас оно снова исчезло – или его искусно спрятали от меня.

Или он просто по-человечески выспался.

– Я думаю, что мы оба немного засиделись в четырех стенах, – сказал Кондор и все-таки сцапал меня за руку. – И что-то мне начинает казаться, что у меня тоже голова разболелась.

В коридоре мы едва не налетели на Габриэля и так и застыли друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки. Габриэль не сразу понял, что с нами не так, и несколько секунд смотрел на нас, вытянув голову вперед, как настороженный зверек. Наконец эта рассеянность сменилась удивлением:

– Откуда вы…

– Хочу показать леди Лидделл город, – сказал Кондор, крепче сжимая мою руку. – То, что успею.

– А, – Габриэль снял очки, словно проблема была в них – и без очков на его носу он не увидит нас, как десять минут назад, без верхней одежды. Габриэль моргнул и вернул очки на место. – Я не помню, чтобы вы были в пальто, когда пришли сюда.

– Все верно, тебе не показалось, – ответил Кондор, делая шаг вперед.

Я же не двинулась с места, все еще держа его за руку.

Было что-то такое сейчас в Габриэле, что заставило меня остановиться.

– В чем дело, Мари? – спросил Кондор спокойно и устало.

Он обернулся, удивленный моим тихим бунтом, но, кажется, не торопился злиться.

– Может быть, господин Моррис хочет пойти с нами, – осторожно предположила я, глядя Кондору в глаза.

Потому что господин Моррис напоминал мне сейчас грустного мальчишку, с которым никто не хочет играть. Стоит ему выйти во двор – и все вдруг разбегаются.

Волшебники переглянулись и, как мне показалось, синхронно помрачнели.

– Увы, леди Лидделл, сегодня никак, – Габриэль развел руками. – У меня… дела.

Кондор с полуулыбкой кивнул и отпустил мою руку. Мрачная тень с его лица исчезла так же быстро, как появилась.

– В следующий раз, леди Лидделл, – сказал Габриэль чуть бодрее. – Я буду рад чести сопровождать вас. И просто буду рад вас видеть – в любое время.

Он протянул мне ладонь, и я, помедлив пару секунд, потому что не была к такому готова, пожала ее.

– Мы вернемся меньше, чем через час, я думаю, – рука Кондора легла мне на плечо. – Не хочу искать другое зеркало.

За границами дома господина Морриса начиналось неизведанное.

Кондор тащил меня вперед так уверенно, словно бы мы не на прогулку вышли, как он утверждал, а торопились на званый обед у какой-нибудь леди Хеллен Хьюм, которая будет недовольно поджимать губы и фыркать на нас, если мы опоздаем больше, чем на десять минут.

Поэтому Альба, красивая Альба, все ее фасады и садовые ограды, мелькала рядом, пока я шла мимо нее.

Солнце окончательно вылезло из-за облаков. Я вдыхала свежий, холодный воздух, пахнущий морозом, листьями и дымом, идущим из труб, и иногда, когда мы проходили рядом с какой-нибудь дамой, прогуливающейся по своим делам, еще и чужими духами.

– О чем задумалась? – вдруг спросил Кондор.

Видимо, наше общее молчание ему надоело. Он сбавил шаг и перестал сжимать мою руку так, словно я вот-вот вырвусь и нырну в какой-нибудь переулок, чтобы потеряться в глубине города и непременно встрять в неприятности.

Я пожала плечами:

– О том, что опять попала в какое-то странное место.

– Надеюсь, ты не думаешь, что весь город выглядит так? – не без ехидства уточнил он.

– Конечно, нет, – я усмехнулась. – Я прекрасно понимаю, что твои знакомые в большинстве своем живут в особенных местах. Обычно там, где на одного человека полагается с десяток комнат, пара лакеев и обед подают на серебряных тарелках.

– Ага, – он кивнул. – А другие живут в еще более особенных местах.

– В смысле?

– Так, – он тряхнул головой, словно отмахиваясь от назойливой мошкары, и разжал пальцы, наконец отпустив меня. – Не обращай внимания. Мы почти пришли.

– Я думала, мы просто гуляем, – сказала я.

– Мы просто гуляем, – отозвался Кондор. – Но я хочу посмотреть один… особенный дом, он недалеко.

Мы свернули за угол, и я была слишком увлечена тем, что смотрела под ноги, поэтому не сразу заметила, что город вокруг изменился. Перед нами, сразу за небольшой площадью с фонтаном, начинался парк, отсеченный от остального города узким каналом и высокой, изящной оградой, за которой виднелись тропинки, статуи, деревья и небольшое озеро с беседкой посередине.

Мы остановились там, где мостовая переходила в узкий берег, резко спускающийся к холодной черной воде, схваченной тонкой пленочкой робкого льда. Я не заметила ни уток, ни голубей, вообще никакой живности. Только прошлогодняя трава, бурая и подгнившая, выглядывала из-под тонкого слоя снега.

Кондор задумчиво убрал руки в карманы и никак не отреагировал на то, что я положила ладонь ему на сгиб локтя. Он смотрел вперед, туда, где за силуэтами тонких черных деревьев, низких, с узловатыми кронами, просвечивали белые стены высокого дома. Бело-синий, с золотом, этот дом больше напоминал уменьшенную копию дворца в Арли, чем один из особняков, которые мы оставили за спиной.

Я не знала, что Кондор пытался высмотреть. Мне показалось, что сад был пуст и заброшен, но аллея выглядела слишком ухоженной, кто-то успел очистить ее от выпавшего ночью снега.

– Только не говори мне, что здесь живет твой дядюшка, – сказала я, переступив с ноги на ногу, потому что пальцы начали замерзать. – И у тебя возникло резкое желание проведать, как он там, без тебя.

– Нет, – ответил Кондор. – Мой дядюшка предпочитает жить за пределами города. А здесь живет кое-кто другой.

– М? – я подняла голову.

Кондор продолжал смотреть вперед, не улыбаясь. По его лицу сейчас вообще нельзя было сказать, что происходит и зачем мы здесь, потому что оно было непроницаемым, словно волшебник относился к обитателю красивого дома с полным равнодушием.

– Одна леди, – ответил он, наконец. – Которая недавно сюда вернулась. После долгого, очень долгого отсутствия.

Я смутилась.

– Не переживай, это никак не связано с моими любовными драмами, – оскалился Кондор, будто бы услышал мои мысли. – Я бы никогда не связался с леди Катариной по доброй воле. Только по приказу его высочества, который попросил удостовериться, что наш мышонок посажен в кукольный домик.

Черты его лица вдруг стали неприятно-хищными, словно чародей замыслил недоброе, и сейчас получше размышлял, как бы это недоброе провернуть, не привлекая к себе внимания.

Я легко сложила в уме два и два и чуть приоткрыла рот от изумления, когда поняла, рядом с чьей землей мы сейчас стоим. Мои пальцы потянулись к брошке, скрепляющей воротник пальто у горла, словно бы она была оберегом, а не просто куском серебра с перламутром.

Кондор покосился на меня и хмыкнул, видимо, разглядев в моем изумлении все, что нужно. Он вынул правую руку из кармана и выставил ладонь вперед, словно осторожно коснулся невидимой стены. Пальцы в воздухе прошлись по этой стене, как по клавишам, и Кондор сосредоточенно сжал губы и нахмурился. Я застыла в паре шагов, не решаясь сказать что-то. Даже двигаться было страшновато, потому что воздух, только что по-зимнему свежий, вдруг стал густым и тяжелым, а небо, еще недавно ясное и солнечное, потемнело, как перед грозой.

Под пальцами Кондора мелькнули едва заметные синеватые искры.

Решетка и деревья за ней качнулись, словно от порыва очень сильного ветра, налетевшего извне. Только ветер этот, пронесшийся по парку так, что кроны деревьев недовольно закачались из стороны в сторону, не тронул ни моих юбок, ни волос волшебника. С этой стороны ограды ветра не было.

Уголок губ Кондора дернулся вверх.

– Пойдем, леди Лидделл, – сказал он, стряхивая с кисти что-то, невидимое мне. – Здесь мы все уже посмотрели.

Он положил руку мне на плечо. Я не сразу поняла, что должна делать, словно бы волшебство, сотворенное рядом, заставило меня оцепенеть. Пришлось моргнуть и вспомнить, как делается вдох. Небо резко посветлело, до ярких пятен перед глазами, а воздух снова стал морозным и свежим.

– Что… что это было?

– Проверил, так ли крепки здесь стены и замки, как говорят, – ответил Кондор как ни в чем не бывало. – Пойдем, а то замерзнешь. Ботинки у тебя немного… не для долгих прогулок.

Я сделала шаг, чуть не оступившись, потому что ноги не сразу захотели меня слушаться, и, пользуясь заминкой, обернулась.

На миг.

Дом стоял так, как стоял, совершенно ничего не поменялось.

Только еле заметно пахло грозой.

За прошедшие пару недель у меня появилось пять платьев, каждое из которых делало меня похожей на кого-то другого. Я искренне считала, что этого вполне достаточно, на что Элси, швея из салона госпожи Фонс-Флорал, задорно смеялась, откинув голову назад. Она находила это забавным, это – и многие другие вещи, которые я говорила или делала, вопросы, которые я задавала, мои жесты и то, как я смотрела на себя в три больших зеркала, отражавших меня с разных сторон.

Платья лежали в моей комнате, в длинных и узких коробках, похожих на гробы. Только вряд ли даже кукольные гробы делали из картона, обтянутого яркой тканью с узором из лилий и незабудок. Я иногда открывала самую верхнюю, чтобы дотронуться до тонкого серо-стального бархата, просунув руку через слой шуршащей бумаги. Из коробки пахло пудрой, цветами и немного бумажным клеем. Испытывала я при этом странный трепет, похожий на тот, который охватывает тебя перед утренниками в младших классах: холодно и волнительно, ты наряжена, как куколка, тебе впервые позволили надеть тонкие колготки, поэтому школьные сквозняки особенно больно кусаются.

Конечно, мои костюмы снежинок и фей зимы и рядом не стояли с тем, что сделала госпожа Фонс-Флорал.

Эта женщина, госпожа Фонс-Флорал, очень любила красивые вещицы, и своих заказчиц, как мне казалось, пыталась превратить в такие же красивые вещицы.

Некоторые девочки, правда, отчаянно не желали превращаться, поэтому платьев было только пять. На этом я хотела остановиться, и причина была совсем не в том, что каждый раз, стоя на низкой ступеньке с разведенными в стороны руками, пока меня оборачивали измерительными лентами и отрезами ткани или надевали на меня что-то из заготовок салона, я испытывала легкий стыд за потраченные на меня деньги. Счета мне даже не показывали. Причина была в другом.

В шелесте ткани, когда я двигалась. В том, как ребра корсета врезались в мои собственные ребра, стоило мне попытаться сесть чуть свободнее. В том, как я путалась в тяжелой бархатной юбке. В том, что я все еще не знала, что делать с волосами и руками, не знала, как двигаться, чтобы не испортить изящные складки широкого пояса, чтобы не встретиться с коварными гвоздями или крючками, не наделать затяжек и не оступиться.

Я была очень рада, что на примерки со мной ходила Лин, а не Присцилла, но подозревала, что Присцилла отлично знала и о содержании пяти коробок в моей комнате, и о их стоимости. То ли ей было все равно, то ли она ждала, как я себя поведу, когда окажусь в одном из своих платьев посреди сияющего волшебными кристаллами и свечами зала во Дворце-на-Острове.

И чем ближе становился день, когда это должно было произойти, тем больше я ловила странных взглядов и тонких улыбок, адресованных мне. Леди выжидала. И наблюдала. Я старалась показать, что вложенные в меня усилия не прошли даром.

Но, честное слово, я бы с радостью кинулась в ноги лорду Парсивалю и его сестре, умоляя разрешить мне остаться здесь, рядом с библиотекой и холмами, по которым можно было гулять и не думать ни о платьях, ни о правилах, ни о двух золотоволосых принцах, рядом с которыми я должна буду провести несколько месяцев. Или чуть дольше, как мне повезет.

Чудовища, живущие за гранью реальности, на той, другой стороне мира, пугали меня меньше, чем учтивые улыбки с этой стороны. Может быть, потому что дель Эйве дали мне защиту от этих чудовищ, а вот от клыков и когтей Двора у меня защиты не было. Только кольцо, распознающее яды, заученные правила этикета и собственный здравый смысл.

Мы покинули Гнездо сразу после завтрака, а вернулись – после обеда, когда сумерки уже начинали сгущаться, через портал за кабинетом лорда Парсиваля. В самом кабинете нас ждал зажженный фонарь с кристаллом и тишина. Я бы вообще не придала этому никакого значения, подумав, ну, фонарь и фонарь, но Кондор остановился, выпустил мою руку, в которую вцепился перед шагом в зеркало там, в Альбе, и вытащил из-под фонаря лист бумаги, одновременно с этим щелкая пальцами, чтобы в кабинете зажглись остальные светильники.

Я зажмурилась.

Кондор недовольно цыкнул:

– Если ты надеялась, что на сегодня с практикой светского общения покончено, милая, боюсь, я должен тебя огорчить.

– Что там? – я подалась вперед.

– У нас гости, – сказал Кондор, с кислой миной складывая лист и пряча его в карман, несмотря на мое показательное возмущение. – Там ничего интересного, Мари, не хмурься. Пара язвительных строк от моей тетушки с краткой характеристикой господина Форжо, который должен был сегодня встретиться с моим о тцом, но оказалось, что у него есть еще дело к тебе, милая. Невероятно важное, судя по всему. Пойдем, – его рука мягко легла мне на спину, приобнимая. – Быстрее выясним, что случилось, быстрее избавимся от него.

Я успела столкнуться с Форжо уже трижды – в ресторане, где он был на свидании с рыжеволосой Джейной из Враньего Дола, во дворце в тот день, когда я ставила свою подпись в контракте с Даром, и потом еще раз, после разговора у Феликса – тогда Андре вошел в залу, чтобы, как я догадалась, намекнуть его высочеству, что разговор пора заканчивать, и все-таки не удержался от того, чтобы задать мне несколько вопросов.

Кондор относился к Андре Форжо, молодому и уже знаменитому историку и литератору, с каким-то странным предубеждением. Я не знала, шло это от нелюбви Кондора к Феликсу и ближнему окружению младшего принца, или же это было нечто иное, связанное с личностью самого Андре. У меня он особой приязни тоже не вызывал, уж скорее меня пугало его внимание – каждый раз возникало ощущение, что с тобой играют в тонкую, еле заметную и опасную игру.

Нас ждали в гостиной – в той, темно-синей, куда я попала в свой первый визит в этот дом. В камине горел огонь, пахло травами, дымом, имбирным печеньем и неприятностями. Леди Присцилла сидела с идеально ровной спиной, держа в одной руке блюдце, а в другой – тонкостенную чашку. Она сидела слева от лорда Парсиваля, который молчал, чуть подавшись вперед, словно пытался лучше рассмотреть гостей – Андре и сидевшую рядом с ним девушку, в которой я с удивлением узнала Элси.

На диване, который, конечно же, заняла леди Тересия, лежала еще одна коробка, отделанная тканью с узором из лепестков. На этой коробке стояла другая, гораздо меньше, круглая. Ренар, застывший за спиной леди Тересии, словно бы ему было велено охранять ее спокойствие, стоял, скрестив на груди руки. Он улыбался – открыто и светло, но, когда мы зашли в комнату, мне почудилось в воздухе такое напряжение, что сам воздух казался густым и тяжелым.

Корвин, сидящий на каминной полке, хрипло каркнул и, тряхнув головой, посмотрел на нас.

Удивительно, подумала я, все в сборе.

Кондор покосился на меня со знакомым уже кривым оскалом и подмигнул мне, прежде чем обратиться ко всем остальным.

– Приятно видеть вас всех в одной комнате, – сказал он, подталкивая меня вперед. – Рад встрече, господин Форжо. Надеюсь, мы не заставили вас слишком долго ждать?

Форжо поднялся с места, тонкий и красивый, как божество. Он был одет по моде Арли – в яркий бархат и тонкий шелк, и здесь, в доме, хозяева которого предпочитали оттенки траура, казался экзотической птичкой, попавшей в вольер к воронам. Короткие светлые волосы были аккуратно уложены, рукава сюртука украшала серебряная вышивка, на шейном платке блестела брошь с камнем того же цвета, что и глаза ее хозяина – я помнила, что они были сине-зелеными, как море на красивых открытках.

– Нет, что вы, – сказал Андре. Он пожал протянутую ему руку Кондора и повернулся ко мне, сияя улыбкой. – Я ждал не больше, чем должен ждать незваный гость, у которого важное дело к одной очень занятой особе. Рад вас видеть, леди Лидделл, – он замер, ожидая от меня чего-то.

Я не без укола беспокойства протянула руку – как полагается, в кружевной перчатке, – и Андре поднес ее к губам, чуть наклонясь вперед.

Его дыхание было теплым.

Я сделала глубокий вдох и почувствовала еле заметный запах гиацинта.

– Проходите, леди Лидделл, садитесь и выпейте пока чашку чая, – сказал лорд Парсиваль, тепло улыбаясь мне. – Господин Форжо рассказывал нам о своем недавнем путешествии в Маревельд. Думаю, будет вежливо дать ему возможность закончить рассказ, а вам – перевести дух.

Кондор усадил меня в кресло рядом с Присциллой, вручил чашку и блюдце и отошел ближе к камину, чтобы погладить Корвина. Кажется, он сделал это специально, чтобы выиграть время для какого-то важного решения. Я сделала глубокий вдох, отгораживаясь от мира чашкой, в которой был чай с добавлением трав, специй и меда.

Присцилла рядом со мной молчала, плотно сомкнув губы. Она наблюдала, терпеливая, как змея.

Пока Форжо, улыбаясь и изящно жестикулируя, рассказывал об отвратительной погоде Северо-Запада, рядом с которой даже туманы Альбы кажутся ласковыми котятами, я проследила за взглядом Присциллы. Леди дель Эйве посмотрела на племянника, который гладил по клюву льнущую к нему черную птицу, и улыбался, потом коротко глянула в сторону леди Тересии, недовольно дернула бровью, заметив улыбку Ренара, обращенную ко мне, и вернулась к Форжо. Точнее, к тому, кто был с ним рядом. Элси сидела не в кресле, а на чем-то вроде скамейки – без спинки, чуть ниже, чем вся остальная мебель. На девушке было серое платье, которое носили все швеи в салоне госпожи Флоры, без отделки и украшений. Ее руки лежали на коленях, нервно сжатые, лицо было бледным, глаза – покрасневшими, с глубокими тенями вокруг, словно бы Элси катастрофически не высыпалась несколько дней подряд.

– Невероятно интересно, господин Форжо, но, боюсь, мне нужно оставить вас, чтобы отдать кое-какие распоряжения, – сказала Присцилла. – Возьми у меня чашку, милый, – обратилась она к Кондору, тонко улыбнувшись. – Будь так добр.

К моему удивлению, тот лишь послушно кивнул и исполнил ее просьбу. Более того, он без единого возражения помог тете встать, позволив опереться на свою руку. Присцилла выглядела довольной и злой. Ее ладонь легла на мое плечо:

– Удачной примерки, леди Лидделл, – сказала Присцилла. Я чуть не закашлялась, но ее пальцы впились в мое плечо едва не до боли. – Очень надеюсь, что вам понравится то, что вы увидите.

– Собственно, я здесь ради этого, – сказал Форжо, проводив Присциллу задумчивым взглядом. – У меня для вас подарок, леди Лидделл, – он повернулся ко мне. – От принца Феликса, который узнал, что вы невероятно скромны в своих вкусах и собираетесь обойтись всего пятью платьями.

– Так, – сказала я, опуская руки на колени. Чашка звякнула о блюдце чуть громче, чем мне бы хотелось.

Наверное, еще и потому, что вокруг на секунду повисла пронзительная тишина.

Форжо с довольным видом откинулся на кресло, положив руки на подлокотники. Мне показалось, что стоило Присцилле выйти из комнаты, как краски его костюма стали ярче.

– Я в любом случае должен был увидеться с лордом Парсивалем сегодня, – продолжил Форжо.

Лорд Парсиваль усмехнулся.

– И мой принц решил дать мне еще одно задание, – Форжо по-хозяйски дотронулся до локтя Элси. – У госпожи Фонс-Флорал были ваши мерки, но она попросила одну из девушек сопровождать меня, чтобы в случае чего подогнать платье. Ваш патрон разрешил мне увидеться с вами, леди Лидделл, хотя и предупредил, что вы можете отсутствовать. Но раз вы теперь здесь…

Он замолчал, глядя на меня со странным торжеством.

Леди Тересия радостно прикрыла рот рукой:

– Это большая честь, милая, – сказала она, и Ренар, стоящий за ее спиной вдруг помрачнел.

Я посмотрела на Кондора, который успел проводить Присциллу и вернуться к камину. Корвин сидел у него на плече и пытался заставить хозяина играть с ним, охотясь за его пальцами.

– Конечно, – сказал Кондор, перехватив мой обеспокоенный взгляд. – Твой выбор, Мари. Думаю, ты не в праве отказаться от такого подарка.

Форжо улыбнулся еще более самодовольно, и я почти не сомневалась, что они с Феликсом точно задумали какую-то шалость.

Я перевела взгляд на лорда Парсиваля. Тот не хмурился, но и не спешил улыбаться, как Тересия. Он вскинул подбородок и посмотрел на Андре Форжо хитро и строго. Так он иногда смотрел на меня, когда мы оказывались за одним столом во время обеда или ужина, или когда я сталкивалась с ним в библиотеке – и краснела, словно бы меня застукали за чем-то постыдным и запретным, а не за чтением учебников по истории, географии и этикету.

Мне всегда казалось, что лорд Парсиваль видит всех насквозь.

Может быть, так оно и было.

– Платье – такая, казалось бы, ерунда, правда, господин Форжо? – спросил он, небрежно махнув рукой. – Юные леди меняют их быстрее, чем вянут цветы, которые мы им дарим. Я отношусь к леди Лидделл если не как к собственной дочери, то как к дорогой племяннице, вверенной мне, чтобы я защищал ее интересы и оберегал от глупых и опасных поступков, к которым юные леди тоже, к сожалению, склонны. Особенно, когда речь идет о подарках.

Он повернул голову в мою сторону и улыбнулся – очень тепло, словно я действительно была его дорогой племянницей.

Моя рука задрожала, чашка снова звякнула о блюдце.

– Леди Лидделл показала себя крайне благоразумной девушкой, и мне бы хотелось, чтобы в ее жизни не возникло обстоятельств, в которых ее здравый смысл и честность столкнутся с чем-то непреодолимым, – продолжил мой патрон, улыбаясь уже не мне – и уже не так тепло. Форжо подобрался и самодовольство из его позы исчезло. – И как ее покровитель, я считаю своей обязанностью в подобной ситуации всячески ей помогать. Даже если речь пойдет о такой ерунде, как платье, которое вдруг оказалось настолько важной ерундой, что вы привезли его лично, не дожидаясь очередной примерки, на которую леди Лидделл сама пришла бы к госпоже Флоре в ближайшие дни.

– Мой принц не хотел ждать, – ответил Форжо. В его голосе не было ноток страха, было что-то другое – милое и почти приторно-сладкое.

– При всем моем уважении к его высочеству, – сказал Парсиваль. – Но молодые лорды бывают не менее импульсивны и нетерпеливы, чем юные леди. Я это прекрасно понимаю, – Парсиваль рассмеялся. Мне показалось, что Кондор едва сдержался, чтобы показательно не раскашляться. – Если леди Лидделл сочтет себя достойной подарка его высочества и если ее здравый смысл скажет, что цена и ценность этого платья и, как я вижу, вещей, которые прилагаются к платью, не превышают цену и ценность иных подарков, которые незамужняя девушка может принять, пусть даже их дарит некто, наделенный особой властью… Тогда я разрешу ей согласиться.

Форжо замер, задрав подбородок, и помолчал несколько секунд.

– Что ж, – сказал он, наконец, дернув тонкой бровью. – Мне кажется, это мудро, милорд. К слову, – добавил он с хитринкой в голосе и пристально посмотрел на меня. – Я и сам не знаю, что там, в этих коробках, поэтому надеюсь, что если костюм подойдет вам, вы позволите всем нам его увидеть, леди Лидделл. Мой принц настаивает, чтобы именно это вы надели во время вашего дебюта при дворе.

Я ожидала чего угодно, даже того, что в коробке окажется клубок ядовитых змей, но там действительно было платье. Тяжелое, из бархата невероятного зеленого цвета – оттенка яркого лесного мха. Элси пядь за пядью вынимала его, и я увидела мелькнувший узкий рукав с золотой вышивкой.

– Только честно, – сказала я Элси, когда она расправила ткань на моей кровати. – Это что-то на грани приличия?

Элси замотала головой, прикусив нижнюю губу:

– Смотрите сами, леди Лидделл, – сказала она. – И решайте сами, насколько это соответствует вашим понятиям о приличиях.

Она язвила, кажется, от усталости, но я почувствовала себя крайне неловко.

– У его высочества безупречный вкус и восхитительная память, – как бы между делом заметила она, протягивая мне конверт, который лежал где-то в ворохе ткани и бледно-лиловой бумаги, в которую был завернут подарок Феликса. – Думаю, это для вас, леди Лидделл. Не знаю, что там, но, наверное, письмо.

По всем канонам ей полагалось заговорщически подмигнуть мне и сделать вид, что содержание письма ни капли ее не интересует, но Элси оно действительно не интересовало. Она вернулась к платью. Я почувствовала, как от волнения сводит живот, и прислонилась к стене. Конверт в руке был плотным, из кремовой бумаги с золотым тиснением по краю – тонкие линии, пчелы и стилизованные ирисы. Его не запечатали.

Мне снова почудился запах гиацинта и я с недоверием поднесла письмо к носу. Не почудился.

Вот же…

«Я узнал, что вы поскромничали, милая леди Лидделл».

Тонкая вязь слов с завитушками и украшениями располагалась на бумаге так точно, будто бы Феликс сидел с линейкой и выверял каждую строку по ширине. Почерк у него был таким легким и плавным, что моя каллиграфия вдруг показалась мне неуклюжими детскими каракулями.

«Поэтому не смог устоять от того, чтобы сделать вам подарок. Он ни к чему не обязывает вас. Кроме одного – я хочу, чтобы вы были в нем, когда я представлю вас моему отцу и всему Арли на приеме, который должен состояться через два дня (я надеюсь, вы уже знаете об этом). Прием будет скромным – по моим меркам, коротким и предельно официальным, но я очень рад, что вы украсите его своим присутствием».

И попробуй сбежать, подумала я.

«Цвет платья, которое было на вас при нашей первой встрече, вам удивительно шел, поэтому когда я увидел этот бархат и эту вышивку, то не смог удержаться. Я взял на себя смелость добавить к платью все, что необходимо, к счастью, у госпожи Фонс-Флорал были ваши мерки. Недостает только туфелек, но я постараюсь решить этот вопрос в срок».

Элси вдруг ойкнула и как-то слишком резко отскочила в сторону.

Из-под кровати показалась черная лапа, которая задела кисточку, свисающую с пояса моего нового платья, и исчезла.

– Да, у меня кот, – сказала я, садясь на корточки и наклоняясь как можно ниже. – А ну иди сюда, черный поганец!

Наверное, леди не полагается так выражаться, но мои нервы были настолько взвинчены, что я как-то забыла о правилах приличия.

Ахо, потряхивая головой, вылез на свет и сел, обернув лапы хвостом и тараща глазищи. Сначала он посмотрел на Элси, пристально, будто бы пытался понять, кто это и чего от нее ожидать, а потом, потеряв к девушке интерес, с недовольством воззрился на меня.

«Чего тебе?» – читалось в его взгляде. – «Нашла время меня тревожить!»

Очень похоже на его хозяина.

Я поняла, что, если сейчас напрямую заговорю с котом, Элси может меня немного не так понять, поэтому я встала, отряхнула юбку и сунула письмо в карман. Потом дочитаю.

Элси отошла на пару шагов от кровати и выдохнула, показывая, что она закончила.

– Оно выглядит… тяжелым, – сказала я, скептически хмурясь. – Если в нем танце…

– В таких платьях не танцуют, – Элси покачала головой. Привычного мне веселья в ее голосе все еще не было. – Вам и не придется танцевать там, куда вы в нем пойдете. Его высочество прекрасно знал, что делает.

– Определенно, – кивнула я.

Мы обе замолчали.

– Вам нравится? – наконец, робко спросила Элси, когда это молчание стало напряженным.

Я замялась, прикусив нижнюю губу.

Нравилось ли мне платье?

– Да, очень, – призналась я, старательно изображая энтузиазм.

Элси зарделась и провела рукой по бархату:

– Его сшили в декабре, – сказала она. – Госпожа иногда разрешает нам… своевольничать.

Платье было простым и ни разу не походило на то, что я успела себе навоображать. Простое, похожее на платья с картинок про средневековье, с поясом, обшитым золотым шнуром, который спускался, кажется, ниже колен. Рукава на плечах были объемные, но от локтя сужались, украшенные рядами пуговиц и очень плотной вышивкой – не то букеты цветов, не то колосья.

– Под него не нужен корсет, – голос Элси звучал очень мягко. – Только нижняя рубашка. Его высочество помнил, что вам не привычно…

– Восхитительная память у его высочества, – сказала я.

Ахо чихнул.

– Если вы не возражаете, – Элси подалась вперед, ко мне. – Нужно примерить его. Вам не обязательно выходить из комнаты, если вы не хотите, – поспешила добавить она, видимо, в страхе, что я возьму – и заартачусь. – Мне важно убедиться, что все сделано правильно. Шить вещи без примерки, сами понимаете, очень сложно.

Я моргнула, покосившись на кота, который все еще сидел рядом с самым невозмутимым видом и таращился то на меня, то на Элси.

– Конечно, – кивнула я. – Только выпровожу… кота. Он гулять хочет.

Я подхватила Ахо на руки, попутно удивившись тому, насколько эта тварь оказалась тяжелой в своем кошачьем обличье, и под недоуменным взглядом Элси гордо прошествовала до двери.

– Жаль, что леди Присцилла занята, – сказала я как бы между делом, пока тянула ручку на себя. – Она куда больше меня понимает в вопросах местной моды и приличий.

Ахо мявкнул и, махнув пушистым хвостом, убежал.

Надеюсь, он понял намек.

Я закрыла дверь и потянулась к концам своего пояса, завязанного бантом сбоку на талии.

Присцилла появилась ровно в тот момент, когда я с натянутым на уши лифом пыталась попасть в рукава и воротник. Она постучала, прежде чем войти, но открыла дверь до того, как кто-то из нас успел что-то понять и сказать. Ахо скользнул вслед за ней и тут же метнулся черной молнией под кровать, едва не задев бедную Элси, которая не знала, что делать, – то ли продолжать поправлять на мне платье, то ли почтительно замереть, опустив взгляд в пол.

Присцилла прикрыла дверь и посмотрела прямо на меня.

– Недурно, – сказала она. – У его высочества есть вкус. И тонкое чувство юмора, – добавила она, с нехорошим прищуром изучая узор вышивки на рукавах. – Сколько у вас ушло на эту красоту, милая? Недели полторы?

– Неделя, – сказала Элси куда более тихо, чем до того говорила со мной. – И я доделывала кое-что эти два дня.

Я тряхнула волосами и попыталась расправить их.

– Прекрасная работа, – Присцилла подошла ближе и бесцеремонно провела пальцами по моему рукаву, словно проверяла качество вышивки и ткани. – Вы очень хорошенькая в этом костюме, леди Лидделл, – кривая улыбка дель Эйве мелькнула буквально на секунду и исчезла. – Все в порядке?

– Кажется, да, – сказала я, поглядывая то на нее, то на Элси, то в сторону кровати, под которой прятался фэйри.

Присцилла с видом хозяйки прошла ближе к камину, заняла кресло, подперла подбородок ладонью и вцепилась в Элси взглядом:

– Продолжайте, милая, – приказала она. – Хочу посмотреть, что там у вас в футляре. Тиара или ядовитая змея.

Элси суетливо поклонилась и так же суетливо сняла крышку со второй коробки. Она достала оттуда тонкий обруч, похожий на венок, сплетенный из крошечных дубовых листьев. Обруч лег мне на голову, прохладный, тяжелый и неприятно жмущий череп. С растрепавшимися в процессе надевания платья волосами, наверное, смотрелось жутко.

– Я не… – заикнулась было я, бросив на Присциллу испуганный взгляд.

– Вы – да, – фыркнула она с довольным видом. – Иначе и быть не может. Не прибедняйтесь, леди Лидделл. Кто-то наконец-то делает вам достойный вашего положения подарок, доставьте мальчику удовольствие.

Умелые пальцы Элси что-то делали с моими волосами, и я зажмурилась. Я чувствовала запах ее духов, кофе и пыли, слышала сбившееся от волнения дыхание. От этого было неловко и щекотно, словно до того мы не встречались почти десяток раз, и я не стояла перед Элси в одной нижней рубашке и чулках. Кажется, я страшно покраснела, когда все те же пальцы прошлись по боковым швам и, едва задев мою кожу, поправили кромку ворота, обшитую все тем же золотистым шнуром.

– В чем подвох? – спросила я, когда Элси встала передо мной, чтобы правильно завязать пояс. Пришлось чуть приподнять руки и открыть глаза.

Присцилла все еще сидела в кресле и, кажется, переключила свое внимание на то, что держала в руках.

– Подвох, миледи? – невинно спросила Элси, переплетая шнур какой-то вычурной петлей. – Его высочество просто хотел сделать вам приятный сюрприз. Вам не кажется, что не слишком вежливо подозревать его в дурных намерениях?

– Потрясающая доброта, – сказала Присцилла быстрее, чем я успела сама что-то ответить. – Платье, украшение, пара советов и личный дом рядом с Королевским островом, хотя и за его пределами, – она махнула мне рукой, в которой держала лист бумаги. – Лежало на полу, леди Лидделл, – добавила она и медленно сложила письмо вчетверо, не переставая смотреть на меня с самой нежной улыбкой из своего арсенала. – Простите, взгляд успел зацепиться за пару фраз, прежде чем я поняла, что это.

Она встала с места, чтобы грациозно положить листок на комод, рядом с небольшим зеркалом и канделябром. Я успела ухватить в отражении кусочек своего бледного лица, над которым нимбом сиял венок из золотых дубовых листьев.

– Мне кажется, леди Лидделл, с вами очень хотят дружить, – сказала Присцилла, поправляя выбившуюся из строгой прически прядку. – И дипломатически показывают, что готовы учитывать ваши интересы. Это не то предложение, от которых отказываются, и я надеюсь, что вы это понимаете.

Ее цепкий взгляд впился в меня и еще раз пробежался по платью – от золотого узора на вороте – до точно такого же, бегущего по подолу. Присцилла что-то обдумывала, я видела, как ее лицо на несколько секунд приобрело очень сосредоточенное, почти хищное выражение – наверное, с таким видом она могла бы смотреть на своего племянника в юности, если бы вдруг решила, что он связался не с той компанией.

– Неделя, говорите? – уточнила она у Элси, снова разглядывая вышивку на рукавах.

– Да, миледи, – Элси снова уткнулась взглядом в носки собственных туфель.

– Я вижу пчел, – сказала Присцилла, щурясь. – И цветы. Это жимолость, верно?

– Да, миледи, – голос Элси ни на полтона не изменился.

– Интересное решение для зимних приемов, – задумчиво произнесла Присцилла и сделала шаг в сторону двери. – Еще раз, мое восхищение талантами девушек госпожи Фонс-Флорал, – сказала она, помедлив. – Сотворить такую красоту в столь короткие сроки – это маленькое чудо. Я буду в библиотеке, если вам понадоблюсь, Мари.

Она вышла почти бесшумно и так же бесшумно прикрыла дверь за собой.

Я коснулась рукой золотых листьев, холодных, почти острых, и Элси осторожно и медленно поднесла ко мне зеркало. То, что я в нем увидела, мне почти понравилось.

«Почти» означало здесь некое странное, очень глубинное сомнение, уверенность в том, что там, в тяжелой бронзовой раме, была какая-то другая девушка. Потому что с кем-то вроде меня такие вот чудеса не должны случаться, а если случаются – то оборачиваются чем-то нехорошим. Как всякое волшебство.

Я заставила себя улыбнуться как можно более искренне и попыталась развязать узел на поясе – одновременно запоминая, как он должен лежать. Снять платье оказалось проще, чем его надеть. Письмо, все еще лежащее на комоде, я постаралась незаметно спрятать в карман поглубже, потому что после того, как Присцилла нашла его, мне вдруг стало очень неуютно. Моя рука то и дело ныряла в карман и сжимала несчастный лист бумаги, будто бы он мог снова исчезнуть.

Когда Элси вышла, оставив меня наедине с новой коробкой и Ахо, незаметно для нас занявшим кресло, я все-таки дочитала.

«Еще я подумал о том, что будет немилосердно по отношению к вам заставлять вас жить во дворце. Все-таки вы, леди Лидделл, судя по всему, привыкли к чуть большему количеству дверей, которые можно запереть, и к чуть меньшему количеству людей, чем то, которое проходит сквозь эти залы и потайные коридоры каждый день. Чтобы у вас не возникло соблазна сбежать от меня в уютный сумрак таинственного замка в горном лесу, я попросил моего поверенного подыскать для вас и ваших приближенных скромный дом недалеко от Королевского острова. Я еще не видел его, но, надеюсь, вам понравится. Вы вольны пригласить в этот дом тех, кого считаете нужным и хотите видеть рядом с собой.

Искренне надеюсь, что мой скромный подарок вы примете с легким сердцем. Жду нашей новой встречи с нетерпением и готовлюсь быть вашим лучшим проводником и спутником в мире сияющих зеркал и мраморных лестниц Дворца-на-Острове».

Вместо подписи с перечислением всех имен и титулов стояла одинокая буква «Ф».

Я сложила письмо по линиям сгиба и снова спрятала в кармане. В зеркале отражалось мое бледное лицо с хмуро сведенными бровями и недовольным изгибом рта. Я поймала это выражение краем глаза, и сама удивилась, тут же почувствовав, как сильно я напряжена.

– Советую спуститься и лично поблагодарить их, – сказал Ахо. – У людей это принято. Благодарность за подарки и все такое прочее.

– Именно это я и собираюсь сделать, – почти огрызнулась я, пытаясь улыбнуться своему отражению. Улыбка выходила кривой и я прислонилась лбом к стене.

– Лучше, конечно, чтобы благодарность была искренней, – Ахо перевернулся на спину и по-кошачьи выгнулся, вытянув растопыренные лапы. – Но видимость тоже сойдет.

Я поправила волосы и воротник и, развернувшись на каблуках, шагнула в сторону двери. Ахо спрыгнул с кресла на пол и куда-то исчез, не издав при этом ни звука.

Андре Форжо сидел все на том же диване, закинув ногу на ногу. Когда я зашла в гостиную, он очень лениво изменил позу, выпрямился и обворожительно улыбнулся.

– Вы очень быстро, леди Лидделл, – сказал Андре. – Я уже готовился к тому, чтобы поступиться своей скромностью и принять предложение милой леди Тересии остаться на ужин.

Кондор и лорд Парсиваль тоже были здесь, остальные куда-то исчезли. Оба дель Эйве смотрели на меня настороженно и внимательно, только вот старший, в отличие от младшего, улыбался, еле заметно, словно ситуация не казалась ему сложной или пугающей. Уж скорее она его забавляла.

Меня же все еще не оставляло дурацкое чувство, что где-то здесь скрывался подвох.

– Как видите, Форжо, леди Лидделл коварно лишила вас удовольствия провести в нашей компании дольше, чем того требует ваше задание, – вдруг сказал Кондор. Он все еще стоял рядом с камином, положив одну руку на полку. – Простите ей это, Мари еще не привыкла к тому, что в этом мире леди обязаны тратить часы своей жизни на ерунду, пока вокруг происходит что-то действительно интересное.

Форжо рассмеялся, хотя, как мне показалось, слова Кондора прозвучали ехидно.

– Отлично, – сказал он. – Но мы все надеялись увидеть то, о чем было так много разговоров.

Я натянуто улыбнулась:

– Я подумала, что стоит сделать ответный ход и тоже поддержать интригу, – сказала я, сжав в кармане письмо Феликса. – Тем более, что мне очень неловко и страшно что-нибудь испортить. Но платье правда прекрасно, спасибо, – я посмотрела прямо в невероятно яркие глаза господина Форжо и почувствовала, как горло сжал спазм – слишком уж резко я перешла от дежурных безопасных фраз, которыми уже привыкла обмениваться с людьми, к действительно искренним словам. – Леди Присцилле тоже понравилось, – добавила я, посмотрев на лорда Парсиваля.

Он еле заметно кивнул, тепло улыбнувшись мне, и я наконец смогла немного успокоиться.

– Передайте его высочеству мою глубокую благодарность, – я вытащила руку из кармана и постаралась изобразить реверанс.

– Милая леди Лидделл, – сощурился Форжо. – Я, конечно, буду рад передать эти слова милорду, но мне бы хотелось передать ему и что-нибудь от вас лично. Письмо, к примеру, – его пальцы, спокойно лежащие на обивке дивана, вдруг дернулись, как хищная лапа. – Понимаю, что вы правда не привыкли к тонкостям и условностям, поэтому не буду ругать вас за подобную оплошность, но устная благодарность, подкрепленная письмом, пусть и повторяющим те же слова, куда весомее и вежливее, чем просто устная благодарность, даже переданная с верным человеком. Тем более, что милорд, как я помню, оставлял для вас послание.

Все три взгляда устремились на меня. Я мысленно ойкнула и подумала, что если сейчас письмо Феликса вспыхнет в кармане и прожжет дыру, то я не удивлюсь.

– Да, так и есть, – я не стала увиливать. – Пожалуй, вы правы, господин Форжо. Но тогда вам придется подождать еще немного.

– У нас шла неплохая беседа, леди Лидделл, – сказал лорд Парсиваль. – Не переживайте.

– Если вы и письма пишете так же быстро, как меряете наряды, – Форжо едва не потянулся с видом сытого кота, наверное, останавливал его от этого только этикет. – То вам цены нет, леди Лидделл.

Он хитро посмотрел в сторону Кондора.

Тот промолчал, даже бровью не повел.

– Быстро, – кивнула я. – Но почерк отвратительный.

Форжо снова рассмеялся.

– Не преуменьшай свои таланты, милая, – Кондор плавно убрал руку с полки и сделал шаг ко мне. – Пойдем, я провожу тебя. Прошу прощения, – сказал он, глядя прямо на Андре. – Оставлю вас на несколько минут, а то вдруг леди выйдет не в ту дверь. В домах волшебников, как вам известно, господин Форжо, всякое случается.

Его ладонь мягко легла чуть выше моей талии, подталкивая меня вперед.

Лорд Парсиваль молча поправил трость, которая стояла рядом с его креслом. Андре выглядел довольным. Он откинул голову назад и посмотрел на потолок – темный, расписанный звездами.

– Главное, вернитесь до того, как ваша премилая тетушка снова решит позвать меня на ужин. А то я правда соглашусь, и вашей второй тетушке придется терпеть меня и мои скучные истории, и тогда мы все рискуем отравиться. При всем уважении, лорд Парсиваль…

Я не услышала окончание фразы, потому что Кондор выставил меня за пределы гостиной и закрыл дверь – со вздохом облегчения, как мне показалось. Он обернулся ко мне, все еще держа руки за спиной – наверное, даже на дверной ручке – и сказал, глядя сверху вниз:

– Рассказывай, – взгляд скользнул по моему корсажу вниз, туда, где корсаж соединялся с юбкой, потом в швах этой юбки появлялись карманы. – И показывай, что там у тебя.

Я без раздумий и мук совести протянула ему письмо.

Читая, он снова подтолкнул меня вперед – подальше от дверей гостиной, куда-то в глубину коридоров. Взгляд Кондора при этом не отрывался от листа бумаги, но я не смогла прочитать ничего на его лице, как ни старалась. Ни раздражения, ни злости, ни иронии – Кондор казался мне совершенно равнодушным. Не подчеркнуто равнодушным, как если бы он пытался напустить на себя холодность, а просто человеком, который не видит в происходящем ничего опасного или выдающегося. В отличие от меня.

– Держи, – он вернул мне письмо. – Не вижу в нем ничего такого.

– А дом? – спросила я. – Не многовато ли чести для меня?

– Приказ Дара, – ответил Кондор, глядя вперед. – Просто Феликс хочет выставить это своей идеей.

– А платье? – не унималась я. – И корона?

– Корона? – Кондор чуть повернул ко мне голову и тонко улыбнулся. – Какая еще корона?

– Веночек из листьев, – пояснила я, вспомнив, что про это в письме не упоминалось. – Прислали вместе с платьем. Кажется, золотой.

– Ерунда, – отмахнулся Кондор. – Если тебе будет спокойнее, я могу проверить его на скрытые чары, но, как я понимаю, Присцилла видела его?

Я кивнула.

– И ничего не сказала?

– Сказала, чтобы я не отказывалась, – вздохнула я.

– Вот и послушай ее совета, милая, – он отворил передо мной тяжелую дверь. – Мне кажется, мы все так запугали тебя фигурой младшего принца, что ты начинаешь искать подводные камни там, где их нет. Или есть, но незначительные. Постой, – он вдруг замер. – Я не спросил тебя, куда тебе нужно.

– Мы пришли, – ответила я. – Все еще библиотека, Кондор. И в ней обещала быть леди Присцилла, так что, думаю, я справлюсь. С ее помощью или вопреки ее советам.

Он задумчиво провел рукой по волосам.

– И мне тоже не нравится Андре Форжо, – добавила я. – И книжка его дурацкая – тоже не нравится.

– Которая из? – рассеянно улыбнулся Кондор.

– Которая с письмами, – ответила я и поежилась. – Нам обязательно быть при дворе через два дня?

Он застыл, словно не знал, что ответить, потому что я слишком быстро переменила тему.

– К сожалению, леди Лидделл, – улыбка из рассеянной снова стала кривой. – мы обязаны там быть, потому что принц номер один и принц номер два планируют официально представить одну маленькую, но очень важную леди миру и Дворцу. Я очень надеюсь, что эта леди проявит свои лучшие качества.

Я прикусила нижнюю губу.

Все это время, подумала я, мне казалось, что этот день – день, когда я выйду из сумрачного Гнезда дель Эйве – просто не наступит. Моя жизнь будет состоять из каллиграфии, прогулок и чтения книг, которые я таскала из библиотеки без зазрения совести и читала отрывками, пытаясь утрамбовать в голове разномастные осколки местной культуры – от истории путешествий и географических открытий до сказок и тех самых «Писем», в которых господин Форжо пытался изложить свои взгляды на женский ум и место женщины в обществе. Но все тот же Форжо стал вестником, не сказать чтобы добрым, и время, до того казавшееся патокой, вдруг ускорилось в десятки раз.

Я скрестила руки на животе, словно попыталась обнять сама себя, и наклонила голову, потому что в носу вдруг защипало. За моей спиной очень кстати обнаружилась ровная, без панелей, барельефов и прочих украшений стена, к которой я прислонилась.

– Не переживай так, – почти ласково посоветовал Кондор.

Он стоял в шаге от меня, совершенно спокойный с виду, уже не такой усталый, как вчера ночью. Мне очень хотелось подойти ближе и уткнуться носом ему в плечо, но я не делала этого. Потому что от одной мысли вдруг стало как-то стыдно и боязно – вдруг меня оттолкнут?

Или вдруг в этот момент мимо кто-то пройдет. Кто-то очень язвительный, например.

– Слишком быстро, – сказала я.

– Не все же тебе отсиживаться рядом с моими тетушками, – фыркнул Кондор, мягко разворачивая меня в сторону библиотеки. – И гулять на воле под ручку с Ренаром, пока я пытаюсь понять, как бы мне оказаться в трех местах одновременно. Но да, очень быстро, – согласился он. – Я думал, у нас будет еще пара дней. С твоего позволения здесь я тебя оставлю, – он остановился перед очередной дверью. – У Присциллы совершенно точно есть ко мне ряд претензий, а я все еще малодушно не готов их выслушивать. И правда, Мари, постарайся придумать это несчастное письмо побыстрее, пусть даже это будет две строчки. Мне кажется, мой отец скоро сделает с Форжо что-нибудь нехорошее.

– Да ладно, – ответила я. – Лорд Парсиваль показался мне, хм, дружелюбным.

– Ты плохо его знаешь, – усмехнулся Кондор. – Он слишком вежлив, чтобы выражать неприязнь напрямую. В отличие от кое-кого другого.

Если говорить про Андре Форжо, то стоило отметить ровно четыре важных момента.

Во-первых, он был действительно талантлив. Потрясающе талантлив. Непростительно талантлив – потому что пользовался этим направо и налево, не стесняясь менять взгляды и ценности, если на то была достаточно весомая причина.

Весомые причины в понимании Андре Форжо обычно касались денег и власти, а еще того, какое впечатление он производил на тех, на кого хотел бы произвести впечатление – от сильных мира сего, с которыми его сталкивал долг или обстоятельства, до хорошеньких девушек, с которыми он предпочитал сталкиваться сам. Это было во-вторых.

Ходили слухи, что не только девушек, и Андре не утруждал себя тем, чтобы их опровергать. Это – третье.

И, наконец, он никогда не видел в литературе нечто сакральное и отлично понимал, что в его ситуации не стоит напрасно растрачивать таланты на какие-то эфемерные высокие цели. Романтические иллюзии, по мнению Форжо, мешали спать по ночам, что плохо сказывалось и на цвете лица, и на способности ясно мыслить, а без способности ясно мыслить в его ремесле никуда. Умение видеть красоту было хорошим товаром, а торговля этим умением приносила не только деньги, но и нечто большее.

Его высочество Феликс д’Альвело, к примеру, очень ценил тех, кто способен видеть красоту, поэтому Андре Форжо однажды очень повезло и все еще продолжало везти. Мелкие неприятности он рассматривал как часть увлекательной игры – рядом с Феликсом было невозможно иначе смотреть на мир, потому что по части доставления другим мелких неприятностей принц был настоящим мастером.

И в этом, кстати, тоже было что-то сродни искусству.

Леди Мари Лидделл вернулась в гостиную меньше, чем через пятнадцать минут – Андре бросил взгляд на часы, стоящие в самом темном углу мрачноватой гостиной, как только девушка вышла за дверь в сопровождении своего охранника. Андре и раньше приходилось дарить девушкам из хороших семей подарки не от себя, передавать письма, иногда – тайком, приносить цветы и сладости, чтобы за приятной беседой с соблюдением всех принятых в свете правил вытянуть из леди все нужные признания и опасения. Увы, на леди Лидделл не действовали ни природное обаяние, ни комплименты – она с самого начала смотрела на Андре со странной подозрительностью. Андре надеялся, что эту подозрительность, настороженность и неприязнь леди Лидделл подхватила, как простуду, от Юлиана дель Эйве.

По крайней мере, за время, которое прошло с их первой встречи, леди Лидделл перестала прятаться за чужой спиной.

– Вот, – сказала она, протягивая ему незапечатанный конверт. – Я сделала.

Сказано это было коротко, словно бы кусок льда упал на камни и раскололся.

Андре показалось, что как только конверт окажется у него в руке, леди Лидделл с легкой вспышкой исчезнет, переместившись волшебным образом в самую дальнюю комнату в этом проклятом доме, от которого у любого нормального человека холодел затылок и появлялось желание побыстрее сбежать.

– И правда – быстро, – сказал Андре, осторожно взяв ее ладонь с конвертом в свои ладони. Ничего, выходящего за пределы этикета, правила которого здесь, в Галендоре, были, конечно, мягче, чем в Альбе, но под тяжелым взглядом лорда Парсиваля не хотелось нарушить эти правила даже в мелочах.

Девушка дернулась и вздохнула почти судорожно – к счастью, заметить это можно было только с очень близкого расстояния. Например, с расстояния в половину вытянутой руки.

А еще, кажется, после примерки леди Лидделл забыла надеть перчатки. Или оставила их в библиотеке. Пальцы у нее были очень холодные и с пятнами чернил. И свежими, и старыми, въевшимися, как у школьницы.

– Цены вам нет, леди Лидделл, – Андре наклонился и коснулся губами тыльной стороны ее ладони, в тайне надеясь, что леди Лидделл не вырвется и не убежит.

Она не вырвалась и не убежала, но подарила ему такой взгляд, что будь она дебютанткой на балу, Андре бы уже делал ставки на то, что все женихи разбегутся от нее к середине сезона.

– Я непременно передам его высочеству ваше письмо и вашу устную благодарность, – сказал он, позволяя ей отойти на шаг и спрятать обе руки за спину. Бледная, невысокая, в простом зеленом платье, леди Лидделл была ни дать, ни взять примерная девочка, которая задумала шалость и боится признаться в этом старшим, к которым ее вызвали, чтобы спела песенку или прочитала стишок.

– Большое спасибо, господин Форжо, – сказала Мари. От ее тона разве что окна инеем не покрывались. – И отдельное спасибо за то, что любезно согласились побыть моим… почтовым голубем, – ее взгляд метнулся в сторону младшего дель Эйве и на губах, кажется, мелькнул призрак улыбки.

Если это была шутка, то эта шутка совершенно точно принадлежала только им двоим.

И это, пожалуй, стоило тоже передать Феликсу вместе с письмом.

Андре спрятал конверт во внутренний карман бархатного сюртука.

– И вам спасибо, леди Лидделл, – сказал он, кланяясь девушке и легко касаясь рукой груди – там, где сердце. – Смею надеяться, что однажды мне повезёт провести в вашей компании больше времени, чем вы потратили на примерку платья.

Мари Лидделл сощурилась и сжала губы – красивые губы, подумал Андре, только уголки опущены, словно бы леди привыкла печалиться, а не улыбаться. Андре любил наблюдать за людьми и считал себя достаточно проницательным, чтобы делать о них выводы, и леди Лидделл он находил как минимум забавной. Она не умела держать лицо и скрывать свои порывы, раздражение и злость: если внимательно смотреть, если приглядываться к мелочам, то все эти порывы, и раздражение, и злость проступали на ее лице, мелькали в жестах, в том, как она хмурилась, как молчала, как сжимала пальцы, как держала спину и как дышала. Потом она словно бы вспоминала, что должна быть хорошей и славной девочкой, и прятала колючки. Достаточно быстро.

– Возможно, – сказала Мари, зачем-то опять протягивая ему руку – на мужской манер, словно ждала не поцелуя, а крепкого рукопожатия.

Андре решил не испытывать судьбу и нервы девушки.

– Непременно, леди Лидделл, – сказал он, пожимая её ладонь. – Я слишком люблю неординарных людей, чтобы оказать себе в удовольствии побеседовать с вами.

Она приняла комплимент без улыбки, только широко распахнула и без того большие глаза – зеленые, куда более зеленые, чем Андре их запомнил.

Я набралась смелости и вышла из дома одна, не сказав никому, куда я направляюсь.

Мое присутствие и так замечали не часто, думала я, и, если я исчезну на пару часов, то, наверное, ничего со мной не случится. Я неплохо изучила Галендор. Его улицы уже не казались мне лабиринтом, а местные холмы, что бы в них ни обитало когда-то давно, сейчас были всего лишь холмами.

И если бы кто-нибудь заметил, как я иду в утренних сумерках к воротам, отделяющим владения дель Эйве от всего остального города, я могла бы сказать, что просто вышла подышать воздухом. Я же не пленница, в конце концов, и не ребенок, и не замышляю ничего дурного против семьи, которая взяла меня под крыло.

Ворота открылись и пропустили меня.

Ничего не произошло. Не было ни воя за спиной, ни порыва ветра, как там, в Альбе, рядом с домом герцогини, ни потемневших небес. Даже Корвин, появления которого я опасалась, не появился из ниоткуда и не сел мне на голову. Я просто толкнула одну из кованых створок – и сделала шаг за пределы сада.

Ахо, превратившийся на время в мышку, высунулся из капюшона и пощекотал усами мою щеку:

– Как чудесно, человечье дитя, – сказал он ехидно. – Побег из кукольного домика оказался проще, чем можно было представить?

– Замолкни, – ответила я, глядя строго вперед, туда, где дорожка убегала под старую арку и начинался город. – И делай, что велено.

– Повинуюсь вашей воле, миледи, – над ухом раздалось самодовольное фырканье, и мышиные лапки неприятно коснулись шеи.

Я спрятала руки в карманы, словно бы это могло придать мне уверенности, и постаралась не думать о том, что поступаю не очень честно.

Ночью прошел снег, поэтому мир вокруг казался мне чистым листом, которого еще не коснулась моя неловкая рука, оставляющая кляксы и кривые черточки. Снежные шапки лежали на деревьях, на крышах и столбах. Я с некоторым трудом переставляла ноги, потому что дорогу к городу, конечно же, никто не расчищал – пока. Ахо затаился в капюшоне и напоминал о себе, цепляясь лапками за мои волосы, когда мне приходилось вертеть головой, чтобы вспомнить, куда сворачивать. Он прилежно молчал – и я знала, что, если я вдруг потеряюсь на перекрестках, он будет молчать из вредности.

К счастью, я не потерялась.

В городе меня некому было узнавать и окликать по имени. Чары Ахо сделали меня незаметной для мира – ровно до того момента, как мы оказались рядом с зеленой дверью Шамаса. Я откинула капюшон с лица, почувствовав, как нечто маленькое и живое под ним шевельнулось и прижалось к коже. Мой кулак застыл в паре сантиметров от дверного косяка. Мне было страшно – и от того, что я собиралась сделать, и оттого, что дверь может оказаться заперта, а хозяин лавки – где-то не здесь.

Мало ли дел у почтенного ювелира?

Ахо хихикнул над ухом.

– Конечно, – буркнула я. – Скажи, друг, и входи.

Дверь поддалась.

Привычно звякнул колокольчик, и меня поглотил пыльный полумрак, в котором хранились сокровища. Тусклое зеркало поймало отблеск дневного света и мою тень, шелест юбки и шаги звучали оглушающе громко. За прилавком было пусто, и я застыла в паре метров от него, пытаясь преодолеть страх и позвать господина Раферти, который, я надеялась, прятался от случайных клиентов где-то в глубине.

Страх сковал мои губы не хуже заклятия. Когда Шамас появился сам по себе, вытирая руки куском льняной ткани, я раскашлялась, словно приветствие застряло у меня в горле.

– Леди Лидделл? – сказал он с неподдельным удивлением. Он скользнул взглядом мне за спину, видимо, пытаясь разглядеть того, с кем я пришла.

– Сегодня без сторожевого лиса, – попыталась улыбнуться я.

Удивление на лице Шамаса стало еще заметнее. Он застыл, как стоял, с тряпкой в руках, с завернутыми почти по локоть рукавами рубашки, не решаясь двинуться с места, словно я оказалась вдруг опаснее ядовитой змеи, заползшей в дом.

– Решили все-таки зайти на чай перед отъездом? – осторожно поинтересовался Шамас.

– Я пришла по делу, господин Раферти, – ответила я, подходя ближе.

Шамас осторожно отложил тряпку в сторону и уперся обеими руками в прилавок, как полагается торговцу, встречающему клиента. Он склонил голову набок:

– Весь внимание, леди Лидделл.

По делу – в обход патрона, думала я, надеясь, что лукавый прищур, с которым меня рассматривали, не скрывал ту же самую мысль.

Я правда поступала не очень хорошо.

– Вы сказали, – начала я, краснея и запинаясь. – Что будь у вас больше времени и право на кое-какие тайны, вы бы рассказали мне несколько поучительных историй.

– Вы правы, леди Лидделл, – Шамас кивнул. – Я говорил это.

Я приблизилась еще – теперь нас разделяла только деревянная столешница прилавка. Мои руки все еще были в карманах – и правая сжимала то, что я принесла с собой.

– Я устала жить среди чужих тайн, господин Раферти, – сказала я, глядя ему в глаза исподлобья. – И хочу получить ответы на несколько вопросов.

– Вы считаете, что я в состоянии дать их, леди Лидделл? – Шамас наклонился ближе ко мне, за доброжелательным лукавством мелькнуло что-то хитрое и очень чужое.

– Да, – я уверенно кивнула, но уверенности не хватило надолго, и следующие слова я произнесла, запинаясь и с почти умоляющей интонацией: – Я запуталась, Шамас, мне кажется, я живу в одном доме с призраками. Расскажите мне о них, пожалуйста.

Он приподнял одну бровь:

– Я не понимаю, о чем вы говорите, леди Лидделл. О каких призраках вы просите меня рассказать?

Я моргнула и тут же широко распахнула глаза, не понимая, придуривается он или говорит мне «нет».

– Я говорю, Шамас, – выдохнула я. – Расскажите мне о семье дель Эйве то, что я должна знать, потому что я устала от их общего молчания. Это не мое дело, я знаю, но…

– Я вас понял, леди Лидделл, – он приложил палец к губам, призывая меня замолчать. – Когда хотите задать важный вопрос, говорите прямо, милая. Что там у вас в кармане? – он кивнул на мою правую руку, словно видел, что я сжимала в кулаке.

– Ваша плата, – призналась я.

– Моя что? – он изумился с тем притворством, с которым удивляются нелепому ответу маленького ребенка. – Вы хотите мне за что-то заплатить, леди Лидделл? И чем же? – Шамас улыбнулся, выпуская то самое хитрое и чужое, что уже мелькало в нем. – Мне правда интересно, чем мне хочет заплатить та, что пришла в этот мир с пустотой. Уж не металлом ли своего патрона, о чьих тайнах пытается вызнать?

Я вытащила руку из кармана и раскрыла ладонь, высыпав на нее несколько серебряных колечек из маленького кожаного кошелька, в который их сложила. Мои серьги.

– Вы не совсем правы, – сказала я. – У меня было кое-что с собой. Это серебро.

Я протянула ему ладонь, и Шамас с недоверием, таким же притворным, как недавнее изумление, взял одну из моих сережек и посмотрел на нее как-то по-особенному.

– Очень дурное серебро делают в вашем мире, леди Лидделл, – презрительно сказал он, возвращая колечко мне на ладонь. Его пальцы коснулись моей руки, осторожно сжимая ее в кулак. – Оно мне не нужно. Но я рад, что вы были готовы заключить честную сделку с кем-то вроде меня. Сами догадались? – он отступил на шаг назад, возвращая взгляду доброжелательное лукавство.

Я кивнула:

– Сложила два и два, – сказала я. – То, что Кондор говорил про плату, ваши рассказы о путешествиях и славу ювелира. И поймала за хвост фэйри-кота. Ой!

Острые мышиные зубки впились мне в мочку уха – не до крови, но больно и обидно.

Шамас рассмеялся.

– Вижу, фэйри-кот, или кто он теперь, не слишком доволен таким с собой обращением, милое дитя. У вас холодные руки, – добавил он. – Если вы не против, прежде, чем мы перейдем к ответам на вопросы, я предложу вам кофе. Пойдемте.

Он приподнял доску, которая пропускала человека с этой стороны на другую сторону прилавка.

Я шагнула вперед.

– А плата? – уточнила я.

– Она так важна, леди Лидделл? – бросил Шамас, не оборачиваясь ко мне.

– Насколько я помню, господин Раферти, в общении с кем-то вроде вас, – я выделила эту фразу, потому что, конечно, не знала, кем именно был Шамас. – В общении с кем-то вроде вас вопрос цены всегда стоит ребром. Мне бы не хотелось быть вам должной.

– Серебро, которое вы мне предложили, стоит куда меньше, чем ваша компания, леди Лидделл, – Шамас снова рассмеялся. – А помогая вам, я помогаю людям, к которым искренне привязан. Для кого-то вроде меня, – теперь в его голосе звучала ирония, – такого рода привязанности огромная редкость. Вы просто пообещаете мне обращаться с этим знанием бережно, – он открыл передо мной низковатую дверь и галантно остановился, пропуская вперед, на крошечную кухню, пахнущую дымом, специями и кофе. Наши взгляды встретились, и лицо Шамаса на секунду помрачнело. – Потому что, если вы используете это не во благо, милая, я просто найду вас и возьму двойную плату. Лучше вам не узнавать, какую именно.

Он улыбнулся, резко, словно бы тень на его лице мне привиделась, и почти ласково потрепал меня по плечу.

– Проходите, леди Лидделл, не стесняйтесь. Нам предстоит довольно долгий разговор.

Маленькие мышиные лапки снова коснулись шеи, осторожно и явно намеренно, словно бы Ахо, который все еще молчал, пытался спросить, вижу ли я, чем оборачивается моя идея.

– Хорошо, – прошептала я, пока Шамас зажигал огонь в маленьком очаге, внутри которого стояла решетка. – Я была не права, велев тебе замолчать.

– И невежлива, – раздалось над ухом. – Человечьей дочери нужно научиться вежливости.

– Прости. Побудь котом, ладно? – я протянула руку, предлагая ему переползти на ладонь, и, наклонившись, переместила его на пол.

Черный кот вынырнул из теней, отряхиваясь и презрительно облизываясь, словно извалялся в паутине.

Шамас варил кофе в джезве, на песке, насыпанном в чашу внутри жаровни. Это было не быстро и напоминало ритуал, хотя я и не сомневалась, что в этом действительно было что-то от ритуала.

– Итак, леди Лидделл, – сказал Шамас, притянув к себе стул и сев на него верхом. – Прежде, чем я начну выбалтывать вам тайны моего друга, одну за одной, я хочу узнать, что заставило вас прийти ко мне. Только не лгите, – добавил он, склонив голову на бок. – Лгать нехорошо, а в некоторых случаях – опасно. Если имеешь дело с тем, кто чувствует запах малейшей лжи.

Ахо, пристроившийся рядом на подоконнике, нервно дернул хвостом и повернул голову ко мне.

«Я же говорил, – читалось в его глазах, – я предупреждал, человеческое дитя, что не стоит этого делать».

Но я, проплакав полночи из-за всего, включая чертово платье, не вняла его советам.

И вот я здесь.

А передо мной сидит на стуле и задорно улыбается Шамас Раферти, который на самом деле не Шамас Раферти, скромный ювелир и специалист по зачарованным камушкам, а – кто?

Я не знала.

Зато помнила его предложение рассказать мне пару поучительных историй.

– У вас такой взгляд, словно вы сейчас заплачете, милая, – сказал Шамас, поднимаясь с места, чтобы взять джезву за длинную ручку, отделанную деревом. Шамас обернул эту ручку тряпицей, поднял джезву и, наклонив ее, разлил кофе по глиняным чашкам. – Осторожнее с этим. С кофе тоже, еще горячо, но я про слезы. У меня, увы, нет привычки носить с собой запасной платок. Слишком редко попадаются леди, сохранившие способность плакать.

Он говорил чуть отстраненно и так спокойно, что я, шмыгнув носом, зачем-то рассказала ему все.

Про библиотеку Габриэля и мой неловкий, лишний вопрос.

Про Форжо, его дурацкую книжку и странные комплименты.

Про леди Хьюм и про то, как я едва не нагрубила ей. Мне все еще было за это стыдно, словно я подвела всех, кого могла подвести. Не выдержала дурацкое испытание очередной тетушкой очередного волшебника.

И, наконец, про то, что уже послезавтра моя жизнь опять изменится –  а я все еще не знаю, как и зачем.

Точно так же я не знала, что из этих вещей расстраивает меня больше всего.

Шамас выслушал внимательно, без улыбки, дождался, пока я выговорюсь, смахивая слезы обиды с носа и щек, и после этого протянул мне чашку.

Кофе пах специями и цедрой апельсина и уже не был обжигающе горячим.

– Слишком много всего, а вы одна, – покачал головой Шамас. – И сердце у вас не из стылого камня. – Он вздохнул и вернулся на стул. – Я расскажу вам все, что вам стоит сейчас узнать. Если вам от этого станет легче.

Ахо снова посмотрел на меня и презрительно дернул ушами.

О чужих мертвецах мы предпочитаем не спрашивать, о своих – тоже молчим.

Одинаково сложно выразить что собственную скорбь, что сочувствие чужой скорби, все кажется неискренним и ненастоящим. Неуместным. Неправильным. Все, кроме молчания. Словно смерть человека становится границей тишины, переступить которую боятся обе стороны. Одна – потому что не хочет нести свою скорбь в мир. Вторая – потому что боится спрашивать и узнавать.

Особенно когда хочет узнать не «каким он был», а «что случилось здесь когда-то давно, когда меня у тебя еще не было».

То есть – говорить о потерях и смерти, а не о памяти и жизни.

Но о потерях и смерти обычно говорят с теми, кому хотят довериться и открыться, а не с кем-то вроде меня. Кто-то вроде меня, – то есть едва знакомая девица, которой приходится объяснять мир и его законы, – может жить рядом с чужими тенями и трауром, придумывать свои истории о том, откуда они взялись, но вынуждена молчать. Просто потому что и тени, и траур принадлежат не ей.

Я ничего не знала о людях, в доме которых жила, кроме того, что мне разрешили узнать. Я выучила их повадки и привычки настолько, насколько могла, и даже умудрилась каким-то образом включить себя в их мир, не нарушая его баланса. Вряд ли что-то изменится послезавтра, когда я исчезну, думала я, разве что леди Тересия будет скучать за вязанием, потому что никто не станет читать ей вслух. Когда я сказала об этом Шамасу, он рассмеялся.

– Вы слишком недооцениваете себя, леди Лидделл, – сказал он. – И, кажется, я уже говорил об этом.

– Я просто не считаю себя исключительной.

– Это не равно тому, чтобы не верить в собственное значение. И мне видится в этом некоторое кокетство. Но мы отклоняемся от темы, – Шамас отпил кофе. – Попробую помочь вам разобраться с чужим прошлым, пока ваш разум не породил чудовищ. Знакомы ли вы с такой неприятной штукой, как заклятие безвестности?

Я помотала головой.

– Ну а вдруг, – развел руками Шамас. – Мало ли, какие еще книги насоветовала вам вредная птица. Заклятие безвестности, как вы, милая леди Лидделл, могли догадаться, стирает память.

Я фыркнула, он улыбнулся в ответ, но тут же снова стал серьезным.

– Все не так просто. Это заклятие убирает память не у кого-то, как чары забвения, а о ком-то. Понимаете разницу?

Я задумалась, моргнув пару раз и нахмурившись.

Я знала о чарах забвения и даже испытала их действие на себе, когда Кондор спрятал от меня воспоминания о чудовище, с которым я столкнулась на границе миров. Потом я выяснила, как работают эти чары: мой разум вытеснил конкретное событие куда-то в глубину памяти, превратил его в смутный проблеск неясных видений, которые приходили только во снах. Чем сильнее чары, тем глубже прячется воспоминание, тем сложнее его извлечь без вреда для субъекта, к которому волшебник применяет силу.

– К субъекту, ха-ха, – Шамас снова рассмеялся. – Вы становитесь слишком умной для чудес, леди Лидделл. Осторожнее с этим.

Я смутилась, поняв, что произнесла последнюю фразу вслух, как делала, пока сидела в библиотеке одна и пыталась учить то, чему потом должны были учить меня. Кто-то, кого я еще не знала.

– При заклинании безвестности субъект, если вам так удобнее, милая Мари, меняется. Оно не убаюкивает память кого-то одного. Оно стирает кого-то из мира и воспоминаний. Раз, – он махнул рукой в воздухе, словно выдергивал платок из рукава. – И нет человека.

Я еще раз моргнула – и поняла.

– Это должно быть… эм… очень сложно, – сказала я, нервно сглотнув.

Примерно так я, если верить Кондору и остальным, исчезла из своего мира – мир про меня забыл.

– Это невероятно сложно, – с серьезным видом кивнул Шамас. – И делается не по щелчку пальцев, как прочие фокусы. Чем сильнее влияние на мир…

– Тем больше затрата ресурса, тем выше концентрация, тем лучше должно быть понимание, что ты делаешь и для чего, – продолжила я зачем-то.

Шамас хмыкнул, как мне показалось, недовольно, но не стал ругать меня за то, что я его перебила.

– Именно, – сказал он. – Поэтому заклятие безвестности люди применяют редко. Слишком… редко возникает такая потребность, да и плата слишком высока. Проще заставить забыть о себе, чем о ком-то другом, –добавил он, глядя в сторону. – Но это люди. А кроме людей в этом мире еще много кто есть.

Шамас одним глотком допил оставшийся кофе и, потянувшись, словно разминал спину, поставил чашку на узкую деревянную полку, где стояла другая посуда. Кажется, грязная.

– Около тридцати лет назад мой добрый друг, талантливый волшебник и человек весьма благородных свойств, встретил девушку, которую полюбил. Она была… скажем, немного не того происхождения, которое сделало бы ее подходящей партией для молодого аристократа, но мой друг, к счастью, мог позволить себе не соблюдать некоторые условности, диктуемые людским светом. Правда, в случае с этой девушкой ему пришлось соблюдать другие условия, потому что родственники невесты оказались очень непростыми, а сама девушка – с характером. Дочь человечья, любая, пошла бы за моего друга, махни он ей рукой, но ему повезло влюбиться во внучку дочери моря…

– Фэйри, – поняла я.

– Конечно, – усмехнулся Шамас. – Видите, как все просто.

Я кивнула, прислонившись плечом к стене. Стало зябко. Ахо переполз ко мне на колени и тихо замурчал.

– Так или иначе, – продолжил Шамас, – мой друг смог доказать и свою любовь, и то, что девице будет хорошо с ним в мире людей, которому она и так принадлежала больше, чем другому миру. Я был на их свадьбе, а потом возился с их сыном, – Шамас сощурился, как довольный кот. – Очень умным и талантливым мальчишкой. Талантливые дети, леди Лидделл, они такие – моргнуть не успеешь, а уже натворили дел. Мы все думали, что вот как повезло, что отец, что мать – чистое колдовство в крови, отсюда и дается все легко, словно магия для него – как дыхание, но все оказалось не так просто.

Голос Шамаса стал глуше, и на его лицо, только что сияющее, как у всех тех, кто говорит о чем-то важном и любимом, набежала тень. Я почувствовала укол вины за то, что пришла сюда и пытаюсь выведать чужие тайны, потому что хранитель этих тайн, кажется, тоже был действующим лицом в некой трагедии прошлого, прожил и прочувствовал все сам, а не наблюдал со стороны.

   Но отступать было уже некуда, и я продолжила слушать.

– Мы выяснили все через несколько лет, когда жена моего друга носила второго ребенка. Она изменилась, стала бледной, почти злой на всех, кроме сына, куда-то исчезала, пряталась от знакомых вроде меня и, кажется, что-то искала в тайне от мужа. Когда ее положение уже не позволяло ей быть быстрой и незаметной, она словно бы успокоилась. Мы так думали, потому сочли все, что было потом, просто странностями, которые иногда случаются с женщинами… ну, вы понимаете меня, леди Лидделл, – он вдруг криво улыбнулся. – Оказалось, что нет. Девочка, которая родилась в семье моего друга, прожила в этом мире год, пока не окрепла, не научилась нетвердо стоять на ногах, а потом за ней пришли с другой стороны. И забрали как плату за некоторые таланты ее брата, которые тот получил в подарок от родственников матери. Такая вот сделка. Одного ребенка – за то, чтобы другой был сильнее. Или за что-то еще, она так и не рассказала.

Шамас замолчал, глядя на едва мерцающие угли в жаровне.

Я тоже молчала, едва дыша, и чувствовала, как в висках бьется кровь, а во рту становится сухо от волнения.

Все оказалось не так, как я думала. Догадаться, кто есть кто, было проще некуда, и я понимала, что у истории есть продолжение, – она не заканчивалась там, где Шамас решил сделать паузу, то ли разрешив себе отдышаться, потому что воспоминания явно давались ему нелегко, то ли затем, чтобы я смогла все осмыслить, понять и проникнуться.

Я, к слову, прониклась.

Более чем.

– Особая кровь, леди Лидделл, – Шамас поднял на меня взгляд. – Особая власть. Фэйри на ваших коленях подтвердит.

Ахо чихнул, но комментировать ничего не стал.

– Я поняла, – сказала я.

– Вот и умница, – Шамас встал, чтобы глотнуть виски из фляжки, которую выудил из кармана сюртука, висевшего на крючке рядом с дверью. – Славная девочка, все понимает, – пробурчал он, вернувшись на место. – В общем, история получилась скверная, но продолжение у нее было еще более скверным. Когда жена моего друга поняла, что натворила, она решила изменить договор. Только вот дело в том, что волшебные существа не очень-то любят упускать свою выгоду. Еще больше они не любят тех, кто, как им кажется, пытается их одурачить, как сделала леди дель Эйве: она предложила себя вместо дочери, но думала сбежать к одной из своих родственниц и спрятаться там. Формально она соблюдала условие обмена. Ее дочь возвращалась в наш мир, в семью. Она сама оставалась с той стороны, правда, в роли гостьи, а не как подневольное существо. И разница между ребенком с той особой кровью, о которой вы, должно быть, наслышаны, и взрослой женщиной, в жилах которой кровь не такая особенная, для тех, с кем жена моего друга договаривалась, была велика. Поэтому они решили взять с нее неустойку. Догадаетесь сами, что это была за неустойка?

– Безвестие, – почти шепнула я, сложив в голове два и два.

Шамас кивнул и снова криво ухмыльнулся:

– Уже почти два десятка лет мой друг отказывается считать себя вдовцом, – сказал он. – Он не помнит имени, у него нет ни одного портрета, только осколки воспоминаний, неверные, как отражение в озере, по которому расходятся круги. Сначала он пытался вернуть ее, потом понял, что не сможет, – Шамас снова тяжело вздохнул. – А потом в жизни его семьи случилась другая история, и стало не до того, чтобы жалеть о прошлых потерях. Но эту историю, думаю, вам расскажут без меня. Она менее, хм, личная. Я удовлетворил ваше любопытство, милое дитя?

Шамас смотрел прямо на меня, скрестив руки на груди, и сейчас почему-то казался мне уже не таким усталым, как минуту назад. Он рассказал историю – и надел маску приветливости, с которой, наверное, каждый день встречал за прилавком случайных посетителей магазина.

– Что в итоге случилось с… Гейл?

– Это и есть другая история, леди Лидделл, – широко улыбнулся Шамас. – Скажем так, она жива, и о ней, в отличие от матери, помнят. Как вы успели заметить. Еще кофе?

– Пожалуй, да, – кивнула я и попыталась согнать Ахо с колен, потому что мне очень нужно было встать и походить по комнате. Или хотя бы просто оказаться подальше от окна, потому что легкая свежесть вдруг превратилась в жуткий сквозняк.

Ахо обиженно мявкнул и убежал, громко топая, куда-то в тень.

– Вредина, – сказала я.

– Зря вы так, Мари, – Шамас покачал головой. В этот раз он не стал заморачиваться с джезвой и просто поставил на решетку кофейник. – Пикси вертлявые и капризные, и этот явно терпит неудобства ради вас и старается не проявлять характер.

– Ему просто сделали внушение, – буркнула я.

– Вряд ли дело только в приказе Юлиана. Здесь что-то личное. Я бы не стал говорить о симпатии, потому что в случае с фэйри симпатия – слишком человеческое понятие, но вы ему интересны. Либо он пытается преследовать какие-то свои цели, поэтому внимательнее, леди Лидделл, – кажется, Шамас мне подмигнул. – Я прошу прощения, если больше расстроил вас, чем помог.

Я рассеянно качнула головой:

– Я сама пришла с вопросами, господин Раферти.

– И что будете делать теперь, когда знаете ответы?

Я задумалась, ненадолго, и пожала плечами:

– Постараюсь не заключать сделок, о которых потом пожалею.

Шамас молча сполоснул чашки водой из кувшина. Я заметила, что здесь, на его крошечной кухне, не было крана с водой – только раковина, рядом с которой стоял этот кувшин, а на полу – прикрытое деревянной крышкой ведро, похожее на бочонок.

– Неплохой вывод, леди Лидделл, – сказал Шамас, когда я уже начала думать, что умудрилась выдать очередную глупость. – Очень… правильный для тех, кто думает головой. Надеюсь, ваше сердце тоже подскажет вам что-нибудь. Потом. Когда придет его время. Ах, да, – Шамас развернулся ко мне. Руки его снова были скрещены на груди, в одной он держал тряпку, которой вытирал чашки. – Габриэль. С его семьей история, увы, не столь поучительная, но, чтобы вы не расстраивались еще сильнее и хорошо спали сегодня ночью, я вам ее расскажу. Время еще есть. Его отец был волшебником на корабле, который участвовал в исследованиях запретного ныне континента, – Шамас тряхнул тряпку и, расправив, повесил ее на край столешницы сохнуть. – Габриэль видел отца раз в полгода и обожал не его самого, а, скорее, образ героя в своей голове. Подумать только, его отец путешествует по морю! А потом господин Моррис-старший погиб. На том же самом корабле, спасая команду от морского чудовища. Героическая смерть, – не без сарказма добавил он, словно осуждал отца Габриэля за эту смерть и решения, которые привели к ней.

Я снова шмыгнула носом.

– И с тех пор госпожа Моррис, чудесная, заботливая женщина, боялась отпустить сына от себя дальше, чем на полшага, – продолжил Шамас куда менее теплым тоном, чем говорил до того. – Она умерла от простуды через пару лет, и за мальчиком стали приглядывать друзья и парочка назначенных родственниками попечителей вроде Хеллен Хьюм. Остальное вы сами знаете. Ну же, леди Лидделл, не надо слёз! Как я уже говорил, у меня нет запасного платка, а предлагать леди хозяйственную тряпку как-то неприлично!

Шамас не отпустил меня сразу. Он вручил мне вторую порцию кофе и попросил рассказать о визите Форжо, о том, понравилось ли мне платье, и о другой ерунде, которая не имела никакого отношения к нашему разговору.

– Зачем это вам? – спросила я в какой-то момент, прервавшись на полуфразе.

Слово за слово, Шамас вытащил из меня добрую половину моих переживаний, и я чувствовала себя очень спокойной. В голове стало пусто и ясно, как бывает, когда даешь себе вволю наплакаться или прыгаешь с тарзанки над обрывом.

Туман рассеялся – все казалось простым.

Шамас пожал плечами:

– А почему бы и нет? – сказал он. – Ваша история забавна, леди Лидделл, и кажется мне интересной. Как и вы сама.

Я почему-то почувствовала себя неловко.

Запах дыма, кофе и специй начал меня раздражать, как неудобные, колючие манжеты на шерстяном платье.

– Устали, леди Лидделл?

Я покачала головой, поднялась с подоконника и поставила чашку на полку с грязной посудой.

– Большое спасибо, господин Раферти, – сказала я. – Думаю, третья чашка будет лишней.

Шамас усмехнулся и сделал вид, что расстроен.

– Всегда пожалуйста, леди Лидделл, – сказал он, тоже поднимаясь, чтобы открыть мне дверь.

Я выскользнула в коридор, все еще чувствуя, что краснею – то ли от жара, то ли от смущения. Ахо куда-то запропастился – я не слышала и не видела его с того момента, как он удрал в тени. Видимо, фэйри не торопился из теней выходить, пока не позовут. И простым «кис-кис» тут не отделаться.

– Я точно не должна вам ничего? – обернулась я к Шамасу, запустив руку в карман, к серебру.

Шамас снова рассмеялся, махнув мне рукой, чтобы я шла вперед, в зал, открытый посетителям:

– Оставьте себе, леди Лидделл, пригодится. Здравствуй, Юлиан.

В первый момент я подумала, что ослышалась.

Кондор промолчал в ответ.

Он стоял у стены рядом с прилавком, прислонившись к ней спиной, очень недовольный, бледный и хмурый. На его руках сидел Ахо, тоже недовольный и словно бы уменьшившийся раза в полтора. Кондор молча проследил, как Шамас выпустил меня из-за прилавка и вышел следом, чтобы обнять меня, как добрый дядюшка. Я застыла истуканом, пробормотав что-то о кофе и благодарности и о том, что господин Раферти мне очень помог. Тепло, накопившееся под пальто, пока я сидела на кухне, рядом с огнем, сменилось ознобом.

Кондор плавно отошел от стены, почти перетек с места на место, и отдал мне недовольно фыркнувшего кота. Потом он обернулся к Шамасу – и все еще ничего не сказал, не улыбнулся и не подал руки в знак приветствия. Взгляды, которыми они обменялись, сами по себе были красноречивее любых фраз.

Ахо вывернулся у меня из рук и тяжело упал на пол.

Маленькая мышка, белая, с красными бусинками глаз, подпрыгнула на невероятную для мышки высоту, чтобы вцепиться лапками в край моей юбки и забраться выше, проделав под пальто путь от подола до капюшона.

Кондор так же молча вышел на улицу, аккуратно прикрыв дверь, хотя мне казалось, что он очень хотел хлопнуть ею так, чтобы что-то разбилось или сломалось.

Шамас печально вздохнул и посмотрел на меня.

– Не переживайте, леди Лидделл, – сказал он, коснувшись моего плеча. – Это пройдет.

– Не пройдет, – я мотнула головой. – Простите.

И я вылетела из лавки на мороз быстрее, чем Шамас успел меня остановить.

Кондор ждал меня, глядя куда-то вперед, словно там, за изгибом улицы ему виделось что-то куда более интересное. На мое появление он едва обернулся, сощурился, отметив, что я здесь, и шагнул вперед, сунув руки в карманы. Он молчал и шел так быстро, что мне приходилось почти бежать за ним, лавируя между прохожих и извиняясь, если вдруг задевала кого-то локтем или плечом.

– Я не мог не рассказать, – послышался голосок фэйри прямо над ухом. – Сожалею, человеческое дитя. Это был приказ.

Я не ответила, потому что отстала слишком сильно и мне пришлось высматривать фигуру Кондора в толпе. Полупустые еще недавно улицы стали вдруг удивительно людными. Снова начался снег, крупный, тяжелый, такой, от которого рябит в глазах, как от белого шума. Я остановилась и заставила себя выровнять дыхание. Ничего, подумала я, в случае чего – я помню, как вернуться. Я помню дорогу – и помню отлично. И здесь, в этом городе, со мной не может произойти что-то… нехорошее.

Что-то нехорошее уже произошло, и ответственность за это полностью лежала на мне.

Чужая рука легла мне на плечо так внезапно, что я едва не вскрикнула.

– Вот ты где! – выдохнула я вместе с паром.

Кондор опять ничего не ответил.

Он стоял близко, ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, хлопья снега не таяли в его волосах и на темной ткани пальто. Рука на моем плече была без перчатки. Когда я потянулась, чтобы дотронуться до его пальцев, Кондор отстранился, почти брезгливо поджав губы, но тут же сам схватил меня за руку – и потянул за собой. Он не изменил скорости, кажется, даже не думал о том, что на каждый его шаг мне приходилось делать два, а еще я путалась в юбках, а еще меня колотило от страха так, что ноги подкашивались. Ладонь, сжимающая мою ладонь, была твердой и холодной, жесткой, как никогда.

Я подумала, что так и не привыкла носить перчатки все время, как полагается леди.

Люди расступались, отходили в сторону, едва не шарахались, словно темная фигура волшебника сама по себе внушала им не меньше страха, чем мне – его молчание. Ахо притих в капюшоне, и я подумала было, что он выпал и потерялся, но потом вспомнила, что фэйри ничего не стоит превратиться во что-то отличное от мышки и так же легко найтись уже рядом с домом.

Что будет, когда мы туда придем?

Лорд Парсиваль превратит меня в птичку или насекомое и скормит Корвину? Или меня запрут в комнате с призраками, оставив без обеда и ужина, чтобы я получше поразмыслила над своим поведением? Или не изменится ничего, кроме молчания, в которое меня окунут все они, утопят в нем, как в ледяной воде?

Когда мы вышли за арку, которой оканчивалась улица на окраине города и с которой начиналась дорога к воротам, ведущим во владения дель Эйве, Кондор отпустил мою руку. Он не остановился, просто шел вперед, словно бы меня и не было тут. Я с глубоким вдохом, как перед прыжком, догнала его и вцепилась в рукав пальто.

– Кондор, подожди!

Он обернулся и замер, демонстративно закатив глаза и выдохнув, кажется, какое-то проклятие вместе с паром изо рта. На лице Кондора появилось выражение крайней степени раздражения.

– Что еще, леди Лидделл? – спросил он холодно.

– Ты не прав! – обиженно воскликнула я, наверное, чуть громче, чем нужно, потому что густой снег вокруг, как мне казалось, поглощал все звуки.

– Восхитительно, – Кондор развернулся, не потрудившись выдернуть свой рукав из моих пальцев, и мне снова пришлось почти бежать рядом. – Я опять не прав.

Он замолчал.

Впереди показалась неровная линия заснеженного сада над каменной стеной ограды.

– А что мне нужно было делать, скажи? – выкрикнула я, дернув его за рукав, чтобы остановился и выслушал.

Кондор остановился. Он посмотрел на меня сверху вниз, сохраняя на лице полнейшее равнодушие.

– Не лезть, куда не следует? – саркастично спросил он. – Не пробовали, леди Лидделл? Нет? – он поднял одну бровь и чуть наклонил голову набок. – Настоятельно рекомендую.

– Хорошо, – выдохнула я. – Я поняла. Я действительно кукла, которую можно засунуть в шкаф, когда наиграются.

Обе его брови дернулись вверх, а на губах появилась та самая кривая усмешка.

– С чего такие выводы, леди Лидделл?

– Зато есть опция «менять платья», прекрасно, – сказала я резче. – И разыгрывать представления. Для своих. Иногда с гастролями в домах друзей. Прикрываться ею, если это нужно…

– Я не имею склонности прятаться за женщин, леди Лидделл, – отстраненно ответил он, скрестив руки на груди. – И вы, напоминаю, не лишены свободы воли.

– Тогда что тебя разозлило? – прямо спросила я, подавшись вперед.

Кондор сделал полшага назад и надменно скривился:

– Вам это действительно интересно, леди Лидделл? Или просто неуемное любопытство требует новых жертв?

– Я пытаюсь понять, – ответила я. – Что именно вызвало… твой гнев.

– Ты не видела мой гнев, милая.

Я сделала вид, что не услышала это:

– Что я должна была делать? Спросить Присциллу, потому что ты вечно пропадаешь где-то, словно избегаешь меня? Чтобы она сожрала меня на месте? Или пойти сразу к твоему отцу со списком вопросов? Так и так, лорд Парсиваль, чё все серьезные такие?! Почему все резко затыкаются, когда я вхожу в комнату?!

Он дернул головой, словно пытался вытряхнуть из волос снежинки, и шумно выдохнул воздух.

– Или продолжать жить в этом вашем вечном трауре? Бояться зайти не туда или увидеть что-то не то… – я запнулась, переводя дыхание. –  Да в вашем доме лишний раз пошутить страшно! Царство теней и призраков, а не дом! – мой голос был готов сорваться, но я все-таки выкрикнула это почти ему в лицо: – Теперь я понимаю, почему ты такой… холодный и злой!

– Замолчи!

Я замолчала.

Правда, не потому что он приказал, а потому что в его голосе звучало что-то еще, кроме злости и раздражения.

Кондор никогда не кричал на меня. И при мне – ни на кого не повышал голос. Он мог язвить, мог прямо сказать неприятную правду, мог ответить так вежливо и жестко, что к нему было страшно подходить после такого. Сколько бы глупостей я ни сделала в этом мире, по незнанию или из неосторожности, Кондор относился ко мне и всем этим глупостям со странным терпением.

Видимо, сейчас этому терпению пришел конец.

– Ты думаешь, что теперь все знаешь, да? – тем же тоном спросил Кондор. Он схватил меня за плечи и встряхнул. – Или что тебе все обязаны, только попроси? Нет, милая. Ты здесь чужая! И никогда не станешь своей, заплати ты хоть за все тайны этого мира!

– Я не платила! – крикнула я, пытаясь оттолкнуть его. – И ты сам меня сюда притащил!

– И обязательно верну, откуда взял, как только появится эта возможность! – Кондор отпустил меня.

Я заметила, что он сжал кулаки и дышал очень глубоко, словно пытался вернуть себе самоконтроль.

– Шамас не рассказал бы мне ничего, что повредило бы кому-то из вас! – мой голос сейчас звучал почти на грани истерики.

– С Шамасом я потом сам поговорю!

– О чем ты поговоришь с Шамасом? – прозвучал спокойный голос откуда-то рядом.

Мы совершенно синхронно обернулись в ту сторону.

Ренар стоял рядом со стеной, прислонившись к ней плечом, и задумчиво смотрел на нас, держа руки в карманах куртки. Его волосы были спрятаны под видавшую виды темную шляпу, совершенно мне не знакомую, а на плечи был наброшен тяжелый плащ с капюшоном.

Выглядел он так, словно собирался идти куда-то далеко, намного дальше, чем мы обычно заходили в наших прогулках по холмам.

– Я как раз собирался к Шамасу, – Ренар легко шагнул к нам, не обращая внимания ни на снегопад, ни на то, что мы оба, кажется, выглядели не слишком дружелюбно. – Но увидел что-то поинтереснее. Например, двух дураков, которые решили выяснить отношения и поорать друг на друга посреди дороги, стоя под снегопадом. Замечательное представление, – он довольно улыбнулся. – Я все ждал, что вы броситесь друг другу в объятия, но, видимо, не сегодня.

Кондор снова закатил глаза.

Я покраснела.

– Так что за дело у тебя к Шамасу? – повторил вопрос Ренар. – А то можем пойти вместе.

– А у тебя что за дело к нему? – Кондор снова говорил спокойно, словно не было только что этой вспышки эмоций.

– Как – «какое дело»? – хитро усмехнулся Ренар и протянул руку, чтобы ласково погладить меня по голове. – Думал спросить, не нужен ли ему помощник, раз у леди Лидделл вот-вот начнется новая жизнь, в которой нет места для кого-то вроде меня.

– Ренар! – возмутилась я.

Кондор промолчал. Я обернулась к нему, пытаясь найти поддержку, и прочитала в его глазах какую-то странную растерянность.

– Ты можешь остаться, – медленно проговорил волшебник, словно сам не был уверен в своих словах. – И дальше быть моим гостем.

– Мне кажется странным быть гостем в доме, где гостей не слишком любят, – Ренар покачал головой. – Прости за честность, Птица, но тебя в этом доме тоже скоро не будет, а я не из тех персон, которым рады предложить задержаться подольше. Так что, – он поправил шляпу. – Договорюсь с Шамасом.

– Подожди, – я схватила его за рукав, и Ренар обернулся, посмотрев мне в глаза:

– Да, сердце мое? – спросил он с улыбкой.

Что я могла сказать? Попросить его не оставлять меня одну рядом с растерявшимся и потерявшимся волшебником? Одну в этом доме и в том, другом доме, в который я перееду на днях? Спросить его, хочет ли он остаться, или это решение – из тех, которые принимают не из-за сложившихся обстоятельств, а потому что действительно пора что-то менять? Попросить его остаться рядом, потому что он был нужен мне, и попытаться ответить на вопрос – зачем он мне нужен?

– Ты мне нужен, – сказала я.

– Охотно верю, – Ренар покосился на Кондора, все так же хитро улыбаясь, – что не только тебе. Если у тебя… или у вас обоих будут предложения получше, я готов их выслушать, а пока, – он коснулся фибулы, скрепляющей плащ, проверяя, крепко ли она держится. – Советую уйти уже греться. Будет обидно, если вы начихаете на короля, леди Лидделл!

Я фыркнула.

– До вечера, Кондор, – Ренар легонько ударил мага по плечу.

Кондор моргнул, словно очнулся.

– Ты же не…

– Я устал от порядка и условностей и планирую выпить в хорошей компании, – ответил Ренар. – А у тебя, думаю, есть дела на остаток дня, – он кивнул в мою сторону. – До вечера!

Махнув рукой на прощание, Ренар исчез в снегопаде.

– Хорошо, – сказал Кондор после короткого молчания. – Стоило поступить иначе.

– Ты хочешь сказать, что ты не прав? – я повернула голову в его сторону.

– Я хочу сказать, что нам действительно лучше спокойно поговорить, – Кондор покосился на меня. – Я не должен был повышать на тебя голос.

– Можешь считать, что извинения приняты, – я поджала губы. – А я не должна была делать что-то без твоего ведома.

– Нет, – он усмехнулся. – Тебе не стоило так… бесцеремонно лезть в дела моей семьи. Есть вещи, леди Лидделл, которых неприятно касаться и о которых не хочется вспоминать, – Кондор снова казался спокойным, но я думала, что вижу, как сквозь это спокойствие проступает что-то очень настоящее и очень личное. Что-то, похожее на печаль. – Я и так подпустил тебя слишком близко, но вот здесь, пожалуйста, остановись.

Я моргнула, потому что крупная снежинка попала на ресницы.

– Ты сам расскажешь, когда решишь, что мне нужно что-то знать.

– Если решу, – поправил он меня и с удивлением посмотрел на протянутую руку. – Вы предлагаете сделку, леди Лидделл?

– Я предлагаю помириться, – сказала я. – И прекрати мне выкать, мне кажется, что ты сейчас опять на меня накричишь!

Он хмыкнул и осторожно коснулся моих пальцев, словно боялся, что из рукава пальто высунется ядовитая змея и ужалит его. Или сумасшедшая мышь, вроде той, которая закопошилась у меня в капюшоне.

– Прости, – сказал Кондор. – И пусть это останется между нами, – добавил он, глядя мне в глаза. – Я не хочу, чтобы там, – он кивнул в сторону дома, – знали, что ты сделала. Пойдем, а то действительно простынешь.

Он неуловимым почти движением поднял капюшон моего пальто, набросил его мне на голову и, подхватив меня за руку, потянул за собой в сторону дома.

Наверное, если бы Кондор хотел наказать меня, он бы не смог придумать ничего более жестокого, чем оставить меня один на один с мыслями о том, что мой поступок сделает с другими людьми. С теми, чьей памяти он непосредственно касался и чьих призраков тревожил.

У Амелии не было гувернанток.

Точнее, они были когда-то давно, в той, другой жизни, вместе с фрейлинами матушки и свитой отца. А потом гувернанток не стало.

Была госпожа Эдит – что-то среднее между надсмотрщицей и няней.

Была леди Алексиана, которая не забывала напоминать девочкам о том, кто они есть по крови и сути.

Были часы в классной комнате вместе с матушкой, когда леди Катарина объясняла старшим дочерям, как устроен мир, государство и жизнь в целом.

В остальном Амелия была предоставлена сама себе, а библиотека Эривэ была в ее полном распоряжении.

Поэтому, когда красивая рыжеволосая девушка в некрасивом сером платье положила перед Амелией листок с заданием, Амелия в первый момент испугалась – но быстро поняла, что сможет ответить на все вопросы. Легко. Так легко, что перо едва успевало за ее мыслью.

Кармиль сидела напротив Амелии за большим круглым столом в гостиной леди Алексианы. Она вертелась и недовольно кривила рот, всем своим видом демонстрируя, что считает эту проверку знаний лишней, более того – оскорбляющей ее, Кармиль д’Альвело, до глубины души. Она перехватила блуждающий взгляд сестры, надула губы, капризно закатив глаза, и тут же скромно опустила ресницы, покосившись в сторону.

Там, в кресле с высокой спинкой, сидел молчаливый лорд Дамиан.

Зачем – Амелия не знала.

Его присутствие не то чтобы мешало ей, оно заставляло напрягаться. Амелия не знала, что этому человеку нужно от них всех, и за его любезностью ей мерещилось что-то другое. То, что она видела во сне, темное и опасное, неясное, как тень, затаившаяся в углу. Здесь, в Альбе, не было леса, только сады и парки, особняки вроде того, в котором они все сейчас жили, парадные двери с витражами и коваными фонариками в руках мраморных статуй, стоящих на страже у крыльца. Лорд Дамиан с его горделивой осанкой, блестящей вышивкой на рукавах сюртука, тростью, которая ему совершенно не была нужна, ведь он не хромал, – о, в этом мире лорд Дамиан был совершенно своим. Таким же, как леди Алексиана, таким же, как, наверное, хотела бы быть Кармиль.

Рыжеволосая девушка в сером стояла так, чтобы между ней и лордом Дамианом было расстояние в стол и еще пару шагов, – ей, как показалось Амелии, он тоже не нравился. При его появлении леди Бронкль – так звали гувернантку – начала запинаться, хотя до этого общалась с девочками очень легко. Она покраснела – очень быстро и ярко, этого нельзя было не заметить, и сейчас теребила манжеты платья, словно кожа под ними чесалась.

Амелия кашлянула, привлекая к себе внимание, встала с места, осторожно подвинув стул, и, на всякий случай подув на строки, отдала свой лист с заданием леди Бронкль.

– Так быстро, миледи? – спросила та, чуть дернув тонкими бровями. – Вы уверены, что не хотите еще подумать?

Амелии показалось, что темные глаза лорда, который зачем-то наблюдал за этим крошечным экзаменом, впились в ее спину, как птичьи когти – в добычу.

– Я уверена, – мягко ответила она. Кармиль снова скорчила гримасу – в этот раз изображая поддельное восхищение сестрой. – Простите, леди Бронкль, я выйду подышать.

– Конечно, – растерянная девушка осторожно положила лист перед собой на стол. – Конечно, идите. Мы ждем вас, леди Амелия.

Когда Амелия вышла из комнаты, ощущение, что сбоку, на самой границе зрения притаилась темная, похожая на бесформенную кляксу тень, наконец исчезло.

За окном сгущались зимние сумерки и горели сотни огней.

Вот оно, главное отличие Альбы от Эривэ, – огни. Там, среди леса, огней было мало, и мир вокруг представлялся густой, глубокой темнотой. Только фонарь матушки иногда двигался вдоль подъездной аллеи, трепещущий, как болотный огонек.

В Альбе огни были везде.

Желтым светом горели окна в домах, переливались кристаллы в руках у статуй в саду, горели фонари на улицах – на богатых улицах того города, той Альбы, в которой стоял дом леди Алексианы. Огни отражались, качаясь, в темной воде каналов, в отполированных дверцах экипажей, в темных окнах соборов, где закончился вечерний ритуал.

Огни расцветали в темных небесах – это называлось фейерверком и означало праздник.

Двенадцатую ночь, например.

Амелия вернулась с улицы, раскрасневшаяся и напуганная громким грохотом небесных огней, шумом толпы, веселым смехом вокруг и тем, кем она вдруг стала.

Зеркала в доме леди Алексианы показывали другую девочку, не ту, которая жила в зеркалах Эривэ. Та Амелия была пуглива и тиха, и никто не требовал от нее иного. Никому были не нужны многочисленные косы, перевитые шнурами с жемчугом и чем-то еще, нарядные платья, в которых было зябко и неуютно, тонкие туфельки, расшитые серебром, цветок, приколотый к лифу, – настоящая, живая гортензия, откуда она в январе?

Амелия тяжело дышала, словно только что убегала от кого-то через темный лес.

Ее щека касалась прохладного оконного стекла, глаза были закрыты – но перед внутренним взором мелькали огни Альбы.

Слышался смех, музыка и голоса, поющие гимны.

Слышались хлопки в ладоши – компания переместилась с улицы в большую гостиную, к камину, к нарядной зеленой елке, украшенной хрустальными подвесками, к чаше с пуншем и подаркам.

Там шли игры, правил которых Амелия не знала или забыла, потому что для этих игр нужно было больше, чем трое или четверо.

Там, в Эривэ, они с сестрой не получали столько подарков зимой. И гостей столько там не было, поэтому в нарядах не было нужды.

Тонкий серебряный обруч, лежащий на голове Амелии, не был тяжелым, но ей казалось, что он клонит ее голову к земле, давит на лоб и мешает. Обруч подарила мама – принесла бархатный футляр в тот момент, когда Амелия, в одной нижней рубашке, тонкой, как паутинка, стояла посреди комнаты, раскинув в стороны руки, чтобы служанки – целых три! – могли одеть ее в платье. Обруч означал, что крошка Амелия со всеми ее кудряшками, юбками и нелюбовью смотреть собеседнику в глаза, Амелия и ее странная метка, от которой стайка светских барышень, приглашенных леди Алексианой на праздник, едва не охнула, синхронно прикрыв веерами очаровательные рты, в общем – вся Амелия, от золотистой макушки до носков шелковых туфелек, действительно принадлежала чему-то очень большому и сильному.

Обруч Кармиль был скромнее – тонкая полоска серебра, без россыпи мелких голубоватых камешков, без серпа луны, рожками вверх, который оказывался прямо над серединой лба. Фредерике украшений пока не полагалось, она вообще осталась в детских покоях, на попечении трех нянюшек и той самой рыжеволосой дамы, которую наняли как одну из гувернанток для принцесс.

Для принцесс.

Принцессы, думала Амелия, это существа из сказок. Их похищают и запирают в башнях коварные злые колдуны, их приносят в жертву огнедышащим драконам, они спят крепко, словно умерли, после того, как коснулись зачарованного веретена или шипа отравленной розы, но прекрасные принцы могут одолеть и колдунов, и драконов, и злые чары.

У принцесс тонкие руки и смех похож на серебряный колокольчик, как смех Кармиль, – звонкий, чудесный, он долетал до Амелии через полуоткрытые двери и длинный коридор.

В коридоре висели гобелены, изображающие диковинных зверей, пикники и охоту.

Откуда-то тянуло затхлым запахом – запахом застоя, запертых комнат, вечно холодных, с затаившейся по углам плесенью. Плесень могла жить под гобеленами – Амелия не раз видела такое в Эривэ и не удивилась бы, обнаружив и здесь.

Так же, как не удивилась бы притаившейся где-нибудь тайной двери, ведущей в междустенье, в тайные коридоры, в крысиные ходы. В больших домах таких ходов много, и Амелия не сомневалась, что дом леди Алексианы – не исключение.

Голоса и смех стали громче, всего на пару мгновений, но тут же утихли: скрипнула и с легким стуком закрылась дверь, отделявшая коридор от зала, в котором сидели гости. Амелия вздрогнула и спряталась за колонной, сделав вид, что рассматривает сцену Королевской охоты на Белую Лань.

Кто-то шел по коридору, неспешно и легко. Кто-то, чья тень была не больше тени самой Амелии.

Юноша, один из тех, кто пришел сегодня по приглашению леди Алексианы, дитя благородной семьи из Альбы, – жаль, не вспомнить, которой именно, потому что имена и фамилии перепутались в голове Амелии, и она перестала запоминать их, зная, что очередное лицо мелькнет – и исчезнет в блеске огней.

Юноша остановился, увидев Амелию, и поклонился, улыбаясь искренне и открыто. У него были темные кудри и светлый, расшитый скромным узором камзол. Амелия неловко улыбнулась в ответ и кивнула, принимая любезность.

Ровно так, как учила ее рыжеволосая леди Бронкль.

Из-за деревьев на гобелене, из переплетения нитей за ними следили чужие, нечеловеческие глаза.

– Доброго вечера моей принцессе, – сказал юноша весело. – Простите, если нарушил ваше одиночество. Я не осмелился бы на подобную дерзость, знай я, что моя принцесса прячется здесь.

Он снова поклонился.

Слова звучали лукаво – добрая шутка, придуманная для того, чтобы к смущенной собеседнице вернулось самообладание.

– Тот, кто прячется в чужом тайнике, рискует быть обнаруженным, – ответила Амелия. – Вы не помешали мне, господин…

Она оборвала фразу, сделав вид, что не собиралась называть юношу по имени.

– Ивейн Вортигерн, – он поклонился, прижав правую руку к груди – там, где слышен стук сердца. – К вашим услугам, моя принцесса. Мой отец – герцог Вортигерн, старший советник наместника Альбы, – добавил Ивейн, отводя взгляд, словно признавался в чем-то постыдном.

– Я знаю, кто ваш отец, – сказала Амелия и протянула Ивейну руку.

В тонкой шелковой перчатке – того требовали правила.

Юный Вортигерн растерялся от оказанной ему чести. Он рассеянно приоткрыл рот и широко распахнул глаза и лишь потом, встретившись со взглядом Амелии, осторожно сжал ее пальцы.

Еще бы она не знала, кто такой герцог Вортигерн!

Это имя отпечаталось в ее памяти крепко, как клеймо – на животе породистой собаки. Вортигерны были самой сутью Альбы, одним из тех древнейших родов Ангрии, чьи корни уходили во тьму веков, во времена великих войн, легенд и преданий. Предок Ивейна стоял за троном Бранна, принца-чародея, а другой его предок был в свите, сопровождавшей братьев д’Альвело в великой охоте – той самой, о которой рассказывал сюжет на гобелене за спиной Амелии. Кто-то из его предков сражался рядом с Красной Леди во время Великой войны, кто-то – служил Короне Ангрии, давно, когда у этой страны была своя корона – и свой король.

Если в Ангрии и был кто-то, равный Амелии по происхождению и титулу, то он сейчас стоял перед ней, смущенный тем, что принцесса ему улыбнулась – и протянула руку.

– Я не преследовал вас, – сказал Ивейн, все так же смущаясь.

То ли он действительно краснел, то ли красноватый свет кристаллов падал на его лицо так, что, казалось, на высоких скулах проступил румянец.

– Я вас не обвиняю, – ответила Амелия тихо.

Ей хотелось, чтобы он ушел, но Ивейн Вортигерн медлил и уходить не желал. Амелия подумала, что приказать ему уйти будет грубо – но, скорее всего, подействует. Оставалось найти слова для этого, но Амелия не могла сложить в голове фразу так, чтобы она ей самой не казалась грубостью, которой юноша точно не заслужил.

«Уйдите и оставьте меня одну»?

Нет, не то.

Ивейн Вортигерн поднял взгляд на гобелен и улыбнулся, узнав сцену.

– Любуетесь коллекцией леди Алексианы? – спросил он как бы между делом, словно пытался заполнить тишину между ними хоть чем-то. – У нее здесь лишь современные копии. Отец говорит, что весьма недурные.

Но всего лишь копии, продолжила Амелия мысленно. У Вортигернов, возможно, найдутся и оригиналы.

Это не прозвучало, но угадывалось.

Ивейн заложил руки за спину и чуть задрал подбородок, стараясь казаться серьезнее и взрослее.

«Я бы хотела побыть в одиночестве, господин Вортигерн, поэтому исчезните»?

Амелия подумала о гобеленах Эривэ: где-то выцветшие, потерявшие целые кусочки от нападений грызунов и плесени, они были старые, но леди Катарина никогда не придавала особого значения тому, что закрывало стены поместья.

Сложись все иначе, может быть, Амелия сейчас так же задирала бы нос.

От злости она все же смогла подобрать нужные слова.

– Нет, милорд, – сказала Амелия. – Шум праздника утомил меня, и я надеялась найти немного тишины и покоя там, где, по словам хозяйки дома, сложно столкнуться с кем-то, кто не уважает чужое право на тишину и покой.

Она посмотрела на него – и Ивейн снова смутился, угадав за ее словами то, что было не сказано. То, что Амелия прятала во фразе, как героини романов прячут в рукаве острый стилет, готовые вонзить его в грудь обидчику, как только появится удобный момент – и причина сделать это.

Ивейн Вортигерн растерялся и открыл было рот, чтобы сказать что-то – возможно, извиниться, возможно, свести все к шутке и исчезнуть, о, да. Почему-то Амелии показалось, что слова, которые она не сказала, попали в цель.

Но он не успел.

Дверь в конце коридора снова открылась, впустив в него смех и музыку из соседнего зала.

Новые шаги, твердые и ровные, заставили Амелию и Ивейна обернуться в сторону того, кто вошел в дверь.

Лорд Дамиан, темная стройная тень, подошел ближе и смерил Ивейна оценивающим взглядом. Он лишь кивнул ему, не стал кланяться. Ивейн в ответ тоже кивнул и, прислонив к груди правую руку, отступил на шаг назад, словно лорд Дамиан пугал его так же, как пугал Амелию.

– Ваша матушка начала волноваться, дорогая моя, – голос лорда Дамиана звучал прохладно и спокойно. – И прислала меня узнать, не заблудились ли вы в незнакомых коридорах.

Амелия почувствовала себя пристыженной и не нашла сил ответить что-то – лишь покачала головой и отвела взгляд в сторону.

На лице лорда Дамиана вдруг появилось сочувствие.

– О, я понимаю, как утомляет обязанность общаться того, кто общаться не привык, – поспешил сказать он, добавив в голос тепла. – Если вы устали, моя принцесса, – Амелии показалось, что он произнес последнюю фразу так, словно она казалась ему смешной. – То я посоветую вашей матушке отправить вас спать. Меня она послушает. Но для этого нужно проводить вас к ней, чтобы она не волновалась. Ваш кавалер, если желает, может пойти с нами.

Он посмотрел прямо на Ивейна.

– О нет, – ответил тот. – Не смею мешать моей принцессе более, чем уже помешал.

– Чудесно, – улыбнулся лорд Дамиан и подставил Амелии локоть. – Приятного вечера, юный Вортигерн. Передавайте отцу мои наилучшие пожелания.

Ахо лежал на покрывале у меня в ногах, уткнувшись носом в собственный хвост. Золотистые щелочки глаз иногда приоткрывались – кот-не-кот лениво следил за тем, как я читаю. Учебник по истории, сборник правил этикета, жизнеописания членов семьи д’Альвело: перед смертью, то есть – перед встречей с королем, – не надышишься.

Я волновалась.

Я видела отца Дара только на портретах: красивый, немолодой уже мужчина, светловолосый, как его сыновья, он почему-то вызывал у меня странную неприязнь. Во взгляде Дара всегда было теплое лукавство, Феликс сиял очарованием, и, какими бы светскими чудовищами ни были эти двое, все чудовищное они умело прятали.

Их отец смотрел на меня с портрета холодно. Художник не льстил ему и не пытался как-то приукрасить, сделать его добрее, теплее, симпатичнее. Улыбка на узких губах казалась жестокой.

– Ты же понимаешь, что этому портрету лет семь? – спросил Ахо, сунув усатую морду прямо в книгу, лежащую передо мной. – И сейчас его величество выглядит несколько иначе? Может быть, годы прибавили ему притягательности и харизмы?

Я пожала плечами и продолжила читать.

Если быть честной, я никогда не любила уроки истории. Насколько мне нравилось читать о прошлых эпохах, настолько меня раздражала обязанность заучивать череду дат, фамилий, названий, выстраивать последовательность событий, которые произошли когда-то давно и из моего времени выглядели как нечто безликое.

Возможно, дело было в том, что никто из моих учителей не умел историю оживлять, делать ее по-настоящему интересной.

Возможно, дело было во мне.

Так или иначе, военные и политические достижения его величества Антуана Луиса Фердинанда д’Альвело мало меня трогали. Намного больше меня волновало, что он за человек.

– А сама-то ты как думаешь? – спросил Ахо, когда я сказала ему об этом.

И дернул ухом.

– Он не кажется мне добрым, – ответила я, разглядывая портрет.

Ахо чихнул. Кажется, это было вместо презрительного фырканья.

– Наивное человеческое дитя пытается найти следы доброты на парадном портрете правителя двух стран и нескольких колоний, – почти пропел он. – Удивительное дело, леди Лидделл, вы казались мне проницательнее.

Я сдулась, обиженная его словами.

Ахо сейчас напоминал вредного учителя, который готов задеть тебя за любую неосторожную фразу и уличить в невежестве.

– Подумай, человечье дитя, о том, что ты и так знаешь, – продолжил он и лег, вытянув лапы в мою сторону. – О двух принцах и о том, что сделало их такими. Или о принцессе, которая прожила много лет в далеком поместье, а ее дедушка тем временем не то чтобы горевал. Хочешь найти в нем доброту? Я бы на твоем месте надеялся встретиться с его равнодушием.

У Антуана Луиса Фердинанда были холодные серые глаза.

Холоднее, чем у его младшего сына.

– Он умен.

– Еще бы, – фыркнул Ахо.

– И хитер.

– Несомненно.

– И опытен.

– Особенно – в играх того толка, в которые его старший сын еще только недавно учился играть, – Ахо проследил, как я встала с кровати и сделала несколько шагов по комнате – от стены до стены, от окна до камина. – Расспроси своих наставников не только о том, сколько раз нужно приседать перед принцами, а сколько – перед маркизами, и может быть, поймешь чуть больше.

– Спасибо, – резко ответила я. – Сама бы ни за что не догадалась.

Ахо не стал отвечать, он лишь недовольно и тяжело спрыгнул на пол и исчез под кроватью, оставив меня с учебниками и тысячью мыслей, не самых приятных. Я отложила книги в сторону и легла набок поверх покрывала, поджав ноги и обхватив колени руками.

Из-за тревожного, промозглого утра и ссоры меня чуть знобило и очень хотелось ныть и жаловаться, но сейчас в доме не было никого, кто стал бы слушать мои жалобы хоть с каким-то сочувствием. Внутри меня снова была льдинка, в самой груди, острая и холодная, и она не таяла, наоборот – росла, становилась черной пустотой, и от этого очень хотелось плакать – или не дышать.

Корешок «Книги лордов» оказался прямо перед моими глазами, и я зацепилась за это.

За принцев и то, что я о них знала.

У короля было три сына: один наследник и два про запас. Потом первый умер – и наследником стал другой. Дочки первого, родившиеся в законном браке – во всех смыслах законном, с соблюдением традиции выбирать жену из представительниц ангрийской знати – исчезли, потому что их мать прикрыла трауром обиду. Так мне сказали. Никого – ни короля, ни его оставшихся сыновей не интересовала судьба девочек.

До недавнего времени.

До того, как старшая достигла того возраста, который делал ее невестой.

Удивительное совпадение!

Я поскребла ногтем корешок книги.

Не то, чтобы я надеялась разглядеть во взаимоотношениях внутри семьи д’Альвело нечто, напоминающее тепло и заботу о родственниках, но… В ней не было и намека на тепло и близость. Разве что принцы, оба два, кажется, были искренне привязаны друг к другу – в том числе, любовью к интригам и придворным играм.

Я отогнула угол покрывала и прикрылась им, надеясь, что так станет уютнее.

Присцилла назвала Фредерика ослом.

Он погиб на охоте – подробностей я не знала, но по тому, что можно было услышать и прочесть, у меня сложилось впечатление, что охоту он любил куда больше всего остального. Больше жены, больше дочерей, больше страны, на престол которой должен был взойти, когда его отец оставит трон – по своей ли воле или потому что умрет.

А что любит Дар?

Живопись? Законы? Морские путешествия? Мировые заговоры с участием волшебников и приглашенных гостей из иных миров?

Не могло ли быть так, подумала я, что Дар изначально был куда более выгодной партией для этой страны, чем его старший брат?

Умный, красивый, спокойный, с путешествиями за плечами, с невероятным самообладанием, настоящая мечта о прекрасном принце, о солнечном венце, об истинном короле волшебного королевства.

Я вздохнула.

Если думать, то все усложняется, но не думать я не могла.

Незаметно для себя я задремала. Мне снились коридоры и залы, музыка и руки, теплые карие глаза и лукавая улыбка. И еще лес, по которому мчится охота – такая же, как на гобелене с белой ланью, но всадник не один, и волосы у него темные. Он полон азарта погони, копыта его коня касаются земли, дороги, ручьев и мхов, взметаются вверх брызги холодной воды и сухие листья, пахнет грибницей, дождем и туманом. Слышно только лай псов, и тяжелое дыхание, и стук копыт, и свист ветра в ушах.

Я не знаю, кем я была в этом сне, то ли одной из гончих, то ли ветром, то ли чем-то, живущем в ветре и в дыхании псов. Но сон увлек меня глубоко, настолько глубоко, что, когда меня из него выдернуло, я не сразу поняла, где нахожусь.

Кто-то стучал в дверь моей спальни, осторожно, но настойчиво.

Я вздрогнула и поежилась. Спросонья мне было зябко и казалось, что воздух в комнате пахнет осенним лесом.

Я пригладила волосы, как могла, одернула платье, стараясь не думать о том, что оно измялось, и открыла дверь.

Кондор стоял, привалившись плечом к стене.

Он не был злым или раздраженным. Видимо, все то, что произошло утром, успело поблекнуть и отмереть. Чародей казался скучающим, словно бы устал стоять здесь и ждать, когда же я изволю услышать стук и открыть дверь.

– Я тебя разбудил? – прямо спросил он, бросив на меня короткий взгляд.

Я только кивнула, не найдя в себе сил открыть рот.

Я все еще не проснулась.

– Прости, – он улыбнулся блеклой, полной сочувствия улыбкой. – Пожалуй, это жестоко с моей стороны, но есть одно дело, которое стоило бы сделать сегодня. Если у тебя есть силы, конечно.

Это был вопрос, поняла я, и, если у меня нет сил, то я вправе отказаться. Что бы он ни задумал.

Я вздохнула, стряхивая с себя остатки сна, все его липкие туманы и запахи осени, и скрестила руки на груди.

– Что за дело? – спросила я хрипло.

– Хм, – Кондор наклонил голову набок. – Нужно посмотреть дом, в котором ты будешь жить. И познакомиться с его хозяйкой, которая любезно согласилась сдать его в аренду. По просьбе его высочества.

– О, – только и сказала я, поежившись. – Вот как.

Кондор рассеянно моргнул.

– К сожалению, это требует твоего присутствия, милая, – сказал он мягко.

– Просто дай мне пять минут на прийти в себя, – ответила я и потянулась к дверной ручке. – И причесаться.

Он понимающе усмехнулся:

– Я буду ждать тебя у лестницы.

Я кисло улыбнулась и закрыла дверь.

Ахо вылез из-под кровати и сейчас сидел ровно посередине комнаты. Он молчал, пока я крутилась перед зеркалом, поправляя платье, и расчесывала волосы, держа щетку в дрожащей руке, но пристально смотрел на меня. Его взгляд был почти осязаем, и я не выдержала:

– Что? – спросила я, обернувшись.

Ахо моргнул, по-кошачьи лениво:

– Мне показалось, – сказал он. – Что пахнет осенью и колдовством.

Я чуть не уронила щетку.

– Не бойся, человеческое дитя, – промурлыкал кот. – Твои сны глубоки, но дверей и тайных нор в них нет. Я слежу за этим, – он боднул меня в ногу. – Поверь мне, я очень хорошо за этим слежу.

Мы вышли из зеркала прямо на лестницу – широкую, из темного дерева, изящным изгибом спускающуюся в просторный холл. Мы стояли на самом ее верху, между двумя резными деревянными статуями печальных женщин. Третья женщина – живая, из плоти и крови, в синем платье с отделкой из белых кружев – ждала нас и совершенно точно знала, с кем имеет дело.

Она не выглядела ни удивленной, ни напуганной, ни очарованной.

Она смотрела на нас с мягкой, спокойной улыбкой человека, который точно знает, кто он и где он находится.

Кондор кивнул – женщина поклонилась, медленно, с достоинством человека, который признает власть другого над собой, но не теряет при этом себя самого.

– Доброго дня, милорд, – голос тоже звучал спокойно. – Доброго дня, миледи.

– Доброго дня, леди Рендалл, – сказал Кондор и поклонился ей в ответ. – Спасибо, что нашли время для нас с леди Лидделл.

Синее платье. Леди Рендалл.

В этом было что-то знакомое, но я не могла вспомнить, что.

– И спасибо, что согласились сдать свой дом нашей гостье, – добавил Кондор.

Темные глаза леди Рендалл изучали меня –  с любопытством, но без затаенной хитрости.

– Что вы, – ответила она с легкой улыбкой и повернулась к волшебнику. – Мне льстит, что его высочество попросил меня о подобном одолжении. Я попросила приготовить чай в гостиной, его подадут через полчаса, а пока, если вы не против, я покажу вам дом.

Она сделала приглашающий жест рукой – вниз, к основанию лестницы, в просторный холл, украшенный цветами и зеркалами, освещенный кристаллами в хрустальных люстрах.

И я сделала шаг в этот дом.

В теплый, яркий, сияющий дом.

Совсем не похожий ни на сумрачное Гнездо, ни на сдержанный дом Габриэля, потертый, как старая любимая одежда, ни на строгую резиденцию Дара.

Он был небольшим, если сравнивать с остальными домами, где я побывала, и почти уютным. «Почти» относилось к зеркалам, статуям и паркету, по которому я шла вслед за хозяйкой, осторожно, словно любой мой шаг мог оставить царапину на светлом лаке.

Всего два этажа и чердак, на котором, как сказала хозяйка, жила прислуга.

Второй этаж занимали личные покои, спальни, скромные кабинеты, на первом была анфилада парадных залов и гостиных, а еще маленькая музыкальная комната, а еще небольшая библиотека, собранная не из любви к книгам и знаниям, а ради удовольствия хозяйки, радости обладания красивыми вещами – библиотека доставалась мне вместе с домом. На полгода. И, если понадобится, еще.

Его высочество был щедр и убедителен, сказала Анита, улыбаясь своим мыслям, как довольная кошка.

Еще бы, подумала я.

Мысль о том, чем же я была так ценна, что мне достался этот дом, была как грубый шов в платье: мешала и беспокоила, но избавиться от нее было невозможно.

Анита Рендалл родилась в Альбе – она сама рассказала мне об этом, пока мы втроем шли по коридорам, галереям и залам, из комнаты в комнату, мимо зеркал, пустых каминов и панно, расшитых цветами, пейзажами и яркими птицами. Анита Рендалл родилась в Альбе и выросла там, младший ребенок в большой семье, единственная девочка, любимая дочь и сестра. Потом она вышла замуж – за дипломата, молодого и подающего надежды подчиненного своего отца, и вместе с ним перебралась в Арли, поближе ко Двору.

– Годы шли, – сказала Анита. Ее рука касалась то вазы, чтобы поправить ее, то портьеры, чтобы одернуть складки, то стены, словно Анита гладила дом, как собаку. – Мой муж верно служил Короне. У нас есть другой дом, для семьи побольше, – она тихо улыбнулась и отвела взгляд. – Мы надеемся, что она станет больше в скором времени.

Я смутилась, когда поняла, о чем она.

– А этот дом стоит, неприкаянный. Я рада, что у него появится хозяйка. Хотя бы на время, – Анита остановилась перед большим белым камином, над которым висело зеркало.

Я видела в нем почти всю комнату и нас троих: свое клетчатое платье, казавшееся в этих интерьерах непростительно скромным, высокую, темную фигуру Кондора за моим плечом и затылок Аниты, аккуратный пучок, в который она собрала волосы, открывая шею, полукруглый вырез ее платья, блестящий камень в застежке ее ожерелья.

Анита сложила руки перед собой – белое кружево на манжетах закрывало ее кисти почти наполовину, сквозь него поблескивало кольцо с крупным синим камнем.

– А сейчас, леди Лидделл, – сказала она. – Время чая. Хочу узнать побольше о той, кто будет жить здесь.

Она чуть щурилась, разглядывая меня – беззлобно, со спокойным, глубоким любопытством, как будто бы не я, точнее – не мне сняли ее дом, а она пыталась понять, нашла ли она ему достойную хозяйку.

Или следует послать и принцев, и договоры подальше и поискать кого-то более подходящего.

Когда Анита отвернулась, чтобы проводить нас в гостиную, где ждал чай, Кондор нашел мою руку и осторожно сжал пальцы.

– Держишься? – спросил он тихо.

Я кивнула, как-то слишком нервно.

– Осталось немного, – Кондор чуть дотронулся до моего плеча, одновременно обнимая и подталкивая вперед. – Мы намеренно отпустили всех слуг, чтобы они не столкнулись с тобой. А ты – с ними. Леди Анита знает, кто ты, – добавил он, наклонившись к моему уху. – Она не просто светская леди, она жена дипломата и немного работает на нашего с тобой общего знакомого. Уильяма Блэкторна.

– Немного работает? – переспросила я, не сдержав иронии.

– Самую малость, – Кондор сложил пальцы щепоткой. – Держит его в курсе тех дел, которыми наделенные властью мужчины часто не интересуются, и зря. Есть слух, что она будет старшей фрейлиной в свите принцессы, – Кондор перешел совсем на шепот. – Если это правда так, то тебе повезло.

Я бросила на него вопросительный взгляд, но волшебник лишь приложил палец к губам, словно призывал сохранить все сказанное в тайне.

Мы вошли в гостиную, маленькую, с темно-розовыми портьерами. Мне показалось, что эта комната, овальная, с круглой мебелью, обитой все той же темно-розовой тканью, похожа на коробку для украшений или уголок кукольного домика.

На каминной полке, молочно-белой, стоял букет роз – идеально подобранный под цвет ткани.

В камине, за изящной решеткой, похожей на увитую плющом ограду, горел огонь.

Кондор чуть отодвинул мой стул и укоризненно нахмурился, когда понял, что я собиралась сделать это сама.

Анита, кажется, все заметила и поняла. Она бросила короткий взгляд на Кондора, усмехнулась и снова посмотрела на меня – оценивающе, но дружелюбно. Ее рука потянулась к фарфоровому чайнику.

– Я долго думала, кто вы такая, – сказала Анита, разливая чай по чашкам – они были белые, с узором из роз. – Мучилась почти, когда мне сказали. От любопытства. А потом, – она поставила передо мной блюдце и чашку. – Мне сообщили, что вас приведет господин дель Эйве, и я все поняла.

Она дождалась, пока Кондор отодвинет для нее стул тоже – он сделал это с любезной улыбкой, – изящно села и взяла чашку в руки. Фарфор был таким тонким, что, кажется, просвечивал.

– Я сожалею, что мы так внезапно упали вам на голову, леди Анита, – сказал волшебник мягко. Он занял место рядом со мной и тоже потянулся к чаю. – Но, к сожалению, времени у нас не очень много, а письмо доставили только вчера…

– Не стоит извиняться, милорд, – отмахнулась она. – Сильные мира сего иногда забывают о том, что вокруг – всего лишь люди, не все из которых способны читать мысли на расстоянии или перемещаться из точки в точку за пару шагов. Возможно, вы и нарушили мои планы предаваться светской праздности весь день и готовиться к приему, – она подвинула в мою сторону маленькую хрустальную вазочку, в которой было что-то, похожее на бледно-розовый джем. Или суфле. – Но зато я получила шанс познакомиться с леди Лидделл до того, как ее представят королю.

Кажется, я вздрогнула.

И это от нее тоже не укрылось.

– И вам тоже не стоит так переживать, миледи, – сказала Анита и протянула руку ко мне, чтобы осторожно сжать мое запястье. Улыбалась она при этом тепло и искренне. – Его величество каждый сезон видит перед собой десятки юных девичьих лиц, которые даже не запоминает. Это формальность. Он бросит на вас короткий взгляд, кивнет и протянет руку для поцелуя. Послезавтра в зале о том, кто вы действительно такая, будут знать лишь несколько человек, и его величество, к счастью, пока не относится к ним.

Вот как, подумала я.

То есть, Дар играет в свои игры за спиной отца.

Потрясающая сыновья преданность.

– И когда же вы намереваетесь сказать ему… – начала было я.

– Это создало бы проблемы, – перебил меня Кондор. – Поэтому Дар решил не говорить. Для всех ты – моя дальняя родственница, которую держали в закрытой школе недалеко от Северных Графств. Не во Враньем доле, – пояснил он. – В заведении куда более скромном. И куда менее… светском.

– И это замечательно объясняет, почему вы, леди Лидделл, – подхватила его фразу Анита, – немного диковаты и не до конца знаете все светские условности. Не обижайтесь, – она снова ласково улыбнулась. – Это лучшая легенда, которую я смогла придумать, когда господин Блэкторн ввел меня в курс дела.

– Было бы неплохо, – ответила я, едва удерживаясь от того, чтобы не пнуть Кондора под столом. – Если бы господин Блэкторн потрудился еще и меня ввести в курс дела.

– Господин Блэкторн был уведомлен о твоем самочувствии, милая, – сказал волшебник. – И очень переживал, что подобные вопросы могут побеспокоить тебя. Но, как видишь, леди Анита Рендалл любезно согласилась помочь. Тем более, что у нее куда больше опыта в таких вещах, чем у тебя.

– Бесспорно, – выдохнула я, рассматривая, как на дне моей чашки медленно шевелятся полупрозрачные лепестки каких-то цветов.

И не стала напоминать ему, что один раз он уже заставил меня придумывать правдоподобное вранье.

Видимо, тогда Аниты Рендалл просто не было поблизости.

– Я надеюсь, леди Лидделл, – начала Анита, виновато склонив голову к плечу. – Это небольшое… недоразумение не помешает нам стать добрыми приятельницами.

Я посмотрела на нее прямо и хмуро, потому что любезно улыбаться в ответ не хотелось. Грубить тоже не хотелось, это было лишним: я в ее доме, да и она не виновата в том, что выполняла не то просьбу, не то приказ кого-то, кому я опасалась бы перечить.

– Я не в обиде на вас, – сказала я. – Но не хочу делать вид, что всем довольна.

Кондор, кажется, вздохнул чуть громче, чем обычно.

– В таком случае, пока мы все здесь, а чай еще не выпит, предлагаю доработать легенду, – примирительно сказала Анита. – Три головы куда лучше, чем одна.

Три головы действительно оказались лучше, чем одна, моя, в доме Габриэля на утро после ужасной ночи, полной миражей и колдовства. Я словно бы встала на место бедняжки Бриджет, поменялась с ней ролями и получила шанс взглянуть на себя со стороны.

С той маленькой разницей, что у меня была и память, и голос, и право выбирать себе придуманную судьбу. Ну, насколько это вообще было возможно.

Леди Анита Рендалл и правда все продумала, все тонкости, почти все вопросы, которые могли бы возникнуть у окружающих. Казалось, ей не впервой участвовать в мистификациях и придумывать лживые биографии. Она словно заранее знала всех тех, с кем мне предстояло столкнуться, их мнения и взгляды, слова, которые они могли бы сказать.

Леди Айвеллин Росиньоль учила меня разбираться в столовых приборах и танцевальных па, в истории этого мира и том, что можно говорить, а что нет.

Леди Присцилла дель Эйве две недели дрессировала меня держать спину прямо, а перо – твердо, отвечать, когда спрашивают, и понимать книги, написанные для тех, кто знает об этом мире чуть больше остальных.

Леди Анита Рендалл, дочь альбского вельможи, жена Лукаса Рендалла, не то дипломата, не то шпиона, учила меня другому: видеть тонкие связи в мире, куда я попаду через несколько дней, и не бояться никого их тех, кто встретится мне здесь.

– Вы будете жить под одной крышей с мужчиной, – сказала Анита почти беспечно. – Это вызвало бы множество вопросов даже в Арли, где нравы не то чтобы строги. Не только к вам, но и ко мне, потому что я посмела сдать дом девице столь низких моральных качеств. Но вымышленная родственная связь, а также безупречная репутация лорда дель Эйве и его семьи уберегут нас от этих слухов. Не полностью, боюсь, – она покачала головой. Тень от локона, выбившегося из прически, падала ей на щеку. – Но здесь все уже зависит от вас самой. Я постараюсь стать вам верным другом, леди Лидделл, и помочь справиться с вашей ролью. Тем более, – она мне подмигнула, – у вас есть еще отличные помощники.

– Насколько я помню, – сказал Кондор, – именно вы, леди Анита, должны стать старшей фрейлиной принцессы.

Это было утверждение, но в голосе волшебника звучал явный вопрос.

Анита пожала плечами:

– Пока это лишь предположение, но да, – ответила она. – Я одна из кандидаток. Мои шансы высоки, если вы переживаете, лорд Юлиан, – она улыбнулась ему. – Я леди из Альбы. Ко мне у девочки, долгие годы жившей в ангрийской глуши, должно быть больше доверия, чем к одной из арлийских придворных дам.

Они обменялись еще парой фраз, любезных и вежливых, и я подумала, что вот она, еще одна сторона Кондора – никогда бы не подумала, что он будет вот так запросто сидеть за столом в розовой гостиной и пить цветочный чай, обсуждая с красивой замужней леди особенности внешней политики.

Ни капли угрюмости, никаких тебе закатываний глаз или возмущенного фырканья – ни дать, ни взять светский красавчик.

Я осторожно облизала ложечку, испачканную в варенье, и положила ее на блюдце.

– Мы же еще встретимся? – спросила я, бесцеремонно вклинившись в их разговор.

Потому что на минуту снова почувствовала себя ребенком, которого усадили за стол со взрослыми.

– Со мной? Надеюсь, – ответила Анита, даже не моргнув, словно признавала за мной право участвовать в беседе. – По крайней мере, мне бы хотелось познакомиться с вами поближе. Если вы хотите, – добавила она воодушевленно. – Я могу первые несколько дней побыть рядом с вами днем, до обеда или после. Чтобы вы немного обжились и поняли, что к чему.

Я недоверчиво посмотрела на нее.

Леди Анита Рендалл улыбалась, очень мягко, и в подступивших сумерках, в свете нескольких желтоватых кристаллов ее улыбка и ее лицо казались мне полными искреннего сочувствия.

– Хорошо, – кивнула я. – Это было бы хорошо.

– В таком случае, если мы все решили, то предлагаю на этом закончить, – улыбка Аниты поменялась: она стала чуть жестче, возможно, потому что предназначалась уже не мне, а Кондору. – Но у меня есть вопрос, милорд. Не знаю, насколько тактично задавать его при леди Лидделл, чтобы ненароком не задеть ее уверенность в себе.

Кондор с любопытством наклонил голову набок, но хмуриться не стал.

– Я слушаю, леди Анита, – ответил он мягко. – Уверен, что вы справитесь. Раз уже начали.

Ее фраза прозвучала двусмысленно, и будь на месте Аниты, к примеру, Присцилла, я бы заподозрила подвох. Но то ли я устала дергаться от каждого шороха, то ли подчеркнутое дружелюбие и сладости меня усыпили, и так получилось, что подвоха я не чувствовала и ничего плохого не ждала.

– Я успела понять, милорд, что леди Лидделл не обладает тем качеством, которое в этом мире считается одной из женских добродетелей, – сказала Анита спокойно. – Она ни капли не разбирается в том, как командовать слугами и следить за внутренней жизнью большого дома. Простите, дорогая, – она посмотрела на меня с неподдельным сочувствием. – Это было заметно по тому, какие вопросы вы задавали. Совсем не те, которые задала бы любая другая женщина на вашем месте.

– И? – сказали мы с волшебником одновременно.

Я – почти равнодушно, Кондор – почти с раздражением, будто бы все хорошее отношение, которое у него к Аните было, вдруг испарилось.

– И – ничего, – леди Рендалл развела руками в стороны. – Это не вина леди Лидделл. Не думаю, что у нее был хоть один шанс набраться подобного опыта. Правильно ли я понимаю, что ваше присутствие здесь, лорд Юлиан, и ваше покровительство выражается еще и в том, что общение со слугами вы берете на себя?

Я посмотрела на Кондора, не зная, чего от него сейчас ожидать.

Волшебник посмотрел на Аниту долгим, полным печали взглядом.

– Да, – сказал он. – По всей видимости, эта обязанность тоже ложится на мои плечи.

– Прекрасно, – Анита удовлетворенно улыбнулась. – Я уверена, вы справитесь с этим. Я провожу вас до… зеркала? – улыбка стала хитрой, и Анита добавила: – До того же или подойдет любое другое в доме?

– Если вам так не терпится избавиться от нас, – в тон ей ответил Кондор и встал из-за стола. – Подойдет ближайшее, достаточно большое, чтобы пройти сквозь него, висящее не слишком высоко над полом. Не хотел бы заставлять леди Лидделл прыгать на каминную полку.

Подходящее зеркало нашлось в одном из залов – оно висело на стене прямо напротив двери и само напоминало не то дверь, не то высокое окно, обрамленное бархатными темно-зелеными портьерами. Кондор усмехнулся чему-то своему и коснулся стекла рукой.

Анита повернулась ко мне.

– Я рада знакомству, леди Лидделл, – сказала она, протягивая мне руку. – Совершенно искренне рада. И рада тому, что нам с вами, возможно, придется работать бок о бок.

– Я тоже… рада, – ответила я и сжала ее ладонь, отчего Анита ойкнула и улыбнулась.

– У вас сильная рука, – сказала она.

И слабые нервы, подумала я и разжала пальцы.

– Выспитесь сегодня как следует, – добавила Анита и с заботой старшей сестры положила руку мне на плечо, заглядывая в глаза. – Думаю, у дель Эйве найдется успокаивающее зелье.

– Определенно, – Кондор развернулся к нам и скрестил руки на груди, словно намекал, что устал ждать – хотя ждать ему и не пришлось. – Если уж вы предлагаете свою помощь, леди Анита, я могу привести леди Лидделл сюда послезавтра днем. Вместе с платьем. Боюсь, в доме моего отца не найдется горничной, которая справится с прической, достойной случая.

– Боюсь, на утро перед приемом у меня чуть другие планы, – вежливо ответила Анита и виновато улыбнулась. – Мне жаль.

Я осторожно положила ладонь на локоть волшебника, потому что взгляды, которыми обменялись эти двое, мне не понравились.

Словно под конец нашей встречи они устали друг от друга и сквозь дружелюбие стало проступать что-то другое.

– Но в салоне госпожи Фонс-Флорал точно найдется девушка, которая поможет вам, – добавила Анита, глядя на меня. – Доброго вечера, леди Лидделл. Милорд, – она чуть присела, приподняв юбку. – До встречи во Дворце-на-Острове.

Кондор лишь кивнул ей в ответ и утянул меня в глубину зеркала.

Мы оказались в коридоре рядом с моей комнатой.

Сквозь решетчатые окна проникал свет заката, коридор был пуст и сумрачен, но от нашего появления вспыхнули и начали медленно разгораться огоньки внутри кристаллов. Кондор тут же отпустил мою руку и улыбнулся.

Кажется, немного нервно, словно не знал, что делать.

– Устал? – поняла я.

Он не кивнул – просто на секунду опустил веки.

И, кажется, вдруг разрешил себе слегка ссутулиться.

– Ты не представляешь, как, милая.

Я не нашла, что ему ответить.

– Вы неплохо держались, леди Лидделл, – сказал Кондор с кривой усмешкой. – Долгий был день. Думаю, мы оба заслужили отдых прямо сейчас. Иди к себе, – он чуть подтолкнул меня в сторону комнаты. – Я спущусь вниз и прикажу принести тебе ужин и, скажем, успокаивающее зелье, – в голосе волшебника слышалось ехидство. – Завтрашний день будет еще дольше.

– Это я уже поняла, – отозвалась я и выпалила то, что все еще меня грызло: – Прости меня за утро.

Чародей печально улыбнулся.

– И ты меня прости, – ответил он.

– Я не должна была делать что-то за твоей спиной.

– Я рад, что ты это понимаешь, – голос Кондора звучал глухо. – Но и мне не следовало, скажем, вести себя так, чтобы ты решилась на это. И кричать на тебя тоже на следовало.

Он посмотрел на меня сверху вниз, поджав губы так, будто и правда сожалел.

Мне вдруг почему-то захотелось удержать Кондора, пойти вместе с ним вниз, в столовую для слуг, болтать половину ночи вместо того, чтобы выспаться перед тем, как меня запихнут в красивое платье и представят королю. Вернуть что-то, что осталось в замке в глубине Бергрензе, некую общность, делающую нас похожими.

Равными.

Не как сейчас.

Правда, та общность возникала в минуты опасности, но…

Кондор словно что-то почувствовал или угадал мои мысли. Он снова улыбнулся, все еще устало, и отошел на шаг:

– Если вдруг останутся силы на разговоры, – сказал он. – Встретимся там же, где пару ночей назад. А сейчас, леди Лидделл, я все же оставлю вас. Совместный ужин в вашей комнате, боюсь, это немного не то, что моя семья готова принять и понять.

Он поклонился, приложив руку к груди, и исчез в сумраке коридора, оставив меня одну.

Под классную комнату им выделили большой светлый зал с огромными, от пола до потолка, окнами. Это было бы жестоко – смотреть в сад, конечно, приятнее, чем в тетрадь по чистописанию или на карты в учебнике истории, – если бы оконные стекла не были разбиты на десятки мелких ромбов.

Разглядеть что-то снаружи получалось, только если подойти к ним почти вплотную.

Но света было достаточно – холодного зимнего света.

Там, за окнами, раскинулся сад, принадлежащий леди Алексиане, не такой большой, как сады Эривэ. Сейчас его замело.

Каждое утро начиналось с уроков – несколько часов за письменным столом, бок о бок с Кармиль.

Рыжеволосая леди Бронкль уже не казалась напуганной и нервной, по крайней мере, пока в комнате были только она и девочки. При леди Алексиане гувернантка становилась строже и боялась присесть, так и стояла все время рядом со своим столом или с мольбертом – на нем в самом начале занятий появился сумрачный ангрийский пейзаж, вересковые пустоши и серый каменный замок, да так и остался.

Лорд Дамиан приходил редко.

Но если он приходил, казалось, в классную комнату вместе с ним прокрадывалось смятение. Кармиль начинала ерзать и хихикать, леди Бронкль – заикаться, не то от смущения перед молодым лордом, не то от страха.

Амелия же чувствовала себя так, словно на нее все время смотрят – кто-то, чей взгляд не сулил ей ничего хорошего. Она не раз ловила себя на том, что начинала сутулиться, сжиматься, словно хотела спрятаться от чего-то, а потом, когда лорд Дамиан, бросив пару лестных фраз, от которых Кармиль расцветала, как майская роза, уходил, Амелия словно заново училась дышать.

В остальном все было несложно.

Экзамен, устроенный леди Бронкль, казалось, полностью ее удовлетворил.

Он, как она выразилась, показал, что знания юных леди вполне соответствуют их высокому статусу, хотя и требуют некоторой доработки и шлифовки. Системности. Полноты. Леди Бронкль составила для каждой принцессы целый план, по которому им предстояло заниматься, и не щадила своих высокородных учениц, несмотря на сезон балов, словно боялась не успеть подготовить их к чему-то важному.

Они повторяли историю, географию и этикет, упражнялись в сочинении писем разного толка – от деловых до сердечных, читали по ролям пьесы и короткие рассказы, по которым после этого писали эссе, высказывая свой взгляд на прочитанное и доказывая его ценность. Потом, обещала леди Бронкль, когда пройдут балы и отпадет необходимость тратить время на уроки танцев, которые вел господин Рихтер, седоволосый, но ловкий и по-злому наблюдательный, после того, как закончится суета с переездами, они будут читать книги посерьезнее, а еще – учиться живописи, потому что в живописи, увы, их высочества совсем не преуспели.

Утром после последнего, двенадцатого бала у Амелии слегка кружилась голова.

Она проснулась сама, удивившись, что никто не разбудил ее, и долго моргала, наблюдая, как за окном спальни медленно падает пушистый снег.

Это утро в сравнении со всеми остальными утрами в Альбе было ленивым. Завтрак принесли в спальню – не понадобилось одеваться и спускаться вниз, в утреннюю столовую, где обычно собиралась все обитатели дома. Никто не торопил, даже горничные, которые после завтрака помогали Амелии облачиться в платье – тонкая шерсть цвета зимней воды и крыльев голубя, серо-синяя, мягкая, будто бы и не шерсть вовсе – не суетились, не роняли шпилек, не вертели Амелию туда-сюда, чтобы быстрее зашнуровать, застегнуть, одернуть ее одежду.

Горничные почему-то даже улыбались, чего за ними никогда не водилось.

Ни леди Алексиана, ни леди Катарина, как оказалось, еще не проснулись.

Амелия просидела в классной комнате одна почти четверть часа, листая сборник поэзии – избранные строки для юных девиц, значилось в его аннотации, предназначенные для ума и сердца, – и разглядывая пейзажи, которые леди Бронкль оставила на своем столе. Вересковые пустоши, серые камни, низкое небо – везде были они, и Амелия подумала, что у леди Бронкль, должно быть, в сердце тоже вересковая пустошь. Она застряла в ней, как похищенное дитя, и не может выбраться, поэтому рисует раз за разом привычный образ, чтобы кто-то со стороны заметил это и понял – и вывел ее, наконец, из этого сумрачного мира в мир людей.

Дверь скрипнула и с легким стуком закрылась.

Амелия вздрогнула и встала прямо, пряча руки за спиной.

Леди Бронкль, казалось, не ожидала увидеть ее здесь. Она застыла, так и не сняв ладонь с дверной ручки, с искренним удивлением на лице. Прекрасные рыжие волосы снова были собраны в низкий пучок, но сегодня одна непокорная прядь выбилась: локон свисал со лба, красиво обрамляя лицо леди Бронкль, и та, кажется, не торопилась его усмирять.

Только заправила за ухо.

И стерла удивление с лица, заменив его привычной уже доброжелательной строгостью.

– Не думала, что застану вас здесь, ваше высочество, – сказала леди Бронкль и присела в изящном реверансе. Амелия ответила ей рассеянным кивком. – В столь ранний час на утро после большого празднества.

– Но мы никогда не прекращали занятий, насколько бы поздно ни заканчивался бал или вечер, – ответила Амелия.

Гувернантка подняла взгляд и удивленно посмотрела на нее:

– Вчера ваша матушка, ее светлость вдовствующая герцогиня, сообщила мне, что и вы, и ваша сестра заслужили отдых. Но раз вы все-таки здесь, – она сделала приглашающий жест. – Мы можем провести занятие как вам будет угодно. Поэзия? – леди Бронкль заметила книгу, которую Амелия оставила на краю своего стола. В ее голосе была еле заметная усмешка. Или Амелии показалось.

– Да… Я, эм, – Амелия попыталась вспомнить, зачем вообще взяла эту книгу в руки. – Я пыталась занять себя, пока ждала вас.

– Не самое плохое занятие, – леди Бронкль кивнула, проходя к своему столу. – Увлечение поэзией красит благородную леди, а знание наизусть классических строк и умение к месту использовать их в беседе скажут о ней лишь хорошее. Если вы желаете, ваше высочество, сегодня мы можем поговорить о поэзии, – она остановилась и положила руку на столешницу. – Или у вас есть иные пожелания?

Амелия моргнула и задумчиво посмотрела на мольберт.

Лиловый вереск, серые камни, темная земля и белесый туман, из которого словно бы проступал пейзаж, здесь, в светлом зале роскошного особняка в самом сердце Альбы, казались дверью в другой мир.

И леди Бронкль с ее серым платьем, мрачным, как погода в Эривэ под конец ноября, с этими ржавыми волосами, похожими на осеннюю крону дерева, выросшего у стен печального старого замка, тоже казалась здесь немного чужой.

Поэзия из книги совсем не вдохновляла, а вот пейзаж…

– Может быть, – начала Амелия и перевела взгляд от картины на художницу, создавшую ее. – Может быть, наконец, живопись?

Кажется, леди Бронкль почувствовала что-то вроде смятения. Она задумчиво потянулась к непослушной прядке и снова спрятала ее за ухо.

– Признаюсь честно, юная леди, я не планировала заниматься с вами живописью сегодня, и у меня нет, скажем, подходящих инструментов, – сказала она осторожно, словно боялась отказом навлечь на свою голову беду. – Но, если вы немного подождете, – ее лицо просияло, и в глазах появился незнакомый Амелии искрящийся огонек. – Я принесу из своей комнаты пару альбомов. Начнем с теории, – сказала она. – И истории. А потом перейдем к практике.

Альбомы оказались большими, тяжелыми книгами с гравюрами и литографией. Амелии было разрешено листать их и задавать вопросы, но касаться страниц только чистыми пальцами.

На служанку, которая принесла поднос с чаем и кусочками оставшегося с вечера зимнего кекса – совершенно невероятного, с орехами и цукатами, – леди Бронкль покосилась неодобрительно и, не скрывая раздражения, попросила ту поставить поднос подальше от драгоценных книг.

В том, что они были драгоценными, можно было и не сомневаться. Амелия не знала, сколько стоили эти сокровища, но догадывалась, что бархатный переплет, плотная бумага и золотое тиснение на корешке не могут продаваться за бесценок.

На титульном листе одного из альбомов обнаружилась надпись, трогательное пожелание любимой дочери, которое Амелия прочитала украдкой и случайно, просто взгляд зацепился. Это было похоже на подглядывание в окно или дверь, но совсем не то, чем промышляли они с Кармиль в Эривэ и пытались повторить здесь. От их игры Амелии никогда не было стыдно. А сейчас, прикоснувшись к чужому посланию, Амелия почувствовала, как в груди что-то сжалось и заныло. Не от стыда, впрочем, нет, скорее, от чувства странной утраты того, чего у тебя никогда не было.

Она перелистнула эту страницу быстрее, чем леди Бронкль могла бы заметить, что Амелия прочитала надпись.

В Эривэ у Амелии была целая библиотека, которой она могла пользоваться сколько угодно и как угодно – и даже когда угодно – с молчаливого позволения матушки. Строгая Эдит, конечно, следила, чтобы девочки вовремя ложились спать, достаточно гуляли в парке и вовремя появлялись, если их позвала к себе их мать, но никто и никогда не упрекнул бы Амелию тем, что она проводила свободные часы в библиотеке – читала, рассматривала карты и картинки в книгах, которые читать было скучно, или, увлекшись историей, сидела в полумраке с чуть прикрытыми глазами и сама додумывала ее продолжение.

В том числе поэтому, как сказала леди Бронкль, когда их беседа соскользнула с обсуждения живописи прошлых веков на вещи более личные, вроде библиотек, вересковых пустошей Кимри, экзамена, на котором Амелия показала себя блестяще, в том числе поэтому знания у Амелии были отличные, но, к сожалению, не во всем достаточные.

Леди Алексиана, время от времени беседовавшая с дочерьми своей подруги о разных вещах и явлениях внешнего мира, неплохо разбиралась в этикете, политике, в тонких связях, пронизывающих, как невидимые нити, все общество, в географии и, конечно, в истории, но вопросов искусства, в том числе – поэтического, а также алгебры, ботаники и права она не касалась. Не потому что не знала, заметила леди Бронкль, когда Амелия рассказала ей это, скорее, потому что не считала нужным говорить с девицами д’Альвело о таких вещах.

– Понимаете ли, ваше высочество, – леди Бронкль замялась, когда Амелия спросила у нее, почему так. – Алгебра и право – науки, несомненно, полезные, но считается, что женскому уму не стоит слишком в них погружаться. Увлечение ботаникой, равно как любой иной областью биологии, чуть более глубокое, чем интерес к составлению гербария, зарисовкам с натуры и флористике, может завести леди в чащу леса или болото, – леди Бронкль, кажется, снова усмехнулась. – Или на вершину холма, где она будет открыта всем злым ветрам. А это дурно скажется на ее здоровье. Искусство же – вещь почти бесполезная, но занятия им сверх меры, положенной нашему полу, тоже вредны для здоровья. И – иногда – для репутации, – она понизила голос. – Но обсуждать с вами подобные вещи без позволения вашей матушки я не решусь.

В этой беседе за чаем она вдруг показалась Амелии моложе, чем раньше, кем-то не из мира взрослых, важных, занятых, к кому страшно подойти. Леди Бронкль давно убрала непослушный локон в прическу, закрепила его шпилькой, но сейчас что-то такое в ее характере выбилось, как эта прядь, и спрятать его было куда сложнее.

Тем более, Амелия теперь знала, что оно есть.

Точно так же, как есть два дорогих альбома, подаренные кем-то любимой дочери, когда та еще не была гувернанткой. И, подумала Амелия, переворачивая тонкую, полупрозрачную бумагу, которая отделяла страницу с иллюстрацией от остальных страниц, возможно, даже не знала, что однажды будет учить кого-то алгебре, праву и истории искусств.

С картинок в альбоме на Амелию смотрели знакомые герои.

Она узнавала сюжеты на гравюрах, называла их быстрее, чем замечала названия, мелкий шрифт внизу страницы. Это стало игрой – и леди Бронкль поддержала ее, улыбаясь на каждый верный ответ своей ученицы.

За окном шел снег, чай почти остыл, в классной комнате было прохладно и очень светло, и Амелия подумала, что это и правда чудесное утро.

А в комнате ее ждало письмо.

Точнее, писем и карточек было много: серебряный поднос с ними стоял на чайном столике у кровати Амелии. Люди, имена и лица которых уже почти стерлись из памяти, слишком уж быстрым был их круговорот, выражали Амелии свою радость быть знакомыми с ней, желали ей здоровья и сил после почти двух недель ежедневных балов и приемов, поздравляли с удачным дебютом и прочая, прочая, прочая. Среди вежливых, формальных посланий попалась парочка поэтических упражнений – столь же неуклюжих, сколь пылкими были чувства тех, кто их писал. Амелия покраснела от стыда, хотя ни в одной строке не содержалось ничего неприличного.

А если и содержалось, то Амелия не увидела.

В плотном конверте с печатью – белый линдворм на красном щите – пряталось письмо, от которого у Амелии слегка перехватило дыхание.

Она слишком хорошо знала геральдику, чтобы не понять, от кого было это послание.

«Я искренне сожалению, что грубо нарушил ваше одиночество вчера, – писал Ивейн Вортигерн. – И еще больше жалею, что не нашел в себе сил и красноречия, чтобы исправить свою ошибку сразу же, а также смелости и такта, чтобы найти вас в зале, в толпе, и удостовериться, что вы не так грустны, как показалось мне в галерее у гобелена. Смею верить и успокаивать себя тем, что это было лишь следствие игры света и тени, а также усталость, которую я понимаю, ибо, как верно заметил друг вашей матери, лорд Дамиан (фамилию которого я не имею чести знать), обязанность общаться – и быть веселым – и правда утомляет тех, кто не привык к ней. Потому я не буду навязывать вам свое общество, как это сделают десятки других, я не сомневаюсь, лишь выражу скромную надежду, что в Альбе этой зимой я вас снова встречу – и в этот раз поведу себя достойно своего имени».

Амелия перечитала письмо дважды и, воровато оглядываясь, бросила его в зажженный камин.

Потому что само письмо жгло ей руку не хуже огня, и Амелии очень, очень хотелось избавиться от него прежде, чем Кармиль или матушка, одна из сестринского бесцеремонного любопытства, вторая – из искренней родительской заботы, успеют его прочитать.

Если его уже не успел прочитать кто-то еще.

Платье, которое я должна была надеть на первую встречу с высшим светом этого мира, лежало в коробке, коробка стояла у стены.

Оно нервировало меня и, чем дальше, тем сильнее.

Перед сном я приподняла крышку и расправила шелестящую ткань, в которую было завернуто само платье. Пчелы и жимолость на рукавах, вышитые золотыми нитями, тускло блестели в свете кристалла. Очень красиво.

Очень… странно.

Если бы кто-то сейчас попытался упрекнуть меня в том, что я, подобно героиням романов из того, моего мира, ворочу нос от оказанной мне чести, я бы ни за что не признала его правоту. Мне нравилось платье – ровно как все остальные платья, которые у меня появились.

Мне не нравилось то, для чего оно было предназначено.

Еще одна роль, еще один обман, еще несколько часов на публике, в этот раз – на самом верху, перед глазами тех, кто владеет этим миром. Побыть куклой наследника – наследников – с той разницей, что нет никакой борьбы, никакой высокой цели, которая оправдывала бы вранье, только туманные пророчества, странная связь между мной и этим миром и таинственный заговор, частью которого я стала.

Там, в своем прошлом, в своем родном мире, я привыкла думать, что никогда не буду врать и обманывать, потому что все книги, на которых я росла, учили меня, что врать и обманывать – плохо. В детстве я, конечно, врала в мелочах, неумело и неловко, и меня раскрывали тут же – и наказывали. Потом я больше молчала, чем лгала: о друзьях, об учебе, о том, где я так задержалась, что приехала домой после полуночи. Мне всегда казалось, что сказанная ложь не просто однажды обнаружится, она повлечет за собой последствия – ужасные кары, самая главная и страшная из которых – твоя вина за все, что случилось.

Здесь, в этом мире, за один месяц существования в нем я наврала больше, чем, наверное, за последние пять лет своей жизни.

При других обстоятельствах, пожалуй, моя совесть не дала бы мне спать, но то, что было добавлено в чай, успокоило и совесть, и меня саму.

Я заснула быстро, как только пригрелась, удобно устроившись под одеялом, и успела разве что удивиться тому, что Ахо, который обычно прыгал на кровать и сворачивался кренделем у меня в ногах, куда-то запропастился.

Мне снился дом леди Рендалл, красивый и пустой, нежилой – он превратился в музей, и я бродила по его парадным залам в окружении говорливых теней, со школьной сумкой наперевес. Зеркала отражали меня – другую меня, ту, от которой я уже почти отвыкла, в джинсах и кедах, в короткой черной куртке, с отросшими волосами, забранными в хвост. За окнами был туманный город, и я не знала – Арли это или нет.

Анфилады комнат, мраморные лестницы, картины на стенах, двери, к которым нельзя прикасаться, огороженная красным шнуром роскошная мебель, деревянные панели и гобелены, пустые камины, пустые канделябры, яркий электрический свет – мой мир словно решил догнать меня хотя бы во сне, напомнить о себе, вплетаясь в череду дневных впечатлений.

Мне снилось, что я вернулась в него, поняла я, стоя у одного из зеркал.

Я не смотрела на себя, словно боялась столкнуться с чужим лицом, лишь цеплялась краем глаза за свое отражение. Я наблюдала за тенями: силуэты людей, детей и взрослых, в зеркале обретали четкость. Никто из них не обращал на меня внимания, их куда больше интересовали все эти картины, лепнина и узоры на стенах. Никто – кроме одного.

Кроме кого-то, кто следил за мной, именно за мной, прячась среди этих силуэтов. Его высокая фигура казалась мне темным пятном на периферии зрения, тенью от колонны или шелохнувшейся шторой – ровно до тех пор, пока я не поймала его отражение в зеркале.

Слишком далекое, чтобы разобрать черты лица.

Достаточно четкое, чтобы увидеть: он понял, что я его разглядела, и приложил руку к груди – знакомый жест, сердечное приветствие, которым встречают важных гостей и добрых друзей.

Я попыталась обернуться, но не успела – что-то ударило меня в грудь, навалилось, мешая дышать, и я проснулась.

Ахо стоял у меня на груди, тяжелый и очень недобрый, и обнюхивал мое лицо с хмурой деловитостью. Кристалл в фонаре у окна тускло светился.

– Ты охренел?! – прошипела я и попыталась снять с себя кота.

Тот вывернулся, почти вытек из моих рук, и тяжело спрыгнул на пол.

– Человечье дитя опять забыло про благодарность, – прошипел он в ответ, вылизывая лапу, к которой я посмела прикоснуться. – Я сторожу ее сны, чтобы в них не проникло ничто, чему в снах леди не место, а она бесцеремонно меня пинает.

– Ты меня напугал, между прочим! – проворчала я.

Сколько вообще времени?

– Я тебя разбудил! – фыркнул он. – Избавил от сомнительной радости видеть кошмар, между прочим, – пушистый хвост дернулся из стороны в сторону. – Мой господин просил передать, что если леди не спится или нужна компания для разговоров, то они ждут леди на прежнем месте.

– Кто – они?

Я моргнула, прогоняя остатки сна.

Неприятного, но не кошмарного.

Впрочем, кто знает, во что он превратился бы, успей я обернуться к тому… К кому? Кроме приветственного жеста в этом ком-то не было ничего знакомого. Или было? Уж не появилась ли у господина волшебника дурная привычка шляться по чужим снам?

– Они оба у Ренара, – фыркнул Ахо, явно возмущенный моей непонятливостью. – И в этот раз сами предлагают тебе присоединиться к их позднему чаепитию… Если, конечно, ты не планируешь досматривать сон… К слову, он правда становился кошмаром, – фэйри, кажется, ухмылялся. – Жаль, что у меня приказ не позволять вам видеть дурные сны. У кошмаров прекрасный привкус.

Он моргнул – два светящихся глаза на секунду исчезли в тенях.

– Так что? – спросил Ахо. – Мне передать господину, что леди предпочла здоровый сон сомнительному счастью гулять ночью по коридорам или проводить вас, как в прошлый раз?

Я вздохнула и опустила ноги на пол.

Тонкие металлические невидимки удерживали мои волосы так, чтобы это походило на прическу, и чтобы венок из дубовых листьев, золотых во всех смыслах, оставался на голове. Он все еще был тяжелым, и я подумала, что к концу вечера буду мечтать его снять.

– Вот, – сказала Элси, отходя на шаг. – Вы очень красивая.

Мне оставалось лишь признать, что она права, а в стратегию лжи от Аниты Рендалл, кажется, закралась ошибка.

На несчастную родственницу из провинции я точно не была похожа.

Зеркало отлично мне об этом говорило. Очень ясно так говорило.

Родственниц из провинции не показывают королям, думала я, пока Элси поправляла на мне платье – последние штрихи перед тем, как выпустить меня из круглой примерочной, где мы были вдвоем, если не считать отражений. Родственницам из провинции не снимают роскошные особняки. Вряд ли их будут задаривать платьями просто так и проталкивать во фрейлины к юной принцессе. В конце концов, золотые обручи – они тоже не для бедных родственниц, ведь так? Хотя, конечно, много ли я знала об обычаях родства в этом мире?

Можно ли назвать мою связь с дель Эйве родственной?

Может ли девушка из подобной семьи быть кем-то особенным в глазах местного общества, где бы она ни провела часть своей жизни, из какой бы глуши ни явилась?

Кондор сказал, что да, может. Придуманной Анитой лжи он не сопротивлялся, в отличие от решения своего отца стать моим патроном.

Возможно, эта ложь просто не значила для него ничего. Или он искал среди своих родственников тех, с кем у него не было связи по волшебству в крови, лишь по закону людей, и кому-нибудь из них меня в итоге и припишут. Совершенно безболезненно для чародейского самолюбия.

Или, если что-то пойдет не так, леди Анита придумает новую ложь, которую мне протянут, как блюдо с зефиром.

Но это все – потом, а пока я стояла перед зеркалом в платье из зеленого бархата, с тяжелыми от вышивки рукавами и подолом, и чувствовала холодок на обнаженной шее. У моего отражения была бледная кожа и зеленые глаза. То ли свет так падал, то ли оттенок ткани, выбранный Феликсом, действительно пробуждал в моих глазах зелень и делал их ярче.

Из-за приподнятых волос шея казалась тонкой, а плечи хрупкими.

Я осторожно развернулась, стараясь держать голову прямо, и не без помощи Элси спустилась с постамента.

В двух длинных юбках, одна из которых была из плотного бархата, ходить было не очень удобно: платье делало меня медленной, заставляло рассчитывать шаги. По чьей-то милосердной задумке оно было лишено шлейфа, и уже за это я была благодарна. Новые туфли из мягкой кожи, которые любезно предоставила мне госпожа Фонс-Флорал, потому что его высочество так и не прислал ту пару, которую хотел, к счастью, оказались удобными. Я могла лишь надеяться, что они останутся удобными до конца.

И еще – что я не упаду в обморок от голода, потому что с самого утра я совершенно не хотела есть.

От страха.

От этого же страха я почти не замечала ничего вокруг. Мир превратился в череду ярких пятен – преимущественно зеленых, потому что большую часть утра я провела наедине с Элси и платьем, – в поток каких-то малопонятных мне фраз, куда менее содержательных, чем вчерашняя беседа с Присциллой, которая, по мнению Присциллы, видимо, должна была меня поддержать, но лишь больше добавила паники. И уж точно менее значимых, чем разговор, на котором присутствовали все дель Эйве, исключая Тересию: обсуждали стратегии вранья, жизнь в Арли и последующую жизнь в Альбе – и, да, платье.

Кажется, мой собственный отец уделял мне внимания меньше, чем лорд Парсиваль вчера.

Мой собственный отец не интересовался, во что я одета, пока не застал однажды в сетчатых колготках в подъезде – я шла на сейшн и, как можно догадаться, не дошла.

Интересно, что бы сказал мой отец, узнав, что его непутевое дитя оказалось так близко к вершине мира? Гордился бы? Удивлялся бы? Пытался бы найти в этом изъян?

Впрочем, он все равно не узнает.

– Глубоко же ты задумалась.

Прохладный голос Кондора вытащил меня в реальность.

– А?

Волшебник рассмеялся над моей растерянностью.

Он стоял напротив, лениво привалившись к стене рядом с зеркалом, снова в черном сюртуке и светлых брюках, совсем не похожий на заспанного и усталого Кондора, который пару часов назад притащил одну глупую леди и коробку с ее платьем в салон госпожи Фонс-Флорал.

– Я всего лишь сказал, что ты чудесно выглядишь, – голос волшебника смягчился. – И отпустил несчастную девочку отдыхать.

Кондор рассматривал меня, чуть вздернув подбородок, его взгляд был внимательным и спокойным. Та метаморфоза, которая произошла со мной, не вызывала у него ни восторга, ни изумления, но, кажется, Кондор был доволен тем, что видит. От этого я почувствовала себя увереннее.

– Последний штрих, – сказал он и подошёл ближе, сделав еле заметное движение рукой, словно набросив на меня полотно.

Магия, невидимая глазу, коснулась меня лёгкой щекоткой. Морок скрыл выглядывающий из-под ткани кусочек татуировки и поменял цвет цепочки, на которой висел мой амулет, с серебряного на бледно-золотой.

Так правда стало лучше.

– Спасибо, – выдохнула я.

Кондор пожал плечами:

– Пожалуйста, – ответил он беспечно и, взяв меня за руку, шагнул в зеркало.

Когда мы оказались там, с другой стороны, я вынула из сумочки на поясе короткие кружевные перчатки и натянула их на руки.

Комната была знакомой, и человек, ожидавший нас, тоже.

Уильям Блэкторн, неизменно строгий, неизменно в черном, словно все эти королевские балы и приемы никак его не касались, мазнул по мне взглядом, привычно пристальным и почти равнодушным, и удивленно вскинул брови.

– Чудесно выглядите, леди Лидделл. Именно так, как того требует ситуация, – сказал он и поклонился.

Мне.

Не Кондору.

Кондору он лишь коротко кивнул:

– Рад видеть тебя, Птица. Мне приказано проводить вас к его высочеству. Младшему, – добавил он почти фамильярно и снова посмотрел на меня. – Он уже ждет.

В этот раз долго блуждать по темным коридорам изнанки Дворца нам не пришлось. За вторым поворотом Блэкторн открыл какую-то малоприметную дверь рядом с одним из гобеленов и, чуть поклонившись, сделал приглашающий жест рукой.

Кондор шагнул первым. Ему пришлось наклонить голову, а мне – присобрать юбку платья.

Потайная дверца пряталась, искусно вписанная в изгибы лепнины и узор на обоях. Я обернулась, на пару секунд, испуганно дернувшись, потому что, как мне показалось, Уильям Блэкторн захлопнул за мной дверь ловушки. Он остался там, в темноте тайного коридора, а я была здесь.

В светлой, просторной парадной комнате.

Пахло гиацинтами, морозом и можжевельником, венок из которого висел над мраморным камином. Одно из двух больших окон было приоткрыто, словно бы Феликсу, который стоял рядом с ним в квадрате солнечного света, положив руки на подоконник и блаженно закинув голову назад, все еще не хватало свежести и прохлады.

Принц услышал нас и обернулся, сияя улыбкой так же, как сиял зимний день за окном.

Его волосы были собраны в низкий хвост, перевитый лентой у затылка. Небрежный локон выбивался и падал на лицо, едва касаясь скулы.

– А, – сказал Феликс. – Наконец-то.

Я присела в реверансе, пряча взгляд – так, как полагалось по этикету.

Кондор тоже поклонился, медленно, прижав правую руку к груди.

Так, как ему полагалось сделать, чтобы выразить принцу свое почтение.

Феликс, впрочем, не оценил.

– Не паясничай, Кондор, – голос Феликса звучал едко. – Здесь нет никого, кто упрекнул бы тебя в несоблюдении протокола.

– Я лишь пытаюсь быть вежливым, ваше высочество, – отозвался волшебник. Обращение прозвучало не менее едко, словно бы Кондор напоминал Феликсу о ролях, которые каждый из нас сейчас играл.

И не позволял сокращать дистанцию.

– И не подавать леди Лидделл дурного примера, – добавил Кондор.

Краем глаза я видела, что он выпрямился и убрал руки за спину, сцепив их в замок, совершенно так же, как делал Блэкторн, пока вел нас по коридору.

– Твоя уважаемая тетушка и леди Айвеллин, как я успел заметить, выдрессировали леди Лидделл замечательно, – ноги Феликса в узких туфлях из зеленого бархата оказались прямо передо мной. Гиацинтами запахло сильнее. – Чтобы испортить эти манеры, нам с тобой придется постараться и показать леди Лидделл действительно плохой пример, – его рука, в перчатке, конечно, коснулась моего подбородка, заставляя поднять голову и взгляд. Феликс улыбался. – Кажется, миледи, это мы с вами проходили в прошлый раз. Ни мне, ни вам не интересны глупые правила. А лорд дель Эйве, пусть и старается быть вежливым, окажется последним, кто осудит вас за несоблюдение формальностей. По крайней мере, пока вокруг нет посторонних. Я рад вас видеть, – он взял меня за руку и сжал мою ладонь в своих. – И рад, что платье вам подошло.

– Я тоже… рада, – ответила я растерянно и бросила взгляд на Кондора.

Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом и, похоже, видел то же, что и я: бархатный сюртук принца и золотые узоры на его рукавах и подоле, точно такие же, как у меня.

– Пчелы и жимолость, – беззвучно произнесла я.

Феликс заметил движение моих губ и, кажется, даже угадал слова.

Он кивнул:

– Да, леди Лидделл, как вы изволили заметить, в наших костюмах есть нечто общее. Я ответственно подошел к роли вашего спутника сегодня.

Его голос звучал серьезно, но глаза смеялись. Не по-хорошему, не тепло и лукаво, а другим, неприятным, почти злорадным весельем.

Или я придумывала себе это.

Моей руки его высочество не выпускал.

Так или иначе, я приложила усилие и тоже постаралась быть вежливой.

– Я не знала, что моим спутником будете вы, – сказала я и добавила: – ваше высочество.

Феликс бросил на Кондора взгляд, полный наигранного недоумения:

– Как же так, милорд? – спросил он волшебника, ласково улыбаясь. – Вы забыли предупредить леди Лидделл о том, что мы несколько переиграли сценарий? Или я забыл рассказать вам об этом? Но в письме, кажется, все было довольно-таки ясно сказано.

– Я тоже не думал, – ответил Кондор, слишком спокойный, похожий на скалу, о которую разбивались волны разыгравшегося моря. – Предположить не мог, что моя дальняя родственница из провинции удостоится чести не только быть представленной ко двору, но и быть представленной ко двору рука об руку с королевским сыном, – взгляд волшебника помрачнел. – Это перебор, Феликс, и это плохая шутка.

Пальцы Феликса чуть жестче сжали мои пальцы.

– Я не спрашивал вашего мнения о моих шутках, милорд, – холодно сказал он и, все еще сияя улыбкой, потянул меня в сторону, к изящному дивану напротив камина. На обитой бархатом скамеечке рядом стояла коробка.

Я осталась на месте, и на лице принца мелькнуло удивление.

Как это так, куколка решила сопротивляться?

– С вашего позволения, ваше высочество, – сказала я. – Но господин дель Эйве – сын моего патрона, и я хочу знать его мнение. Мне бы очень не хотелось сделать что-то, по незнанию, конечно, – я почувствовала, как Кондор сделал шаг и встал прямо за моей спиной. – Что-то, что не понравился лорду Парсивалю.

Феликс поднял тонкую бровь.

– Признаться, – сказал он с усмешкой и посмотрел мне за плечо. – Я бы тоже не хотел сделать что-то, что не понравится лорду Парсивалю. Но, поправь меня, если я не прав, Кондор, женщины твоей семьи отличались свободомыслием. О твоей тетушке, к примеру, рассказывают интересные истории и восхищаются ею, поэтому, думаю, никто не осмелится и слова плохого сказать в адрес леди Лидделл. А мое имя, Кондор, здесь защитит ее куда лучше твоего.

Кажется, воздух вокруг сгустился.

– О чем вы? – спросила я, пытаясь повернуть голову так, чтобы увидеть волшебника.

– Ни о чем, милая Мари, – ответил Феликс и снова потянул меня за руку.

– О том, что его высочество, – голос Кондора раздался почти над моим ухом, такой холодный, что по спине мурашки побежали. – Сегодня намекнет двору, что у него на тебя планы. Весьма однозначные. Ты взрослая девушка и должна понять, какие именно.

Из холода меня бросило в жар.

– Вот как, – только и смогла выдохнуть я.

– Стоило догадаться, что нас ждет какой-то подвох, – ладонь Кондора легла мне на плечо. – Но я надеялся на здравомыслие его высочества.

Феликс не переставал улыбаться.

– Там, где охотится крупный хищник, другие боятся расставлять свои сети, леди Лидделл, – сказал он мне. – А у лорда дель Эйве при дворе немало недоброжелателей, способных на подлость. Ни магия, ни дружба с моим братом, ни власть его отца, увы, не помогут ему защитить вас.

– Охотно верю, – ответила я прежде, чем Кондор успел что-то возразить. Лишь его рука на моем плеча дернулась. – Но мне не очень приятно чувствовать себя чьей-то вещью, ваше высочество, буду честной, раз вы разрешили мне это.

– Восхитительная честность, – улыбнулся Феликс и перевел взгляд на Кондора. – Уильям Блэкторн ждет тебя, Птица, а вас обоих ждет Дар. Поэтому оставь нас с леди Лидделл… – он заметил выражение лица Кондора и оборвал фразу. – Что?

Это было не удивление и не страх – торжество. Феликс, кажется, только и ждал того, что кое-кто не выдержит и пойдет на открытый конфликт.

– Что-то не так? – переспросил он ласково.

Я почувствовала, как шея покрылась мурашками.

То, что эти двое не любили друг друга, я поняла давно, но здесь и сейчас я увидела эту нелюбовь – неприкрытую, выставленную напоказ. По крайней мере, со стороны Феликса.

Кондор тоже разозлился достаточно, чтобы не притворяться.

– Нет, ваше высочество, – сказал он холодно и убрал руку с моего плеча, позволяя принцу утянуть меня в сторону. – Если это приказ, то я не смею ослушаться.

Его взгляд, направленный на меня, был темным, но, к моему удивлению, не злым. Точнее, поняла я, как бы невзначай касаясь цепочки и вытаскивая амулет, у Кондора не было причин злиться на меня, только тревожиться – за меня. Я не сделала ничего, чтобы меня можно было упрекнуть в беспечности или злонамеренности, даже наоборот: я сделала все, чтобы избежать опасности, но…

Но, подумала я, сжимая в дрожащих пальцах кристалл и надеясь, что чарам, спрятанным в нем, достаточно прикосновения через тонкое, еле заметное кружево, но играть с Феликсом по его правилам – занятие самоубийственное.

Он меняет правила быстрее, чем кто-то вроде меня способен понять, что они вообще есть.

«Иди», – подумала я, глядя в глаза волшебнику.

Иди, если это приказ, видишь, я нашла выход. Я хорошо помню то, что ты говорил – и об амулетах, и о принце, и о многом другом. Если что-то пойдет не так, я знаю способ позвать тебя.

В конце концов, если амулет исчезнет – связь останется.

На лице Кондора мелькнуло удивление, мелькнуло – и исчезло. Я бросила взгляд на Феликса, пытаясь угадать, заметил ли он что-то, но Феликс оставался непроницаемо-ласковым, с тонкой улыбкой, которая не обещала, увы, ничего хорошего.

– Так чего же ты ждешь? – спросил он Кондора. – Или сомневаешься, что рядом со мной леди в безопасности?

Кондор позволил себе усмехнуться:

– Я не сомневаюсь в обратном, ваше высочество, – сказал он все так же холодно. – Но прекрасно знаю, что вы привыкли ссориться только с теми, с кем ссориться благоразумно и выгодно.

– В отличие от тебя, – улыбка принца потеряла все свое тепло.

– В отличие от меня, – согласился Кондор. Он приложил руку к груди и поклонился. – Надеюсь, благоразумие не подведет вас и в этот раз, мой принц. Встретимся в зале.

Мне он лишь коротко кивнул – и вышел через ту же дверь, в которую мы вошли, чуть пригнувшись, чтобы не задеть ее затылком.

Я, наконец, выпустила амулет из пальцев.

Даже не заметила, что все это время держала его так крепко, что пальцы онемели.

Феликс отпустил мою руку и, словно потеряв весь интерес ко мне, отступил на пару шагов.

– Признаться, леди Лидделл, – сказал он вкрадчиво. – Ваш спутник никогда не отличался равнодушием, но в этот раз отсутствие равнодушия заставляет меня думать… всякие вещи.

Я подняла на него взгляд. Феликс стоял, скрестив руки на груди, и изучал меня – пристально, словно увидел в первый раз.

– Какие же вещи, ваше высочество? – спросила я, стараясь придать голосу отстраненность.

– Разные, – ответил он и подался вперед. – Вещи. Беда привязанностей в том, что они делают нас слабыми. И совсем не благоразумными, – Феликс тряхнул головой – локон, падающий ему на лоб, закрывал глаз, и принцу это мешало. – Вы изменились, к слову.

– И в какую же сторону?

Это была дерзость, но Феликс и глазом не моргнул. Он улыбнулся:

– Об этом рано судить, леди Лидделл, но вы заметно меньше трясетесь от страха, – он сделал рукой приглашающий жест в сторону дивана. – У меня для вас подарок, а мы и так потеряли много времени, поэтому прошу…

Коробка была круглой и невысокой, точно не шляпка.

Несложно догадаться.

– Туфли, – поняла я.

– Конечно, – ответил Феликс.

Он подвел меня к дивану за руку так, чтобы скамеечка оказалась напротив. Я замешкалась.

– У меня уже есть туфли, ваше высочество, – сказала я, не скрывая усталости. – А мы, как вы изволили напомнить, потеряли много времени.

– Сядьте, леди Лидделл, – голос Феликса звучал мягко, но угрожающе, и я послушно села на самый краешек. – Вот, так лучше.

К моему удивлению, Феликс сел на скамейку и отдал коробку с обувью мне, приказав пока не открывать. Он оказался ниже меня и сидел так близко, что мы едва не касались коленями. Принц снял перчатку с руки – просто зажал ее кончик в зубах и потянул, наслаждаясь тем, с каким изумлением я за ним наблюдала.

Перчатка оказалась у него на коленях.

– Не оскорбляйте отказами тех, кто сильнее вас, – сказал Феликс и сделал мне знак выставить ногу вперед. – Особенно когда они собираются что-то вам подарить. Какая вы непонятливая, леди Лидделл, – он недовольно поджал губы и покачал головой. – Мне будет неудобно надевать туфельку на вашу ногу. Приподнимите подол.

Мне хотелось спросить, не охренел ли он, но, конечно, спрашивать такое у того, кто может отправить тебя в тюремную камеру одним своим приказом, было бы опрометчиво. Я разозлилась так, что сделала то, о чем он просил – чуть потянула юбку вверх, приподняла ногу и помахала ступней в воздухе.

– Отличная работа, – Феликс дотронулся до зеленой шелковой ленты, которой была зашнурована туфелька. Его ладонь, та, которая еще была в перчатке, обхватила мою лодыжку – и я вздрогнула от этого прикосновения. – Тонкая кожа и красивая форма, узнаю мастеров, работающих на Фонс-Флорал, – принц усмехнулся. – Но слишком просто, леди Лидделл.

– Зато надежно, – парировала я.

– Для бедной родственницы из галендорской глуши – более чем подходящий выбор приоритетов, – он презрительно изогнул губы. – Сегодня у вас немного другая роль.

Его рука легко скользнула по моей ноге вниз, стягивая туфлю.

– Открывайте подарок, леди Лидделл, – сказал принц. Он все еще держал меня за лодыжку, крепко и небрежно. – Как забавно, – добавил он. – Иная леди первым делом сунула свой нос под крышку, чтобы увидеть, что же там такое, а вы ждете приказа. Вы всегда ждете приказа, леди Лидделл?

– Нет, ваше высочество, – тихо ответила я, шурша оберточной бумагой, тонкой и почти прозрачной, в которую были завернуты зеленые бархатные туфельки, украшенные золотым шитьем. – Только когда меня заставляют делать то, чего я не собиралась или в чем ничего не смыслю.

– Как в нарядах и обуви, например?

Он с усмешкой сделал мне знак отдать ему пару.

Туфли были красивыми и идеально подходили к платью – и к Феликсу, конечно. Принц, не обращая внимания на то, что я сидела перед ним с идеально прямой спиной и чуть ли не запускала ногти в обивку дивана от ярости, надел на меня сначала первую туфельку, а потом велел поднять вторую ногу – и все повторилось.

Мне было разрешено поставить, наконец, ноги на пол и встать – не без помощи его высочества, потому что меня трясло.

– Я ждал, что вы покраснеете, – признался Феликс, разглядывая меня с ленивым прищуром. – Но вы бледны, как полотно.

Я не нашла, что ему ответить.

Туфли были мягче моих и удобны настолько, что я их почти не чувствовала. Магия, не иначе.

Невысокие каблуки приподнимали меня над полом – я оказалась чуть ниже Феликса, и для того, чтобы видеть его лицо, когда мы стояли рядом, не нужно было задирать голову и смотреть вверх.

– Ну что, леди Лидделл, – принц лукаво улыбался – почти как его брат, правда, от улыбки Дара не было ощущения, что тебя сожрут прямо сейчас, не переставая улыбаться. – Удобно?

– Нет, – соврала я, стараясь казаться спокойной. – Очень жесткий задник и в пальцах жмет.

– Как жаль, – Феликс снова усмехнулся. – Прикажу казнить мастера.

Он взял меня за руку и заставил положить ладонь на сгиб своего локтя.

Я застыла и, наверное, действительно стала похожа на куколку, непособную двигаться по своей воле.

– Что такое, леди Лидделл?

– Вы правда прикажете убить человека за такую мелочь?

– Это не мелочь, милое дитя, – Феликс погладил мою ладонь. – А неисполнение договора. Впрочем, – он задумчиво посмотрел куда-то мне за спину. – Будет жаль терять такой талант и расстраивать вас. Если будете паинькой – сохраню ему жизнь.

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, не понимая, шутка это или нет.

От человека, который в первую нашу встречу заставил меня пить ледяную воду в комнате с открытым в зиму окном, я готова была ожидать чего угодно.

Феликс рассмеялся, громко и искренне.

– Конечно же, я шучу, леди Лидделл, – сказал он, подталкивая меня к выходу – не к той тайной двери, через которую я сюда пришла, а к красивым парадным двустворчатым дверям, расписанным узорами из цветов и вензелей. – Но советую вам все же быть паинькой и молчать. Язык у вас, как я заметил, слишком длинный.

– Светское общество, леди Лидделл, всегда напоминало мне зверинец, – Феликс говорил это почти шепотом, наклонив голову к моему уху так, чтобы его дыхание касалось шеи. – Нет ничего более жалкого и смешного, чем хищники, вынужденные поджимать хвосты и выполнять команды, чтобы получить свой кусок мяса. О, вот лорд Альберто.

Феликс приветливо махнул рукой седому мужчине, с суровым видом стоящему у колонны. Мужчина заметил это, сухо кивнул – и поспешил отвести взгляд. Феликс не выглядел оскорбленным.

– Ветеран войны на границах Аглавера, которая закончилась три года назад, – прошептал он. – При дворе ему тяжело. Это не его поле боя. Он все равно, что волк, попавший в клетку.

Зал для приемов был длинным, с высоким потолком – серебристые звезды на яркой лазури. Колонны отделяли атриум, место, в которое попадал каждый, кто заходил в зал через парадные двери. Прямо напротив этих дверей поднимался пьедестал – несколько широких ступеней, ведущих к трону.

Сейчас трон пустовал, но по бокам от него уже стояли гвардейцы.

Охра, золото и черная кожа – личная гвардия его величества, лучшие юноши из знатных семейств Арли, сильные, ловкие, выносливые, с блестящим образованием, они ходили под командованием старшего сына короля.

То есть – Дара.

Это Феликс тоже сообщил, чуть не коснувшись губами моего уха. Брата он при мне называл по прозвищу, не по имени.

– Вы почти не носите серьги, леди Лидделл, – заметил Феликс тут же. – Кроме одной. Той, которую обязаны носить.

– Те, что были у меня с собой, ваше высочество, не подходят… к костюму.

– Значит, вам нужны новые.

Пока я искала, что ему ответить, потому что фраза прозвучала угрожающе – с этого сдастся сделать мне еще один подарок, Феликс углядел в толпе кого-то еще – и вот меня уже тянуло в сторону, в которую я совершенно не собиралась идти.

Было прохладно, и меня потряхивало – и от холода, и от страха. Новые туфли, какими бы мягкими они ни были, удобства все равно не добавляли. Обруч чуть сдавливал голову по бокам, и я чувствовала, как сильно она разболится под конец дня.

Толпа прибывала. Люди вставали по краям длинного зеленого ковра, который тянулся от входа прямо до ступеней, ведущих к трону. Кто-то жался к стенам, кто-то старался оказаться рядом с проходом, кто-то проталкивался поближе к месту короля, а кто-то так и оставался рядом с колоннами, как лорд Альберто.

Женщин в толпе практически не было, а те, что были, держались поближе к своим мужчинам. Все эти женщины были красивы и годились мне если не в матери, то в тетушки. Я ловила на себе их взгляды, и мне становилось не по себе: злобы в них не было, неприязни тоже, но мне казалось, что именно женщины видели меня насквозь, в отличие от их спутников, видели – и не осуждали, но и жалости в случае чего не обещали.

Впрочем, это была лишь игра воображения.

Феликс плавно двигался в сторону трона, с улыбкой кивая и здороваясь со знакомыми и не очень. Чем дальше мы были от входа, тем богаче становились наряды тех, кто попадался нам.

– Ваше высочество, позвольте вопрос? – сказала я, и он с кивком наклонил голову, предлагая мне тоже говорить шепотом – ему на ухо. – Место в зале зависит от положения, я правильно поняла? А стульев и скамеек здесь нет, потому что никто не вправе сидеть в присутствии короля?

От его волос пахло чем-то потрясающим.

Феликс улыбнулся мне почти по-доброму:

– Все так, леди Лидделл, я рад, что вы достаточно сообразительны… Или достаточно хорошо подготовились. Угадаете, где ваше место?

Это был подвох, но я попробовала выкрутиться.

– Осмелюсь предположить, что рядом с вами, – сказала я и скромно потупила вгляд. – А ваше, если я понимаю все правильно, рядом с вашим отцом. Но вот у ступеней или у трона, простите, не угадаю.

Улыбка принца стала шире:

– У края нижней ступени, леди Лидделл, все верно. Я лишь младший из сыновей короля, мне положено меньше почестей. Впрочем, вместо них у меня есть чуть больше свободы. К примеру, – он погладил мои пальцы, лежащие на сгибе его локтя. – Свобода говорить, что думаю, или приводить с собой очаровательных спутниц. Добрый вечер, герцог Реми, – Феликс посмотрел вперед. – Рад видеть вас и вашу сестру.

Герцог Реми, вставший у нас на пути, поклонился в ответ.

– И мы рады вас видеть, ваше высочество, – сказал он.

Его голос был хриплым и глухим, словно у герцога сильно болело горло.

Украдкой я смотрела на него, потому что боялась поднять взгляд – это было бы невежливо. Темно-красный, цвета загустевшей крови или вина, бархатный сюртук делал герцога Реми бледным, темные волосы были зачесаны назад, высокий, жесткий воротник закрывал шею. Его сестра, такая же бледная, с заострившимися, словно от усталости, чертами лица смотрела на меня, пока герцог Реми обменивался с Феликсом ничего не значащими замечаниями о погоде за пределами Арли. Глаза у нее были темными, блестящими в полумраке зала, а губы – яркими. Алое платье мягкими складками спадало вниз, подчеркивая хрупкость фигуры – тот же цвет, что и у одежды брата, но ткань другая, не бархат, а что-то гладкое и блестящее.

Вампиры, подумала я и вспомнила, что в этом мире вампиров нет, а охочих до человеческой крови фэйри никто не пустил бы так близко к королю.

– Я так понимаю, вы нашли себе утешение, ваше высочество? – сказала сестра герцога Реми, улыбаясь Феликсу так нежно, словно пыталась флиртовать с ним. Или не пыталась, а флиртовала. – Очень свежий цветок. Настолько, что, кажется, еще не расцвел.

– Ты же знаешь, Мелисса, я прекрасный садовник, – Феликс осторожно коснулся ее протянутой руки. – Даже самые скромные цветы заставляю раскрыться.

Мелисса посмотрела на меня – пристальнее, чем до того, и до меня дошел смысл их диалога.

– Но в случае с леди Лидделл, боюсь, все чуть иначе, – продолжил Феликс, и в его голосе, мягком и ласковом, чувствовалась сталь. – Мой добрый друг попросил присмотреть за ней сегодня, чтобы леди никто не обидел и не украл. Знакомьтесь, Мари, герцог Сандерс Реми и его сестра Мелисса Реми, мои старые знакомые и партнеры.

Не друзья, отметила я про себя.

Герцог, наконец, посмотрел на меня. Его левый глаз чуть косил. На лице застыло выражение полнейшего равнодушия. Кивнув, он потерял ко мне интерес.

Мелисса протянула мне руку:

– Надеюсь познакомиться ближе, леди Лидделл, – сказала она, улыбаясь мне так же, как только что улыбалась принцу. – Если не сегодня, то как-нибудь потом.

Я успела лишь дотронуться до ее пальцев, как Феликс мягко подтолкнул меня в сторону.

– Как-нибудь потом, Мелисса, – усмехнулся он и добавил тише, мне на ухо. – Леди Мелисса Реми – последний человек, с которым вы хотите познакомиться поближе, Мари. Запомните это, пожалуйста.

– Это бросит тень на мою репутацию? – спросила я не без иронии.

Феликс впервые за сегодня посмотрел на меня серьезно.

– Нет, милая Мари, – сказал он. – Мне нет дела до вашей репутации, а вот развлечения у Мелиссы весьма странные даже для меня. Боюсь, вы, прелестное дитя, не оцените ее любовь к чужим страданиям.

– Оу, – только и сказала я.

Феликс наклонил голову так, словно его мучил какой-то вопрос.

– Вы, кажется, поняли, о чем я?

– Возможно, – пожала плечами я. – Спасибо за совет, ваше высочество. Подобная близость и правда не для меня.

Он с улыбкой покачал головой – и мы остановились у края ступеней.

– Наше с вами место, леди Лидделл, – Феликс встал так, чтобы от ковровой дорожки его отделял один небрежный шаг. – Как туфли? Уже натерли кровавые мозоли или пока терпимо?

– Терпимо, ваше высочество, – ответила я, глядя прямо перед собой. Место напротив нас оставалось пустым.

– Вам придется стоять почти час, – напомнил принц. – Если станет дурно, хватайтесь за мою руку. Кстати, – он понизил голос. – Вы ни разу не спросили о том, где ваш волшебник. Смею надеяться, что лишь потому, что забыли о нем, поддавшись моим чарам.

Я на секунду прикрыла глаза.

– У него был приказ, ваше высочество, и вы недвусмысленно ему на это указали. Не думаю, что, задай я вопрос, чем лорд дель Эйве будет занят, вы бы легко на него ответили. У него своя роль, у меня своя.

– Прекрасно, – Феликс качнулся на каблуках. – И разумно. Если он появится в зале, я сообщу вам, – сказал принц, наклонившись ближе. – А пока смотрите и слушайте внимательно. Здесь много людей, которых лучше знать в лицо и по возможности избегать кому-то вроде вас.

Я подняла на него взгляд, и наши лица оказались вдруг очень близко. Феликс продолжил – все с той же улыбкой:

– Ваша персона по важности стоит за докладами и просьбами лордов, владеющих землями этой страны. Сначала дела, потом – бедные родственницы из глуши, – он снова убрал локон, лезущий в глаза. – Я дам вам сигнал. Постарайтесь не упасть, споткнувшись о ступени. Вы помните слова вассальной клятвы?

Я испуганно кивнула.

Помнила – и почти хорошо, потому что короткую, буквально в три предложения клятву я учила вместе с Лин.

Она отличалась от той, которую я произносила перед лордом Парсивалем, но не на много.

– Чудно, – Феликс осторожно сжал мои пальцы, словно пытался поддержать. – Не напутайте слова от страха.

Ахо был прав: Антуан Луис Фердинанд д'Альвело в жизни не был похож на свой портрет. Определенное сходство, конечно, имелось – холодный, почти ледяной взгляд, к примеру, и тот самый золотистый оттенок волос, который передался его сыну и наследнику, а у самого короля уже лишь угадывался за благородной сединой.

Он носил бороду, аккуратную и короткую, хмурил брови, когда думал, совсем как сын, и улыбка у него все-таки была – и даже не жесткая, скорее, сдержанная, словно этот человек старался не показывать ее лишний раз.

Когда король говорил, его хотелось слушать. Низковатый бархатный голос звучал глухо, казалось, его величество намеренно говорит тише, чем мог бы, и потому в зале тоже стояла тишина. Лишь шелест одежд, стук каблуков по мраморным плитам – или приглушенные шаги по ковру, лишь скупые, по делу слова – вот и все, что звучало, пока Антуан Луис Фердинанд д'Альвело вел аудиенцию.

Было ли то, что я удостоилась чести наблюдать это представление из первого ряда, большой удачей или невероятным наказанием?

Скорее, первое, хотя ноги и правда быстро устали. Я изредка позволяла себе перенести вес с одной на другую, втайне завидуя Феликсу, который оставался почти неподвижным – и делал вид, что эта неподвижность ничего ему не стоила.

Я не стремилась запомнить все имена, которые слышала, хотя, наверное, кому-то из тех, для кого политика была тонкой игрой, многое из того, что я услышала и увидела, показалось бы настоящим сокровищем. Изредка Феликс позволял себе наклониться к моему уху и сказать что-то короткое и довольно едкое: о чьем-то наряде, или слишком тяжелых духах или просто о ком-то, кого он знал, и с кем мне, по его мнению, не стоило знакомиться ближе.

Как с леди Мелиссой, сестрой герцога Реми.

Они с братом тоже прошли вверх по ступеням, чтобы приветствовать своего повелителя и выразить ему благодарность – за что-то, о чем я не знала. Проходя мимо меня, Мелисса поймала мой взгляд и улыбнулась, чуть кивнув.

– Поменьше смотрите в глаза, леди Лидделл, – сказал Феликс, как только она отошла достаточно далеко, чтобы не уловить и отголоска его шепота. – Не обнажайте зубы. Это зверинец с хищниками, а не загон для декоративных кроликов, не забывайте это.

Глашатай стоял прямо напротив нас с Феликсом и был таким громким, что мне вскоре захотелось его пристрелить.

От ярких нарядов в глазах начало рябить. Запахи сменяли друг друга: тяжелые и нежные, цветочные и маслянисто-сладкие, ни один не повторился, словно каждый в этой зале носил что-то особенное, созданное исключительно для него.

Как Феликс – гиацинты.

Рядом с Форжо тоже пахло гиацинтами, вспомнила я. Видимо, он отчаянно пытается быть похожим на принца.

Дар стоял за троном отца, справа, прямой и прекрасный, в форме, похожей на ту, которую носили гвардейцы – но в его костюме черного было больше, чем охры, а голову украшала не треуголка, а тонкий золотой венец.

Корона на голове его отца была предельно простой.

Я прикрыла глаза и сосчитала до трех, чтобы напомнить себе, где я и кто я.

Феликс сжал мою ладонь:

– Вы готовы? – шепнул он.

Я подняла взгляд на него:

– Уже?

– Если я рассчитал все правильно, осталось три человека. Ваш волшебник здесь, – Феликс еле заметно кивнул куда-то за спину короля, за его трон, за темно-зеленую занавесь с нашитым гербом д'Альвело: силуэт оленя, дубовые листья, золото, охра и зелень и корона, лежащая на переплетении ветвей. Там пряталась дверь, через которую король попал сюда. – И, кажется, не один.

Я скорее угадала движение ткани, чем увидела что-то, но вот рука, обнаженная, без перчатки, отодвинула занавесь, осторожно, чтобы не привлечь лишнего внимания, и оттуда вышел высокий, довольно худой юноша с короткими золотисто-рыжими, как пшеница под солнцем, волосами. Ворот белой рубашки едва выглядывал из-за камзола того же цвета, что мундиры гвардии, светлые брюки были заправлены в коричневые сапоги до колена. Только когда юноша повернул голову, чтобы сделать знак Кондору, идущему следом, я заметила, что у него в ушах крупные серьги – и поняла, что, кажется, ошиблась.

Это женщина.

Они встали справа внизу, позади трона, словно спрятались в его тени, и мне показалось, что стоит мне отвести взгляд – как я забываю, что там, в этой тени, вообще кто-то есть.

– Волшебники любят появляться эффектно, согласны, леди Лидделл? – дыхание Феликса коснулось моей щеки. – Леди Антея Альбская, как видите, не исключение. Пойдемте, – он крепко сжал мою ладонь и положил ее на сгиб своего локтя. – Ваши пять минут славы, моя дорогая.

Когда глашатай произнес имя и титул Феликса, а за ним – мое имя, звучащее куда как более скромно, я заметила, что леди Антея Альбская снова повернула голову и посмотрела на меня.

Волнение сделало мир ярче и четче. Все исчезло, остались лишь ступени – ровно десять, широких, но пологих, остался густой ворс ковра, в котором, казалось, я тонула – или от волнения ноги стали мягкими и непослушными? Остался локоть Феликса, о который я опиралась, тяжелая юбка и тот, кому я поклонилась, прижав правую руку к груди, и для кого собиралась произнести слова клятвы.

Старательно, как стихотворение, стараясь не думать о том, что не чувствую ничего, кроме страха сделать что-то не так.

Вот к лорду Парсивалю, думала я, пока стояла перед королем, а Феликс что-то болтал, словно тянул время, вот к лорду Парсивалю я прониклась уважением и почти теплом. Я видела, что он делает, я жила в его доме, я говорила с ним, пусть и не много.

Короля страны, в которой мне предстояло жить, я видела впервые – он был не более, чем ожившим образом из книжки.

Феликс закончил говорить – и его отец посмотрел на меня и кивнул, легко махнул рукой, позволяя мне приступать.

Я опустилась на одно колено, нервно сглотнула и начала, к своей радости, не заикаясь.

Перечисление всех имен и титулов – я зазубрила все, ровно семь, и сейчас, глядя в пол, на королевские туфли с пряжками в виде дубовых листьев, осторожно загибала пальцы, считая про себя. После этого оставалось лишь поклясться в верности – стране и ее королю, призвав в свидетели Двенадцать богов.

Это оказалось куда проще, чем я думала, и куда быстрее.

Антуан Луис Фердинанд встал с трона и протянул мне руки в знак того, что клятва была принята.

Я пялилась на пуговицы королевского камзола, думая о том, золотые они или нет, и ждала, когда все закончится.

Пальцы короля коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову и взгляд.

– Эта клятва скрепляется поцелуем, леди Лидделл, – сказал король тихо, так, чтобы слышали только те, кто стоял рядом. И добавил, увидев на моем лице удивление: – А вы не знали? Ну что же, будем считать, что ваша служба на благо моих интересов начинается с приятных сюрпризов.

Глаза у него и у Феликса были одного оттенка – цвета зимней реки, холодные, как полынья.

Губы, в отличие от глаз, теплые, сухие, а поцелуй – коротким, прикосновение к моим губам, символ, не более.

– Перед лицом Двенадцати, – сказал Антуан Луис Фердинанд громко, не отрывая взгляда от меня. – Я принимаю клятву этой юной леди и позволяю ей войти во двор и посещать Дворец-на-Острове в любое время, когда она захочет, – он сжал мои ладони в своих и снова добавил тише. – Очень приятно; и мне жаль, что ваша болезнь помешала вам веселиться этой зимой, леди Лидделл. Молодость создана для развлечений и веселья, не так ли? – он обернулся к Феликсу и, когда принц кивнул, обвел взглядом зал. – Оставьте болезни и заботы старикам, вот мое вам наставление.

Он отпустил мои руки лениво, словно не хотел этого делать, и прежде, чем вернуться на трон, сам наклонил голову и прижал правую ладонь к груди.

Феликс сделал мне знак – я поклонилась еще раз, замешкавшись самую малость. Король улыбнулся и махнул нам рукой, приглашая занять то место, которое мы занимали.

– Неплохо держались, Мари, – сказал Феликс, когда мы вернулись к подножию лестницы. – Как полагается напуганной родственнице из глуши, ослепленной сиянием королевского лика. Успокойтесь, – он сжал мою ладонь. – Потерпите еще четверть часа – и я угощу вас вином… или что вам там разрешает ваш патрон? Горячее молоко с пряностями?

– Воды будет достаточно, – ответила я.

И посмотрела туда, где еще пару минут стояли Антея и Кондор.

То ли морок стал сильнее, то ли, пока я разглядывала королевские пряжки и пуговицы, не в силах сосредоточиться на чем-то еще, волшебники сбежали.

Стоило королю покинуть зал, как толпа зашумела, зашевелилась. Кто-то сорвался с места, чтобы найти знакомых и продолжить разговор, кто-то беспомощно озирался, не в силах понять, что теперь делать. Зашелестели наряды, замельтешили перед моими глазами яркие цвета.

Рука Феликса почти до боли сжала мой локоть:

– Пойдемте, леди Лидделл, – сказал принц и потянул меня к выходу, к тому, который был за троном. – А то кто-то еще, кроме леди Мелиссы, решит предложить вам познакомиться поближе.

Гвардейцы безропотно пропустили нас.

– Куда вы ведете меня? – спросила я в еще одном темном коридоре с гобеленами.

– В ту комнату, где мы встретились, – ответила Феликс бесстрастно. – На сегодня ваша работа выполнена. Роль сыграна отлично, леди Лидделл, я доволен. Мой брат, думаю, тоже.

Я моргнула и тряхнула головой, пытаясь вспомнить, как на меня смотрел Дар, пока его отец держал меня за руки, и смотрел ли вообще. Если честно, я вообще умудрилась забыть, что он там, за правым плечом короля, как надежда и опора.

– Вассальные клятвы действительно скрепляются поцелуем? – спросила я.

– М-м, – протянул Феликс задумчиво. – Это зависит от воли того, кто принимает клятву, но по общему правилу – да. Поцелуй – жест доверительный, – он посмотрел на меня сверху вниз. – Ими не разбрасываются просто так. Об этом вас тоже не предупредили?

Я покачала головой:

– Лорд Парсиваль целовал меня в лоб.

– Ваша клятва ему отличается от той, которую вы дали моему отцу. Но… Вы не боитесь говорить со мной о поцелуях, леди Лидделл? – тон Феликса вдруг стал насмешливым. – В темном коридоре, где нет слуг и редко кто-то ходит?

– А я должна бояться? – ответила я в тон и посмотрела на него, скосив взгляд в сторону.

– Это было бы… благоразумно, дорогая.

Феликс вдруг остановился и развернул меня лицом к себе. Его рука вдруг оказалась у меня на затылке, твердая и жесткая, она не давала отвернуться или наклонить голову вниз. Другой рукой он так же крепко держал меня за талию.

Лицо принца приблизилось к моему.

– Это было бы благоразумно, – выдохнул он, щекоча дыханием щеку. – Потому что я могу подумать, к примеру, что вы со мной флиртуете, прощупывая возможности. Или показывая эти возможности мне. Пытаетесь выяснить, есть ли у меня действительный интерес в том, чтобы демонстрировать двору нашу с вами вымышленную связь, – палец Феликса, в перчатке, коснулся моих губ. – Я был с вами более чем щедр, а потом был более чем мил. Ну что, как по-вашему? – он наклонился еще ближе – так, что если убрал бы палец, то наши губы почти касались бы. – Заслужил я поцелуй в награду и в знак верности и благодарности?

Я молчала, не зная, что делать и что говорить.

Феликс усмехнулся и, перехватив мои руки, потому что я попыталась его оттолкнуть, шепнул мне на ухо:

– Или вдруг Юлиан дель Эйве не выдержал сравнения со мной и вы, как умная и практичная леди, решили дать мне шанс? Что, я не прав?

– Вы не правы, – ответила я холодно.

– Так между вами что-то есть?

– А вам интересны сплетни? – парировала я.

– Мне интересны связи, – ответил Феликс уже не таким издевательским тоном и посмотрел мне в глаза. Освещение здесь было неверное, но, как ни пыталась я разглядеть что-то на лице принца, лицо это было непроницаемо дружелюбным. – Связи, которые я могу использовать, леди Лидделл. Они как ниточки, за которые можно дергать куколок в красивых нарядах и заставлять их делать то, что я хочу. Я вам не нравлюсь?

– Что? – выдохнула я, потому что вопрос был внезапным.

– Я вам не нравлюсь.

– Вы меня пугаете, – я почти прошипела это и дернулась, почувствовав себя так, словно змея, в глаза которой я засмотрелась, потеряла ко мне интерес, а я, наконец, обрела способность двигаться. – И я не буду кричать, я ударю вас, поверьте.

Он рассмеялся и отпустил меня, предусмотрительно отступив на шаг.

– Не пытайтесь меня ударить, леди Лидделл, за это вам могут отрубить руку, – сказал он так, словно речь шла о приглашении на пирушку. – И вы поверьте, мой интерес к вам куда глубже, чем пара поцелуев, и он совсем не про то, чтобы затащить вас в постель.

– Я рада это слышать, – огрызнулась я.

– А я рад видеть, что ваше сопротивление было совершенно искренним, дорогая. Люблю принципиальных. Пойдемте, – Феликс снова протянул мне руку, но я демонстративно ее не взяла – просто скрестила руки на груди. – Как хотите. Но мой вам совет – лучше если это останется между нами. Умный человек поймет, но кто-нибудь вспыльчивый, пожалуй, может нарваться на неприятности, которые не нужны ни мне, ни вам. Вы меня поняли?

– Да, – ответила я, глядя ему в глаза. – Но ничего не обещаю.

– Тогда проблемы останутся на вашей совести, леди Лидделл. О, – он протянул ко мне руку, и я чуть не отскочила в сторону, чем вызвала новый взрыв смеха. – Не шарахайтесь так, у вас просто… прядка выбилась. Сожалею и спешу исправить, раз я виноват.

За то время, пока шел прием, а мы блуждали по коридорам внутри стен, сумерки успели сгуститься до сизой темноты. Камин разожгли, в огромных напольных канделябрах мерцали свечи, в стеклах окон – их призрачные двойники. Гостиная, такая светлая и свежая днем, сейчас была погруженной в сумрак, но этот сумрак и оранжевые всполохи света делали ее уютнее.

Не такой формальной.

Более теплой.

На диване у камина, там же, где и я почти полтора часа назад, сидела Антея. Она успела переодеться – мужской костюм сменило строгое платье, прямое, темное, не то бордовое, не то фиолетовое – огонь и сумрак искажали цвета. Рядом с ней, на серебряном подносе стоял блестящий кофейник и чашки. Антея курила тонкую трубку, больше похожую на мундштук для сигареты, и в комнате, кроме можжевельника и горящего дерева, пахло терпким табаком и кофе.

– Оставьте нас, – сказал Феликс лакею, который закрыл за нами двери. – И принесите поесть леди Лидделл. Из того, что сейчас занимает умы благородных господ на продолжении приема, – добавил он небрежно.

Лакей поклонился и исчез.

Антея повернула к нам голову.

Крупные серьги в ее ушах, два серебряных полумесяца, острых, как серпы, поймали отблески огня.

– Иди ко мне, дорогой, – она не стала вставать, просто раскрыла объятия, и Феликс, оставив меня, с чарующей улыбкой подошел к Антее и наклонился, чтобы обнять ее и трижды поцеловать в щеки. – Как все прошло?

Она говорила мягко и напевно, медленно и тихо, и двигалась так же – лениво, совсем не так, как в зале.

Антея почти материнским жестом поправила на Феликсе шейный платок и что-то шепнула, я не слышала, и, когда принц шагнул в сторону, посмотрела на меня.

Ни удивления, ни презрения, ни интереса на ее лице не было, словно она приняла мое присутствие здесь как должное.

– А, – сказала Антея. – Вот я и вижу леди Лидделл вблизи. Подойди, дорогая, я не кусаюсь. Садись рядом.

Она похлопала рукой – в перчатке, конечно, – по дивану с другой стороны от подноса.

– Я так понимаю, мой дозор на сегодня окончен? – Феликс повернулся ко мне и проследил за мной, словно подозревал, что я не на диван сяду, а постараюсь убежать или устрою сцену. – Оставлю девицу в твоих надежных руках, – сказал он Антее. – И пойду, наконец, предамся праздности, раз молодость создана для веселья и развлечений. Хватит на сегодня дель Эйве, – добавил он с наигранной усталостью.

Он снова поцеловал Антею в щеку, которая она подставила.

– Тебя искать у себя или у Форжо? – спросила Антея.

– М, – Феликс задумчиво приложил палец к подбородку и посмотрел на потолок. – Все будет зависеть от того, есть ли у господина историографа предложения на вечер. В любом случае, я предупрежу камердинера, если куда-то уйду. Светские обязанности выматывают, леди Лидделл, – сказал он в мою сторону. – После них лучше расслабляться. Вы это быстро поймете. Спасибо за сегодняшний день, – Феликс приложил руку к груди и наклонил голову. – Вы доставили куда меньше хлопот, чем я предполагал. Надеюсь, вы и в дальнейшем будете так же благоразумны, Мари Лидделл. А, и еще, – он подошел ко мне со спины и наклонился ближе, провел пальцем по моей шее вверх, к затылку, задел мочку уха и коснулся обруча на волосах. – Оставьте венец себе. Я пришлю серьги, которые подходят к нему. Будем считать это вознаграждением добродетели.

Он усмехнулся, а я сидела с идеально прямой спиной и боялась дышать.

– Передайте от меня искренний и теплый привет леди Присцилле, – легкие шаги принца последовали к двери. – И лорду Парсивалю, тоже искренний, но не такой теплый. Пусть лично с ними мы не знакомы. Хорошего вечера леди Лидделл, – он сам приоткрыл дверь и обернулся к нам. – Увидимся, Антея.

– И вам хорошего вечера, мой принц, – Антея приподняла чашку с кофе, как обычно делают с шампанским, приветствуя кого-то. – Поцелуй Форжо от меня, если увидитесь.

– Обязательно.

Когда дверь за принцем захлопнулась, Антея повернулась ко мне.

– Он приставал к вам в коридоре? – прямо спросила она и сощурилась. – Ну же, кивните, если да, моргните. Я слишком хорошо знаю Феликса и его привычку испытывать людей на прочность, леди Лидделл, чтобы не догадаться, почему вы сидите так, словно проглотили стальную спицу.

Я сжала руки на коленях и кивнула, прикусив губу, чтобы не всхлипнуть.

Антея потянулась вперед, грациозно, так, что не задела ничего на подносе между нами, и ласково коснулась моих рук.

– Я сожалею, моя дорогая, – сказала она, кажется, искренне.

– Так это было испытание на прочность? Правда? – я подняла на ее взгляд.

Как бы дерзко я ни пыталась говорить, шмыганье носом испортило все.

Сочувствие на лице леди Альбской сменилось пониманием и хитростью.

– А вы думали, что, пожелай его высочество вас, он бы действовал грубой силой? – медленно сказала Антея. – Говорю же, леди Лидделл, я слишком хорошо его знаю. Это я однажды объяснила ему, что для того, чтобы что-то получить, лучше использовать ласку, а не насилие.

– Вот как?

Антея бесцеремонно провела пальцем по вышивке на моем рукаве:

– Феликс прикидывается пустым прожигателем жизни, но он умен и хитер, как сотня лисиц, – сказала она, очерчивая узор медленно, словно ее завораживал блеск золотых нитей на бархате. Я замерла, растерявшись. – Хочешь что-то спрятать – положи на видное место, ведь так? Он спрятал вашу маленькую тайну, как видите, и сделал это так блестяще, как только мог. М, – она остановилась там, где бархат обхватывал мое запястье. – Нашу общую маленькую тайну. Кофе, леди Лидделл?

Не дождавшись ответа, Антея поставила свою чашку на поднос – для того, чтобы налить кофе и мне, и себе.

– Вас не смущает, что нас не представили? – спросила она по ходу.

– Я видела вас в зале и слышала ваше имя, – ответила я. – А вам мое, как я поняла, известно.

– Все так, – Антея подхватила чашку и села вполоборота ко мне, поставив локоть на спинку кресла и подперев голову ладонью. – И вот мы с вами здесь, наедине, потому что мальчикам свойственно сбегать от ответственности в самый неподходящий момент. Предлагаю начать с начала.

Она поставила чашку на поднос и протянула мне руку:

– Леди Антея Альбская, придворная чародейка и советница Антуана Луиса Фердинанда по вопросам магии, внутренней политики и, скажем, отношений.

Рукав платья спускался чуть ниже локтя, и я видела запястье, обтянутое плотной перчаткой, и пару браслетов на нем. И кольцо – единственное, на мизинце, тонкий блестящий обод причудливой формы. Пламя камина чуть искажало все вокруг, бросая оранжевые всполохи и углубляя тени, но я получила шанс рассмотреть Антею вблизи: открытое, светлое лицо, высокие скулы, тонкая линия губ и большие, чуть раскосые глаза. Их оттенок было не разглядеть – глаза казались темными и чуть блестели в сумраке.

Я не могла угадать ее возраст с точностью, но юной Антея не была.

Она улыбалась – так же тепло, как Дар, но за этим теплом я не чувствовала острых клыков.

Я протянула руку в ответ.

– Леди Мари Лидделл, – сказала я, когда тонкие пальцы Антеи мягко, но уверенно сжали мои. – Жертва обстоятельств.

Улыбка на лице Антеи стала печальной.

Дверь открылась, впуская лакея в компании горничной, которая несла еще один поднос. От запаха у меня свело живот. Только сейчас я осознала, что весь день почти ничего не ела. Этот поднос поставили уже на столик, как и следовало бы, наверное, сделать с первым.

– Замечательно. Ужин подан, леди Лидделл, – сказала Антея и бросила прислуге: – Не впускайте сюда никого, кроме господина Блэкторна, лорда дель Эйве и принцев. Вы привлекли достаточно внимания, – сказала она мне, – чтобы кто-нибудь особо бойкий решил искать встречи с вами. А вам, думаю, сейчас не до новых знакомств. Отдыхайте, пока Юлиан заканчивает дела, которыми его нагрузили.

Я потянулась было к прикрытому салфеткой блюду, но одернула руку:

– Где он?

– Птица? – она пожала плечами и посмотрела в огонь. – Отчитывается перед принцем? Или выслушивает рекомендации леди Аниты о том, кого из слуг нужно нанять в дом, который вы займете? Я не знаю, милая, я оставила его в компании Уилла сразу после того, как король поцеловал вас.

От нее не укрылось то, как я выдохнула, прикрыв глаза, потому что не хотела это вспоминать.

– Мужчины д'Альвело любят нарушать чужие границы, правда? – Антея повернула голову – острый кончик луны поймал оранжевый всполох. – А вы задаетесь вопросом, почему он это сделал? Все просто. Если вы пообещаете мне сейчас съесть хотя бы это яблоко, я все вам расскажу. Ну, или так, – она пронаблюдала за тем, как я, сняв перчатки и положив их рядом с собой, подхватываю с подноса хлеб и кладу на него все, что кажется мне съедобным: оливки, мясо, какие–то кусочки овощей. – Так едят в вашем мире?

– Почти, – кивнула я. – Простите, что не воспользовалась вилкой, их не принесли.

– Или вы плохо искали, – Антея плавно потянулась вперед и приподняла салфетку. Под одним из его углов обнаружилась маленькая, очень изящная вилка и нож. – Не осуждаю, но будьте внимательны. Так вот, леди Лидделл, раз голодный обморок уже вам не грозит, я готова раскрывать вам тайну. Наш король – тоже умный и тоже хитрый человек, который пусть и знает своих сыновей чуть хуже, чем стоило бы, отлично понимает, что если один из них на приеме подводит к нему девицу, одежда которой неоднозначно намекает на их связь, то эта девица достаточно много для него значит… в том или ином смысле. А если так, – Антея тоже утянула оливку. Прямо рукой. Прямо в перчатке. – То, наверное, стоит показать остальным, что в глазах короля эта девица тоже обретает некоторую значимость. Рассматривайте этот поцелуй как благословление и разрешение принцу ввести вас в близкий круг, – посоветовала она и отправила оливку в рот.

Антея лениво пила кофе, а я сражалась с бутербродом, который сама сделала, и тоже пила кофе. Угадать, о чем думала придворная чародейка, конечно, было невозможно, но я ловила на себе ее короткие взгляды – совершенно бесстрастные, лишенные всего, что я привыкла читать во взглядах людей здесь. Пожалуй, только господин Блэкторн смотрел на меня с подобным равнодушием.

Ее волосы были коротко острижены, но лежали так, что это легко можно было принять за строгую прическу. Я заметила, что, когда Антея поворачивала голову, среди ее прядей тоже что-то мерцало – мелкие заколочки или украшения.

– Зачем вы здесь? – прямо спросила я.

Она одним глотком допила кофе и поставила чашку на поднос.

– Ведь не ради моей компании, правда?

– Вы ошибаетесь, – Антея сцепила пальцы в замок перед собой. – Именно ради вашей компании я здесь. Вам нужна наставница, так ведь? Один молодой нахал решил предложить эту честь мне, а я, знаете ли, очень не люблю брать в ученики тех, кто мне не нравится, – она покачала головой и нахмурилась. – И тех, кого не знаю. Но с другой стороны, я кое-что должна этому нахалу, а моя склонность помогать одиноким заблудившимся детям ему отлично известна. Поэтому я не отказала сразу и пришла на вас посмотреть.

Я поняла, что больше не могу съесть ни кусочка. От нервов.

– И как? – спросила я, чуть вздернув подбородок.

Антея коснулась пальцем уголка своего рта и посмотрела на меня.

Я стряхнула крошку со своих губ.

– Вы дерзкая, смелая и понятливая, леди Лидделл, – Антея положила голову на свои руки. – И, кажется, искренняя. Особенно, когда злитесь или беспокоитесь о ком-то. Это то, что я ценю в людях. Но для того, чтобы решить окончательно, я бы встретилась с вами еще раз. В конце концов, обучение – процесс двусторонний. Вдруг получится так, что я не нравлюсь вам?

– Я не знаю.

– Что? – она улыбнулась. – Чего не знаете?

– Нравитесь вы мне или нет, – ответила я.

– Это честный ответ, – Антея наклонила голову набок. – Вам нравится леди Присцилла?

Я моргнула.

Нравилась ли мне Присцилла? В первый день знакомства с ней я бы сказала, что эта женщина – одна из самых ужасных женщин, которых я встречала. За две недели с ней под одной крышей я поняла, что Присцилла, пусть и умеет больно жалить, одна из немногих людей в этом мире, к кому я бы пришла, окажись моя жизнь под угрозой.

– Мне нравится леди Присцилла, – честно ответила я.

– Значит, нравлюсь вам я или нет, вы тоже скоро поймете.

– Я бы предпочла, чтобы меня учила она, – сказала я.

Тоже честно.

– К сожалению, это невозможно, – Антея отвела взгляд. – По причинам, которые вас, леди Лидделл, совершенно не касаются. Но поверьте, будь у меня шанс поучиться чему-то у Присциллы дель Эйве, я бы отдала за него все, что имею. Когда вы переезжаете в Арли?

Я задумалась, переваривая то, что Антея сказала, и не сразу сообразила. Пришлось вспоминать разговор с Анитой.

– Завтра, – сказала я, наконец. – Не знаю, во сколько. И как. Я, кажется, вообще ничего не знаю теперь.

Антея пристально посмотрела на меня и кивнула, но сказать что-то не успела: открылась дверь, другая дверь, тайная, с легким скрипом и так внезапно, что я вздрогнула. Кондор, над плечом которого сиял сгусток волшебного света, вошел в комнату, чуть пригнувшись, чтобы не удариться, и застыл, словно не был готов увидеть нас.

Блэкторна во тьме коридора я не увидела – не разглядела или его там просто не было.

– Я вижу, вы познакомились, – сказал волшебник и подошел ближе, гася огонек движением руки.

– И познакомились, и успели поболтать, – Антея, только что задумчивая и серьезная, вдруг стала такой же, как в самом начале, когда мы с Феликсом только зашли.

Правда, называть Кондора «дорогим» и дружески целовать его в щеку она не стала.

– Не предлагаю тебе кофе, потому что ты его не любишь, – сказала она. – Но, думаю, леди Лидделл одна не справится со всем тем, что слуги украли для нее из парадной залы. Вилкой она не пользовалась, – Антея покосилась на меня с улыбкой.

Кондор не стал отказываться. Он подхватил вилкой пару кусков полупрозрачного копченого мяса.

– Как все прошло? – спросил он меня.

– Неплохо, – ответила я, решив, что, пожалуй, не стоит рассказывать ему о том, что было в коридоре. – Но я хочу…

Домой?

Нет.

– Побыстрее смыться отсюда, я понял, – волшебник все-таки налил себе кофе, в третью чашку, которая стояла на подносе, словно Антея предполагала, что или он, или Феликс воспользуются ею. – У меня совершенно то же желание. Спасибо, что присмотрела за Мари, – сказал он Антее. – И что провела меня в зал.

Антея развела руками и улыбнулась, на секунду прикрыв глаза:

– Всегда рада помочь тебе, – сказала она. – Мы с леди Лидделл неплохо провели время, и я буду ждать вас обоих завтра вечером, – она встала, провела рукой по юбке, словно стряхивала с нее невидимые крошки или пыль. Узор из стекляруса на подоле, такой же темный, как ткань, мерцал и переливался. – Мой вечер – долгий, как ты знаешь, – добавила она, обращаясь к Кондору.

– Это «да»? – спросил он странно дрогнувшим голосом и наклонил голову набок.

– Это «мы с леди Лидделл обе решили, что “возможно, но нам нужно подумать”», – Антея подошла поближе к волшебнику и убрала прядь его волос за ухо. Точно так же, как чуть раньше поправляла Феликсу платок. – Позволишь обнять тебя?

Он кивнул, прикрыв глаза, и позволил.

Я смущенно отвела взгляд.

– Я была очень рада тебя видеть, Юлиан, – голос Антеи звучал глухо. – Надеюсь, это взаимно.

– Я тоже был рад тебя видеть, – ответил Кондор.

Как мне показалось – с неохотой, но не потому что врал, а потому что не хотел этого говорить.

Раздался шелест платья, тени переместились, и рука Антеи легла на мою голову.

– Вас я тоже была рада узнать, Мари, – сказала Антея, взъерошив мои волосы. – Надеюсь, завтрашняя встреча будет столь же приятной. Доброй ночи. Мои теплые приветы отцу и тетушке, Юлиан. И леди Тересии.

Она исчезла – не в парадных дверях, а в тайной.

Огонек над ее плечом был не холодным, блекло-синим, а оранжевым, как настоящее пламя.

Кондор перевел взгляд на меня:

– Предлагаю доесть то, что тебе принесли, – сказал он. Слишком весело, чтобы это было правдой. – И последовать примеру леди Альбской.

– Я думала, ты схватишь меня за руку и утащишь подальше отсюда, – ответила я и потянулась к туфлям, чтобы снять их.

Обувная коробка стояла на все той же скамеечке, только саму скамеечку отодвинули к стене.

– Я тоже так думал, – Кондор утащил еще мясо. – Но у меня тоже не было времени поесть. А бессмысленная болтовня, которой меня весь день отвлекали, знаешь ли, тянет сил не меньше, чем магия.

Он покосился на туфли, которые я сняла и оставила на полу, и чуть помрачнел.

– Феликс, – кивнула я.

– Я так и понял, – Кондор покачал головой. – Раз подарил, то забирай. Мари, – он пристально на меня посмотрел и сощурился. – Все правда прошло хорошо?

– Если не считать поцелуя с королем, – ответила я, смотря волшебнику в глаза так же прямо. – То просто замечательно. Насколько может быть замечательным ощущение, что ты ходишь под ручку с самой хитрой змеей в этом болоте.

Кондор усмехнулся.

– Могу с тобой поспорить, – ответил он весело. – Самая хитрая змея в этом болоте стояла сегодня за спиной своего отца. Но это между нами. Дар тобой доволен, милая, – Кондор сел рядом и устало откинулся на спинку дивана. – Ты хорошо справилась.

Его рука осторожно сжала мою руку – на нас обоих не было перчаток, и я вздрогнула, потому что впервые с начала самой тяжелой и бешеной части этого бешеного дня я почувствовала прикосновение кожи к коже.

Если не считать поцелуя, конечно.

Но о нем вспоминать не хотелось.

В доме леди Алексианы, конечно, тоже были тайные ходы. Внутри стен, между комнатами, без окон, пыльные, забытые, темные, эти коридоры вели в разные уголки дома. Слуги пользовались ими реже, чем стоило бы, но чаще, чем в Эривэ – в Эривэ просто не было стольких слуг, а порядки были иные.

В Эривэ было проще прятаться.

В Эривэ никому не было дела до паутины у тебя на юбке или в волосах.

Здесь же Амелия, и без того затянутая в гущу жизни, лишь отмахнулась от сестры, когда та однажды вечером, после скромного бала, появилась из потайной дверцы в спальне и позвала ее с собой.

Амелия слишком устала тогда, и Кармиль, поняв это без объяснений, как и полагается доброй и верной сестрице, пожала плечами и убежала в темноту. Исследовать. Изучать.

Как оказалось – не безуспешно.

Она снова появилась в комнате Амелии через несколько дней после последнего праздника, очень бледная, с горящими от предвкушения глазами:

– Пойдем! – сказала она и уверенно потянула сестру за собой.

Амелия, увлеченная романом, который принесла ей леди Джейна, подчинилась с неохотой. Она не так давно проснулась и сидела сейчас в кресле, поджав ноги, одетая в легкое утреннее платье и бархатный халат. Тканевые туфли были слишком светлыми и слишком нежными, чтобы идти в них через пыльную тьму.

Но Кармиль настаивала.

– Ты должна это увидеть, – сказала она тоном заговорщицы и пояснила: – Матушка выбирает тебе подруг.

– Подруг? – Амелия вопросительно наклонила голову. – Как можно выбрать кому-то подруг?

– Вот и увидишь!

Сестра смотрела на Амелию чужим, новым взглядом и брови хмурила совсем иначе, чем раньше.

Здесь, в Альбе, Кармиль словно отдалилась от Амелии – или Амелия отдалилась от нее, потому что вокруг Амелии вдруг стало слишком много всего. Они редко виделись один на один, даже перед сном, потому что Амелия слишком уставала за день. В учебной комнате она смотрела в книги и карты, а Кармиль – в окно, в парадных покоях и бальных залах им тоже было не друг до друга, и сейчас, этим по-ангрийски сумрачным утром Амелия поняла, что что-то случилось с сестрой.

Кармиль всегда была уверенной, себе на уме, и делала то, что хочет.

Сейчас в ее уверенности, в том, как она тянула Амелию за рукав, в ее голосе, в том, как она говорила это «матушка выбирает тебе подруг», в хмуром взгляде, в плотно сомкнутых губах читалось что-то новое. Взрослое. Упрямое. Угловатое.

Амелия подчинилась.

Она оставила книгу в кресле, потуже перевязала пояс халата – и шагнула в пыльную темноту.

Рука Кармиль была уверенной и твердой. Она держала руку Амелии, а не толкала ее в спину, между лопаток, как это часто бывало. Кармиль вела Амелию не развлекаться, подглядывая за взрослыми делами.

«Разве можно выбирать друзей?»

Кармиль вела Амелию смотреть на то, что ее, Амелии, непосредственно касалось. На то, о чем ей, Амелии, не собирались говорить.

– Фрейлин, ты хочешь сказать.

Шепот прозвучал слишком громко, и Кармиль обернулась.

– Тс-с! – она приложила палец к своим губам. – Веди себя тихо. Здесь, в отличие от Эривэ, очень тонкие стены.

Стены и правда оказались тонкими – все было отлично слышно. Видно – чуть хуже, но Кармиль нашла в стене маленькие дырочки, сделанные, видимо, специально для того, чтобы подглядывать за гостями. Леди Алексиана или ее предки, которые строили этот дом, как оказалось, тоже были любопытны. Отсюда, из темноты, была видна голубая гостиная – место встреч с гостями, не всех, а лишь тех, на которых решались важные вопросы. Вопросы менее важные решали в гостиной, стены которой были нежно-персикового цвета, а окна выходили не во внутренний двор, а в сад, окружающий дом.

Амелия приблизилась к стене почти вплотную, так, что касалась носом шершавых обоев – или чем здесь были обиты доски? – и заглянула вовне.

Она видела спину матери – на леди Катарине было строгое сизое платье, темные локоны собраны в пучок, спрятанный в серебристую сетку. Матушка сидела в кресле у окна, прямая, напряженная. Леди Алексиана сидела рядом, вполоборота, и, кажется, посмеивалась, то и дело трогая подругу за рукав. Платье на ней было из легкого лазурного шелка, переливающегося от каждого движения.

Вот леди Алексиана хлопнула в ладоши – и двери открылись, пропуская девушку. Амелия видела яркое пятно ее юбки, стройный силуэт, но лица разобрать не могла. Девушка присела в реверансе, очень изящном, и встала, сцепив руки перед собой.

– Леди Летиция Харрингтон, – голос леди Алексианы был громким, словно она решила взять на себя роль герольда в этом маленьком представлении. – Расскажите о себе.

Леди Летиция Харрингтон присела в реверансе еще раз – и заговорила. Она стояла дальше, а голос ее был тише, и Амелия, как ни вслушивалась, не могла разобрать слов, лишь их обрывки. Что-то про школу. Что-то про родителей. Что-то про поездки к морю. Что-то про любовь к музыке. Что-то еще.

Рука Кармиль лежала у сестры на плече, тяжелая, теплая, крепкая и надежная. Кармиль молчала и, кажется, тоже вслушивалась.

Вслед за Летицией Харрингтон в комнату заходили Люси Аманда Блодуин, Рионна дель Фьон, Изалотта Гедвиг, страшно смущенная всем, настолько она запиналась, пока рассказывала о себе двум строгим слушательницам, Луиза Эстелла Лакос и кто-то еще, а потом кто-то еще – Амелия уже не запоминала имен.

Как только девушка заканчивала рассказ, делала прощальный реверанс и выходила в любезно открытые лакеями двери, леди Алексиана склонялась к леди Катарине и что-то у нее спрашивала – и что-то говорила в ответ. Тоже тихо, так, что отсюда, из застенья, слышно не было, только видно эти склоненные головы и то, как рука леди Алексианы оставляет какие-то пометки на листе бумаги.

Этот лист она иногда поднимала и смотрела сквозь него на свет, словно так можно было прочитать тайное послание.

– Видишь? – прошептала Кармиль.

Амелия кивнула и отстранилась от стены.

Все было понятно.

– Принцессе нужны фрейлины, – сказала она серьезно.

Словно принимала это, как принимают горьковатое, но полезное лекарство, от которого к утру перестает ломить кости, а кашель почти сходит на нет.

Кармиль отшатнулась, будто бы эта покорность, с которой сестра приняла то, что ее, Кармиль, возмущало до глубины души, была сродни пощечине.

– А подруги, – сказала она. – Подруги принцессе нужны?

– Зачем принцессе подруги, если у нее есть сестра? – ответила Амелия и потянулась к Кармиль, чтобы обнять ее.

Та позволила – и обхватила руками плечи Амелии.

– Но почему принцесса не может выбрать фрейлин сама? – прошептала она с обидой.

Амелия пожала плечами.

– Потому что принцессе не до того? Или, может быть, потому что принцесса за две недели не завела ни единого знакомства дольше, чем на четверть часа, и глубже, чем чайная чашка? И не запомнила ни одного имени? – она отстранилась и позволила Кармиль вытащить из ее, Амелии, растрепанных волос, какую-то щепку.

Кроме Ивейна Вортигерна, конечно, подумала Амелия и почувствовала укол совести: она так и не рассказала сестре о нем и сейчас, после слов про подруг, почувствовала себя предательницей.

– Пойдем отсюда, – сказала Амелия, чувствуя сквознячок, гуляющий по ногам. – Здесь неуютно, и у меня чешется нос. Того и гляди чихну.

Кармиль в ответ только приложила палец к губам и потянула было сестру назад, но остановилась, решив напоследок посмотреть, что происходит в комнате. Амелия терпеливо ждала, покачиваясь с носка на пятку.

Кармиль все еще хмурилась, будто злилась и обижалась на мать и на их общую благодетельницу, а потом ее лицо вытянулось от удивления – и она отстранилась, быстро, молча, и велела Амелии тоже посмотреть.

К сизому и лазурному пятнам прибавилось еще одно – черное.

Лорд Дамиан стоял за спиной у леди, высокий и стройный, опирался на свою трость и слушал, как очередная высокородная девица в ярких шелках ведет свой рассказ о музыке, танцах, балах и связях в Альбе.

Когда Амелия, чувствуя странное разочарование, отстранилась, ей показалось, что лорд Дамиан повернул голову – и посмотрел в их сторону.

Впрочем, конечно, это могло быть игрой воображения, не более. По крайней мере, так она успокаивала себя, пока они с сестрой добирались до спальни – до спальни Кармиль, потому что в комнате Амелии кто-то ходил и появление девушек из маленькой дверцы за углом шкафа точно вызвало бы вопросы.

– Когда ты успела все изучить? – спросила Амелия, разглядывая комнату сестры: бесконечные стеклянные флакончики на туалетном столике, яркий букет на каминной полке, ворох платьев, сваленный в беспорядке на кушетку, словно Кармиль с утра выбирала наряды и так их и оставила, увлеченная прогулкой по изнанке особняка. Комната казалась сокровищницей принцессы – куда более настоящей, чем сама Амелия.

Она осторожно села на край кушетки, подвинув юбку из серебристо-синей тафты.

– Мне было скучно по вечерам, – ответила Кармиль, изучая свое отражение в зеркале – не прицепилась ли паутинка, не оставили ли стены белесые следы там, где она задевала их локтем или бедром. – Ты отдыхала, и мне запретили беспокоить тебя, потому что принцесса, конечно, должна быть свежа, как бутон, даже если танцевала на балах далеко за полночь. Девицы, с которыми мы познакомились на приемах и обедах, больше ценят твое общество, – она брызнула лавандовой водой на запястье. – И я обиделась, когда поняла, что через меня пытаются приблизиться к тебе. Зачем мне такие подруги? – она помахала рукой в воздухе. – Вот я и исследовала дом. Ну что? – она посмотрела на Амелию почти дерзко. – Как тебе твои будущие наперсницы, сестра моя?

Амелия пожала плечами, погруженная в свои мысли:

– Зачем я им?

– Потому что ты старшая принцесса, дурочка, – Кармиль села перед ней на корточки. – Потому что это твоя свита. Потому что… Ах, – она махнула рукой и встала. – Я бы все отдала, чтобы быть на твоем месте, – сказала Кармиль, яростно копаясь в куче платьев. – И строила бы этих куриц, как генерал – армию. А ты бы что? С радостью уехала в Эривэ, так?

Амелия серьезно кивнула.

Кармиль лишь покачала головой и приложила к сестре платье точно такого же цвета, как платье леди Алексианы.

Так их и нашла горничная, посланная герцогиней, чтобы позвать девушек на общий обед: в ворохе тканей, перебирающими дорогие украшения, как детские игрушки, за болтовней и смехом, таким же, как у сотен других девушек в стране.

Когда мы вернулись, у меня не было сил даже на то, чтобы говорить.

Кондор привел меня домой прямо в платье, как будто бы чувствовал, что еще пары перемещений я просто не выдержу. Мы вышли из зеркала на втором этаже, подальше ото всех, чтобы избежать ненужных вопросов и разговоров, которые совершенно точно ждали нас где-то там, внизу, в гостиной.

– Отправлю к тебе горничную, чтобы помогла переодеться, – сказал Кондор, распахивая передо мной дверь в мою комнату.

– Я справлюсь сама, – ответила я. Он удивленно поднял бровь. – Мне нужно немного времени побыть одной.

– Через полчаса в гостиной? – он провел рукой рядом с амулетом – цепочка вернула свой родной цвет, а на моей коже проступила татуировка. – И если решишь поплакать, то предлагаю тебе свое плечо. По старой, устоявшейся традиции.

Я покачала головой.

– Постараюсь обойтись без этого.

Я ошиблась, конечно, переоценила себя.

Правда, пока я сидела на своей кровати, в полуснятом платье из тяжелого бархата, и вертела в руках венец из дубовых листьев, я, скорее, хотела злиться, а не плакать. Словно в моем характере появилась стальная спица, острая и прочная, и она держала мою спину прямо, не давая опустить плечи, не позволяя шмыгать носом и лежать в подушку лицом.

Ахо, появившийся из теней, тактично смотрел в угол, пока я переодевалась за ширмой. Без горничной было тяжеловато, но я справилась.

– Как прошел вечер, человечье дитя? – спросил он.

Кошачьей хитрости в его голосе, кажется, прибавилось.

– Неплохо, – ответила я, перекидывая платье через ширму и влезая в другое. В зеленое, клетчатое, то, которое когда-то носила Гейл дель Эйве.

Которая тоже была на другой стороне мира, а потом вернулась оттуда немного не такой, как раньше.

– Завела пару новых знакомств, – сказала я, чтобы что-то сказать. – Увидела короля. Ты прав, Ахо, он не похож на портрет.

– И как тебя нашел король?

Я вышла из-за ширмы, в чулках, но еще без туфель, и потянулась к щетке, лежащей рядом с небольшим зеркалом.

А потом поняла, что в моих волосах все еще слишком много заколок.

– По всей видимости, – сказала я, следя за отражением не-совсем-кота в зеркале. – Нашел он меня достойной своей благосклонности. Я не запуталась в словах клятвы и не упала на подходе к трону.

Заколки с легким звоном упали в шкатулку, к моим серьгам из плохого, негодного иномирского серебра.

Кот в зеркале обернулся и осторожно подошел ко мне, принюхиваясь, словно впервые видел.

– От тебя пахнет злостью, а не страхом, – сказал Ахо, трогая лапой мой подол. – Сильной, славной злостью. Мне нравится больше, чем страх и печаль.

Я подавила желание бросить в него щеткой и вместо этого села на корточки и наклонилась, так, чтобы кошачья морда была почти рядом с моим лицом:

– Передай Кондору, что я все еще хочу побыть одна, – сказала я. – Потому что если я не побуду одна какое-то время, боюсь, я разобью что-нибудь очень дорогое и хрупкое о стену рядом с чьей-нибудь головой.

Кот степенно моргнул.

– В библиотеке никого нет, – сказал он. – И, насколько я знаю, никто не собирался туда идти вечером. Показать вам еще один тайный ход, леди Лидделл?

– Показывай, – сказала я и выпрямилась.

Тот, кто все-таки зашел в библиотеку, принес с собой кристалл. Прячась на подоконнике за шторой, я видела желтоватые, более яркие, чем у свечей, отблески.

Пряталась я уже какое-то время и выходить из укрытия не собиралась.

Стоило мне оказаться здесь одной, в темноте, рядом с холодным стеклом, за которым в зимних сумерках можно было различить темные силуэты деревьев и построек в саду, как все самообладание, которое у меня было, исчезло. Я разрыдалась прямо в подол чужого платья, притянув ноги к себе и обхватив колени.

Когда слезы закончились, я поняла, что Ахо был прав: вместе со слезами из меня выходила не печаль, а злость, и после этой вспышки я чувствовала не опустошающую усталость или отчаяние, такое, словно дальше в этой жизни не произойдет ничего хорошего, осталось только лечь и закрыть глаза. Нет, это была пустота иного рода. Чистое, ясное, свежее спокойствие.

Я все еще всхлипывала, дергаясь от каждого вдоха, и чувствовала, как покалывает воспаленные от слез глаза. Выходить в таком виде к людям не хотелось, и я позволила себе прислониться затылком к деревянной раме и уставиться с темноту сада.

Так меня и нашла Присцилла – именно она зашла в библиотеку, держа в руке фонарь с кристаллом.

– Я знаю, что вы здесь, леди Лидделл, – сказала она почти нараспев. – Где вам еще прятаться?

Должно быть, подумала я злорадно, Кондору в детстве приходилось не сладко.

Присцилла отодвинула штору на пару секунд раньше, чем я собиралась сделать это сама.

– Очень в духе героинь леди Бланки, – сказала она ехидно. – Прятаться за шторой и мерзнуть от сквозняка, потому что вам вздумалось пожалеть себя.

Я виновато улыбнулась и снова всхлипнула.

Присцилла устало вздохнула и села на подоконник рядом. Кристалл в фонаре делал тени резкими, отчего ее и без того худое лицо показалось мне изможденным.

– Мы настолько волнуемся, все ли с вами в порядке, дорогая Мари, что я лично пришла пригласить вас на ужин, – язвительные интонации в голосе Присциллы не исчезли, даже наоборот. – Но я подожду, пока вы успокоитесь окончательно. Вам нужен носовой платок или полотенце?

– Спасибо, я уже закончила, – ответила я в тон ей.

– Как вижу, удачно обошлись рукавами. Хорошо, я спрошу это, – ее голос все-таки стал серьезным. – Случилось что-то ужасное, о чем мой племянник по какой-то причине не хочет или не может рассказать, или вам просто нужно было поплакать?

Я вздохнула, чувствуя легкую боль в груди, которая всегда появлялась, если слишком долго и со вкусом рыдать.

– Второе, – ответила я.

– Это можно было бы сделать в своей комнате, леди Лидделл, – Присцилла сощурилась.

– В комнату, где я живу, леди Присцилла, частенько входят без стука, – ответила я. – И спрятаться там негде. Простите. Я умоюсь и приду.

– Справедливо, – несмотря на мой дерзкий тон, она не стала язвить в ответ. – Хотите рассказать мне что-нибудь?

Я посмотрела на нее, прямо в глаза, думая о том, будет ли благоразумно рассказать ей о методах Феликса проверять людей на прочность, и решила, что, пожалуй, не стоит.

Завтра меня в этом доме не будет.

– Его высочество принц Феликс просил передать вам привет, – сказала я вместо этого. – И леди Антея Альбская тоже просила передать вам привет. И лорду Парсивалю тоже.

– Лорд Парсиваль будет рад услышать это от вас за столом, за котором все скоро начнут собираться. Как вы понимаете, вы сегодня – главное блюдо.

– Ни капли не сомневалась, – я поежилась. – Феликс обыграл все так, словно собирается сделать меня… не знаю, своей любовницей? Платье скромное, да, но оно сделано в пару его костюму, и это видели все, кто там был, – выпалила я. Присцилла ничего не ответила, просто слушала, даже драматично ахать не стала. – Не уверена, что меня это к чему-то обязывает, конечно, но я бы с большим удовольствием отмотала время назад и отправила бы Форжо вместе с платьем куда-нибудь… подальше.

– И нанесли бы принцу оскорбление, отказавшись от его подарка, – Присцилла покачала головой. Она все-таки вздохнула, слишком громко, чтобы это было просто вздохом, но без оттенка насмешки. – Вас беспокоит то, что о вас будут говорить, или то, что он может потребовать от вас того, чего вы не хотите?

Я задумалась.

Вопрос был прямым, настолько прямым, что в моей голове что-то встало на место.

– Обо мне же все равно будут что-то говорить, ведь так? – сказала я вслух, не ожидая ответа. – И боюсь я не слухов, они не вредят…

– Вы боитесь власти, которую кто-то может получить над вами, – кивнула Присцилла. – Дары принцев – они как дары фей. Красивые, с подвохом, а отказ от них может стоить дороже, чем благодарность. Потому что благодарность могут потребовать, а могут и нет, – она положила руку на мои колени, все еще согнутые, словно пыталась утешить. – Считайте это маленьким маскарадом, о котором вас не предупредили, но который вас ни к чему не обязывает. Пока вы сами не решите взять на себя эти обязанности, конечно, и понести ответственность за этот выбор. Но намеренно нанести вам серьезное оскорбление никто не осмелится, даже принц. Мой брат в качестве патрона, леди Лидделл, это слишком серьезная сила, чтобы не считаться с ней, а если добавить к этому ложь о том, откуда вы взялись…

Она глубокомысленно замолчала. А я задумчиво дотронулась до серебряного колечка в ухе.

– Это все сложно.

– Не сложнее, чем затушить магией свечу, – отозвалась Присцилла. – Если понять принцип и научиться рассчитывать силы.

– Я бы предпочла и дальше тушить свечи.

– У вас будет шанс, – она усмехнулась и встала, одернув юбку. Это был намек на то, что пора. – Антею Альбскую попросили учить вас?

Я удивленно вскинула голову:

– Откуда вы…

– Это догадка, – голос Присциллы обрел привычные холодные, острые интонации. – Дайте подумать еще? Мой племянник, конечно, не предупредил вас об этом и знакомство с госпожой Альбской стало сюрпризом? Думаю, вы для нее тоже сюрприз. Хорошо, что он хотя бы спросил ее, хочет ли она возиться с неофитом, а не притащил вас к ней на чай.

– Леди, – сказала я, неуклюже сползая с подоконника.

– М? – Присцилла наклонила голову.

– Леди Альбская.

– Я помню ее, когда она еще не была леди, – Присцилла легко подхватила фонарик. – И иногда забываюсь. Да, вы правы, леди Лидделл. Леди Антея Альбская давно уже не просто Антея Альбская. Куда вы?

Она схватила меня за локоть.

Цепко и почти больно.

– В столовую… – ответила я голосом непонятливой ученицы, которая опять сделала ошибку, которую не способна исправить.

Присцилла кивнула в сторону лаборатории:

– Предлагаю для начала умыться, милая, – сказала она. – Это можно сделать здесь.

Этот ужин, последний, хотя и напоминал мой первый обед в этом доме – в то же время отличался от него. Все та же столовая, все тот же стол, все обитатели дома вместе – удивительная картина, если учесть, как часто Присцилла делала вид, что у нее болит голова, а Кондор просто не появлялся. Я снова была в качестве главного блюда, но вот смотрели на меня сейчас иначе.

Словно за то время, пока я жила здесь, и правда на правах почти что дальней родственницы, не обремененной богатством, обитатели Гнезда не только привыкли ко мне, но и постарались сейчас сделать вид, что они и правда семья.

А не группа людей, которая стремится разбежаться по сумрачным углам подальше друг от друга.

Больше всего я была рада видеть Ренара. Он сидел между леди Тересией и пустым местом, предназначенным, как я поняла, для меня. Ренар встал, чтобы отодвинуть для меня стул.

Кондор сделал то же самое для своей тетушки.

На столе уже стояло все, что нужно, слуги исчезли, как всегда в этом доме. От запахов еды у меня почти закружилась голова.

– Вы выглядите грустной, леди Лидделл, – лорд Парсиваль проследил за тем, как я села.

Его пристальный взгляд показался мне тяжелым.

– У леди Лидделл был сложный день, – ответила Присцилла за меня. – Она устала. Светские игры, дорогой, выматывают сильнее, чем пахота, тебе ли не знать. Тем более, неопытную девушку, – она обвела всех строгим взглядом. – Поэтому я предлагаю дать леди Лидделл возможность, наконец, поесть и помолчать, а за чаем она поделится тем, чем хочет поделиться.

Сказала – как отрезала.

Лорд Парсиваль усмехнулся и покосился на меня. В его взгляде уже не было той пугающей меня наблюдательности, только добрая ирония.

– Ну что же, – сказал он. – У нас есть, кого расспросить, пока леди Лидделл отдыхает.

– Вряд ли я хороший информатор, – отозвался Кондор. – По крайней мере, в том, о чем обычно хотят узнать от тех, кто побывал при дворе, – он посмотрел на Тересию, которая, кажется, хитро улыбалась. – Это леди Лидделл имела сомнительное удовольствие насладиться нарядами знати, я же большую часть времени провел за кулисами театра. В компании господина Блэкторна. Но главное увидел, – он подмигнул мне. – И должен сказать, что кое-кто отлично держался.

Я слабо улыбнулась и опустила взгляд в тарелку со сливочным супом.

– То есть, это не ты сегодня сопровождал нашу Мари? – удивилась Тересия.

Из дель Эйве никто и глазом не повел, видимо, Кондор успел рассказать им.

И, видимо, все это действо и игра в дружную семью за ужином затевалось не только ради меня, но и ради Тересии.

– Нет, леди Тересия, – ответила я. – Со мной был его высочество. Принц Феликс. Очень… большая честь для одной меня, но почему-то они так решили.

Она покачала головой, почти неодобрительно, хотя мне казалось, что должна была принять эту новость с энтузиазмом.

– Опасное это дело, милая, с принцами дружить.

– Я надеюсь, что это было не более, чем проявлением дружелюбия, – ответила я. – Учитывая, что его брат – близкий друг Кон… Юлиана. А я должна стать фрейлиной принцессы. Ну, – я покосилась на Парсиваля, пытаясь понять, как много он знает. – Я поняла так.

И замолчала, позволив Кондору самому все объяснить.

Паутина лжи, в которой я барахталась, была куда больше, чем ей стоило бы быть, а врать леди Тересии было куда более отвратительно, чем врать, к примеру, королю. Королю все равно, кто я и откуда взялась, по крайней мере, мне так казалось, а вот леди Тересии все равно не было.

Поэтому пусть лучше ей все объясняет тот, кто меня в это втянул, рассудила я и занялась тем, зачем сюда пришла. Едой.

– У Блэкторна не хватало людей для охраны зала, – сказал Кондор, когда закончил объяснять, что там за интерес у принцев ко всяким там пришлым девицам. – Он попросил меня помочь с отслеживанием нежелательных заклятий, и я согласился.

– Беспечно оставив девочку на растерзание светским чудовищам? – уточнила Присцилла.

– Приказ, тетя, это приказ.

– Ты больше не в подчинении Блэкторна, если я не ошибаюсь, – напомнила она.

– Нет, но…

– Его высочество Феликс, – вмешалась я в разговор, чтобы эти двое не сожрали друг друга. – Просил передать теплый привет вам, милорд. И леди Антея Альбская тоже, – я сделала глубокий вдох. – И вам тоже, леди Тересия, от нее привет.

– Как мило, – сказала Присцилла недовольно.

Тересия улыбнулась:

– Наслышана о ней. Но лично мы не знакомы.

– Вы многое потеряли, дорогая, – Присцилла улыбнулась и, кажется, отвлеклась от попыток поймать Кондора на лжи.

– А мне приветов никто не передавал? – шепнул Ренар мне на ухо, пока Присцилла рассказывала Тересии о том, откуда она сама знает Антею.

Я повернулась к нему и печально улыбнулась:

– Прости, пожалуйста.

– За что? – удивился он. – За то, что ты в последние дни слишком занятая молодая леди? Все в порядке, – заверил он меня. Они с Кондором переглянулись. – Возможно, даже лучше, чем ты думаешь.

– Еще я успел перехватить леди Аниту Рендалл, – сказал Кондор, не обращаясь особенно ни к кому. – И переговорить с ней насчет слуг в Арли. Не знаю, как долго мы там задержимся и не придется ли через несколько дней срываться в Альбу, но леди Рендалл кое-кого нашла, и завтра с утра нас ждут. А еще, – он посмотрел на меня. – Я взял на себя смелость позвать Ренара с нами. С этим, конечно, есть пара проблем, но…

– Спасибо, – одними губами сказала я.

– Ты лишаешь меня партнера по картам, злобный мальчишка, – проворчала Тересия.

– Я постараюсь заглядывать в гости, – пообещал Ренар и добавил, поймав взгляд Присциллы. – Не обещаю, что часто, но…

Они говорили о чем-то еще.

Потом слуги поменяли блюда.

За этой суетой лорд Парсиваль чуть наклонился ко мне:

– Если вы не против и если у вас есть силы, Мари, – сказал он. – Нам нужно поговорить. Без лишних ушей. Не переживайте, – добавил он, заметив, что я испугалась. – Это касается вашего платья, а не того, зачем вы навещали моего друга пару дней назад.

– Вы знаете?! – яростно прошептала я.

Парсиваль сощурился.

Я почувствовала, как краснею.

– Это между нами, леди Лидделл, – сказал Парсиваль. – Кто-то подобный приступ любопытства не поймет.

– Да, – сказала я, потому что хорошо помнила, как все это воспринял Кондор. – Я знаю.

Изалотта Гедвиг отвратительно играла в снежки.

Она вообще была достаточно неуклюжей, застенчивой настолько, что, казалось, еще немного – и бедняжка начнет падать в обморок от звука собственного имени. Все, что она умела, это молчать, опускать глаза в пол, когда к ней обращались, и, натыкаясь на все углы и все предметы в комнате, приносить то, что ее просили принести.

Кармиль, нащупав слабину, поняла, что нашла себе жертвенную овечку.

Амелия – прониклась сочувствием.

Неуклюжесть и застенчивость в глазах Амелии не были чем-то плохим, а вот тишина, которая царила в комнате, если в ней оставалась только Изалотта, в понимании Амелии была настоящим сокровищем.

Остальные девушки – из знакомых там были Летиция Харрингтон, Луиза Эстелла Лакос и еще одна, Сьюзен Далтон, Амелия видела ее, но имени тогда не запомнила, – имели раздражающую привычку создавать болтовню из ничего.

Они с равным энтузиазмом обсуждали своих наставниц, учителя танцев, розочки на платье Луизы Эстеллы, даже глаза Амелии, что Кармиль пресекла почти сразу, потому что видела, что сестре это неприятно. О каждой мелочи каждая девушка стремилась высказать свое мнение – и спросить у своей принцессы, согласна ли она с ней.

Это утомляло настолько, что хотелось сбежать, повернуть время вспять и остаться в Эривэ – или вмешаться в процесс отбора, топнуть ножкой, найти таких же, как Изалотта, молчаливых, спокойных, неуклюжих, мечтательных…

Похожих на нее саму.

Впрочем, думала Амелия, собирая из податливого, липкого снега еще один снежок, возможно, разница сгладится, через пару недель все придет к равновесию: ей, Амелии, перейдет говорливость ее новых подруг, а они поймут, когда лучше молчать и не спрашивать ни о чем. Пока же они казались ей певчими птичками, обращенными в человеческих девушек: яркое оперенье и звонкие голоса, но песня одна и та же, из раза в раз, потому что другой не умеют. И одна лишь Изалотта – случайно попавший в стаю гадкий утенок, трогательно-несчастный комок серого пуха на тонких лапках, тихий и напуганный стоящим вокруг шумом.

Если долго мять снежный комочек в руках, особенно – в руках без перчаток, он становится жестким, обрастает ледяной корочкой, становится опасным. Амелия хорошо это знала и в снежки играла тоже хорошо: уж в этом-то у нее было время потренироваться, не то, что в светских разговорах. Рука у нее была твердой и меткой, глаз – достаточно зорким, чтобы целиться, а сама Амелия даже в зимнем платье, укутанная в пальто и шарф, умудрялась уворачиваться и прятаться за статуями и деревьями в саду леди Алексианы.

Пожалуй, сама леди Алексиана, если бы увидела их, могла недовольно напомнить, что такие игры – не совсем то, во что стоит играть взрослым, серьезным девочкам из очень уважаемых семей, особенно – принцессе. Слишком подвижно, слишком много снега потом в растрепанных волосах, слишком опасно получить снежком в щеку и заработать синяк, слишком много визга и смеха, слишком легко подхватить простуду, распалившись от бега на холоде.

Но снег выпал и удержался, его тоже было много, очень много, достаточно, чтобы на послеобеденной прогулке Кармиль в голову пришла эта идея.

А если в голову Кармиль приходила идея, то Кармиль делала все, чтобы воплотить ее в жизнь.

Она схитрила, спросив у новых подруг сестры, умеют ли они играть в снежки и быстро бегать, и все, кроме Изалотты, ответили утвердительно.

– Тогда, – сказала Кармиль, справедливо рассудив, что если уж эти благородные леди играют в снежки и бегают, то и им с Амелией не зазорно. – Я хочу… – она посмотрела на сестру. – Мы хотим устроить сражение!

Это тоже была игра: Кармиль со свойственным ей напором исследовала границы дозволенного.

Полем боя стал дальний уголок сада, тот, который с трудом просматривался из окон.

Они разделились на две команды, сестра против сестры, четверо на четверо, и раз за разом штурмовали фонтан со статуей Преподобной Бригитты, которая смотрела на них слепыми каменными глазами, ласково улыбаясь, словно эти девочки, громкие и веселые, и их игра, совсем не девичья, не надоедали ей, а нравились.

Даже если снежок-другой прилетал в каменные складки одеяния Преподобной.

Они не заметили, как пролетело время, и остановились, только когда появился еще один человек.

Девятый.

Тот, кто нарушил баланс, выйдя вдруг к фонтану.

Тот, в кого прилетел снежок, который Амелия бросила в Луизу Эстеллу.

– Ай, – сказал Ивейн Вортигерн, улыбаясь. – Вы очень меткая, моя принцесса.

Игра закончилась.

Кармиль, настороженная, как почуявшая опасность лисица, подошла ближе, словно Ивейн Вортигерн, в этом зеленом плаще поверх синего сюртука, расшитого серебром, и в треуголке, украшенной фазаньим пером, был не юным аристократом, с которым они уже сталкивались на балах, а принцем Иной Стороны, коварно явившимся, чтобы похитить одну из девушек, посмевших играть в его владениях.

Остальные девицы столпились в стороне, смущенные и любопытные, и правда похожие сейчас на стайку птичек, которую напугал спустившийся с неба коршун.

Амелия, впрочем, смущалась не меньше. И не только потому, что попала снежком в грудь лорда Ивейна.

– Я не хотел вам мешать, – сказал юноша, кланяясь Амелии и Кармиль и кивая остальным девушкам. – Но, боюсь, выступаю вестником событий не радостных. Близится время вечернего чая, моя госпожа, к которому я и приехал, и ваша матушка, герцогиня Альбская, взволнована тем, что вы где-то задержались. И рискуете опоздать к началу, ведь к чаю следует… вытащить снег из волос.

Девушки захихикали.

– Премного благодарна, лорд Ивейн, – ответила Амелия, чуть задрав подбородок. – Сожалею, что вас использовали, как слугу, чтобы позвать нас.

– О, я сам решил позвать вас, – ответил он. – И опередить лакея, который идет сюда. Не думаю, что леди Алексиана Мэйв и ваша матушка будут счастливы узнать, что принцесса проводит время веселее, чем разрешают учебники хороших манер.

– Вы наш рыцарь, лорд Ивейн, – сказала Сьюзен Далтон.

– Благородный и смелый, – подхватила Луиза Эстелла Лакос.

– И красивый, – закончила Хеллена Арбор.

Остальные закивали и захихикали, все, кроме Изалотты, смотревший себе под ноги, словно Ивейн Вортигерн мог ослепить ее.

Конечно, пришлось объяснять матери, почему подол юбки промок, а на пальто налипли снежные катышки. Она, конечно, сердито поджимала губы и почти грубо заставила Амелию снять с себя все, кроме сорочки, и посидеть у камина, пока ласковое тепло не согрело ее. И выпить чашку отвара, в которую плеснули немного горькой травяной настойки. И выслушать отповедь: не злую, но раздосадованную, суть которой сводилась к тому, что настоящие леди играют в прятки не так и явно не прячутся под корнями деревьев и в сугробах.

Никто не выдал.

Ни Ивейн, ни тем более Кармиль, ни одна из девушек, но после вечернего чая, на который Амелия все-таки опоздала, гулять их не пустили.

А на следующий день с ними была леди Бронкль с книгой и фонарем. На всякий случай.

Ее волосы, темно-рыжие, цвета ноябрьской листвы или ржавчины, на фоне заснеженного сада, полного темных стволов деревьев и белых статуй, сияли так ярко, что, думала Амелия, их будет видно издалека.

В снежки они уже не играли. Леди Бронкль посмотрела на Кармиль, осторожно задавшую каверзный вопрос, сощурилась и твердо сказала:

– Нет.

А потом подумала и добавила:

– Я не против подвижных игр, моя принцесса, я даже считаю их полезными для юных леди, но, если вы вернетесь домой в том же виде, что и вчера, ваша матушка сойдет с ума от страха, что вы подхватите простуду и проведете весь сезон в постели. Поэтому давайте оставим подобные развлечения для более теплой погоды… Или хотя бы менее ветреной.

Кармиль, молчание которой пусть и казалось злобным, приняла эти доводы как разумные.

Леди Бронкль улыбнулась чуть более лукаво и сказала: – Чем вам не нравятся прятки?

– Всем, – мрачно ответила Кармиль и сказала, что не будет водить первой.

Поэтому первой водила Изалотта.

Искала она, конечно, долго.

Девочки успевали замерзнуть и перебегали с места на место, уходя из-под носа у бедняжки. Амелия быстро поняла жестокую задумку сестры: Изалотта в прятки играла еще хуже, чем в снежки. В ее природе не было хитрости, а качающихся веток и статуй она боялась, кажется, еще больше, чем громких звуков. Амелия сжалилась и позволила ей найти себя, вышла к ней из-за каркаса, по которому поднималась сухая лоза.

И, став ведущей, показала, где лучше прятаться, чтобы та, которую Амелия найдет первой, потратила много времени на поиски Изалотты.

Летиция нашлась в беседке. Она сидела, сжавшись на полу, и разглядеть ее, не зайдя внутрь, было сложно. Но ее выдали следы: другие девочки прыгали или шли по бурым прогалинам, или мешали свои следы со следами садовников и гостей леди Алексианы, гулявших вчера вечером по саду, Летиция же неосторожно прошлась по нетронутому снегу.

– Попалась, – сказала Амелия, перегибаясь через край беседки.

– Да, моя принцесса! – Летиция вскочила с улыбкой на хорошеньком личике и послушно отвернулась к колонне, считать до тридцати.

Амелия отправилась искать новое укрытие.

Они обговорили, где прячутся, чтобы не попасться на глаза взрослым и не уйти в садовую глубину. Границей был пруд – такой идеально круглый, словно тот, кто планировал этот сад, начертил его огромным циркулем. Амелия дошла до пруда и встала у старой ивы, наклонившейся над водой, как сгорбленная от времени и забот старуха, несущая из леса вязанку хвороста, чтобы растопить печь в своем печальном доме. Пруд не замерз, лишь по краю шла тонкая, хрупкая ледяная кромка. Вода была спокойной, как зеркало, серое и пустое, потому что небо тоже успело нахмуриться.

Амелия посмотрела на другую сторону пруда. Там сад менялся, становился почти диким, тропинки путались и выглядели заброшенными, словно слуги, каждое утро убирающие мусор, очищающие дорожки и скамьи от снега, не заходили в ту сторону. Деревья там росли гуще и сами казались выше, почти как лесные, будто бы там, за этой границей, власть города отступала – и начинался лес.

Почти такой же, как в Эривэ.

Почему-то от этой мысли стало тоскливо, даже тучи показались Амелии ниже и тяжелее, чем пару минут назад.

Вряд ли Летиция осмелится искать ее, конечно. Значит, можно посмотреть, что там, и вернуться. К следующей партии. Или, подумала Амелия, обходя старую иву, чуть касаясь пальцами в перчатках ее коры, или вообще вернуться к леди Бронкль и сказать, что ей надоела игра. Что она хочет обсуждать вересковые пустоши, акварели и поэзию Калеба Каделлского, его баллады о войске фэйри, летящем к скалам Севера, о заколдованном принце, превращенном в пса и вынужденном гнать возлюбленную, превращенную в лань, до скончания дней этого мира.

О сизых сумерках, в которых легко заблудиться.

Было тихо. Мир, который лежал за пределами ограды, яркая Альба и ее огни, ее голоса и звуки исчезли, словно Амелия вдруг снова оказалась в Эривэ, тихом, отдаленном, одиноком клочке земли. Деревья здесь были почти такие же: ольха и орешник, липы и осины, клены и дубы, почти все – облетевшие, темные, с зеленоватым налетом на стволах у самых корней.

Амелия сняла с руки перчатку и приложила ладонь к темной липовой коре.

Тоска никуда не делась, но словно свернулась в клубок, спряталась, отступила.

Амелия пошла дальше, трогая стволы и ветви, проводя рукой над ними. Здесь никто не стриг деревья, не трогал их, не превращал в подобие самих себя. Им позволили расти дико, и точно так же позволили виться тропам и лежать камням: Амелия даже нашла ручей, берущий начало от родника в корнях старой ольхи. У этого родника она остановилась.

И поняла, что давно должна была дойти до ограды.

Страшно не было. Было смешно.

Ветки над головой чернели на фоне низкого неба.

Вокруг были те самые сумерки – сизые, холодные, зимние, вокруг был снег, кора и листья под снегом, ангрийский лес, знакомый и родной. Амелия откуда-то знала, что если пойдет вперед, то выйдет к Эривэ, к дому, в котором одно из окон будет отсвечивать теплым желтым светом. Как маяк. И точно так же она знала, что идти туда не стоило: слишком долго добираться обратно, а значит, мама расстроится.

Поэтому Амелия, погладив ольху по шершавой коре, повернула назад.

К Альбе.

К дому леди Алексианы.

Пока не стемнело окончательно и пока ее не начали искать.

С этим, правда, она немного ошиблась – искать ее уже начали. У пруда, у старой ивы, из ее тени навстречу Амелии вышел лорд Дамиан. Она не сразу узнала его и испугалась, увидев мужской силуэт.

– Доброго вечера, моя принцесса, – сказал лорд Дамиан и зажег над плечом волшебный огонек.

– Вы маг, – сказала Амелия, почему-то ни капли не удивившись.

Словно с самой первой их встречи поняла это: потому что полог, заглушающий звуки в комнате, где сидели взрослые, был его работой. Потому что видела его силуэт среди теней на стене. Потому что он был похож не на прекрасного принца из фантазий Кармиль, пришедшего спасти их, а на темное болотное божество, опасное и коварное.

– Да, моя принцесса, – он не стал отрицать. – Я подчиняю мир своей направляющей волей.

– И вы без трости.

– Она не нужна мне, Амелия, – голос лорда Дамиана звучал почти ласково, без снисходительных ноток, но Амелия вздрогнула, когда этот голос произнес ее имя. – А вот вам не помешает чья-то рука и немного света. Пойдемте, – он протянул ей руку – без перчатки.

Но Амелия отвергла ее, прошла мимо лорда Дамиана – туда, где ее ждал чай и отповедь от матери.

Потому что и правда стемнело, словно она не в дальний угол парка зашла, а загулялась в лесу и потеряла счет времени.

Лорд Дамиан не оскорбился и не удивился, он пошел за Амелией, шаг в шаг, не гася желтоватый огонек, повисший между ними.

– И давно вы так, Амелия? – спросил он.

– Как?

Она не обернулась.

– Сворачиваете пространство, – пояснил он тоном, с которым говорят о пироге на завтрак. – Прогуливаетесь по теневым тропам и выходите обратно. Говорите с деревьями. Что вы еще умеете, Амелия?

Она пожала плечами.

– Ничего, лорд Дамиан.

Она правда ничегошеньки не умела. Все получалось случайно. Само по себе.

– Да? – он удивился, правда, удивление это было насквозь фальшивым. – Сдается мне, ваш главный талант ваша матушка успешно проглядела.

Амелия остановилась и повернулась к нему.

Что-то внутри нее, та самая тоска, притихшая, пока Амелия гуляла по лесу, подняла голову – и стала уже не тоской, а совсем другим. Гневом. Порывом осеннего ветра. Темным облаком, несущим в своей утробе октябрьскую грозу. Амелия посмотрела в прекрасное, худое лицо лорда Дамиана, в бесстрастные глаза – они были глубоко-зелеными, знала Амелия откуда-то, такими, как илистое дно лесного озера, как мох у корней ивы – посмотрела пристально и позволила буре внутри себя заговорить.

Лорд Дамиан отступил на шаг, прикрыв лицо ладонью, словно и правда столкнулся с порывом холодного ветра.

А потом, когда Амелия закончила злиться, подхватил ее прежде, чем она упала на снег.

– Шамас укорил меня в том, что я прячу от своей гостьи секреты так тщательно, что они превращаются в призраков, которые тревожат ее, – сказал лорд Парсиваль с печальной иронией. – Отчасти он прав. Отчасти… Вы сами понимаете. Впрочем, – он сцепил кончики пальцев перед собой. – Если бы вы не прятались от меня по углам и в библиотеке и не пытались сбежать каждый раз, когда я появляюсь рядом, кто знает, о чем бы мы говорили, так ведь?

Это было справедливо, и я кивнула.

– Вполне возможно, милорд.

Мы сидели в его кабинете, напротив камина, наедине, если не считать Корвина, наблюдающего за нами с высоты книжного шкафа.

– Я очень сожалею, что все так получилось с платьем, – голос Парсиваля звучал чуть виновато. – Я мог запретить вам принимать этот подарок, но пошел на поводу у светских условностей и у собственного желания посмотреть, как вы распорядитесь возможностью. Стоит сказать, леди Лидделл, вы поступили разумно.

– Поверьте, – ответила я. – В следующий раз я поступлю еще более разумно.

– Не впустите Форжо на порог?

В этих словах ирония была неприкрытой.

Я пожала плечами:

– С большой радостью буду держаться от него подальше. Держаться подальше от его покровителя, кажется, у меня не получится. Но, – я переборола смущение и посмотрела на Парсиваля, чуть усталого, но даже в этой усталости все еще собранного, с прямой спиной и таким же прямым взглядом. – Но по крайней мере, я получила хороший урок самостоятельности, милорд, и посмотрела на то, как другие используют власть.

Лорд улыбнулся – совсем как его сын в те моменты, когда он обнаруживает что-то, что удивляет его в хорошем смысле.

– Вы отрастили клыки, леди Лидделл, – сказал Парсиваль и, приложив руку к груди, чуть наклонил голову, словно выражал мне свое уважение. – Вот такую вас уже не так страшно выпускать на волю. Это не лесть, – добавил он. – Вы очень способная ученица. Надеюсь, леди Альбская это оценит.

– То, как я гашу свечи силой мысли?

Он усмехнулся:

– Ваше нестандартное мышление. Общение с моей сестрой, леди Лидделл, пошло вам на пользу, но будьте осторожны, – в голосе Парсиваля появились стальные нотки. – Не все, что разрешено ей, можно вам, и не на все, на что у нее хватает смелости, у вас хватит сил.

Это был щелчок по носу, обидный, пусть и не злой. От этих слов захотелось сжаться и стать маленькой и незаметной.

– Простите, – сказала я.

Лорд Парсиваль вздохнул.

– Давайте вернемся к тому, зачем я вас позвал. Вы же понимаете, надеюсь, что то, что вы покидаете этот дом, не прекращает наш с вами договор? – он подождал, пока я кивну, и продолжил. – Власть моего имени не абсолютна, но достаточно сильна. Я прошу вас пользоваться ею разумно. Не то чтобы я боюсь, что вы попробуете прикрыть фамилией дель Эйве что-то бесчестное или злое, – он усмехнулся и положил ладони на подлокотники. – Но, кажется, сказка о мальчике и волках существует и в вашем мире тоже?

– Я поняла, – кивнула я. – Звать вас только тогда, когда дело и правда серьезно.

– Нежелательное для вас внимание облеченных властью персон, леди Лидделл, угроза жизни, чести и здоровью или иная попытка причинить вам вред – это достаточно серьезно, – ответил Парсиваль. – Ваше желание попасть куда-то, куда вам вход запрещен, или обида, или ревность – боюсь, нет. Но не геройствуйте, – посоветовал он мягко. – Геройств мне хватает от сына.

Ну, конечно, подумала я, вспомнив, как Кондор вытирал текущую из носа кровь, пил странные зелья, когда ресурс уходил на самое дно, или жертвовал сном. Не назвала бы это героизмом, конечно, скорее, пренебрежением к себе, которое – и тут Присцилла была права – для волшебников ничем хорошим не заканчивается.

– И присмотрите за ним, – сказал вдруг Парсиваль и посмотрел на меня уже иначе – со странной тоской во взгляде.

– Конечно, – ответила я, судорожно вздохнув. – По мере сил, милорд.

Почему-то в этот момент мне показалось, что именно эта просьба была той самой причиной, главной и по-настоящему важной, по которой мы сейчас здесь сидели.

– Вот и договорились, – лорд Парсиваль протянул мне руку, предлагая скрепить сделку, и я протянула ему руку в ответ.

Наше общее молчание было настолько глубоким, что я слышала, как Корвин копошится на книжном шкафу.

– А теперь, если вы не против, леди Лидделл, и, если силы у вас еще есть, я немного расскажу вам о людях, которых вы можете встретить при дворе. Не из Арли. Из Альбы. Их вы еще не видели, – Парсиваль встал с кресла и подошел к книгам. – С некоторыми их них стоит быть осторожной, других лучше избегать, с третьими – можно иметь дело, не опасаясь удара в спину или предательской хитрости. Не то чтобы я надеюсь, что вы запомните все имена, – он вытащил какую-то книгу и, вернувшись в кресло, протянул ее мне. – Но, думаю, узнаете кое-что полезное. Это биографические очерки, рассказ об аристократии Альбы, кажется, позапрошлого года. Возьмите с собой. Можете вместе с тем сборником сказок, который вам приглянулся.

Я открыла книгу и с удивлением обнаружила на титульном листе знакомое имя.

– И здесь Форжо, – скривилась я.

– Что поделать, – ответил Парсиваль с улыбкой. – Он не самый приятный человек, но прекрасно пишет. Когда не пытается учить жизни, конечно.

 Утром Арли был тихим и почти пустым.

Таким же, как дом леди Аниты Рендалл: красивый, созданный для блеска, в отсутствие людей он затихал и тускнел, покрывался чехлами и пылью. Но стоило зайти внутрь, стоило появиться участникам представления, как все оживало. Загорался огонь в каминах. Прогревались стены. Исчезали с мебели тканевые чехлы. Коридоры и комнаты наполнялись шагами, голосами и суетой. Туда-сюда шныряла прислуга, старожилы понукали новичков, нанятых хозяйкой по чьей-то просьбе.

В вазах появлялись свежие букеты.

Отжившая свое рухлядь, которую без разрешения хозяина дома выбрасывать не решались, отправлялась на чердак.

Анита Рендалл была умной женщиной и слуг выбирала с умом. Ни одна горничная, ни один лакей из тех, кто сейчас был в ее доме, не имел привычки болтать. Они знали цену словам, знали цену себе и тому месту, которое занимали. Терять это место, а с ним – доверие хозяев, никто не собирался. Они были не только молчаливы, но и наблюдательны, незаметны и точны.

И ничему не удивлялись.

Даже тому, что новые жители появились в доме сами собой, а не вошли через дверь, как полагается добропорядочным господам. Или тому, что у леди, занявшей комнаты хозяйки, вещей было мало, как у погорельца. Пять нарядных платьев, которые она принесла с собой, ни разу не надевались. Шестое она попросила убрать подальше, потому что видеть его не желала.

Леди была юна, словно вчера вышла из стен пансионата или школы, и угрюма, будто бы ни дом, ни Арли, ни платья в резном шкафу не делали ее радостнее. И смелее тоже не делали.

С леди был кот – большой, очень пушистый, очень черный кот. Он следовал за ней по пятам и смотрел на все вокруг с презрением и злобой, достойными аристократа. Впрочем, хозяйке он позволял многое: и брать себя на руки, и шугать с насиженного места.

Еще кот, казалось, умел появляться из ниоткуда там, где его меньше всего ожидали. Впрочем, что можно взять с кота?

С леди был волшебник, а с ним был слуга – рыжий малый с улыбкой профессионального шулера, умный нахал, не то шпион, не то телохранитель. Он знал, что спрашивать, о чем молчать, куда не лезть, знал, как вести себя, чтобы получить если не уважение, то выгоду, взаимную, разумеется.

Волшебник, молодой, из знати, чуть усталый на вид, был за главного, но дом, говорили, снимали для леди – кто-то очень могущественный, чье имя леди Рендалл предпочла не разглашать.

У каждой горничной, конечно, были свои предположения – и не мало, они вертелись в голове, как непоседливые птицы, но наружу не прорывались. Каждый лакей решил что-то для себя, но промолчал, потому что молчание стоило дорого, а его отсутствие могло обойтись еще дороже.

Дело было не только в леди Аните Рендалл, женщине умной и проницательной.

Мало ли, какие чары могли появиться в доме сегодня, и какие – завтра.

Мало ли, какой нрав окажется у новых хозяев.

Мало ли, кто эти трое – и кто стоит за ними.

Все, конечно, выяснится, но позже, когда в доме начнут появляться гости, приглашенные, незваные, явные, вошедшие через дверь, и тайные, появляющиеся откуда-то – не то из дверей, не то из зеркала над лестницей.

Но пока дом и его новые обитатели присматривались друг к другу и, кажется, были вполне довольны.

Моя комната в доме Аниты казалась мне неуютной. Она была большой и красивой, очень женской, настоящая комната хозяйки дома – с шелковыми обоями, камином, с высоким потолком, расписанным облаками. Огромные окна выходили во внутренний дворик, окна с другой стороны – на одну из маленьких площадей, которые встречались в Арли.

Сегодня было пасмурно, словно мы притащили погоду с собой из Галендора: низкие облака обещали снег, ветер был пронизывающим и неприятным, ни одного солнечного лучика, ни одного клочка ясного неба.

Впрочем, я не особо жалела: это был еще один повод никуда не выходить, запереться внутри дома и изучать его, узнавать чуть лучше, чем при первом знакомстве. Чтобы чувствовать себя увереннее.

Наивно, конечно.

Слуги, наверное, удивлялись, когда я от них шарахалась и извинялась, случайно столкнувшись в коридорах или на лестницах. Слуг было много, больше, чем я привыкла видеть в Гнезде, и вели они себя иначе. Кажется, они пытались стать невидимками, но с боггартами из замка, конечно, соревноваться в этом не могли.

Ахо ходил за мной как тень. Он молчал, хотя по выражению кошачьей морды я понимала, что вечером меня ждут язвительные комментарии по поводу всего, что мы увидели. И всего, что я сделала или сказала.

Комната за комнатой я обходила новые владения, пытаясь понять, зачем мне столько места: наверное, предложи мне принц, любой из двух принцев, самой выбрать дом, я бы нашла что-то поменьше. Поуютнее. Без бальной залы и трех гостиных. Без широких лестниц, парадного входа и… Ладно, внутренний двор, похожий на маленький сад, с краснеющими на черных ветках ягодами боярышника, я бы оставила.

Я казалась себе не то самозванкой, нищенкой, которая поменялась местами с принцессой, как две капли воды похожей на нее, не то воровкой, прокравшейся в чужой дом. Клетчатое зеленое платье смотрелось здесь странно – куда лучше подошли бы шелк, атлас и парча, другой фасон, другая прическа, другая девушка в конце концов.

Дверь за дверью, комната за комнатой, коридор за коридором – с ума можно сойти, если представить, что жить нам здесь втроем.

Если не считать слуг и кота.

– Гнездо более обжитое, – сказала я вслух, надеясь, что в одном из отдаленных коридоров фэйри, наконец, осмелится заговорить. – Там пусто, но у каждого места есть функция. Им пользуются. Сидят в библиотеке. Обедают в столовой. В гостиной общаются. В лаборатории работают.

И иногда в пустых залах ты встречаешь леди Тересию, и они уже не кажутся такими пустыми.

Кот не ответил. Он подождал, пока я приоткрою очередную дверь, и нырнул в нее, смешно дернув хвостом.

Я шагнула следом.

Это оказался тот самый зал, который я видела во сне: длинный, с небольшим полуовальным атриумом у входа, с мраморными колоннами, камином сбоку и дверью-зеркалом в конце. Мне сразу захотелось спрятать руки за спину, не дышать и идти на цыпочках, чтобы каблуки не стучали о паркет.

Окна были задернуты. Плотные шторы не пропускали сюда свет, и я щелкнула пальцами, надеясь, что кристаллы отзовутся.

Они отозвались. Правда, было их не много и все очень тусклые, холодные. Стало хуже: множество теней и искажений, неприятный голубоватый свет, еле заметно мерцающий.

– Кристаллы пусты, – сказал Ахо.

– Я так и поняла.

Черный кот лег у зеркала-двери, скрестив вытянутые лапы, как маленький сфинкс. Он смотрел на стеклянную поверхность, в которой отражалась комната со всеми ее тенями, бликами, колоннами и картинами на одной из стен.

– Там… какой-то кабинет, – сказала я. – Леди Анита не открывала ее, но оставила ключ, насколько я знаю.

В зеркале справа была замочная скважина.

Какая ирония, подумала я. Все то время, пока я нахожусь здесь, зеркала были дверьми, потому что были образом двери, представлением о ней. И вот я стою перед зеркалом, которое и есть дверь – не метафорически, а в самом прямом смысле. С замочной скважиной. С комнатой, в которую я обязательно залезу, раздобыв ключ и заручившись поддержкой Ренара.

Ахо фыркнул и, встав на ноги, превратился в маленький черный вихрь. Он просочился сквозь замочную скважину быстрее, чем я успела ойкнуть, и вернулся через пару минут.

– Ничего интересного, – сказал он, вернув себе облик кота. На усах налипла паутина, которую Ахо начал тщательно смахивать лапой. – Пустая лаборатория. Кто-то здесь увлекался наукой колдовства и, видимо, предпочитал делать это в уединении, – он поймал мой скептичный взгляд и пояснил: – Я чувствую след магии, но он слабый. Это было давно, человечье дитя. Тебе не о чем волноваться. Никаких злобных призраков.

– Удобно иметь тайную комнату, – сказала я, переминаясь с ноги на ногу, потому что очень хотела пойти куда-нибудь еще.

Или вообще найти Кондора и понять, какие у него на меня планы.

– У этой комнаты слишком очевидный вход, – фыркнул Ахо, снова принюхиваясь. – Не такая уж она тайная. Этот зал ты видела во сне?

Он так резко поменял тему, что я вздрогнула.

– Ага, – кивнула я. – Именно его.

– А где стоял тот, кто тебя напугал?

Желтые глаза кота смотрели на меня как-то ну слишком серьезно, и я уверенно указала на дальний угол, за камином.

– Вон там.

Кот, дергая кончиком хвоста, осторожно подошел к камину. Обнюхал его, прыгнул на полку, заглянул за шторы ближайшего окна – он искал что-то. Ходы, поняла я. Следы. Любые отметки в настоящем мире, которые могли стать знаком, что сон я видела не просто так.

– Какие ленивые слуги, – Ахо демонстративно чихнул. – Но, кроме пыли и паутины, здесь ничего нет, человечье дитя.

– Сны – только сны, о, фэйри? – в тон ему ответила я.

– Некоторые сны – не просто сны, – он засеменил к выходу, тоже демонстративно, и мне осталось только идти вслед за ним. – И наш с тобой господин это прекрасно знает. Он не стал бы оставлять тебя в небезопасном месте, у хрупкой границы, но даже он не знает, не окажется ли вдруг крепкое ломким и податливым злой воле.

– Конечно, – ответила я. – Именно поэтому ко мне приставлен не в меру болтливый кот, который пересказывает мои сны своему господину.

Какая-нибудь горничная, подумала я, могла бы решить, что это не кот гуляет со мной по дому, а я приглядываю за котом. Для которого дом снят.

А кот, к примеру, зачарованный дворянин или принц соседнего государства.

– Некоторые сны, человечье дитя, полны тайных троп и волшебства, – проворчал Ахо уже у двери, ведущей в коридор. – Вам ли это не знать, леди, прогулявшаяся под ручку с повелителем вьюг по Изнанке мира. Я исследую этот паршивый дом от и до, найду все лазейки, которые здесь могут быть, – пообещал он со странной, незнакомой мне до того уверенностью.

– И зачем тебе это? Давно не пачкался в пыли?

Я приоткрыла дверь, предлагая коту выйти первым.

Ахо остановился и посмотрел на меня, как на дуру.

– Я думал, человечье дитя набралось ума, – процедил он. – Но, видимо, труды леди Присциллы пропали впустую.

Я и бровью не повела.

Кот в гордом молчании и с презрительно задранным носом прошествовал в коридор – мимо меня и мимо горничной, почтительно отошедшей с его пути.

Если девушка и слышала что-то, она не выдала себя.

Дом не успел прогреться, и в некоторых комнатах и коридорах было холодно. Я мерзла, но не только поэтому: тревога и усталость мешали мне согреться. Даже рядом с разожженным камином я чувствовала себя неуютно.

День получился очень странным и полным суеты. Мы мало говорили друг с другом, словно бы все трое оказались вдруг заняты какими-то невероятно важными вещами, сожравшими все наше время. Ренар пробегал мимо, ласково трепал меня по плечу и спрашивал, все ли у меня хорошо. Кондор все время куда-то исчезал: я видела его и хотела было подойти, но в следующую минуту на месте его уже не было. Меня же дергали из стороны в сторону, задавали мне вопросы, на которые я давала невнятные ответы: какие цветы я люблю, во сколько я предпочитаю завтракать, ужинать, нужна ли мне помощь перед сном, когда появится моя модистка и планирую ли я принимать визитеров в ближайшие дни.

Я почувствовала себя школьницей, которая забыла о своем домашнем задании, не выполнила его и сейчас краснела, потому что пришла пора практики – а она ничегошеньки не знала и потому терялась. Здесь не было старших леди, решавших все за меня, глупенькую, неопытную гостью в большом доме. Не было здесь и Сильвии с ее боггартами, которым не пришлось бы ничего объяснять.

Я почти паниковала.

Слуги проявляли снисходительность, кланялись и принимали.

Нагулявшись по дому, я заперлась в спальне, с котом и книгой, соврав, что устала от перемещений и хочу поспать. Я сидела в глубоком кресле у окна, мерзла от нервов и злобно смотрела в «Зимний витраж» – роман в новеллах некого господина Сеттерфилда, который позаимствовала из шкафа в бывшем кабинете леди Аниты (теперь кабинет, конечно, считался моим). Книг по магии в том шкафу не было, сказок – тоже, а злобно смотреть в пособия по этикету мне надоело.

«Зимний витраж», к счастью, был с картинками: очень нежными и очень холодными, сплошные ветки в инее, девицы посреди заснеженных улиц, замерзшие пруды в парках и ледяные узоры на окнах, все – акварельное и зыбкое, невесомое, прозрачное, как морозный воздух.

Ренар нашел меня на сороковой странице, там, где героиня, бедная сирота, попадает в большой блестящий дом, к родственникам, богатым и знатным. Я не услышала, как он открыл дверь – история увлекла меня, незаметно и мягко утащила на глубину.

То ли дело было в картинках, то ли в героине, то ли в том, что я устала от реальности и сбежала бы куда угодно, лишь бы оно меня отвлекло.

В любом случае – я вздрогнула, когда кто-то постучал костяшками по дереву, чтобы привлечь мое внимание.

– Привет, – сказал Ренар.

Он стоял у стены, в тени портьеры, очень спокойный, почти расслабленный – на первый взгляд. Было в нем какое-то напряжение, затаенная тревога. Или мне показалось.

– Как ты сюда попал? – спросила я.

И закрыла книгу, заложив место, на котором остановилась, пальцем.

Ренар усмехнулся:

– Искал тайные ходы, – сказал он. – Нашел тот, который ведет в эту комнату из антресолей. Решил предупредить тебя, вдруг ты снова захочешь поболтать среди ночи.

Я нахмурилась.

– В следующий раз возьми с собой кота, – сказала я, кивнув на Ахо, спящего на краешке кровати – прямо на стеганом покрывале из темно-розового шелка. Ахо дернул ухом. – Он планировал заняться тем же самым.

– Очень умный котик, – Ренар весело сощурился. – Непременно воспользуюсь его помощью. Но на самом деле, – он легко плюхнулся в кресло напротив, – я воспользовался случаем. Обед почти готов, и горничная позвала бы тебя через четверть часа, но я решил опередить ее. Как видишь, успел.

Он улыбнулся – но до конца веселым так и не стал.

Что-то было не так, но я не могла понять, что именно.

Мы обедали вдвоем – Кондор исчез куда-то, отговорившись важными делами. Столовая, очень светлая и просторная, с окнами, выходящими на площадь, была слишком большой – ее явно использовали для обедов куда более торжественных, чем наш. Ахо сидел у камина из белого мрамора – пушистое пятно чернильной тьмы – и наблюдал за снующими туда-сюда слугами.

Я перестала чувствовать себя провинившейся школьницей, слишком безответственной, чтобы ей можно было поручить взрослые дела.

Теперь я казалась себе глупой девочкой, напялившей слишком взрослое платье, еще и не по размеру, и туфли старшей сестры.

Я боялась прикасаться к вещам, чтобы ненароком не разбить что-нибудь, что стоит дороже, чем вся моя жизнь.

Я боялась сказать лишнее, то, что выдаст нас всех и позволит слугам, которым я не доверяла, догадаться о чем-нибудь, о чем им догадываться не нужно.

Ренар, кажется, тоже перестал находить себе место.

Даже в первый день в Гнезде, под презрительным взглядом Присциллы, готовой комментировать каждое его движение, он казался куда смелее, чем здесь, увереннее и веселее.

Когда Кондор вернулся – в зимних сумерках, на исходе дня, немного задерганный, но не то, чтобы усталый – мы сидели в моей комнате, очень тихо, я – с «Зимним витражом», Ренар – с картами, из которых раскладывал замысловатый пасьянс.

– Ну что же, – сказал волшебник, чуть задрав подбородок, словно пытался рассмотреть нас получше. – Я вижу, вы весело проводите время.

– Никто из слуг в здравом уме не будет вредить нам, – сказал Кондор за ужином. – Они все достаточно умны и осторожны. Не знаю, чьего гнева боятся больше, моего или леди Аниты, но, – он обвел нас пристальным, чуть насмешливым взглядом – так смотрят на испуганных детей, когда под кроватью не оказывается монстра. – Но я хорошо знаю, как могу испортить им жизнь. Поэтому не переживай, милая, – Кондор расстегнул манжеты и подвернул рукава рубашки. – Лучше будь добра и передай мне корзину с хлебом.

– Какой-то ты слишком веселый, – сказала я, но просьбу выполнила.

– Я так голоден, милая, что мне некогда переживать, – отшутился он и повернулся к Ренару. Тот сидел едва ли не на краешке стула, словно был готов в любой момент сорваться с места и убежать. – Я понимаю, Мари испугалась слуг, она к ним не привыкла, но ты-то чего?

Ренар пожал плечами.

Здесь, в Арли, спустившись к ужину, он поменял одежду и сейчас был совсем не похож на себя из Замка: жилет строже, ворот рубашки перехвачен белым платком. Волосы забраны в хвост, очень аккуратный, ни одной выбившейся прядки.

Не знаю, была ли я права, но Ренар куда больше походил на юношу из небогатой, но приличной семьи, чем на чародейского слугу. Но в том, что за роль отвел ему Кондор, я так и не разобралась – и не горела желанием разбираться.

– Я не был в больших городах очень давно, Птица, – сказал Ренар, чуть щурясь. – И почти столько же – не жил в тени блестящих лордов и леди. Не сказал бы, что мне это не нравится, но это, – он покосился на меня. – Тоже немного про другой мир.

– Значит, мой дом не был для тебя достаточно блестящим? – спросил волшебник и наклонил голову к плечу.

Ренар усмехнулся – так, что стало ясно: то ли они поссорились, то ли не сошлись во мнениях о чем-то важном. Но очень умело пытаются это скрывать.

– В доме твоей семьи, Кондор, сплошные сумерки и сквозняки, – голос Ренара звучал спокойно. – Но там понятные правила и честные игроки, а в таких местах, как это, только мошенников и жди.

– Ты всегда можешь отказаться, – Кондор отвел взгляд в сторону, словно ужин интересовал его больше беседы. – И уйти к Шамасу, как и хотел.

Это прозвучало так, словно ему все равно – не взаправду, но он очень хочет, чтобы так казалось.

Я почувствовала, как в животе появляется холодный ком.

Словно кусочек моего мира здесь, того, в котором я могла не бояться ни зубастых фэйри, ни хитрых принцев, перестал быть безопасным – он пошел трещинами и грозил развалиться.

– Я знаю, – Ренар смотрел прямо на волшебника, чуть откинувшись на спинку стула. – Но оставить вас с леди Лидделл одних – все равно, что бросить детей в темном лесу. Должен же кто-то следить за тем, чтобы ты не угробил себя магией, а леди не загрустила?

Кондор посмотрел на него почти обиженно.

– Я не прав? – Ренар поднял бровь.

– Я не буду спорить, – ответил волшебник с явной неохотой.

Он не спорил – переключился на другое. На погоду – она была отвратительной сегодня, но через пару дней обещала стать лучше. На слухи, которые ходили после вчерашнего приема и в которых одна юная леди в зеленом занимала не последнее место, но, к счастью, и не одно из первых. О том, что в Альбе лег снег, плотный, густой, и это для нее необычно: ангрийские зимы обычно полны туманов и ледяного дождя, мягкий мороз и пушистый снег – не про них, но нам повезло. И еще больше повезло, потому что в Альбе, если придется ехать туда, было, где жить:

– Не так роскошно, как здесь, – сказал Кондор. – Но тоже весьма неплохо. Если не считать сумерек и сквозняков, – он покосился на Ренара и ехидно сощурился. – Верных призраков моей семьи.

Я поняла, что у меня голова кружится от перемещений – и состоявшихся, и предстоящих. Беседа текла без моего участия, такая обыденная, что чудеса растворялись в ней. Я подумала, что уже привыкла ко всем этим чудесам: к волшебным кристаллам, к шагам сквозь порталы, к амулетам, к тому, что я здесь, в не в меру болтливому коту и к зыбким сновидениям.

– Я нашла дверь, – сказала я вдруг.

Они оба повернулись ко мне.

– Какую дверь ты нашла, милая? – вкрадчиво спросил Кондор, словно мои слова напугали его.

– В одном из залов, – ответила я спокойно. – Зеркальная дверь, за которой – комната. Мы видели ее. Ахо сказал, что там был кабинет кого-то, кто практиковал колдовство.

Они переглянулись. Ренар удивленно поднял бровь, Кондор ухмыльнулся:

– Я слышал, что Лукас Рендалл увлечен магией, – сказал он и пояснил для меня, словно я могла не понять: – Муж леди Аниты. Не уверен, что он добился в этом каких-то особых успехов, но человек его положения может иметь какое угодно увлечение, если оно не запрещено законом. Или если ему хватает ума держать его в тайне. Тебе что-то показалось странным?

Он говорил серьезно, и я перестала себя чувствовать так, словно я – маленькая девочка, которой разрешили посидеть со взрослыми за столом.

– Нет, – ответила я.

И замялась.

– Нет – но? – улыбнулся Кондор.

– Я видела этот зал во сне, – сказала я, потому что не рассказывала Кондору о том сне – и не знала, проболтался ли Ахо. – Ахо меня разбудил, потому что вы меня звали, и сон я не досмотрела. Но… – я перевела дух. – Но он был не слишком приятным, скажем так.

Кондор задумчиво кивнул и посмотрел куда-то сквозь меня:

– Открыть дверь будет не сложно, – сказал он, не обращаясь ни к кому. – Хотя не думаю, что мы найдем там что-то… неприятное, но я проверю, – пристальный взгляд остановился на мне. Кондор улыбнулся – почти лукаво: – Держи кота поближе, он молодец.

Ахо зевнул, показывая пасть, полную зубов – видимо, решил показать, что знает, насколько он молодец.

Кондор покосился на часы.

– После ужина, моя дорогая леди Лидделл, у вас будет немного свободного времени, а потом, – волшебник посмотрел прямо на меня – его желтые глаза сейчас показались мне почти огненными. – А потом я возьму вас за руку и отведу на встречу с леди Антеей Альбской. Если вы не передумали, конечно.

– А у меня есть шанс передумать? – я наклонила голову к плечу.

– Он есть всегда, – Кондор откинулся на спинку стула и посмотрел на меня из-под полуопущенных ресниц. – Но в этом случае отказ был бы глупостью. Впрочем, я согласен его принять.

– О, нет, – протянула я и взялась за вилку. – Именно в этом случае, господин волшебник, я настолько в восторге от вашей идеи, что черта лысого откажусь.

Он улыбнулся.

Не одобрительно, скорее, как человек, которому нравилась игра, в которую с ним играли.

Ренар посмотрел на меня удивленно:

– Что за дела у тебя к Антее Альбской? – прямо спросил он.

Я не донесла вилку с насаженным на нее куском жаркого до рта.

– А ты не знаешь? – спросила я. – Господин волшебник уговорил ее меня учить.

Кондор кивнул, не отвлекаясь от попыток проткнуть что-то ножом у себя в тарелке.

Взгляд Ренара стал еще более удивленным:

– Какое… интересное решение, – сказал он. – Изящное, я бы сказал. Поздравляю вас, леди Лидделл, – он приложил руку к груди и чуть наклонил голову. – Надеюсь, не попадусь вам под горячую руку, когда вы научитесь колдовать.

Мы попали к Антее привычным уже путем: через зеркало – в темный коридор, а затем по нему через залы и галереи, недолго, пока не оказались перед высокими резными дверями из светлого дерева. Узор на них складывался в гирлянды цветов и листьев. Слуг не было, стражи тоже. Волшебные кристаллы в шестиугольном фонаре переливались несколькими цветами, чуть мерцая.

Леди Антея Альбская высоко ценила свое одиночество, сказал Кондор. У меня не было причин не верить ему.

У Антеи были свои покои во Дворце-на-Острове – подальше от людей, поближе к оранжерее, несколько комнат, лаборатория и маленький зимний сад, сердце мира Антеи – все комнаты располагались вокруг него. Одни окна выходили на реку, другие – в парк, и ни одно – на вымощенный брусчаткой внутренний двор, на котором проводили военные парады.

Выше своего одиночества Антея ценила свободу смотреть на то, что она хочет видеть. Подпускать к себе тех, кого она согласна подпустить.

– И раз ты получила приглашение прийти сюда, – сказал Кондор у двери. – Значит, леди Альбская сочла тебя достойным объектом для своего любопытства. Будь осторожна, пожалуйста, – добавил он, хмурясь.

– Ты говоришь это только сейчас?

В двух шагах от двери, за которой меня ждут.

– Еще раз напоминаю, – ответил Кондор и схватил меня за руку. – Хотя ты и сама могла бы догадаться.

Я лишь пожала плечами и позволила ему вести меня вперед.

Дверь открылась сама – стоило Кондору нарисовать в воздухе замысловатый знак-ключ: я читала о таких в книге о бытовых заклинаниях, в которую успела сунуть нос, пока жила у дель Эйве. Не распахнулась, нет, просто приоткрылась, позволяя нам проскользнуть внутрь, и захлопнулась за спиной. Я вздрогнула.

Мы стояли в небольшом вестибюле, без окон, но с двумя нишами, в которых горели кристаллы. Их приглушенный свет выхватывал из тьмы лишь очертания предметов, бликовал на неровных стеклышках витража, украшающего следующую дверь. Она была приоткрыта – ровно настолько, чтобы навстречу нам из глубины покоев вышла хрупкая, тонкая лысая кошка.

– Ой, – сказала я.

Кошка посмотрела на меня огромными зелеными глазами и развернулась, дернув хвостом так, словно звала нас за собой.

– Это охрана, – сказал Кондор, открывая передо мной витражную дверь. – Их трое. И лучше не зли их.

– Испортят туфли?

– Боюсь, это самое безобидное, что они могут сделать, – усмехнулся он. – Добрый вечер, леди Антея.

Она ждала нас в полумраке гостиной, сидя в кресле с ногами – примерно так же, как несколько часов назад я сидела в кресле у себя в спальне, погруженная в чтение. Антея тоже читала, явно не роман для потерянных девочек – на ее коленях лежала старая книга, страницы которой, насколько я могла разглядеть, украшали схемы и геометрические фигуры. Антея неторопливо закрыла ее, заложив страницу лентой, и так же неторопливо встала.

Она была босиком, в длинном темно-зеленом платье.

– Добрый вечер, Кондор, – сказала Антея в ответ. Она подошла ближе и осторожно поцеловала волшебника в щеку – я заметила, как он неловко подался вперед. – И вам добрый вечер, леди Лидделл. Как вы чувствуете себя после вчерашнего?

Антея протянула мне руку – я робко сжала ее ладонь, растерявшись от вопроса.

– Не буду врать, что хорошо, – ответила я.

Пальцы Антеи без перчатки были теплыми и сухими.

– Значит, я постараюсь не тратить ваше время и силы бездумно, – Антея улыбнулась мне и, перехватив мою ладонь поудобнее, притянула к себе. – Возвращайся через полтора часа, Кондор.

– Я думал, ты позволишь мне присутствовать на вашей с леди Лидделл беседе, – ответил волшебник, не двигаясь с места. – Как тому, кто, помимо прочего, отвечает за ее благополучие.

– И потом терпеть тебя на каждом занятии? С твоими комментариями и советами? – Антея мягко улыбнулась. – Если попросил меня о чем-то, дорогой, будь добр, прими мои условия. Простите, милая, – она повернула голову ко мне. – Не подождете меня в саду? Дверь прямо перед вами.

Я отрицательно покачала головой и бросила взгляд на Кондора, хмурого и недовольного.

– Ладно, – сказал волшебник, демонстративно закатив глаза и скрестив на груди руки. – Я вернусь через час.

– Через полтора, – напомнила Антея. – Я уверена, ты найдешь, чем себя занять. Уилл, к примеру, очень расстроен тем, что ему пришлось вчера просить тебя о помощи.

– Уилл выполнял приказ, – ответил Кондор холодно. – Не замечал за ним привычки расстраиваться из-за приказов.

Антея покачала головой:

– Возможно, он не имеет привычки приказы оспаривать, – ответила она мягко. – Но это не значит, что последствия не беспокоят его, как любого человека, не лишенного совести. Не переживай, – добавила она и, кажется, хотела дотронуться до плеча волшебника, но Кондор будто случайно отступил на шаг. – Благополучию леди Лидделл здесь ничто не угрожает.

– Бедный мальчик слишком волнуется, – Антея покачала головой, когда дверь за Кондором закрылась. – Слишком много совести для придворной жизни, слишком мало контроля, чтобы он мог успокоиться. Вы голодны?

Я задумалась так глубоко, что чуть не пропустила ее вопрос.

– Нет, леди Антея, – ответила я рассеянно. – Я не голодна.

– Тогда чай, – она с улыбкой взяла с круглого столика у стены колокольчик и позвонила. – Устраивайтесь поудобнее. Или хотите посмотреть сад, пока слуги готовят чай?

Предложение было дружелюбным и, кажется, искренним, и я согласилась.

Слишком уж восторженно Кондор рассказывал про это все.

Мы вышли через высокое окно-дверь, которую я сначала приняла за выход на балкон. За ним был зимний сад – большой круглый зал с высокими потолками, полный запахов зелени и влажной земли. Где-то журчала вода, кадки с растениями стояли на мраморном полу, на ступенях, которые спускались к середине зала подобием амфитеатра. Антея щелкнула пальцами – и всюду загорелись кристаллы, чуть приглушенные, но достаточно яркие, чтобы разглядеть оттенки орхидей и форму листьев.

– Нравится? – спросила Антея, безошибочно прочитав на моем лице восхищение.

Мне оставалось только кивнуть.

– Я всегда хотела свой собственный сад, – Антея поманила меня за собой. – Чтобы цвел даже зимой. Но это не просто дорого, леди Лидделл, это сложно, потому что секреты вроде того, как заставить цветы раскрываться в середине зимы, известны немногим. Я получила этот шанс в награду за помощь одной девушке, которую учила справиться с собственными талантами. Ее дедушка, эльдар, в ответ научил меня говорить с растениями. Плата более чем достойная. Но мы здесь, чтобы говорить о другом. Садитесь.

Она вывела меня к небольшой скамейке, на которой лежали пестрые подушки. Фонтан, журчание которого я слышала, был рядом.

Антея села на его край и коснулась рукой воды.

– Как я понимаю, Феликс не стал докучать вам сегодня?

– Нет, – я покачала головой. – А должен был?

– Мог бы, – ответила она. – Но достаточно умен, чтобы дать вам передышку, а себе – время оценить последствия того, что сделал вчера. В некоторых кругах заключаются ставки, как быстро вы успеете ему надоесть.

– Вот как?

Надеюсь, голос не выдал то, как меня передернуло.

– Я поставила на месяц, – Антея беспечно улыбалась. – После чего вы сохраните крепкую, теплую дружбу и продолжите появляться вместе. И я намереваюсь выиграть, потому что, – она понизила голос. – В отличие от остальных, я знаю истинную суть вещей. Ну что, – она наклонила голову набок. – Все еще хотите учиться у меня?

Она задала вопрос с подвохом и сейчас смотрела на меня лукаво – почти как Дар, только вместо его спокойствия во взгляде Антеи сквозила хитрость.

– Вы пытаетесь заставить меня передумать? – Или испытываете на прочность?

Как Феликс в коридоре, только мягче и тоньше.

– Показываю вам себя. Чтобы вы знали, к чему быть готовой. В отличие от дель Эйве, я люблю играть в светские игры, – она сощурилась. – Если они не противоречат моим интересам. И не приносят вред тем, кто зависит от меня. Пари, сколь бы ни было вам неприятно это слышать, вам не вредит, скорее, играет на руку. Оно означает, что в ваш с Феликсом маскарад искренне поверили. Феликс закрепит успех и прогуляется с вами. Куда-нибудь. И это, леди Лидделл, понравится вам куда меньше, чем слухи о ставках. Но за вашей спиной маячит тень Парсиваля дель Эйве, а теперь еще и моя, – Антея усмехнулась, почти высокомерно. – Поэтому смело топайте ножкой и говорите нет, если Феликс решит заиграться.

– Спасибо, – сказала я, нервно ежась. – Я это учту.

Ближайший к нам куст зашевелился. Из него вылезла кошка – не знаю, та ли, или другая, но тоже большеухая и лысая, с тонким, гибким, как змея, хвостом и мерцающими глазами. Она тихо прыгнула на бортик фонтана и устроилась у бедра хозяйки, уставившись на меня.

– Что вы такое, леди Лидделл, мне тоже интересно, – сказала Анте и не глядя почесала кошку за ушами. – Кем вы были в прошлом, как вы чувствуете себя в настоящем. И что успели узнать о магии, пока сидели взаперти в Галендоре. Но, – она все-таки наклонила голову, и кошка, игриво изогнувшись, ткнулась носом в подбородок хозяйки. – Но для доверия нужно время, поэтому поговорим о другом. Думаю, чай уже готов. Кстати, – она встала, держа мурчащую кошку на руках. – Это Нефрит. Две другие не выносят Юлиана дель Эйве, и я приказала им спрятаться. Это к вопросу о том, что я такое, – она улыбнулась мне тонкой, острой улыбкой. Прядь светлых, словно выцветших волос падала ей на щеку, такая короткая, что еле доставала до скулы. – Идемте, дорогая.

Чай чуть отдавал карамелью и ягодами. Сладкий аромат ненавязчиво поднимался над лазурными чашками. Антея сидела напротив меня, спокойная и прямая. Одна ее рука лежала на подлокотнике, вторая – на спинке Нефрит. Кошка наблюдала за мной зелеными, блестящими глазами.

Волшебство в этом мире не было ни даром, ни проклятием: оно просто давало своему обладателю преимущества перед другими. Остальное зависело от него самого. Я не знала, что лежало за плечами Антеи Альбской, но сама она была передо мной – женщина, которая могла позволить себе собственный сад, разбитый в одном из залов дворца. Женщина, которой позволялось протащить на торжественный прием того, кого с этого приема хитростью выставили, потому что того пожелал один из принцев.

Робела ли я перед ней?

Несомненно.

– Итак, леди Лидделл, – сказала Антея, когда ей надоело мое молчание. – Я не собираюсь мучить вас упражнениями, которыми обычно проверяют, есть ли вообще у человека талант к волшебству.

– И не попросите меня погасить свечу? – спросила я.

– Не хочу лишиться всех светильников в комнате, – она улыбнулась. – Мне рассказали о вашем… нетривиальном решении. Обо всех ваших нетривиальных решениях, солнышко, – ее улыбка стала шире. – Сила у вас есть. Воображение тоже. Я буду учить вас направлять Волю и держать Талант под контролем. Почти то же самое, что каллиграфия, но не пером по бумаге, а волшебством по материи.

Я кивнула.

– Я знаю, что у вас было несколько неприятных моментов, связанных с магией, – на лице Антеи появилось что-то, похожее на сочувствие. – Это не редкость, к сожалению. Волшебство бывает жестоко к тем, кто держит его в руках. Я покажу вам, что магия теперь – часть вас, как продолжение руки, и ее не нужно бояться. И постараюсь научить вас мыслить как волшебник. То есть мы будем работать с вашей волей, вашим телом и, – она коснулась пальцем своего лба – ровно посередине, – вашим разумом. И воображением. Вы же знаете, для чего волшебнику воображение, так, леди Лидделл?

Я кивнула и, поймав дружелюбный жест, который приглашал к беседе, ответила:

– Заклинание – метафора изменения. Набор образов, которые концентрируют и направляют Волю. Чем метафора в ядре заклинания точнее и понятнее, тем проще это заклинание использовать потом, – я сделала паузу, чтобы нервно вздохнуть. – Живое воображение помогает искать новые метафоры и видеть варианты решений, когда готового решения нет. Маг с молчаливым воображением – плохой маг.

Антея слушала меня внимательно, чуть покачивая головой:

– Хороший ответ хорошей ученицы, леди Лидделл. И, кажется, чья-то свежая мысль поверх школьной формулы.

Я смущенно улыбнулась и сцепила руки в замок на коленях. Словно Присцилла, которую я беззастенчиво процитировала, могла сейчас выйти из зеркала и, поджав губы, погрозить мне пальцем.

– Как бы вы оценили свое воображение, леди Лидделл?

Антея лениво закинула ногу на ногу. Босая ступня показалась из-под изумрудного подола.

– Оно преимущественно молчит, – ответила я честно.

– Кроме тех случаев, когда вас загоняют в угол, – Антея усмехнулась. – И вы гасите свечи, обрушив на них всю темноту комнаты. Воображение тренируется не хуже, чем мышцы тела, нужно просто знать нужные упражнения. Я дам вам кое-что почитать.

Антея легко встала с кресла – кошка недовольно мяукнула и забралась на спинку, свесив нервно подрагивающий хвост.

– У вас есть некоторые проблемы с контролем Силы, – сказала Антея, когда подошла к двум книжным стеллажам, занимающим часть стены. Кроме книг на них стояли статуэтки и подсвечники, поблескивали грани кристаллов и цветные стекляшки в фонариках. – Если сравнивать Силу с рекой, то ваша Воля – плотина, а вы – тот, кто может открыть шлюзы, которые сдерживают поток. Только вот вы не умеете управлять течением, вы открываете реке все пути – и она разрушает плотину. Перестает подчиняться вам. Нам нужно научить вас управлять системой шлюзов, – Антея, и без того высокая, чуть приподнялась на цыпочках, чтобы увидеть самую верхнюю полку. – Но волшебник – сам по себе система, элементы которой связаны. Тело и ум, эмоции и воля, ловкость и воображение. Ах, вот ты где, – ее рука легко вытащила из стопки какую-то книжку. Антея обернулась ко мне. – Поэтому натаскивать вас просто на контроль потока было бы глупо и бессмысленно. Великую волшебницу мы из вас сделать не успеем, но…

Но вазы тоже бывают полезны в быту, подумала я.

Она протянула мне книгу – небольшой, чуть больше ладони пухлый том в потертой обложке.

– Это «De vinculis in genere», трактат о связях, – сказала Антея, возвратившись в кресло. Нефрит, возмущенно мявкнув, спрыгнула на пол и исчезла где-то в темноте. – Ваше домашнее задание, леди Лидделл, – попробовать его прочитать. Будет сложно. С первого раза, возможно, вы не поймете ничего, ваш разум будет сопротивляться, поэтому вам придется читать его снова и снова, пока вы не начнете думать так же, как человек, который написал его. Соглашаться с ним не обязательно, – добавила она. – Просто попробуйте понять его язык. Что такое, дорогая? – спросила она, заметив мой удивленный взгляд.

– Я думала, вы будете учить меня заклинаниям и составлению схем, – сказала я.

И зажиганию свечей взглядом.

– А чему учила вас леди Присцилла? – Антея взяла со столика свою чашку – и откинулась на спинку кресла, пряча за чашкой хитрую улыбку.

Каллиграфии, хотела сказать я. Каллиграфии и рисованию эскизов из гербария.

Нет, не так.

– Усидчивости, концентрации и твердости пальцев, – я посмотрела в глаза Антее. Антея приподняла одну бровь, мол, вот видишь, глупая девочка? Все не так просто. Не то, чем кажется. – Наблюдательности. И немного основам теории. Вроде того, что такое Воля и зачем волшебнику воображение.

– Второе задание, леди Лидделл, – улыбка Антеи стала довольной. – Для воображения. Я думала, что бы вам предложить такого, чтобы вам было интересно и полезно, и вот что решила. Вы переехали в новый дом и, думаю, еще не изучили его.

– Не успела, – кивнула я, все еще не понимая, куда она клонит.

– Вот и совместите, – она убрала непослушную прядь за ухо. – Посмотрите на ваш дом и на все в этом городе взглядом ребенка или волшебника. Ищите двери, которые не двери на первый взгляд, наделите комнаты смыслом, узнайте истории, которые прячутся в обычных вещах. Потом расскажете их мне, если захотите. Нам нужно ваше воображение, леди Лидделл, – добавила Антея чуть тише. – И ваша наблюдательность. Кстати, – она посмотрела на меня чуть иным взглядом – более мягким и в то же время более хитрым. – Вы танцуете?

– Неважно, – честно ответила я. – И мало.

– Третье задание, – Антея выпрямила спину и вернула чашку на стол. И махнула рукой, выставив указательный палец вверх. – Пока есть такая возможность, леди Лидделл, вы делаете все, чтобы вам было весело. Танцуете и смеетесь над своими ошибками. Общаетесь. Катаетесь на коньках. Злобно шутите над глупыми поклонниками. Тратите деньги короны на шелковые платья.

– И читаете трактаты о магии, – я криво улыбнулась. – Странное сочетание.

– Одно не исключает другого, – Антея наклонила голову к плечу. – Не всем стоять мрачной тенью за колоннами в бальных залах. Связи, леди Лидделл, одно тянет за собой другое. Ловкость тела тренирует гибкость и скорость ума. Спросите Юлиана, почему он фехтует.

– Потому что дворянин? – предположила я и пожала плечами. – Я читала, что все дворяне обучались фехтованию.

Она снова рассмеялась.

– Вы много читали, я поняла, – Антея покосилась на часы, которые стояли в углу. – Нет, моя дорогая, не только потому что он дворянин и не только потому что лорд Парсиваль в свое время сделал все, чтобы у мальчика были лучшие учителя. Но у нас с вами еще осталось время, и я бы не хотела потратить его на обсуждение Юлиана. Давайте лучше поговорим о более приятных вещах, – она сцепила кончики пальцев перед собой. – Или более полезных. Я видела, как вы вздрогнули вчера, когда Феликс заговорил про серьги, – ее глаза хитро сощурились. – Рассказать вам, как принимать его подарки, чтобы больше не случалось неприятных для вас сюрпризов?

Я не смогла отказаться.

Кондор пришел, как обещал, почти минута в минуту.

Мы с Антеей, увлеченные разговором, обернулись на приглушенное, осторожное мяуканье Нефрит, которая таращилась на входную дверь, дергая хвостом. Кошка почуяла волшебника – еще до того, как он вежливо постучал в дверь.

Антея, к моему удивлению, не стала ни настаивать на том, чтобы мы задержались, хотя разговор оборвался почти на полуфразе, ни предлагать Кондору присоединиться к чаепитию. Она обняла меня на прощание, напомнила, что мы встретимся на третий день, и с улыбкой отпустила.

Мы снова оказались под фонарем.

– Ну что, леди Лидделл, – спросил Кондор. – Как твой первый урок?

Он выглядел уже не раздраженным, а чуть печальным и очень усталым.

– Я еще не поняла, – ответила я, прижимая трактат о связях к груди.

– Не удивлен, – он осторожно коснулся пальцами моего плеча, подталкивая вперед. – Когда поймешь или просто захочешь поговорить, я к твоим услугам.

В коридоре было сумрачно, почти темно, и я подумала, что мы похожи не то на двух заговорщиков, не то на воров, пробравшихся во дворец, когда он уже заснул.

Не то на влюбленных на тайном свидании.

– А как твои… дела? – осторожно спросила я.

Кондор ответил не сразу. Он пожал плечами, нервно оглянулся и лишь потом, подумав, отчего на его лице мелькнуло недовольство, ответил:

– Лучше, чем я думал. Хуже, чем я бы хотел. Не бери в голову, милая, – он попытался улыбнуться. – Мы с господином Блэкторном немного поспорили, но в итоге сошлись во взглядах на придворные роли.

– И? – спросила я через несколько шагов, потому что он не торопился ничего объяснять.

Кондор посмотрел на меня сверху вниз:

– Мне пришлось напомнить ему, что я уже несколько лет не подчиняюсь его приказам. И есть разница между исполнением дружеской просьбы о помощи и… – Кондор замолчал, словно подыскивал нужное слово. – Не важно.

Он не без труда подавил зевок.

Все с ним ясно.

– Не важно, значит, не важно, – согласилась я. – Давай просто скорее доберемся до дома и этот бешеный день, наконец, закончится.

В этот раз Кондор покосился на меня то ли с одобрением, то ли с уважением:

– В этой просьбе, моя леди, не могу вам отказать.

Леди Лидделл проявила удивительные чудеса усидчивости, внимательности и прилежности.

После встречи с Антеей она выглядела почти воодушевленной. Этого воодушевления хватило ненадолго – в доме Рендаллов с Мари словно бы спали чары, поддерживающие болтливость и любопытство, и девушка сникла. На ее лице проступила усталость, закономерная и понятная – после такого-то дня.

Сдерживая зевоту, Мари рассеянно извинилась и отправилась спать. Раньше, чем успела завязаться беседа.

В глубине души Кондор был рад этому. Сил на разговоры у него тоже не осталось, тем более – на разговоры о магии, об Антее и ее методах обучения. Завтра утром леди Лидделл, скорее всего, будет светиться от желания задавать вопросы, на которые, конечно, получит ответы, сколько успеет до того, как светские обязанности, о которых она даже еще не думает, призовут ее.

Дом был тихим и темным. Слуги, которых и так было меньше, чем принято в подобных домах Арли, отправились спать, как им было приказано, не дожидаясь возвращения хозяев. Тусклые кристаллы в коридорных светильниках давали света достаточно, чтобы не споткнуться о порожек или угол. Или о кота, который вынырнул из теней прямо под ноги Кондору.

Ахо почти сиял самодовольством. Он молча прошел рядом несколько шагов, горделиво распушив хвост, и лишь когда Кондор, наконец, посмотрел на него, покосившись вниз, соизволил поздороваться.

– Доброй ночи, милорд.

– Если у тебя что-то важное, то говори, – проворчал Кондор.

На кошачьей морде, он мог поклясться, мелькнула почти обида.

– Я лишь принес добрые вести. Дом чист, насколько он может быть чистым.

– И закрытая комната?

– Особенно она, – Ахо шагнул вперед, словно предлагал Кондору следовать за ним. – Посмотрите сами и убедитесь в этом. Муж леди Аниты, конечно, лишь баловался с магией, как богатый мальчишка, которому позволены дорогие игрушки, но к вопросам защиты он подошел разумно.

Кондор кивнул, хотя фэйри, идущий на полшага впереди, точно не мог этого видеть.

– Я не нашел ни тайных ходов, ни странных теней, – продолжил Ахо. – Ни следов того, что вызывало бы опасения. Большой человечий город, милорд, отторгает таких, как я. Вам стоит опасаться не моих братьев, а…

Да, подумал Кондор, людей.

Других волшебников.

Было бы самонадеянно думать, что у леди Катарины нет ни одного знакомого чародея. Кондор сам мог назвать с десяток имен тех, кто, выбирая между верностью королю и благоговением перед Альбой, предаст короля, не моргнув и глазом. Тихо и подло, яростно и открыто – это уже другой вопрос.

Утешало лишь то, что большая часть волшебников, которых Кондор стал бы опасаться, далеки от политики так же, как леди Лидделл сейчас – от своего мира. Колдовству свойственно честолюбие, но это честолюбие исследователей и творцов, а не политиков и воинов. Власть меняется – искусство волшебства остается. Там, на вершинах этого искусства, многие вообще забывают о том, что были людьми, про все те тонкие связи, которые связывали их с миром. Про кровные узы и узы любви – в первую очередь. Магия иссушает сердце, если дать ей слишком много власти над собой.

Взять хотя бы дядю Гилберта…

– Вы сегодня задумчивы, милорд.

Ахо остановился, потому что впереди была дверь, а за дверью – зал с камином и зеркалом, которое прятало за собой комнату. Кабинет. Логово волшебника-самоучки. Оно могло оказаться опасным и совершенно безобидным с одинаковой вероятностью, но, если верить Ахо, там не было ничего, страшнее пауков.

Кондор открыл коту дверь, поймав себя на мысли, что с какого-то момента стал верить фэйри – непростительная глупость, на самом деле. Ахо пока не подводил его, он выполнял приказы точно и без подвохов, и единственное, в чем его можно было бы упрекнуть, это тон в разговорах с кем-то, кого пикси считал глупее или слабее себя. С леди Лидделл, к примеру, хотя ей, как считал Кондор, словесные перепалки с фэйри только шли на пользу – девушка начала огрызаться, а не хлюпать носом по поводу и без.

Из Ахо получилась неплохая нянька.

Очень внимательная там, где дело касалось темных троп и тайных ходов.

– Я склонен считать, – сказал Кондор как бы между делом. – Что сон леди Лидделл соединил ее дневные впечатления и что-то еще. То есть, дело не в месте, которое она видела, – он остановился перед зеркальной дверью. Сгусток волшебного огня завис над плечом. – Дело в ее снах. И в слишком хорошем воображении. Или я слишком самонадеян, когда оцениваю безопасность дома моей семьи.

– Отнюдь, милорд, – глаза кота отсвечивали зеленым. – Возможно, мы оба просто недооцениваем леди Лидделл и ее способность проваливаться в сны так глубоко, что они начинают принадлежать не только ей.

– Или случайные вспышки силы. Или это и правда был просто дурной сон, – пробормотал Кондор и понял, что кое-что забыл.

Ключ от этой двери.

Скорее всего, он хранился у старшего лакея, как и все остальные ключи. Если, конечно, лорд Рендалл не забрал его, случайно или намеренно.

Вспышка отворяющего заклинания, легкий щелчок механизма – и дверь поддалась. Кондор толкнул ее, ощутив под ладонью прохладу гладкого стекла.

Заклинание, конечно, нарушило устоявшийся баланс, как камень, брошенный в тихий пруд. Комната отреагировала на всплеск чужой силы: на стенах проступил потускневший, но все еще надежный защитный контур, сложная вязь сияющих белесым светом символов. Лорд Рендалл подошел к делу с умом – стоит поблагодарить его при случае.

Комната была небольшой, полукруглой, с двумя окнами, глухо закрытыми внешними ставнями. В нише между окнами сохранились полки, еще здесь был стол, достаточно широкий, чтобы предположить, что лорд Рендалл – или кто-то, кого он поддерживал, не только читал книги по магии, но и мог экспериментировать с созданием зелий или несложными ритуалами. Узор на паркете, к слову, тоже был не так прост – стоило перенаправить поток, как на полу вспыхнули силовые линии, такие же тусклые, как защитный контур.

Они сохранились надежно, только чуть истрепались, как любое заклятие, которое долго не подпитывали.

Ахо осторожно тронул лапой светящуюся линию, словно проверял, не обожжет ли она его. Не обожгла, но фэйри, фыркнув, превратился из кота в себя самого, в крошечное подобие человека. Полупрозрачные крылья подняли его в воздух.

– Все это очень красиво, милорд, – сказал фэйри. – Но дыр в этой ткани больше, чем нитей.

– Поверь мне, я прекрасно это вижу.

Кондор с усмешкой подошел к столу, чтобы проверить, не забыли ли прежние хозяева что-нибудь в ящиках. Пусто. Пусто и пыльно.

– Окна выходят во внутренний двор, – прострекотал Ахо.

Вырвавшись из формы кота, он не переставал перемещаться по комнате, словно истосковался по скорости и свободе. Возможно, так оно и было.

– Одно выходит в тупик, – ответил Кондор, выдвигая последний ящик и касаясь его не только пальцами, но и чарами. – Почти в стену, глухую притом. Чтобы было меньше свидетелей. Но могу поспорить, – он не без труда приподнял деревянное дно, под которым был тайник. С ножом это было бы проще. – Могу поспорить, что окно зачаровано так, что хозяин дома мог увидеть в нем много чего интересного.

– И выйти куда угодно?

Ахо с любопытством уставился на закрытые ставни, словно пытался разглядеть в вязи символов то, что видел волшебник.

– Там нет знаков Двери, – Кондор покачал головой. – Только Окно. Не уверен, что чары сохранились, но…

Но это как минимум – интересно.

Тайник, конечно, был пуст. Пара высохших пауков лежала в нем, скорчившись на выложенном сукном дне.

– В любом случае, – Кондор вернул ящик на место и встал с пола, – у меня есть кабинет, в котором можно развернуться, не опасаясь, что случайные чары проникнут в дом. Лорд Рендалл – умный человек, – добавил он задумчиво, больше для себя. – Умный и осторожный.

Сияние контура погасло легко, стоило только приказать ему – видимо, чары подчинялись не конкретному человеку, а любому волшебнику или тому, кто считается владельцем дома. Это то, что стоило уточнить при случае, и Кондор подумал, что, если Анита все-таки пришлет леди Лидделл формальное приглашение на днях, он не будет отказываться сопровождать девушку. Как полагается старшему родственнику.

– Будь добр, превратись в кота, – сказал Кондор, открывая дверь.

На личике фэйри отразилось явное неудовольствие.

– С превеликой неохотой, милорд, – сказал он и, отвесив в воздухе шутовской поклон, стал черным вихрем, который вылетел из комнаты и обернулся котом.

Чуть более сердитым, чем раньше.

Амелия заболела.

Сказалось переутомление и неосторожная прогулка в промозглых зимних сумерках. Если бы не лорд Дамиан, неизвестно, чем бы эта прогулка закончилась: он заволновался и пошел искать ее, высказав безалаберной гувернантке все, что думал о ней. Именно лорд Дамиан нашел Амелию у пруда, напуганную, дрожащую от лихорадки. Именно он принес ее в дом, уже без сознания.

Кармиль пробралась к ней ночью и рассказала Амелии, уже пришедшей в себя, но все еще сонной, как все испугались, как побледнела леди Бронкль, как сжались в углу девочки-фрейлины, затихли, как стайка напуганных птичек. Кармиль тоже испугалась – не меньше других.

– Лорд Дамиан был бледен и зол, – говорила она шепотом, потому что за приоткрытой дверью леди Бронкль то ли дремала, то ли плакала, но в любой момент могла зайти. – Зол, бледен и так красив! Его глаза, кажется, горели огнем! Он нес тебя на руках, как будто бы ты весишь не больше кошки!

Глаза Кармиль тоже горели – в затуманенной голове Амелии мелькнула мысль, что, может быть, сестру тоже лихорадит, что жар перекинулся и на нее тоже. Но нет – всему виной был лорд Дамиан.

Красивый лорд Дамиан, таинственный, чуть мрачный, словно что-то в его прошлом отбрасывало тень на настоящее.

Пугающий лорд Дамиан, похожий на принца болот с картинки в книжке со сказками. Темные волосы, короткие, как у военных, а не у волшебников, темные глаза, губы, на которых то появлялась, то исчезала тонкая, блеклая, зыбкая улыбка – словно он не умел улыбаться как человек, и знал, что этим выдаст себя.

Опасный лорд Дамиан, который знал про Амелию больше, чем она сама про себя знала.

Или, может быть…

Амелия перевернулась на спину и коснулась ладонью потного лба. Ее закутали, потому что она дрожала от озноба, и сейчас, когда он закончился, стало жарко. Чашка с горьковатым отваром из трав стояла рядом на столике, и Амелия сделала сестре жест, чтобы та подала ее.

Отвар почти остыл.

– Он пришел к нам и спросил, где ты, – сказала Кармиль. – Словно чувствовал, что что-то не так.

Амелия лишь кивнула.

– Я не хочу, чтобы леди Бронкль прогнали, – Кармиль вдруг растеряла всю свою уверенность и восхищение и превратилась в маленькую, очень расстроенную девочку. – Она нравится мне.

– Я тоже не хочу, – прошептала Амелия.

Язык едва шевелился во рту.

После того, как она приподнялась на локте, чтобы сделать несколько глотков из чашки, голова начала кружиться.

Амелия откинулась на подушки и прикрыла глаза. В камине справа все еще горел огонь, и перед глазами маячило оранжевое пятно. Было уютно и почти не страшно, словно все, что случилось, осталось в прошлом. Амелия свернулась клубочком, подвинувшись поближе к сестре.

Кармиль говорила что-то еще, болтала, как заведенная, пока ее болтовня не прервалась негромким «ой» и быстрыми шагами в сторону потайной двери.

Потом Амелия услышала другие шаги – осторожные, словно тот, кто был в комнате, старался, чтобы его не заметили. Нежная, прохладная ладонь легла на лоб Амелии. Пахло травами, теплом и розовой водой – рукавом леди Бронкль.

– Тс-с, – сказала гувернантка, когда Амелия зашевелилась и посмотрела на нее – лицо чуть расплывалось. – Спите, ваше высочество. Вам нужно спать.

– Угу, – сказала Амелия, моргая.

– Жар спал, – леди Бронкль деловито поправила одеяло, которым была укрыта Амелия. – Это хорошо. Наверное.

Голос звучал бесстрастно и глухо.

Она потянулась к подушке, и тут Амелия схватила ее за запястье, встревоженная мыслью, которая засела в голове.

– Это я виновата, – прошептала она. – Я ушла в лес, не сказав вам!

Кажется, леди Бронкль удивилась, если не испугалась.

– Мне не следовало поощрять ваши игры, Амелия, – сказала она с подчеркнутой строгостью. Но пальцы Амелии со своего запястья стряхнуть не спешила. – Вас доверили мне, а я не уследила, и вот случилась беда. Если бы не лорд Дамиан…

Амелия почувствовала, как злится – не на Джейну, на лорда Дамиана.

Потому что… почему она злится? Он же спас ее? Или… Или что?

Мысли в голове путались и переплетались, как голые ветки в зимних сумерках.

– Не бросайте меня! – попросила Амелия.

Джейна села на краешек кровати, очень осторожно.

– Я не собираюсь вас бросать, милое дитя, – вздохнула она. – Я могу посидеть здесь, рядом с вами, всю ночь, если вам нужна моя компания. Я могу почитать вам, если вам не спится. Но я не могу вам врать: то, что случилось, означает, что я не справилась со своими обязанностями. Если ваша матушка или леди Мэйв решат, что я недостойна учить вас и приглядывать за вами с сестрой, они откажут мне от места и будут совершенно правы.

Амелия сжала ее руку еще сильнее и почувствовала, как в груди, там, где бьется сердце, натянулась какая-то острая, холодная нить. Если она порвется – Амелия не сможет сдержаться и позорно расплачется.

– Я скажу матушке, что вы не виноваты, – пообещала она горячо.

Пальцы Джейны сжали ее пальцы.

– Вы не обязаны этого делать.

Амелия упрямо промолчала.

– Хорошо, – сказала леди Бронкль примирительно. – Если вы позволите, принцесса, то вам нужно спать. А мне – следить, чтобы вы не бродили во сне и чтобы вам не стало хуже. Но если вы хотите, я почитаю вам, – повторила она.

– Хочу, – пискнула Амелия и выпустила ее руку. – Только не про лес, хорошо?

– Хорошо, – леди Бронкль встала с места. – Принесу новый роман леди Бланки. Вам рановато такое читать, но сделаем исключение сегодня.

Амелия смотрела, как серо-рыжее пятно, которое было ее гувернанткой, двигалось в сторону выхода.

– Кстати, – Джейна вдруг замерла и обернулась. – Почему вы говорите про лес, Амелия? Вы были в парке, здесь нет никакого леса, милая. И лесных чудовищ тоже нет. Вам нечего бояться.

Она вышла, осторожно приоткрыв дверь, чтобы проскользнуть в соседнюю комнату, а Амелия лежала и думала, что, кажется, лорд Дамиан действительно ее спас.

Сохранил ее тайну.

На следующий день Амелия все еще оставалась в постели.

Она чувствовала себя хорошо, просто отлично, но врач – в присутствии леди Катарины и леди Алексианы – запретил ей вставать и тем более – гулять. Еще он запретил волноваться, то есть – Амелия была заперта в комнате. Без книг. Без рисования. Без возможности занять или развлечь себя.

Леди Бронкль отправили спать, и присматривать за Амелией осталась горничная леди Алексианы – бойкая, не очень добрая девушка, которая села на стул в углу комнаты и с подозрением косилась на Амелию каждый раз, стоило той пошевелиться.

Молчание, повисшее в комнате, было тяжелым и злым. Амелия слышала дыхание своей тюремщицы, слышала, как потрескивает огонь в камине – его разожгли, чтобы принцессе было теплее. Сквозь окна проглядывал пасмурный зимний день, хмурый, как лицо девушки в углу.

Пожалуй, от того, что в такой день ты лежишь под теплым одеялом, можно было получать удовольствие, думала Амелия, если бы у тебя была пара интересных книг или другое занятие. Но увы. Амелия чувствовала, что ее наказали – не открыто, а вот так, под предлогом заботы о ее душевном покое. Покоя, впрочем, не было: мысли Амелии все время утекали в сторону леди Бронкль.

Может быть, ее тоже наказали? И прямо сейчас, пока Амелия рассматривает полог своей кровати, бедная леди Бронкль собирает вещи, пакует книги и папку с акварелями? Или стоит перед леди Катариной, которая отчитывает ее за безрассудство и невнимательность? Или леди Катарина, занятая очередной светской встречей или муштрованием фрейлин дочери, переложила эту гнусную обязанность на леди Алексиану?

Амелия сжала край одеяла в кулаке и перевернулась на живот.

Она никогда не злилась на мать, ну, сколько себя помнила. Были детские обиды, были глупые фантазии о том, что леди Катарина сторожит их с Кармиль в Эривэ – как злая ведьма сторожит принцесс в заколдованном лесу, пока за ними не придет король волшебной страны, их отец, и не спасет их. Была печаль: иногда Амелия чувствовала себя безголосой и неприметной. Все, что она делала или говорила, сжирала пустота. Потеряйся Амелия в настоящем лесу, вряд ли бы кто-то ее хватился. Леди Катарина не слышала слов, не видела протянутых рук, словно бы старшая дочь, первый ребенок, родившийся в браке с сыном короля, не была ею любима – более того, она вообще не была.

Леди Бронкль с ее разговорами, вересковыми пустошами и чтением на ночь романа о злом чародее, разбивающем девичьи сердца ради забавы, слышала Амелию – более того, леди Бронкль слушала ее.

И Амелия разозлилась.

И одновременно с этим разрыдалась – так сильно, что напугала горничную. Та вскочила со своего стула, не зная, что делать, и Амелия сквозь слезы злорадно подумала, что будь здесь Кармиль, она бы давно загоняла служанку множеством мелких, выматывающих поручений. Стоило, пожалуй, сделать то же самое – как только они снова останутся одни.

Травяной отвар был горьковатым и, по уверениям леди Алексианы, должен был успокоить Амелию. Леди Алексиана сама принесла его, не доверив эту важную миссию никому. Сейчас она сидела на краешке кровати Амелии и следила, чтобы та медленно, маленькими глотками выпила целую чашку этого отвара.

– Что же вы, милая? – ласково сказала леди Алексиана и коснулась ладонью, сухой и прохладной, лба Амелии, словно проверяла, не поднялся ли у нее снова жар. – Что вас расстроило?

Ее глаза оставались цепкими, почти равнодушными.

– Мне приснился кошмар, – соврала Амелия, потому что что-то подсказывало ей: скажи она про леди Бронкль – и голос леди Алексианы превратился в холодную, злую сталь.

– Да? – ухоженные брови взлетели вверх. – Горничная сказала, что вы так и не смогли заснуть.

Горничная, которая тоже была здесь, стояла за спиной хозяйки, смиренно сцепив руки на переднике, согласно закивала.

Амелия смутилась.

– Я задремала, – ответила она, потупив взгляд. – Ненадолго.

Леди Алексиана покачала головой.

– Я пью этот отвар, чтобы лучше спать, – задумчиво сказала она. – Надеюсь, вам он тоже поможет. В вашем случае, Амелия, сон – это спасение. Завтра откроете глазки – и станет легче, – она почти с материнской заботой подоткнула Амелии одеяло. – И все пройдет. И болезнь, и горести.

– Можно мне книгу? – осмелилась спросить Амелия.

– Нет, – ответила леди Алексиана, так быстро, словно ждала этот вопрос. – Увы, моя дорогая, вам запрещено сегодня волноваться.

– Но без книги я скучаю и волнуюсь еще больше!

Леди Алексиана посмотрела на нее еще более удивленно, чем минуту назад. Казалось, возражающая Амелия, Амелия, посмевшая протестовать чужой воле хотя бы на словах, было чем-то из ряда вон выходящим.

Таким, что обычная невозмутимость опытной светской львицы, все эмоции которой были продуманы и проявлялись лишь в той мере, в которой она хотела, – эта невозмутимость вдруг исчезла.

– Амелия, – сказала леди Алексиана серьезно, словно говорила уже не с ребенком, а со взрослым, понимающим все человеком. – Ваша матушка предпочитает слушать вашего врача. Если он запретил вам волноваться и считает, что чтение может нарушить ваш покой, значит, ваша матушка запретила вам читать. Ради вашего же блага.

– Я не думаю, что учебник истории для девиц моего возраста может меня взволновать, – заметила Амелия.

– Хм, – на лице леди Алексианы отразилось что-то, похожее на уважение. – Пожалуй, я тоже не видела ничего скучнее учебников истории для юных леди. Я обещаю вам подумать, – она встала, привычным жестом расправив сбившиеся складки на юбке. – Но только если вы пообещаете сейчас не волноваться и попробуете поспать. Мечтать, Амелия, вам никто не запрещал, – напомнила он. – А вы, как я знаю, очень мечтательны.

Чашка была полна лишь наполовину.

Горячее питье действительно успокаивало – может быть, дело было в травах, может, в том, что оно согрело Амелию изнутри, и ее уже не колотило от мнимого холода.

– Леди Алексиана, могу я спросить…

– Да, дорогая?

– А где… – Амелия посмотрела на стройную, красивую и строгую леди Мэйв и решила, что не будет раскрывать свои мысли. – А где моя матушка?

– В гостях у лорда Вортигерна, – ответила леди Алексиана, ни капли не смутившись. – Он назначил ей встречу еще на одном из последних балов, и пропустить ее было бы не очень вежливо. Особенно со стороны вашей матушки, Амелия. Она отправилась туда сразу после встречи с вашим врачом и вернется поздним вечером. Так что спите, Амелия, – она повернулась к служанке, и голос действительно превратился в сталь. – Ваше место все там же, и в этот раз, будьте любезны, следите за ее высочеством внимательнее.

То ли отвар и правда помог, то ли сказалась усталость – Амелия заснула. Когда она открыла глаза, было уже темно. Густая, глубокая темнота наполняла комнату до краев – ни отблеска свечи, ни тлеющего уголька в камине, ни лунного света, льющегося сквозь окна. Шторы были плотно задернуты – Амелия заметила это, когда глаза чуть привыкли к темноте.

Тишина стояла такая же глубокая – только тиканье часов нарушало ее. И дыхание, которое принадлежало самой Амелии. Она осталась одна.

То ли было так поздно, что вредную надсмотрщицу отпустили спать, то ли она сама решила оставить свой пост – раз уж принцесса заснула, и приглядывать за ней не имело смысла.

Амелия лежала в темноте и прислушивалась к ней, вглядывалась в нее, не веря своей удаче. Страшно не было – Амелия вообще не слишком боялась темноты, и ни призраки, ни тени, которыми ее воображение населяло углы и пустые комнаты, не пугали ее больше, чем ей самой того хотелось. За эти дни Амелия устала от шума вокруг и сейчас, лежа в бархатной, прохладной тишине, наблюдая, как из сумрака проступают очертания предметов, складки портьер, контуры дверей и лепнины, Амелия почти наслаждалась.

Ей нужно было лишь щелкнуть пальцами, чтобы заставить волшебный кристалл светиться, но Амелия не торопилась этого делать.

Когда ей надоело лежать и слушать собственное дыхание, Амелия вылезла из-под одеяла и, зябко ежась, опустила ноги на пол. Босые ступни утонули в мягком ворсе ковра. По полу ходили легкие сквознячки, они кусали пятки, как глупые щенята, совершенно не мешаясь. Амелия подошла к двери, ведущей наружу, и повернула ручку вниз.

Было заперто.

И обидно.

Она постучала – на всякий случай, проверить, нет ли сторожа за дверью. Кого-то, кого оставили на случай, если принцесса проснется и ей понадобится что-нибудь. Но никто не отозвался. Амелия наклонилась, прикрыла один глаз, пытаясь рассмотреть в замочной скважине что-то, кроме темноты, но ничего, кроме темноты, там не было. Ни отблеска огня, ни теней, ни шорохов, ни дыхания, ни всхлипываний, ни смеха.

Тогда Амелия щелкнула пальцами, зажигая кристалл над камином, натянула на босые ноги плотные шерстяные чулки и, поплотнее запахнув на груди полы халата, нырнула в тайный ход, ведущий в застенье.

Кристалл она взяла с собой, выковыряла его из железной клетки фонаря и крепко сжала в ладони. Он тускло светился и был тяжелым и холодным, так и норовил выскользнуть из руки. Амелия держала его перед собой, освещая путь по узким, пыльным коридорам.

В стенах тот тут, то там попадались контуры дверей.

Это был чужой дом и междустенный мир тоже был чужим. В Эривэ Амелия знала каждый поворот, каждую ступеньку, каждый угол, она могла бы пройти из библиотеки до комнаты матери и обратно в детскую с завязанными глазами. Здесь же пришлось полагаться память о паре прогулок с Кармиль – и на странное чутье, похожее на то, которое в парке вывело Амелию из глубокого леса назад, к пруду – и к лорду Дамиану, ждущему ее в сгустившихся сумерках.

Она подумала о нем – о темной фигуре на фоне синеватого снега, о голосе, который говорил с ней, словно возвращал ее в этот мир, об огоньке над плечом и о протянутой руке. О том, что он скрыл правду, которая вызвала бы много вопросов. Не было ли здесь подвоха, думала Амелия, осторожно пробираясь по коридорам все дальше и дальше – туда, где, как она думала, должна быть комната Кармиль. Не будет ли молчание лорда Дамиана стоить чего-то, что Амелии придется заплатить? Или он смотрит на подобное как на шалость заигравшегося ребенка – опасную, и Амелия это понимала, чудесную, случайную шалость? Он не пришел поговорить с ней, потому что считает лишним беспокоить принцессу, которую заперли в комнатах из заботы о ее здоровье, или потому что выжидает, продумывает, как распорядиться новым знанием?

Мимо Амелии, задев подол, пробежала большая бурая крыса – и Амелия вздрогнула, выронив кристалл. Он упал с громким стуком, замерцал, мигнул чуть ярче – и погас.

Амелия осталась в темноте одна. Снова. Но эта темнота была другой – не такой, как в спальне. Здесь, между стен чужого дома, темнота навалилась на Амелию, густая, душная, пыльная, тяжелая, как воздух перед грозой. Амелии казалось, что в этой темноте кто-то шепчется, бормочет, посмеивается, словно раздумывает, что делать с принцессой, попавшей в ловушку – ведь ей не следовало сбегать из комнаты, нужно было лишь дернуть сонетку, чтобы кто-то из слуг пришел и открыл дверь! Глупая Амелия, шептали голоса, ты же знаешь, что случается с непослушными детками, которые сбегают из дома и теряются в старых городах? Король Крыс берет их в свою свиту, он превратит их в маленьких пажей, они будут носить его на серебряном блюде по коридорам подземного дворца, они будут вынюхивать для него, где чем поживиться, подслушивать для него новости, стирать его плащи и воровать для него лучшую еду с городских кухонь!

Что-то коснулось ноги Амелии, и девушка испуганно дернулась и прикусила губу, чтобы не закричать.

Это лишь юбка, сказала Амелия себе.

Она прижалась ладонями к шершавой, пахнущей пылью стене и постаралась дышать глубоко и медленно.

Даже если это была крыса, убеждала себя Амелия, это лишь крыса. Большая, хвостатая крыса, разъевшаяся на кухонных объедках. Их было немало в Эривэ, и как бы леди Алексиана ни задирала нос, как бы ни кичилась порядком в своем доме – ни крыс, ни пауков, ни домовых мышей, ни сов, которые селятся на чердаке, ни ос, ни муравьев, ни ужей, живших в саду, мнение леди Алексианы не волнует. И все, что нужно, успокоиться и найти в себе силы щелкнуть пальцами, чтобы кристалл, потерявшийся где-то под ногами, зажегся и прогнал тьму.

Это получилось – пусть и не с первого раза.

Голубоватый, холодный огонек вспыхнул так ярко, что Амелия на секунду зажмурилась, ослепнув. Пока перед глазами танцевали темные и светлые пятна, Амелии показалось, что от кристалла бросились врассыпную маленькие хвостатые тени – словно пажи Короля Крыс успели подобраться близко, надеясь похитить волшебную вещицу, а вместе с ней, возможно, и саму Амелию.

Но Амелия, поморгав, пока глаза не привыкли, наклонилась и подняла кристалл.

И пошла дальше – туда, где, как она надеялась, была комната сестры.

Она поняла, что ошиблась дверью, сразу. Это была библиотека. Неловкий свет кристалла выхватил из темноты изящные шкафы с книгами, невысокие, похожие по форме на виолины, с блестящими от лака боками. И фрески на потолке, и статуи святых покровительниц искусств, глядящих на Амелию пустыми каменными глазами. Библиотека леди Алексианы была похожа и на весь остальной дом, и на его хозяйку: красивая, как драгоценная шкатулка, она не говорила о своей владелице ничего, что могло бы бросить на нее тень. Здесь было то, чему полагается быть в коллекции благородной леди: сборники поэзии, сочинения мудрецов, нравоучительные романы, исторические трактаты и несколько модных книг.

Амелия подняла кристалл повыше, всматриваясь во мрак.

Высокие окна библиотеки не были задернуты – сквозь них в комнату проникал свет откуда-то снаружи – от фонарей, горевших рядом с домом. Три пятна света на полу были расчерчены, как поле для игры, – по шесть квадратов в каждом. Пахло книгами, пылью и какими-то травами – возможно, слуга, ответственный за порядок в библиотеке, использовал их для отпугивания грызунов и насекомых.

В соседнем зале, за двустворчатыми дверьми с блестящим витражом, горел свет. Амелия видела оранжевое пятно.

Кто-то был здесь. Слуга ли это, кто-то из господ, кому приспичило засидеться допоздна – не важно, если он заметит ее, Амелия не сможет объяснить, как она здесь оказалась.

Амелия нерешительно замерла, переступая с ноги на ногу.

Нужно нырнуть назад, в пыльные коридоры, вернуться к себе – Амелия надеялась, что сумеет найти свою дверь – но она не успела.

Темная тень скользнула вперед, пригнула голову и зарычала. Черная собака, небольшая, поджарая, с длинными, худыми лапами стояла напротив, прижав острые уши и обнажив клыки. Стоило Амелии попятиться, как снова раздалось рычание, предупреждающее и злое.

– Кто здесь?

Дверь с щелчком открылась и послышались шаги.

– Место, – приказал лорд Дамиан, указав рукой в сторону выхода из библиотеки.

Собака не отрывала взгляда от Амелии, но рычать перестала. Стоило лорду Дамиану повторить приказ, как она, виновато поскуливая, отступила в темноту – и исчезла где-то в ней.

Возможно, спряталась за шкафами или портьерами.

Возможно – и правда ушла в соседний зал.

Лорд Дамиан посмотрел на Амелию. В сумраке сложно было разглядеть выражение его лица, но, кажется, он не хмурился и не собирался сердиться. Он был одет как обычно, словно только что вернулся с деловой встречи или прогулки и решил провести время за книгой.

– Я не буду спрашивать, как вы попали сюда, ваше высочество, – сказал лорд Дамиан, взмахом руки приказывая кристаллу Амелии погаснуть. – Но я отлично знаю, что вам не стоит здесь находиться. Особенно в этот час.

Амелия молчала в ответ, думая о том, откуда у него взялась вдруг собака? Что он вообще здесь делал – так поздно? Искал что-то? Развлекал себя чтением романа леди Бланки?

Ждал ее, Амелию, потому что знал, что она придет? Что чутье, на которое она полагалась, откликнется на его, лорда Дамиана, присутствие – и Амелия ошибется дверью.

Он словно бы угадал ее мысли – и усмехнулся.

Расположение теней на его лице изменилось.

– Я не причиню вам вреда, Амелия, – лорд Дамиан протянул ей руку. – Но вам правда стоит уйти. Не потому что я боюсь, что если нас кто-то застанет, это даст повод для дурных слухов и слов…

– А потому что мне нельзя волноваться, – закончила за него Амелия. Лорд Дамиан согласно кивнул. – И нужно спать, чтобы снова не… Почему вы соврали им? Не рассказали правду? Вы же могли.

Амелия поразилась тому, что в ее голосе прорезалась дерзость.

Лорд Дамиан, кажется, не ожидал такой прямоты и ответил не сразу.

– Есть много причин, Амелия, почему некоторые вещи стоит держать в тайне, – сказал он, наконец, глухо, словно бы это давалось ему с трудом. – И не трубить о них на весь свет. Тс-с, – он приложил палец к губам, заметив, что Амелия порывается ему возразить. – Это ваш секрет, Амелия. Вы вправе распоряжаться им так, как считаете нужным, но на вашем месте, – он подошел ближе – буквально на половину шага. – На вашем месте я бы пока не рассказывал вашей матушке о том, что вам досталось чуть больше даров фей, чем вашему отцу и сестрам. Это даст вам некоторые преимущества. Что? – тень на лице лорда Дамиана выдавала его улыбку. – Вы не знали, откуда у вас таланты? О, моя принцесса, – он рассмеялся – все так же глухо. – Вы преступно мало знаете о том, кто вы такая. Пойдемте, – он коснулся ее рукава, мягко и осторожно, но Амелия все равно вздрогнула. – Я провожу вас, чтобы вы снова не ошиблись и не вошли в ненужную дверь.

– Вы и об этом знаете?

Это прозвучало чуть громче и плаксивее, чем она бы хотела.

– Тише, Амелия, – лорд Дамиан уверенно открыл тайную дверь и утянул Амелию во мрак. – Я живу на свете дольше вашего и, поверьте, отлично знаю, как устроены большие дома. Дайте сюда ваш кристалл, – блеклый, зеленоватый свет озарил коридор. Лорд Дамиан выставил руку с кристаллом чуть вперед и велел Амелии лучше смотреть под ноги. – А что касается ваших, хм, талантов, то вас стоит показать кому-нибудь из смыслящих в обучении новичков. Но видите ли, в чем дело, Амелия, – он обернулся и посмотрел на нее, уже не улыбаясь. – С магией вы будете стоить еще дороже, чем стоите сейчас.

– Я… что?!

– Вы – принцесса, милое дитя, – отозвался он. – Весомая фигура в игре. Я надеюсь, вы не питали иллюзий, что может быть иначе?

Амелия моргнула.

Здесь, в узком коридоре для слуг, в блеклом свете кристалла лорд Дамиан казался не таким, как обычно. Сквозь тени и налет таинственности проступило что-то иное. Что-то, что жгло честностью – так же, как его злые слова. Амелия вгляделась в его узкое, бледное лицо – оно показалось ей усталым и почти печальным – и подумала, что вместо прекрасного принца, призванного спасти их с сестрой, им на помощь пришел не очень добрый волшебник.

– И для вас я тоже – фигура? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Пока вы позволяете кому-то считать вас фигурой в игре, Амелия, вы будете ею, – сказал он и повел ее дальше. – А я лишь служу леди Алексиане Мэйв и ее близким друзьям.

– Тогда зачем вы помогаете мне?

– Затем, Амелия, что моя служба не заключается в том, чтобы мешать вам, – лорд Дамиан даже не обернулся. – А ваши вдруг открывшиеся таланты лишь приносят нотку остроты в начавшуюся игру, но тоже пока безобидны. Разве что ваша рыжая гувернантка снова упустит вас из виду, и вы сбежите в Эривэ, – он понизил голос. – Что было бы глупо, потому что вас все равно найдут, Амелия, и вернут на место, и тогда, поверьте, дело не обойдется запертой комнатой. Из которой вы так легко сбежали.

Он остановился и протянул Амелии ладонь с кристаллом.

– Ваш волшебный клубок, моя принцесса, – сказал лорд Дамиан с легким поклоном. – Как в той сказке, помните? Где нужно было выйти из темного леса, не заблудившись на его тропах. Что вы стоите? Вот ваша дверь.

Амелия посмотрела на еле заметную линию в стене.

– Откуда вы…

– Я волшебник, Амелия, – ответил лорд Дамиан, глядя на нее так, словно пытался рассмотреть что-то особенное. – А волшебники умеют распознавать некоторые следы. И связи. Ваш след на этой двери очень ярок, след вашей сестры – тоже. Не бойтесь, я не вру вам.

Она протянула руку и взяла с его ладони кристалл. Тот поменял цвет – зелень сменилась бледной синевой, такой же, что и была, пока Амелия гуляла в темноте одна.

– Леди Бронкль выгонят? – спросила она.

Лорд Дамиан снова ответил не сразу.

– Возможно, – сказал он равнодушно. – Вы весьма преуспели в том, чтобы приблизить этот исход.

– Я хочу, чтобы она осталась.

Амелия прижала кристалл к груди, словно боялась, что его снова заберут.

– Если вы пообещаете мне больше не искать неприятностей на волшебных тропах, Амелия, я пообещаю вам, что Джейна Бронкль останется при вас, – лорд Дамиан протянул ей руку – раскрытой ладонью вверх. – Согласны? Заключим договор?

Амелия посмотрела на протянутую ладонь с подозрением. Лорд Дамиан почти не носил украшений, даже кольца с печатью. Кончики пальцев, казалось, светились. Амелия не торопилась вкладывать свою ладонь в его, словно боялась, что он сделает что-то не то. Обманет. Воспользуется тем, что они здесь одни, и утянет ее в глубокие тени.

Глупости, подумала Амелия, тряхнув головой. Глупые страшные выдумки. Не все волшебники похожи на злодеев из сказок, не все – такие же, как холодный лорд из книги леди Бланки, коварный чародей с черной птицей на гербе.

А что на гербе лорда Дамиана?

Амелия подумала, что все еще не знает его полного имени.

– Согласна, – сказала она и осторожно пожала его руку.

Лорд Дамиан позволил ей сделать это. Он не шевелился, замер, словно на его пальцы села бабочка, которую он боялся спугнуть.

– Сделки полагается скреплять кровью, поцелуем или магией, – улыбнулся он, когда она спрятала руку за спину. – Но мы будем считать, что наши общие интересы послужат гарантией исполнения условий договора. Доброй ночи, Амелия, – он поклонился – чуть более церемонно, чем до этого. – Спите спокойно, и пусть тревоги не омрачат ваши сны.

Он исчез за пределами светового круга, ушел в сторону библиотеки, даже не думая зажигать какой-нибудь волшебный огонек. Амелия поежилась и открыла дверь – комната встретила ее все той же тишиной и темнотой. Ничего не изменилось. Покрывало на кровати все так же было сдвинуто в сторону, в камине чуть мерцали угли, дверь, ведущая в соседнюю комнату, была заперта.

Амелия вернула кристалл в металлическую клетку, посмотрела в зеркало, чтобы удостовериться, что к волосам не прилипла паутина, и лишь после этого потянула сонетку, вызывая слугу.

Письмо принесли через несколько минут после начала завтрака.

Лакей отдал его Кондору, а тот, коротко взглянув на конверт, перевел взгляд на меня.

– Вы ошиблись, – сказал он холодно. – Это предназначается не мне, а леди Лидделл, – он протянул руку с зажатым между пальцами конвертом – и я забрала его. – И впредь, – добавил волшебник, глядя на слугу со странной, непривычной мне строгостью. – Не путайте адресатов.

Конверт оказался плотным, с красной каплей сургуча, на которой застыла монограмма Рендаллов – я счастливо выдохнула, потому что боялась увидеть пчелу. Мое имя было написано темно-синими чернилами, изящным почерком с завитушками. Этот почерк почему-то показался мне идеально-безликим.

Так пишет тот, у кого есть время выводить ровные буквы и вензеля на дорогой, плотной бумаге кремового цвета.

Впрочем, конечно, обитатели этого мира чуть иначе распоряжаются своим временем.

– Читайте же, леди Лидделл, – Ренар несильно пнул мою ногу под столом. – Мы все сгораем от любопытства.

Еще один строгий взгляд был адресован ему. Ренар лишь усмехнулся.

– Для пылких писем от поклонников еще рано, – сказал он. – Близких друзей ты тоже еще не успела завести, и если я все понимаю правильно, то это – приглашение от леди Рендалл или формальная записка, в которой она интересуется, как мы устроились. И ты в любом случае поделишься с нами ее содержимым, потому что не будешь знать, как ответить, – добавил он тише, наклонившись к моему уху. И тут же спросил лакея: – Я прав, и это от Рендаллов? Посланник ждет ответа?

– Нет, господин, не ждет, – отозвался тот, склонив голову. – Ответ, если он будет, отнесет кто-то из нас.

Чувствуя странный внутренний трепет, я сломала сургуч.

Подперев щеку рукой, Кондор наблюдал за тем, как я читаю. Его взгляд снова стал ленивым и спокойным, другая рука лежала на скатерти – он то дотрагивался пальцем до края фарфорового блюдца, то убирал его. Кондор почти улыбался – чуть криво, в своей обычной манере.

Я подумала, что он, возможно, сразу понял, от кого послание. Может быть, даже ждал его, более осведомленный о ритуалах, принятых в обществе.

Письмо было сложено пополам. Почерк Аниты, не такой идеальный, как на конверте, заполнял лист почти на две трети. Анита выражала искреннюю надежду, что я устроилась хорошо, приносила свои извинения, что не зашла вчера – не хотела меня беспокоить, зная, что день будет суетливым. А сегодня, если у меня будут силы и желание, она ждала меня в гости – в письмо была вложена карточка – приглашение на скромный дружеский вечер в другом, новом доме Рендаллов.

Чтобы мне было не так одиноко среди незнакомцев, Анита пригласила на него также леди Айвеллин Росиньоль, которая, вот так удача, приехала в столицу навестить своего дядюшку по материнской линии.

– Ну что? – Кондор наклонил голову набок, выслушав мой пересказ.

– Что? – ответила я. – Я должна принять приглашение?

– А это тебе решать, – Кондор лениво выпрямился и подлил себе еще чая. – Это дружеский вечер, а не официальный прием, и Анита, умная женщина, зовет тебя как друга, которому нужно помочь войти в общество и показать себя. На твоем месте, милая, я бы согласился, – он поправил непослушную прядь, падающую на лоб. – Но у тебя еще есть время подумать и понять, готова ли ты.

– Но если ты решишься, – добавил Ренар, – лучше, если кто-то из нас пойдет вместе с тобой. Леди Анита там не оговаривает этот момент?

– Нет, – я покачала головой и на всякий случай еще раз пробежалась взглядом по строкам. – Но…

– Так спроси у нее, – посоветовал Ренар, отодвигаясь от меня, чтобы снова вернуться к завтраку. – Сразу после завтрака. Напиши ей и отправь слугу, – он покосился на лакея, усмехаясь, кажется, с легким торжеством. – Даже если ты решишь отказать.

Я посмотрела на Кондора, надеясь найти подсказку на его лице или поддержку во взгляде, но волшебник даже не смотрел на меня. Словно ему было все равно, что я решу.

– Я подумаю, – сказала я чинно.

И, пока все молчали, сложила письмо в конверт и отодвинула на безопасное расстояние от своей чашки кофе.

Хвост Ахо недовольно дернулся, когда я в очередной раз застыла посреди комнаты. Во взгляде фэйри читалось недовольство: идем уже, человечье дитя, я не за тем помогаю тебе, чтобы терпеть твою медлительность.

Я просила его проводить меня к Кондору.

А теперь то и дело останавливалась, чтобы осмотреться.

Письмо в конверте, незапечатанное, потому что я не сомневалась, что Кондор решит прочитать его, лежало в кармане домашнего платья. Ответить леди Аните оказалось несложно.

Ахо и в этом мне любезно помог. Он сидел на столе и подсказывал, замолкая, если кто-то из слуг заходил в комнату, в которой я устроилась за письменным столом. Слуги, кажется, робели от кошачьего взгляда.

– Моя леди недостаточно налюбовалась на лепнину и канделябры? – спросил Ахо, не оборачиваясь. Он снова шел чуть впереди, уверенно и прямо, лишь изредка дергая ушами, словно прислушивался к чему-то. – Или она потеряла что-то и пытается найти?

– Н-нет, – ответила я.

– Она все еще переживает из-за того, что ее талант к написанию дружеских посланий покажется кому-то неуклюжим? – в его голосе послышалась язвительность. – Или мысленно перебирает свои прекрасные платья, не зная, в котором из них явиться?

– А вот это, – заметила я, – действительно проблема.

– На твоем месте я бы предпочел броню, – фыркнул он. – Чтобы защититься от слишком пристальных взглядов. Все, – он остановился и сел у дверей зала, того самого, в котором пряталась закрытая комната. И который я видела во сне. – Господин волшебник здесь. Дальше, миледи, вы справитесь сами, а мне позвольте вернуться к другим делам.

– К исследованию тайных ходов?

Я положила ладонь на дверную ручку.

Кот зыркнул на меня с загадочным видом:

– И к этому тоже. Удачного дня.

Он исчез – а я открыла дверь и вошла в сумрачный зал.

Шторы были задернуты, словно никто не собирался обживать эту комнату. Распахнутый зев камина закрыли ширмой. Зеркало-дверь тускло блестело, сразу и не поймешь, что там стекло, а не продолжение анфилады.

Как иронично, подумала я, осторожно постучав костяшками пальцев по дверному косяку.

Ответа не последовало. Я потянула дверь на себя и вошла внутрь.

Эта комната тоже оказалась пустой, почти сиротливой, только вот окно, одно из двух было открыто, словно кто-то решил выпустить отсюда всю затхлость, накопившуюся за многие месяцы. Ни картин на стенах, ни книгах на полках, ни всей той красивой ерунды, которую собирают вокруг себя богатые люди.

Кондор сидел, закинув ноги на пустой письменный стол, и смотрел на второе, закрытое ставнями окно так, словно пытался прожечь в нем взглядом дыру.

Он заметил меня прежде, чем я успела откашляться или еще раз постучать по стене.

– О, леди Лидделл, – сказал волшебник и улыбнулся. Улыбка, впрочем, почти сразу исчезла, словно у него не было сил удержать ее на лице. – Ты что-то хотела?

Я достала из кармана письмо и протянула ему, подходя ближе.

– Вот. Я согласилась.

Он чуть поднял брови, выражая притворное изумление, и забрал конверт, небрежно зажав его между пальцев.

– Замечательно, – Кондор убрал ноги со стола и встал. – У тебя нет сургуча? – спросил он, когда заметил, что конверт не запечатан.

– Я думала, ты прочитаешь его, – ответила я, пряча руки за спину.

– Я не собираюсь проверять, справилась ли ты с заданием, милая, – сказал Кондор ехидно и положил письмо на угол стола, прижав его пальцем. – И это было не задание.

Я едва не вспыхнула.

– Но разве правила этикета не требуют оставить письмо незапечатанным, если просишь кого-то его передать?

Он кивнул и посмотрел на меня сверху вниз, ожидая, что я еще скажу.

– И да, у меня нет сургуча… и той штуки, которая заменила бы печать, – закончила я и качнулась на каблуках.

И еще раз посмотрела на второе окно. Плотные ставни закрывали его не снаружи, а изнутри комнаты, и я даже подумала, что это может быть не окно, а тайник. Какая-нибудь ниша в стене, копирующая оконный проем только для симметрии.

– Что? – в голосе волшебника сквозила хитрость. – Интересно?

Я не стала отрицать.

– Отличная комната, – сказала я. – Только пустая.

Он повертел письмо в руках, рассматривая конверт так, словно обнаружил на нем тайные знаки.

– Да, – сказал Кондор. – Неплохая. И до скучного безопасная, так что можешь не переживать за свои сны. А что касается пустоты, то я надеюсь это исправить в скором времени. Пойдем, – он подхватил со спинки стула свой сюртук и вытащил из кармана ключ на тонкой фиолетовой ленте.

– Куда? – не поняла я.

– Покажу тебе, что делать с письмами, которые тебе нужно отправить, – он открыл дверь, предлагая мне выйти первой. – Чтобы ты не бегала ко мне с каждой запиской к леди Аните. Или у тебя ко мне еще какие-то дела?

Я растерянно покачала головой и подумала, что стоило написать Аните, что я буду одна.

Эта зима в Альбе выдалась холодная, снежная, не такая, как обычно. Сегодня с самого утра вьюжило, мелкая снежная крошка налипала на окна, льнула к стеклу. Веяло холодом. Было сумрачно.

В гостиной, несмотря на ранний час, зажгли кристаллы и свечи, словно теплый оранжевый свет мог победить заоконную хмарь.

Леди Хеллен Хьюм принимала гостью.

Гостья была не особенно желанной, но леди Хеллен сама позвала ее в дом. Поэтому и сидела здесь, в большой гостиной, наблюдая, как леди Присцилла дель Эйве пьет предложенный чай, едва касаясь края фарфоровой чашки губами. Присцилла не выглядела недовольной или злой, скорее – хитрой, словно это внезапное приглашение, которое она, к удивлению леди Хеллен, приняла без возражений, было ей любопытно, как кошке – прилетевшая на крыльцо птичка.

– Вы не замерзли? – спросила леди Хеллен.

Присцилла усмехнулась:

– Нет, но спасибо за беспокойство, – ответила она. – Мои привилегии позволяют мне не волноваться о погоде.

Леди Хеллен покосилась на окно. Там, через снежную дымку, кто-то шел, держа капюшон плаща низко надвинутым. Леди Хеллен захотела задвинуть шторы – но тогда в доме стало бы совсем темно.

– Эта зима не балует нас, – сказала она чопорно.

– Да, – согласилась Присцилла, разглядывая потолок. – Премерзкая погода. Давайте прямо, леди Хеллен, – взгляд желтых глаз был острым, как булавка. – Вы позвали меня поговорить не о погоде. У меня дела в Альбе, поэтому я смогла принять ваше приглашение. И очень хотела бы сегодня к вечеру все-таки оказаться в Галендоре, а не застрять здесь до утра.

Осанка у нее была идеальной, несмотря на возраст, а темное платье, если приглядеться, уходило не в черный, а в пурпурный. Пара колец и кружево перчаток подчеркивали изящество рук – ни пятна чернил на тонких пальцах.

Два с лишним десятка лет назад Присцилла дель Эйве, говорят, превращала в кошмар жизнь каждой светской красавицы, которая вздумала перейти ей дорогу. Леди Хеллен Хьюм тогда повезло с ней не встретиться.

Потом что-то такое произошло – и внутри семьи, и с самой Присциллой.

– Ну что ж, – леди Хеллен сощурилась, не желая проигрывать этой женщине в доме, который считала своей законной территорией. – Я покажу вам. И расскажу. Пойдемте.

Взгляд леди Присциллы стал заинтересованным, но хитрости не потерял. Ну, давайте, говорил этот взгляд, расскажите мне, что еще натворил мой племянник, если думаете, что это меня удивит. Во что он опять втянул этого рохлю Габриэля. Почему вы снова жалуетесь мне на это, леди Хеллен, это дети, они разберутся сами.

Леди Хеллен напомнила себе, что эти двое – давно уже не дети, а девушка, запертая в гостевых комнатах, – это не двадцать пойманных в саду лягушек в кухонной раковине. И пусть леди Присцилла посмотрит на все сама.

Они поднялись по лестнице и прошли через галерею. Присцилла молчала, не позволяя себе ни едких комментариев, ни презрительного хмыканья, хотя дом Моррисов, конечно, проигрывал по внутреннему убранству дому ее семьи здесь, в Альбе. Только юбка чуть шелестела и каблуки легко стучали о паркет, словно гостья желала, чтобы дом привык к ритму ее уверенных шагов. Это раздражало. Леди Хеллен казалось, что в этом молчании, слишком вежливом, чтобы быть искренним, таилось злое змеиное жало.

– Вы по делу в Альбе, – сказала она, чтобы разрушить чары. – Можно ли узнать, что…

– Семейные дела, – ответ был мягким, но таким быстрым, что продолжать расспросы явно не стоило. Леди Хеллен показалось, что взгляд Присциллы впился ей между лопаток, как стилет. – Габриэль не дома, как я поняла?

– Нет, – леди Хеллен кивнула служанке, вынырнувшей из глубины дома с ведром – проверяла камины. – Габриэль на встрече своего клуба.

– Друзей истории? – в голосе Присциллы слышался призвук злой улыбки – так улыбаются те, кто знает все обо всех. – Я рада, что у него есть компания.

– Да, – согласилась леди Хеллен. – Прекрасная, достойная его компания.

Ощущение впившегося в кожу острия усилилось.

Присцилла, если и заметила шпильку, оставила это без комментариев.

Словно ее не задело.

Или правда не задело?

Леди Хеллен открыла дверь, ведущую в гостевые покои, и предложила леди Присцилле войти первой. И увидеть все самой.

Шторы были распахнуты, форточка приоткрыта, отчего по комнате гулял злой, холодный воздух, а на подоконнике лежал снег. Бриджет, сидевшая в кресле с книгой, подняла голову и посмотрела вперед со странной, рассеянной улыбкой. Она не торопилась вскакивать и рассыпаться в приветствиях, словно появление леди Хеллен и гостьи, с которой Бриджет, конечно, знакома не была, тревожили ее не больше, чем сквозняки.

– Простите, – сказала Бриджет, нервно поправляя шаль, в которую куталась.

Она отложила книгу в сторону и медленно встала, как будто бы боялась потерять сознание от резких движений. Взгляд девушки метнулся в сторону окна, а потом уперся в леди Присциллу. Бриджет моргнула, ее улыбка исчезла.

– Я вас не помню, – выпалила она.

– Вы не можете меня помнить, – Присцилла сощурилась. – Мы не знакомы.

Бриджет напуганно кивнула в ответ.

Леди Присцилла смотрела на нее сверху внизу, чуть задрав подбородок, и сразу было понятно, откуда у ее племянника взялась эта привычка. Возможно, подумала леди Хеллен, их сходство бросилось Бриджет в глаза и напугало девушку.

– Госпожа Бриджет попала в этот дом при странных обстоятельствах, – сказала леди Хеллен и подошла к окну, чтобы закрыть форточку. Снежинки на подоконнике и не думали таять. – При очень странных обстоятельствах. Ни Габриэль, ни Юлиан так и не смогли рассказать мне, что именно произошло, но я так поняла, что…

– Это не ее имя, – сказала Присцилла, бесцеремонно разглядывая Бриджет.

Леди Хеллен оставалось лишь согласиться:

– Нет, миледи, не ее. Это имя дал ей ваш племянник. Бриджет, увы, потеряла память. Пока она к ней не вернулась.

Она поправила шторы, чуть сдвинула их, чтобы снаружи не смог проникнуть ни один лишний взгляд. В комнате сразу стало темнее.

– Как печально, – сказала Присцилла, и было понятно, что ей совсем не печально.

Она подошла ближе и замерла так близко к Бриджет, что, пожалуй, могла бы схватить ту за подбородок. Бриджет выглядела напуганной и чуточку сердитой. Ей вообще не нравилось, что ее дергали, трогали, перемещали, что ее навещал врач и другие гости, и леди Хеллен во многом ее понимала.

Но сейчас выбора не было.

Если уж есть в мире сила, способная заставить дурных мальчишек исправлять ошибки, то это строгие старые родственницы.

– У вас мигрени, милая, – сказала Присцилла, вглядываясь в лицо Бриджет, словно считывала написанные на нем тайные знаки. – Это следствие потери памяти или чар, которыми ее пытались восстановить. Вы хорошо спите?

– Угу, – кивнула девушка.

– Что «угу»? – тонкая черная бровь недовольно дернулась.

– Спасибо, неплохо.

Присцилла снова хмыкнула. Почти одобрительно.

– Манер нет, но есть характер, – сказала она. – Вам душно здесь, милая? Вы поэтому открыли окно?

– Да, – Бриджет переминалась с ноги на ногу, словно то крошечное расстояние, те полшага, которые оставались между ними, заставляли ее беспокоиться. – Я очень хочу наружу. Устала сидеть взаперти.

– Так прогуляйтесь, – Присцилла наклонила голову набок. – Габриэль не откажет вам. Леди Хеллен тоже. Возможно, встретите что-то, что заставит вашу память проснуться, а мигрени – сойти на нет. Так что, вы говорили, случилось? – это было сказано уже для леди Хеллен. – Мой племянник привел эту девушку в дом?

Она не выглядела удивленной, и у леди Хеллен мелькнула мысль, что Юлиан дель Эйве посвятил свою семью в этот секрет. Просто леди Присцилла умело притворялась, что ничего не знает, прощупывала мир, выясняя, что и как выглядит со стороны. Или просто прекрасно контролировала себя и свое удивление.

– Не совсем так, – леди Хеллен кивнула Бриджет и сделала жест, приглашающий гостью выйти из комнаты, чтобы не мешать девушке отдыхать. Присцилла не стала возмущаться. – Они говорят, что она сама вышла к дому, – сказала леди Хеллен уже за дверью. – И что заметила ее некая леди Лидделл, которая каким-то образом оказалась в этом доме в канун солнцестояния.

– А, – Присцилла кивнула, явно понимая, о ком речь. – Леди Лидделл отличается… наблюдательностью.

– Вы знаете ее?

– Она, можно сказать, наша дальняя родственница, – Присцилла с невозмутимым видом разглядывала узоры на стенах. – Юлиан присматривает за ней. Если вас волновали приличия, можете не волноваться, – Присцилла повернула голову и посмотрела на леди Хеллен. – Так что вы хотели? Чтобы я поговорила с ним? Чтобы я дала вам денег на врача? Или забрала девушку отсюда?

Леди Хеллен почувствовала себя так, словно ее отхлестали по щекам.

– Я бы хотела, чтобы к Бриджет поскорее вернулась память, – сказала она почти пылко. – И нашлась ее семья. Это было бы лучше для всех нас. И для Габриэля тоже.

– Конечно, – Присцилла кивнула, соглашаясь. – Пока он в несколько стесненных обстоятельствах. Но здесь, увы, я вряд ли помощник лучший, чем Юлиан. Я не работаю с чарами, леди Хеллен, и память Бриджет не верну. И семью ее с помощью магии тоже не могу найти. Но могу пообещать вам, что наша семья не оставит вас без помощи. Если вас беспокоит именно это. Но если вас интересует мой совет, – они подошли к лестнице, которая спускалась в гостиную. – То дайте девушке чуть больше свободы и воздуха. Откройте шторы. Может быть, свет поможет ей вспомнить, кто она такая.

Она замолчала и посмотрела вниз, туда, где на столике все еще стоял поднос с чайником.

– Спасибо за совет, леди Присцилла, – леди Хеллен сдержала себя, чтобы не поджать губы. – Ваш племянник говорит примерно то же самое.

– Надо же, – улыбка Присциллы вышла кривой. – Хоть в чем-то я с ним соглашаюсь.

В этот раз мы встретились днем и сидели в оранжерее. На той самой лавочке у фонтана. Было свежо и солнечно, и не поймешь сразу, что за стеклами – разгулявшаяся зима.

Нефрит не было видно, остальных кошек – тоже. Антея расслабленно пила чай и слушала, как я рассказываю о своей жизни в свете.

О вечере в доме леди Рендалл, в другом, настоящем ее доме, о дворце из серовато-розового мрамора, который унаследовал ее муж от одинокого дальнего родственника. Дворец стоял так, что окна гостиной, где мы собрались, выходили на мост, соединяющий Арли и Королевский Остров.

В этой гостиной было сумрачно и тепло. Сотни свечей не могли разогнать всю темноту, но того никто и не требовал. В недостатке света была своя магия: тени становились глубже, блики – ярче, волосы леди Айвеллин, сидящей в центре комнаты за высокой арфой, сияли, как золото.

Леди Айвеллин Росиньоль играла песни, которые любили ее сестры из Дома Мериль, волшебные девы волшебной страны, прекрасные, как мраморные статуи. Песни были печальными, голос леди Айвеллин вел мелодию, произнося слова чужого языка, и человеческие женщины чинно слушали это, не понимая и половины.

Человеческих мужчин было меньше – не все леди пришли со спутниками, как я, и эти спутники предпочитали компанию друг друга. Ренар один из немногих сидел рядом со мной, изображая друга семьи, который присматривает за юной леди, и, как мне показалось, был искренне увлечен.

Песнями или исполнительницей – я не стала судить, но леди Айвеллин в перерыве подошла к нам, признав знакомство не только со мной, но и с ним.

– Значит, Юлиана дель Эйве каэрийская музыка не заинтересовала, и он бросил вас в этот вечер? – сощурилась Антея.

– Он провел его в обществе лорда Рендалла, – ответила я. – У них, видимо, нашлись темы для разговоров.

– И вы не обиделись?

Улыбка Антеи была лукавой.

– Обиделась, – ответила я честно, подумава, что врать было бы глупо – Антея видела меня насквозь. – Но быстро простила. Он не обещал мне, что будет ходить со мной за ручку по всем домам столицы, куда меня приглашают.

– Вы очень удобная партнерша в игре, леди Лидделл, – Антея покачала головой так, что не было понятно, одобряет она меня или осуждает. – Вижу, любопытные дамы и господа не растерзали вас. Леди Рендалл – прекрасная хозяйка.

Я не могла не согласиться.

Анита и правда все продумала. Вечер был камерным, если кто и узнал во мне девушку, которую на днях представили самому королю, то не подал виду. В какой-то момент Лин просто увела нас с Ренаром из гостиной в глубину дома, якобы посмотреть коллекцию миниатюр, собранную хозяином дома. Я подумала, что она сама пытается спрятаться, устав от внимания, но сейчас поняла, что Лин прятала еще и меня.

– Значит, – сказала Антея. – Вот что помешало вашей работе над моим заданием. Каэрийская музыка.

– И прогулка по парку на следующий день, – призналась я. – Я не рассчитала время.

Мне было стыдно.

Очень искренне стыдно и перед Антеей, потому что трактат «О связях» показался мне удивительно нудным, и я не поняла в нем ничего, а за исследование дома я взялась только вчера вечером – и бесцельно бродила по нему, пока очередной вопрос лакея, заставшего меня рядом с лестницей, ведущей на этаж слуг, не сбил меня окончательно.

Антея покачала головой:

– А я не рассчитала ваши силы, леди Лидделл, – сказала она. – И не приняла во внимание то, что у вас будут очень насыщенные дни. Но раз мы с вами лишены удовольствия на равных обсуждать смысл и магическую структуру привязок и соответствий, то займемся практикой. Что вы знаете о воде, леди Лидделл? – вопрос Антеи звучал лукаво.

Она провела рукой над водой, не касаясь поверхности – и та забурлила, словно на дне чаши били ключи. Вода отзывалась на движение пальцев Антеи, тянулась к ним, вздуваясь и выплескиваясь.

Чистая, прозрачная, она вдруг стала мутной от поднявшегося песка и мусора.

Может быть, окажись на моем месте кто-то другой – кто-то, кто не привык к чудесам или их видимости, – его бы это поразило. Я, скорее, испугалась, что вода выплеснется мне на колени и окажется слишком горячей. Или холодной. В любом случае, моя реакция была далека от восхищения, но Антея, кажется, не нуждалась в нем.

Она просто играла с водой, как кошка – со шнуром, которым подвязана штора, и ждала моего ответа.

– Вода – проводник, – ответила я. – И накопитель.

– Хорошо, – Антея одобрительно кивнула. – Это школьный уровень. Что еще?

– У воды есть три агрегатных состояния, – продолжила я, вспомнив другую школу. – Она может быть жидкостью, паром или стать льдом. Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода, соединенных…

– Вот как? – взгляд Антеи уперся в меня, внимательный и немного хищный. – Это уже интереснее. В вас есть вода, леди Лидделл?

– Д-да, – неуверенно кивнула я, потому что не знала, будет ли мой ответ правильным – с этой точки зрения. – Любой человек состоит из воды на… сколько-то там.

– Если вода наполнит ваши легкие, вы умрете, – Антея погладила волну ладонью и убрала руку, стряхнув с нее оставшиеся капли. – Если вас оставить без воды – вы умрете. Если превратить всю воду в вас в ледяные кристаллы…

– Я умру.

– Все так, – она кивнула, продолжая мягко улыбаться. – Но вы абсолютно правы: вода – накопитель и проводник. Она легко запоминает то, что ей говорят, и так же легко откликается на призыв нашей воли. И, в отличие от ветра, ее проще удержать в руках. Поэтому попробуем поработать с водой. Сделайте что-нибудь с этим фонтанчиком, леди Лидделл, – Антея встала и отошла ближе к окну, словно ее привлекло что-то там, за ним. – Поймайте воду и подчините ее себе. Заставьте течь в другую сторону, превратите в пар, в лед или в дождь.

Это было похоже на приказ Присциллы затушить свечу – любым способом, который придет ко мне в голову. Главное – магией.

– А если я не смогу?

– Не буду вас ругать, – Антея дотронулась до розово-фиолетового цветка орхидеи, словно ткнула пальцем в нос котенка. – Не получится сегодня – получится в следующий раз. Я помогу вам, – я слышала, как ее шаги отзываются легким стуком каблуков о плиты и шелестом листьев. Антея оставила меня одну, но была рядом. – Найдите воду в себе, леди Лидделл. Не ту, из которой вы состоите, – я расслышала усмешку. – А ту, которая значит что-то для вас. С этого будет проще начать.

Я подалась ближе, пересела на край фонтанчика, чувствуя, что еще немного – и намочу в нем юбку или рукав. Платье, к счастью, было простым, одним из тех, которые достались мне от Гейл – тонкая шерсть, синяя, как воды Ренре в солнечный день. Моя ладонь скользнула над водой, я наклонилась ниже и увидела свое отражение: бледное лицо, рассеянно приоткрытый рот, аккуратные локоны, оставшиеся после вчерашней прически, над которой трудилась одна из горничных, потому что ужинали мы у Аниты.

Муть улеглась, и вода снова стала прозрачной. Здесь было неглубоко, наверное, я могла бы погрузить руку в фонтан по локоть и достать до дна, не наклоняясь низко. В воде не было ни рыбок, ни улиток, ни прочей живности, только зеленоватые камушки на белом мраморе, песок и пара блестящих осколков, то ли стекло, то ли брошенные в воду кристаллы.

По воде шла легкая рябь, искажающая мое отражение, как кривое, неверное зеркало.

– Следите за дыханием, леди Лидделл. У него, как и у волн, есть ритм.

Фраза, почти напевная, была сказана не вовремя – она была как попавшийся под ногу корень и сбивала. Или наоборот – возвращала меня на место оттуда, где я заблудилась и растерялась, не зная, что делать.

Я прикрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Антея ходила рядом, ее шаги то замирали, то я снова слышала, как каблуки ударяются о каменный пол или как под ними шуршат мелкие камушки, украшающие искусственные клумбы.

Пахло влажной землей, зеленью и чаем. И цветами. И водой тоже.

Так же, как в той оранжерее, куда мы с Кондором ходили ночью. Там был искусственный пруд, в котором жили крупные, любопытные рыбы. И мотыльки размером с ладонь, красно-серые и опасные для тех, кто пришел с недобрыми намерениями.

Фонтан журчал совсем как ручей рядом с алтарем. Я представила себе воду, текущую сквозь снег по серым камням, слишком быструю, чтобы застыть на морозе, и почти почувствовала, насколько ледяной она должна быть. Такой ледяной, что сводила бы зубы у того, кто осмелился ее пить, обжигала бы холодом пальцы тому, кто дотронулся до нее. Эта мысль была такой яркой, что мне показалось, словно в воздухе запахло морозом, холодным зимним утром, дымом и чем-то еще, чем не могло пахнуть здесь, в маленьком царстве весны. И сам воздух вдруг стал другим, свежее, прозрачнее, мир вокруг – ясным и чистым, каждый оттенок в нем – четким. Волны дробились, ударяясь о мраморный край чаши, блики света рассыпались искрами.

Я вдыхала зиму и выдыхала ее.

К журчанию фонтана прибавился еще один звук, еле слышное потрескивание, хруст, легкий хрустальный звон.

Шагов Антеи я не слышала.

Мое отражение в черной воде смотрело испуганно – там, за тонким слоем прозрачного льда, который плавал на поверхности фонтана, как пенка на молоке.

– Чудесно, леди Лидделл, – ладонь ударилась о ладонь, потом еще раз – Антея аплодировала мне. Я вздрогнула и почти отскочила от фонтана. – А вы говорили, что не получится.

Лед в фонтане пошел сетью трещин, как стекло, в которое попал камень, и рассыпался мелкой крошкой. Осколки плавали, медленно тая, вода снова становилась прозрачной. Не черной. Обычной.

Антея подошла ближе и взяла меня за руки. Ее кожа показалась мне обжигающе теплой.

Мои пальцы дрожали и были почти синими от холода.

Для меня разожгли камин в гостиной и принесли шаль. Тонкую, как паутинка, серебристо-белую, очень теплую и мягкую. Я дрожала, но уже не от холода, хотя все еще ощущала его след где-то на пальцах и в сердце. Меня трясло от испуга.

Антея вручила мне чашку с чем-то теплым – то ли чай, то ли просто подогретая вода.

– Вот, – она заставила меня обхватить чашку ладонями. – Просто подержите в руках, станет легче.

На лице волшебницы не было ни тени страха или тревоги. Антея была спокойна, словно то, что произошло, не стало для нее сюрпризом. Убедившись, что я не собираюсь замораживать чашку и что не расплескаю ее содержимое себе на колени, Антея села в кресло напротив, закинув ногу на ногу.

– У вас очень близкие отношения с зимой, леди Лидделл, – сказала она задумчиво. – Впрочем, если я правильно помню, что с вами произошло, то нет ничего удивительного. Лед и темнота, – ее пальца отстучали по подлокотнику ровный ритм. – Как вы? Согрелись?

Я кивнула.

В чашке оказался слабый травяной отвар. Очень сладкий.

– Это значит, что Хозяин Зимы отдал мне часть своей силы? – спросила я.

Антея удивленно подняла брови.

– С чего вдруг? Даже если он даровал вам часть своей силы, вы, кажется, нашли способ от нее избавиться. Пару недель назад.

Я почти покраснела.

– Но…

Антея вздохнула.

– Волшебство, чистое волшебство, не делится на школы или стихии, – сказала она то, что я и так уже знала. – Это направленная Воля и Талант к тому, чтобы ее направлять. Работа ума и воображения. И резерв, запас сил, который есть у волшебника. Все остальное, леди Лидделл, лишь связи. Те самые, которые мы устанавливаем с миром вокруг и внутри себя.

Она постучала кончиком пальца по своему лбу, над правой бровью:

– Все вот здесь, у вас в голове. Зима поцеловала вас, – губы Антеи тронула легкая улыбка. – Во всех смыслах. Она стала вашим покровителем, а вы, увидев лики зимы, испытали что-то. Что-то такое, что отзывается в вас и превращается в волшебство. Наша с вами цель – сделать так, чтобы оно превращалось в волшебство согласно вашей воле.

Она замолчала, задумчиво разглядывая меня.

– Но сейчас… – начала было я и тоже замолчала.

– Сейчас, леди Лидделл, я вам немного помогла, – сказала Антея. – Держала вас за руки, пока вы учились ходить, а не ползать, и не дала вам превратить мой сад в ледник. Это несложно, но видите – у вас получилось и направить волю, и остановиться. В следующий раз я снова помогу вам, а потом, может быть, вы все сможете сами.

Антея опустила руку, позволив ей безвольно повиснуть, и чуть шевельнула пальцами.

Из-за портьеры показался любопытный нос и большие уши – Нефрит сидела в засаде. Я подумала, что других кошек пока не видела – а они и не стремились со мной знакомиться.

– Вы родились там, где нет магии, леди Лидделл, – продолжила Антея. – Будь вы ребенком этих земель, пожалуй, еще в детстве бы увидели все эти искры и цветные нити. И играли бы с ними, не задумываясь, что можно, а что нельзя. То, что вы побывали на Изнанке и тесно пообщались с парой фэйри, дает вам преимущество, – ее рука ловко ушла от стремительного нападения Нефрит. – Но взрослый разум ограничивает вас. И удерживает от безумия.

– И часто ли бывает так, что взрослый человек…

– Получает Талант? – она подхватила мою мысль прежде, чем я нашла подходящие слова. – Не слишком, но так бывает, если талант дремлет, например, или слаб. И бывает, что кто-то очень богатый решает поиграть в волшебника и покупает себе накопители, энергия из которых становится его резервом. Иногда из этого даже получается что-то интересное, – она позволила кошке поймать свои пальцы – и поймала кошку, которую тут же подняла на колени. – Но в вашем случае, леди Лидделл, есть угроза вашей же безопасности, если вы не научитесь обращаться с собственным талантом. Поэтому мы встретимся на третий день, – она погладила Нефрит по лысой спине. Кошка удобно устроилась и вытянула шею, повернув мордочку к двери. Ее уши чуть подрагивали. – А пока вы будете отдыхать от моей компании, – Антея посмотрела на меня. Глаза ее показались чуть темнее, чем обычно. – Я попрошу вас, как бы странно это ни звучало, искать то, что откликается в вас. Как сегодня у фонтана. О, наше время закончилось, – добавила она с улыбкой, когда Нефрит, нетерпеливо мявкнув, спрыгнула на пол и подбежала к двери. – За вами пришли.

Днем в коридорах, ведущих к покоям Антеи, было не так пусто.

Служанки, несущие подносы или стопки одежды, лакеи у некоторых дверей, гвардейцы у лестниц, даже пара богато одетых леди, прошмыгнувших мимо нас так, словно им очень не хотелось привлекать к себе внимание, – почти толпа.

Кондор не выглядел усталым или сердитым, скорее, наоборот – непривычно бодрым, он даже шел быстрее, чем обычно. Мне приходилось успевать за ним. Только когда светлый парадный коридор сменился темным, тайным, с гобеленами на стенах, Кондор замедлился.

– Прости, что торопил, – сказал он виновато. – Очень хотелось избежать пары неприятных встреч.

– А они возможны?

– Не исключены, – он усмехнулся и достал из внутреннего кармана сюртука небольшой конверт. – Я воспользовался передышкой и навестил Габриэля. Это тебе.

Конверт не был запечатан. И подписан тоже не был – его передавали тому, кто не перепутает и не потеряет. И не будет слишком любопытен. Ну, или от кого не нужно ничего скрывать.

– Что там? – спросила я прежде, чем положить письмо в карман платья.

– Не знаю, – Кондор покосился на меня. – Это же твое письмо. Предполагаю, что Габриэль выражает сожаление о поведении леди Хеллен Хьюм и добавляет к нему какую-нибудь любезность. Хеллен Хьюм имела глупость рассказать обо всем Присцилле, – его голос из ироничного стал серьезным. – Последствия не заставили себя долго ждать.

Я внутренне сжалась.

– Сильно ругалась?

– Моя тетя? – уточнил он. – Она и так знала, что к чему. А вот леди Хеллен, наконец, перестала относиться к гостье как к заложнице, а ко мне – как к злодею, от которого нужно ее оберегать. Поэтому если снова захочешь ее увидеть, путь вроде как свободен от драконов. Я, правда, не проверял.

Я посмотрела на него недоуменно.

Он улыбнулся, очень мягко:

– Мы встретились… не дома, – пояснил Кондор.

– Я подумаю, – ответила я.

О том, насколько я там полезна, в том числе. Потому что после столкновения с леди Хеллен Хьюм мой энтузиазм куда-то испарился.

– Подумай, – Кондор кивнул и посмотрел куда-то вперед, словно искал на гобеленах тайные знаки или ждал чьего-то появления. – Может быть, ты станешь ключом к тому, что скрыто в ее памяти.

Если только над этой памятью никто не поработал, подумала я, но спросить не осмелилась.

– Вам так нужна ее память? – спросила я вместо этого.

– Так будет проще отправить ее обратно, – ответил он спокойно и, взяв меня за руку, открыл неприметную дверь, которая пряталась между гобеленами. – Да и работать тоже. Добрый день, Уилл.

Господин Блэкторн повернул к нам голову и вежливо кивнул. Он сидел в кресле у небольшого пыльного окна, за которым я различила серую стену и кусочек парка, и что-то читал. Что-то небольшое, такое, чтобы сразу же убрать в карман.

Справа у стены стояло зеркало – высокое, тусклое, в резной деревянной раме.

– Добрый день, Птица, – сказал Блэкторн, поднимаясь. – Миледи, – он поклонился мне. – Рад видеть вас в добром здравии.

Его взгляд изучал меня внимательно, и я почувствовала, что мне хочется вцепиться в руку Кондора и самой утащить его через зеркало – все равно куда, лишь бы подальше отсюда.

Подальше от господина Блэкторна и его тяжелого взгляда.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – сказал Кондор.

Он не был удивлен, но, кажется не врал.

– А вот я очень надеялся тебя встретить, – ответил Блэкторн. – Правда, одного.

Я неловко переступила с ноги на ногу, и Блэкторн мазнул по мне взглядом – коротко и почти бесстрастно, но я все равно почувствовала, словно к моему горлу прикоснулось острое лезвие. И исчезло, как только стало понятно, что я не представляю опасности.

– Впрочем, – Блэкторн расслабленно повел плечами. – Леди Лидделл достаточно увязла в наших интригах, чтобы я просил ее закрыть ладошками уши. Леди Катарина согласилась на встречу, – он произнес это почти беспечно, но на лице Кондора отразилось неподдельное изумление.

– Неужели?

– Да, завтра днем его высочество Антуан приглашен на чай в дом лорда Вортигерна. Ты нам очень нужен, потому что, боюсь, встреча может оказаться непростой.

Это был не приказ, скорее, Кондора поставили перед фактом. Правда, мне показалось, что голос господина Блэкторна звучал виновато.

– Я знаком с Вортигернами, – задумчиво ответил Кондор. Его пальцы крепче сжали мою руку, словно Блэкторн мог украсть меня или волшебника – у меня. – Дару нужны мои советы и связи?

– Дару нужен талантливый маг за плечом, – сказал Блэкторн. – Выспись хорошенько. А это – чтение на ночь.

Он передал Кондору конверт, плотный, не запечатанный и, кивнув мне на прощание, вышел из комнаты.

Мы остались одни.

Кондор задумчиво повертел конверт в руках и спрятал его во внутренний карман сюртука.

– Как насчет пообедать, леди Лидделл? – спросил волшебник как ни в чем ни бывало.

Я поняла, что ждать объяснений не стоит: опасные игры взрослых мальчиков меня не должны волновать. Но я и так знала, что согласие леди Катарины встретиться с Даром, с тем, кто занял место ее погибшего мужа и чья будущая жена станет королевой – вместо самой леди Катарины, о, это согласие значило многое. И Кондор должен там быть. Как страховка. И мне очень интересно, чем они рискуют, потому что с леди Катариной, возможно, предстоит познакомиться мне самой.

– Я очень хорошо смотрю на пообедать, – сказала я. – Но ты расскажешь мне, во что тебя завтра втянут.

Он изобразил удивление.

– Леди Лидделл и ее неуемное любопытство, – проворчал Кондор, утягивая меня к зеркалу. – Расскажу.

Я думала, он отведет меня в одно из тех мест, где можно ослепнуть от блеска серебра и белоснежности скатертей, поэтому удивилась, когда мы вышли в темную комнату с невысоким потолком. И не сразу поняла, где мы.

Знакомый прилавок, заставленные диковинками полки за ним, знакомая этажерка с кристаллами, тусклый свет, льющийся из окна – и зеленый сюртук, беспечно оставленный на стуле с той стороны прилавка.

У меня дыхание перехватило от радости и, кажется, эта радость отразилась у меня на лице. Кондор довольно усмехнулся.

– Я подумал, что ты будешь не против, – сказал он. – Встретиться с кем-то… – он задумчиво сощурился, словно подбирал слово. – Знакомым.

Близким – мысленно поправила я.

Ну, условно.

– Даже если это значит, что на обед у тебя будет вчерашнее жаркое и яблоки. Пойдем, – он подтолкнул меня к прилавку, за которым прятался вход в жилую часть дома, и признался чуть тише: – Я тоже по нему соскучился.

На следующий день Амелии разрешили вставать с постели и читать.

В комнате как-то сами собой образовались гора корзин с подарками и ворох писем на серебряном подносе. И цветы – бледно-голубые гортензии, мелкие белые розочки, крокусы и орхидеи. Чудеса посреди зимы. Денег дарители не жалели.

Кармиль добилась своего: ее пустили в комнату сестры, пусть леди Катарина и покачала при этом головой, неодобрительно поджав губы. Кармиль была настойчива и сейчас вся сияла торжеством. Амелия могла представить, на что она пошла, чтобы сидеть здесь – в кресле у камина, закинув ноги на подлокотник, уплетая засахаренные фрукты, присланные каким-то высокородным господином. Топала ногами? Отказывалась говорить? Фыркала и обещала не спать ночью? Или, наоборот, – вела себя как послушная, хорошая девочка, очень расстроенная разлукой с больной сестрой?

За окном сиял солнцем морозный зимний день.

Кармиль перебирала письма на серебряном подносе и зачитывала их вслух. Едко и насмешливо.

Возможно, прошлая Амелия, та, которую не запирали в комнате, не запрещали читать, не грозили отнять у нее то, что стало вдруг дорого, прониклась бы сочувствием к несчастным леди, метившим ей в подруги, к пожилым матронам и добрым старичкам, которые, узнав о болезни принцессы, стремились выразить ей сочувствие и пожелать скорейшего выздоровления.

Все утро она не чувствовала ни радости, ни воодушевления. Корзины, цветы и письма скорее раздражали ее. Кармиль нашла тот единственный способ развлечь сестру, который действительно сработал. Сделала она это намеренно или всего лишь поддалась злобе, которая, кажется, прорастала в ней с того момента, как они поселились в Альбе, было уже не так важно.

– А вот леди Роуш. Она прислала чудесные орехи в меду. И эта леди Роуш тоже надеется, что скоро ты снова украсишь собой редкие зимние балы и приемы, – Кармиль тяжело вздохнула. – Как весенний первоцвет, пробившийся сквозь снег.

Она скомкала письмо и бросила его в огонь, небрежно и метко.

– Жаль, я не помню, кто такая эта леди Роуш, – Амелия проследила, как вспыхивает бумажный комок. – Я бы ответила ей. Или нет.

– У тебя нет сил, – Кармиль покачала головой, изображая рассудительность. Холодный тон сестры, кажется, не удивил ее. – Ты не можешь ответить всем и каждому. Ты можешь де-ле-ги-ро-вать это мне, – она произнесла сложное слово по слогам, словно ребенок, не до конца понимающий его значение. – Уж я-то отвечу всем! Ты будешь королевой, а я стану твоей верной помощницей! – Кармиль мечтательно запрокинула голову и посмотрела на потолок. – Буду ходить за тобой и записывать поручения, а вечерами отвечать на письма тем, кого ты не хочешь видеть.

Амелия улыбнулась, хотя улыбка вышла не особо веселой.

– Девочки не наследуют трон, – напомнила она.

Кармиль повернула голову, как напуганная резким звуком кошка. Ее глаза опасно сощурились.

Что ты такое посмела сказать, дорогая сестрица?

– Девочки выходят замуж за будущих королей, – произнесла Кармиль торжественно и вернулась к письмам.

Тонкая рука зависла над ворохом конвертов – разноцветных, маленьких и больших, треугольных, квадратных, запечатанных и нет, – и нырнула в него. Кармиль искала что-то, яростно, целеустремленно, словно была твердо уверена, что оно там было. С улыбкой победительницы она вытащила единственный конверт и протянула его Амелии.

– Вот письмо, которое тебе точно стоит прочитать, – сказала Кармиль.

Ее глаза блестели азартом.

Амелия неохотно встала с кровати, на краю которой сидела все это время, и забрала письмо.

На конверте была знакомая печать с линдвормом.

Фрейлины, окружившие Амелию, немало болтали, в том числе – о мальчишках, и о том, что мальчишеский почерк – грубый, небрежный, сплошные каракули и кляксы. Почерк у Ивейна был другим – ровные, уверенные строки, четкие буквы, ни единой помарки, словно письмо переписали не раз. Но слова казались искренними. Правда, немногочисленными.

Амелия читала. Кармиль замерла, почти не дышала, чтобы не мешать сестре, но ее жажда узнать, что же там такого, тайного, ощущалась в воздухе, как затишье перед грозой.

– Он пишет про премерзкую погоду, – сказала Амелия спокойно. Во взгляде Кармиль мелькнуло разочарование. – И советует мне быть внимательнее к своему здоровью. И выражает надежду, что я поправлюсь быстро, и он будет рад увидеть меня снова. И еще тут, – Амелия сощурилась, надеясь, что верно истолковала намек. – Кажется, тут приглашение на чай.

Разочарование Кармиль сменилось торжеством. Она выхватила письмо из рук сестры, почти грубо – Амелия опешила и не смогла возмутиться, – и уставилась на лист у себя в руках. Кармиль нахмурилась, сведя брови на переносице, и поджала губы – она вся была сосредоточенность и внимание, словно там, между ровных строк, скрывалось что-то тайное, и лишь внимательный взгляд мог это уловить.

– Да, – сказала Кармиль наконец. Было не ясно, разочаровалась она снова или нет. – Ивейн Вортигерн намекает, что его семья собирается пригласить нашу матушку и нас вместе с ней в гости, что может означать начало великой дружбы.

– Но наша матушка была вчера у лорда Вортигерна, – прошептала Амелия.

– Да, – кивнула Кармиль, удивленно подняв бровь. – Видимо, договаривалась об этой встрече. Ах, милая сестра, – притворно тягостно вздохнула она и сложила письмо по линиям сгиба. – Милая, наивная сестра, ты не видишь, к чему все идет, – Кармиль протянула письмо, почти толкнула им Амелию в грудь. – Могу поспорить на свои новые серьги, что лорд Вортигерн хочет заполучить тебя в невесты сыну, а сын…

– Но… – Амелия непонимающе моргнула.

– А сын, кажется, не против, – Кармиль дождалась, пока сестра возьмет сложенный лист у нее из рук, и с улыбкой провидицы, предсказание которой сбылось у нее на глазах, развернулась к подаркам. – Чему ты удивляешься? Девочки выходят замуж за будущих королей, а юный Вортигерн…

– Не принц, – Амелия поежилась и брезгливо дернулась, словно письмо в ее руке превратилось во что-то отвратительное. – Это нечестно! – воскликнула она чуть злее, чем хотела, и чуть плаксивее. – Я думала…

– Что он пишет тебе трогательные письма, потому что увлечен? – Кармиль подняла голову и улыбнулась. Она села на корточки рядом с самой большой корзиной и собиралась проверить, что в ней. – Одно не противоречит другому, милая сестра. Он может быть искренне увлечен. А мог искренне увлечься после того, как старший лорд Вортигерн приказал ему присмотреться к тебе.

В ее голосе прозвучало что-то странное, незнакомое. Совсем чужое. Совсем не то, что должно быть в голосе у пятнадцатилетней девушки, сидящей на корточках рядом с корзиной со сладостями. Словно Кармиль говорила не сама, а лишь повторяла за кем-то сказанное.

– Ты подслушивала… – поняла Амелия.

Кармиль молча отвела взгляд. Тонкая улыбка на ее губах сказала все.

– Вчера вечером матушка и леди Алексиана обсуждали… встречу, – призналась она и достала из корзины яркую коробку, в которой оказалось обсыпанное сахаром печенье. – И то, что Ивейн, кажется, милый юноша и умный. И почти равен тебе.

Амелия раздраженно метнулась к камину и застыла, словно ее злость разбилась о стеклянную стену. Письмо от Ивейна, первое, она сожгла, потому что оно было слишком важным. А это собиралась сжечь, потому что оно превращало то, первое, в нечто лживое и потому недостойное занимать в ее, Амелии, сердце хоть какое-то место. Это было так… похоже на то, что творила героиня романа, который Амелии читала леди Бронкль: сплошные порывы, вздохи и яростное швыряние в огонь тайных посланий.

Фу.

Амелия почувствовала, как внутри у нее рождается странный, похожий на слезы смех, от которого хочется поскорее сесть хоть куда-нибудь, чтобы ноги не подкосились. Ее плечи задрожали, она сжалась и почти упала на пол рядом с сестрой.

Кармиль удивилась, но удивление быстро сменилось ехидством.

– Он думает, что охотник, – сказала она, снова отводя взгляд – не потому что врала или смущалась, а потому что ее заинтересовало содержимое бархатного футляра, присланного некой леди Соул. – Нужно объяснить ему, что он сильно заблуждается. Устроим ему испытания. Эй, ты чего? – она заметила, что Амелия смотрит куда-то в сторону и молчит, нахмурившись и печально сжав губы.

– Ничего, – Амелия тряхнула головой и улыбнулась, старательно изображая искренность. – Послушай, – она схватила Кармиль за руку, помешав той достать из футляра забавный серебряный браслет-цепочку, на котором висели разноцветные стеклянные бусины.

– Что?

Кармиль подняла взгляд.

Она все еще была серьезна.

На Амелию смотрело ее почти отражение, просто более красивое, более тонкое, более взрослое – и с чуть другими глазами. Яркими. Серо-голубыми, как зимняя река.

Кармиль смотрела внимательно и совершенно точно собиралась слушать, что скажет сестра.

Они обе – фигуры в игре, подумала Амелия. Достаточно весомые, чтобы относиться к ним внимательно и бережно. Достаточно ценные, чтобы приберечь их для хорошей партии. Но – фигуры. Лорд Дамиан прав: она принцесса, а значит, не стоит питать иллюзий, что кто-то относится к ней хорошо просто так, а не потому что ему от нее что-то нужно.

Кроме Кармиль.

И, может быть, леди Бронкль.

– Мне нравится Ивейн Вортигерн, – сказала Амелия осторожно. Это была правда. – И, пожалуй, я бы подумала, хочу я выйти за него замуж или нет. Раз я должна выйти замуж за кого-то. Но, – она сделала паузу, подбирая слова. – Но ты права. Он и его отец слишком много о себе думают. Я хочу испытать его. Их, – поправила она себя. – Как делают в сказках.

– Отправить Ивейна в волшебную страну за платьем? – усмехнулась Кармиль. – Или за головой дракона?

– Нет, это было бы жестоко, – Амелия фыркнула. – Прятки подойдут для первого раза. Пусть ищет меня. А вы мне поможете. Все, – припечатала она. – И Изалотта тоже.

– В доме Вортигернов? – Кармиль приподняла брови, мол, ну и выдумщица ты, сестрица.

– А что такого? – Амелия беспечно пожала плечами и взяла из коробки печенье.

Вкусное.

– Если отец Ивейна так суров, каким кажется в парадных залах, боюсь, он найдет эту шалость не смешной.

Это была странная для нее рассудительность, очень серьезная и взрослая, но Амелия слишком злилась, чтобы остановиться.

– Значит, сделает вывод, что я недостойна стать невестой его сына, – ответила она. – Слишком долго прожила в глуши, слишком часто бродила в одиночестве по старому поместью.

– О, – в голосе Кармиль сквозило радостное удивление. – Я смотрю, моя мягкотелая сестрица поняла, куда она попала.

Кондор исчез на, как он выразился, пару дней и был очень недоволен этим, словно искренне боялся оставить нас одних под присмотром леди Рендалл. Но пришлось: что-то требовалось от него там, в Альбе, из-за чего он не мог вырваться к нам даже на ночь, не говоря уж о том, чтобы сопровождать меня на вечерние встречи с Анитой, Лин и остальными.

Его место занял Ренар, который с каждым днем становился все больше похож на чужака. Он впитывал светские ритуалы быстро, подражал им искусно и лишь дома, когда слуги исчезали из комнаты, становился собой. Тем Ренаром, который рассказывал мне страшные истории и учил танцевать. Я понимала, что так надо – чем меньше вопросов мы вызываем, тем лучше, – но каждый раз, сталкиваясь с этим новым, светским, молчаливым Ренаром, чувствовала себя неуютно.

Чтобы вопросов не было вообще, Кондору стоило взять меня в Альбу с собой – или сплавить тетушкам, но вместо этого он попросил леди Росиньоль, умело изображавшую мою подругу, побыть нашей гостьей в эти дни. Не знаю, в угоду каким именно условностям это было сделано, что по мне – мы все и так запутались крепко, дальше некуда. Арлийское общество, кажется, смотрело на все сквозь пальцы. Или меня действительно защищали чужие имена.

Так или иначе, спрятаться дома ото всех мне удалось только в первый день.

На утро следующего Анита лично явилась, чтобы удостовериться, что со мной ничего не произошло.

Мы как раз сидели в самой большой гостиной – с бледно-зелеными стенами, двумя широкими зеркалами в тонких позолоченных рамах и шелковой обивкой мебели – и я с упоением проигрывала в карты Ренару. Лин наблюдала за нами, чуть щурясь, и изредка подсказывала мне. Я краснела, Ренар ухмылялся, прощая эти подсказки, но даже они мне особо не помогли.

Я проиграла три десерта.

Если я выиграю, Ренар обещал, что мы пойдем кататься на коньках.

Я бы отдала десять пирожных за это.

При виде Аниты я вскочила, отряхивая юбку, на которую упали крошки печенья. Мои карты, раскрытые, остались лежать на столе, и Ренар с интересом к ним потянулся, даже не пытаясь это скрыть.

Лин осталась на месте: она сидела на полу у низкого столика, подобрав ноги. Изумрудное пятно юбки казалось частью интерьера.

Анита замерла в дверях, изучая нас с видом взрослого, заставшего детей за чем-то не слишком правильным, но милым. На ней был прогулочный костюм: плотная юбка и жакет из ярко-синей шерсти. Белый узор вышивки бежал по рукавам, белый воротник блузки выглядывал из-под жакета. Анита улыбалась.

Лакей за ее спиной так и остался стоять, вытянувшись по струнке.

– Я рада, что вы не тратите время на уныние и тоску, милая, – сказала мне Анита и подошла ближе. – Добрый день, леди Росиньоль, чудесно видеть вас в добром здравии.

Лин неохотно поднялась и позволила Аните заключить себя в объятия.

Ренар удостоился лишь короткого кивка и подозрительного взгляда. Я успела заметить, что Анита была вежлива с ним, но лишь потому, что тот шел в качестве приложения ко мне и Кондору.

– Учитесь обыгрывать светских франтов в башни? – Анита понимающе покачала головой. – Неплохая практика.

– Жаль, леди Лидделл пока легко сдается, – отозвался Ренар. Он поднял мои карты, посмотрел на них еще внимательнее и добавил: – В этой партии у нее были высокие шансы.

– А я ее прервала, – Анита грустно поджала губы, словно здесь было, о чем жалеть. – Жаль, жаль. Я, конечно, пришла не просто так, и мне стоит извиниться за свое внезапное вторжение, – быстро сказала она, глядя мне в глаза. – Сядьте уже, милая, вы не ученица в классе, которую поймали на месте преступления. Так вот, я пришла узнать, все ли у вас в порядке… и немного поговорить о делах. Жаль, не получилось застать господина дель Эйве, – она осмотрелась, будто бы искала какие-то изъяны в идеальной комнате, нарушения порядка, следы нашего пребывания здесь. – Но обойдемся без него. Нельзя ли попросить у вас чая, леди Лидделл? – она улыбнулась мне извиняющейся, виноватой улыбкой.

Не напрягаю ли я вас, леди Лидделл, своими просьбами? Ведь вы, кажется, хозяйка здесь и вам стоит проявить гостеприимство.

– Да, конечно, – я только успела сесть – на этот раз в кресло, а не на пол, и вот снова всла, чтобы отдать лакею распоряжение.

Меня проводили три удивленных взгляда, но никто ничего не сказал.

Анита расстегнула жакет и сняла перчатки. Она положила их на небольшую кожаную сумочку, которую поставила на край стола.

Ренар с подозрением смотрел, как она тасует карты и сдает – себе и ему.

– Светские дамы отлично играют в башни и вист, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он, наблюдая за ее руками.

– Конечно, знаете, – Анита сползла с кресла на пол и села, скрестив ноги. Ее юбка, к счастью, позволяла это. – У вас взгляд профессионального шулера, мастер Рейнеке, и в своем доме я бы не пустила вас за стол к честным игрокам.

– Но я в вашем доме, леди Рендалл, – ответил он с отстраненной улыбкой и взял предназначенную ему стопку карт.

– Вы в доме, который снимает некое высокопоставленное лицо, – поправила она. – И вы присматриваете за подопечной этого высокопоставленного лица. У нас есть время, – Анита покосилась на часы, стоящие в углу. – Сыграйте со мной. Пожалуйста.

Ренар приподнял бровь, мол, да неужели?

– Я играю с леди своего круга, – пояснила Анита. – А они следуют некоторым правилам. Вы этим правилам точно не следуете, а я соскучилась по хорошей игре. Ну же! – она сделала приглашающий жест рукой.

На служанку, вошедшую с подносом, они даже не обратили внимания.

Я не ожидала, что Анита окажется вот такой, но во время игры из-под маски любезной, сдержанной и умной светской леди выглянула какая-то другая Анита: она азартно следила за противником, прикусывала губу, когда нужно было подумать над ходом, и улыбалась, если ей везло. Мы с Лин сидели рядом и наблюдали за этим, замирая от волнения, потому что Ренар, кажется, не собирался поддаваться леди.

А леди, возможно, не простила бы ему это.

– Вы азартны, леди Рендалл, – сказал он.

Это была не оценка – факт.

– Очень, – призналась она. – я люблю пари и игры, в пределах разумного, конечно.

– И где он, этот предел?

Ренар наклонил голову набок.

Будто бы флиртовал с ней.

– Там, где игра уходит из-под контроля, – ответила она. – И зависит лишь от удачи. Готовы раскрыться?

– После вас, миледи, – он прижал веер из карт к столешнице, рубашкой вверх, небрежно, и ждал, что Анита решит.

– Если я выиграю, – она посмотрела на соперника, чуть щурясь, – я хочу, чтобы вы приходили ко мне и обыгрывали некоторых людей.

Ренар удивлённо распахнул глаза и нервно постучал пальцами по столу.

– Звучит, как попытка нанять меня в качестве личного шулера.

– Почти, – она подалась вперед. Я почувствовала, как Лин, сидевшая рядом со мной, затаила дыхание. – С той разницей, что вы будете делать это честно.

Ренар рассмеялся в ответ.

– Очень интересное предложение, леди Рендалл, – сказал он. – Я обещаю вам поразмыслить над этим. И научить леди Лидделл играть так, что она станет украшением ваших вечеров. Итак, – он подсмотрел в свои карты еще раз. – Кажется, стоило попросить у вас что-то… Равноценное.

– Возможно, – она посмотрела на карты в своей руке. – Право пользоваться моим гостеприимством, к примеру. И моим влиянием там, где вам понадобится чужое гостеприимство. Без лишних условностей и вопросов.

– Роскошный подарок, – согласился Ренар, щурясь. – Хотя я понимаю, что он удобен не только мне, но и вам.

Он посмотрел на меня и подмигнул.

Анита не стала его переубеждать – и раскрыла карты. Стало понятно, что она проиграла, пусть и с небольшим разрывом. Ренар протянул руку, выражая уважение, и леди Анита ее пожала, не скривившись.

– Чай остывает, – напомнила Лин.

Мне показалось, что ее голос звучал глухо.

– И дела ждут, – Анита встала и отряхнула юбку, почти как я, когда она вошла в комнату. – Хотела бы я сказать, что сегодня вы можете отсидеться дома, леди Лидделл, – сказала она мне. – Но вы нужны мне. Как будущая фрейлина. И мне придется или похитить вас, или забрать всех троих на встречу с леди Аннуин сегодня вечером.

– Отлично, – сказала я, пожав плечами. – А кто такая леди Аннуин?

Судя по взгляду Аниты, мне стоило это знать.

Тот человек, в доме которого Дар пил чай с леди Катариной, Патрик Галахад Вортигерн, герцог Вортигерн, Светлый Лорд Альбы – один из пяти Светлых Лордов-Протекторов, был очень могущественным и влиятельным господином. В Альбе так уж точно.

Древностю его род могл соперничать с дель Эйве – это я узнала из книги, которую Парсиваль подарил мне.

Род Аннуинов был лишь на две ступени ниже Вортигернов, сразу после рода Керидвенн, их знаком была стрела в круге, а главой рода, негласной, женщина – леди Трайя. Место лорда семьи Аннуин пустовало с тех пор, как умер сын леди Трайи – от него остался целый выводок девиц и два мальчика, которые еще не вошли в тот возраст, когда им можно доверить семейные дела. И вдова.

Вдова жила в Альбе и, говорят, несколько лет назад имела успех в свете.

Леди Трайя этой зимой оказалась далеко от семьи и писала очень много писем.

Одно из них заставило леди Катарину, вдовствующую герцогиню д’Альвело, так и не ставшую королевой, смягчиться – и встретиться с Даром.

Еще одно ее письмо могло сделать меня частью свиты принцессы.

Принцессы, которая зачем-то очень была нужна Дару и всем остальным.

Чтобы она написала это письмо, ее нужно было поймать и заставить присмотреться ко мне, как и еще к паре девушек, которых выбрала Анита до меня. А чтобы ее поймать, нам нужно было заманить ее в ловушку – и в этом Анита, увы, не преуспела.

Леди Трайя любила игру на арфе – она сама была блестящей арфисткой в юности, но старость сделала ее пальцы неловкими. Еще она обожала театр – искренне, а не как иные светские леди, которых больше интересовали сплетни, чем разворачивающаяся на сцене трагедия. Леди Трайя предпочитала именно трагедии, запутанные истории о заговорах, интригах и кровной мести, она появлялась на каждой премьере и язвительно комментировала и игру актеров, и саму пьесу, если ей что-то не нравилось.

Выступление Лин задумывалось как приманка, но почтенная леди не приняла приглашение – по каким-то своим причинам. То ли была занята в этот вечер, то ли слухи не врали, и леди Трайя действительно с подозрением и неприязнью относилась к нелюдям разного толка. Даже к полукровкам.

Вести меня в театр Анита пока не хотела.

Не потому что я могла привлечь лишнее внимание, нет: куда больше она опасалась того, что леди Трайя, которую отвлекли от важного дела – от созерцания очередной кровавой трагедии, преисполнится праведного раздражения по отношению к тем, кто решился на подобную дерзость.

Поэтому мы пошли в гости.

Но не к самой леди Аннуин, а в один из тех домов, куда она заезжала по вечерам, чтобы посплетничать, выпить «Лесной крови» и обыграть кого-нибудь в квадрат.

На мраморной лестнице, поднимающейся вверх на два пролета, я держалась за локоть Ренара так, словно без этого рисковала исчезнуть, провалиться, пропасть в мельтешении шелковых платьев, парадных костюмов и волшебных огней. Расшитые бисером подолы поблескивали от каждого движения хозяек, пахло дорогими духами, вином и свежими цветами – вазы с ними стояли то тут, то там. Анита шла чуть впереди, стройная, с прямой спиной, и мне казалось, что она рассекает толпу, как лодка – гладь озера. Драгоценное ожерелье на ее шее стало моим маяком.

Этот дом был огромным, и в нем было слишком много людей.

Свет кристаллов отражался в зеркалах, я видела серебристое пятно своего платья, похожее на осенний призрак из лесной чащи. Мелькали статуи в нишах, картины на стенах и вазы из драгоценных камней – к кому бы в гости мы ни попали, этот таинственный кто-то был очень, очень богат. Богаче лорда Рендалла.

Богаче всех, кого я знала, кроме, пожалуй, короля.

Чем глубже мы уходили в дом, тем меньше становилось людей вокруг. Анита казалась очень уверенной, словно была здесь не раз – я бы не удивилась этому. Наконец, мы оказались в отдаленной круглой зале. Под стеклянным куполом на переплетенных цепях висел единственный фонарь, тускло-оранжевый, и вокруг было неуютно и сумрачно.

Я подумала, что запах гиацинтов мне померещился, но нет: у одной из колонн, прислонившись к ней спиной, словно скучая, стоял Феликс. При нашем появлении принц лениво достал из кармана часы на цепочке, открыл их и, остро улыбнувшись, сделал шаг навстречу Аните.

Их объятия были короткими и формальными. Из-за плеча Аниты Феликс посмотрел на меня, мазнул взглядом по Лин и остановился на Ренаре.

Впрочем, тоже ненадолго.

– Вы вовремя, – сказал Феликс. Он отстранился, но не сразу выпустил руку Аниты. – Не думал, что вас будет так много. Леди Айвеллин, – он подошел к Лин и кивнул ей в ответ на реверанс. – Всегда рад вас видеть. А слышать, – улыбка Феликса стала довольной, – слышать вас рад еще больше.

Он наклонился и шепнул что-то ей на ухо – я видела, как Лин задумчиво хмурится, а потом кивает.

– Не сомневался, – Феликс сощурился. – Очень счастлив, что вы согласны. О, и леди Лидделл, – он приблизился ко мне сграцией танцора. – Маленькая леди Лидделл и ее… – он сощурился, рассматривая Ренара. – И ее – кто?

– Сторожевой лис, если позволите, ваше высочество, – отозвался Ренар и поклонился – так легко, словно с детства умел кланяться принцам.

Я спохватилась и тоже склонилась в реверансе.

Здесь, на чужой территории, в доме, где никому не стоило знать о нашей лжи, конечно, никто не разрешал мне игнорировать ритуалы и условности.

– Я слышал про некого мастера Рейнеке, – голос Феликса был почти мурлыкающим. – Который сопровождает Юлиана дель Эйве в Арли. Но, признаюсь, не ожидал встретить лично, да еще и в таком месте, как это.

– Иногда обстоятельства сильнее нас, ваше высочество, – сказал Ренар, не поднимая головы. – Никогда не знаешь, чего от тебя потребует жизнь.

Я слышала, как Феликс усмехнулся.

– Ну что же, – сказал он, отходя в сторону. – Раз все в сборе и, надеюсь, знают, как себя вести, пожалуй, пришло время познакомить вас, леди Лидделл, с матриархом рода Аннуин. Постарайтесь быть вежливы и не дерзить, – добавил он строже. – Это тот случай, когда остроту вашего языка, к сожалению, не оценят. Если вы понравитесь леди Аннуин, вас тепло примут в и в Арли, и в Альбе.

– А если не понравлюсь? – спросила я и, одумавшись, добавила: – Ваше высочество.

– Если не понравитесь, – он подошел ближе и заставил меня поднять голову, взяв пальцами за подбородок. – Фрейлиной вы все равно станете, но, боюсь, не получите от этого удовольствия.

Словно я и так планировала его получать, подумала я.

Феликс, если и прочитал что-то на моем лице, не подал вида. Он встал между мной и Ренаром и подал мне руку – плавно, галантно и так, что выбора у меня не осталось.

Феликс вел нашу маленькую процессию так же уверенно, как до того нас вела Анита: коридор за коридором, зала за комнатой, мимо людей, зеркал и картин, где-то – уже знакомых, словно мы повторяли пройденный путь. Моя рука лежала на сгибе его локтя, и Феликс время от времени наклонялся, чтобы сказать мне что-то.

К примеру, назвать имя художника, создавшего узор для шелковых обоев.

Или спросить, не слишком ли я волнуюсь, – потому что, на его взгляд, я слишком бледна.

Все остальные оказались позади нас и как-то отдельно, словно Феликс, завладев моей рукой, отсек меня от их общества, не позволяя приближаться и мешать какому-то замыслу, родившемуся в голове.

Он кивал знакомым, улыбался и шел так медленно, что мне не составляло труда успевать за ним, несмотря на длинную юбку и новые туфли.

Лакеи отворили перед нами светлые двустворчатые двери.

Запах гиацинтов, окружавший меня, смешался с запахом табачного дыма, кофе, сандала и брендивайна.

Здесь было мрачнее, чем снаружи. Темные деревянные панели и потолок, зелень сукна на столах, темный бархат задернутых штор на высоких окнах – комната казалась строгой. За тремя круглыми столами сидели, в основном, мужчины, достаточно взрослые, чтобы мне вдруг стало неуютно. Женщины, если и попадались мне на глаза, все были в том возрасте, когда можно публично издеваться над правилами приличия.

На зеленом сукне кое-где тускло блестели стопки золотых монет.

Я обернулась, потому что по спине пробежал холодок, словно кто-то прошел слишком близко. Но за мной никого не было – только дверь, отрезавшая меня от Аниты, Ренара и Лин лучше, чем воля Феликса. Я вздрогнула и, кажется, слишком глубоко вздохнула.

– Сражены наповал, леди Лидделл? – Феликс наклонился и прошептал это мне на ухо.

– Да, – ответила я. – Тем, что у кого-то есть целая комната для…

– Для игр, – Феликс улыбнулся и мягко повел меня вперед, мимо столов и снующих между ними слуг, туда, где в креслах у камина отдыхала компания трех седовласых леди. – Большая власть – большие возможности. Большие ставки – большие проигрыши. Хозяева этого дома принимают тех, кто может позволить себе играть на золото и землю, а такие люди, конечно, ценят комфорт. А вот и моя милая леди Трайя, – его улыбка стала иной – более широкой, открытой, почти искренней.

Сухая старуха в платье цвета зимних сумерек улыбнулась ему в ответ и протянула руку. Вторая ладонь осталась на рукояти трости, выполненной в виде изогнувшего шею фламинго, – вблизи я могла разглядеть резные перышки, выкрашенные розовой краской. Перчатки у леди Трайи были из тонкого серебристого кружева, а пальцы украшали крупные перстни с драгоценными камнями.

К запаху гиацинтов добавился пыльный, тяжелый аромат пудры, и я чуть не чихнула.

К счастью, Феликс пока не собирался переводить внимание леди Аннуин и ее подруг на меня, и никто, кажется, не заметил, как я невольно состроила гримасу.

Огонь в камине бросал на седые волосы оранжевые отблески. Платья были темными, драгоценности – заметными, а взгляды светлых глаз, устремленных на принца, сияли восхищением. Льдисто-синий бархат сюртука, который был на Феликсе сегодня, казался чем-то чужим, словно в комнату вдруг ворвался свежий ветер и перепутал карты.

Обхватив меня за плечи с бесцеремонностью старшего брата, Феликс вывел меня вперед, и три взгляда впились в меня.

Восхищение сменилось удивлением, а удивление – опасным, въедливым любопытством.

– Что за милое дитя ты привел, Феликс? – спросила леди Трайя ласково и растянула губы в фальшивой улыбке.

Сидевшая справа от нее дама наклонилась и, прикрыв лицо кружевным веером, что-то прошептала.

Леди Трайя рассмеялась в ответ, на миг утратив ко мне интерес.

– Осторожнее с красивыми игрушками, малыш, – сказала третья леди – она сидела словно в стороне ото всех, откинувшись на спинку кресла, и держала в руках бокал с чем-то темным и густым, как ликер. – Здесь немало охотников за сокровищами.

– Я не делюсь своими вещами без боя, леди Филиппа, – ответил Феликс, не изменившись в лице. – Вы это прекрасно знаете.

Леди Филиппа покачала рукой с бокалом и рассмеялась. Негромко, но так, что за соседним столом кто-то все-таки обернулся.

– Это леди Мари Лидделл, – представил меня Феликс, и в глазах леди Трайи зажегся вежливый интерес.

Наверное, тоже фальшивый.

– Леди Лидделл – моя гостья в Арли, – продолжил Феликс с сияющей улыбкой. Говорил он негромко, но я очень надеялась, что никто из игроков особо не прислушивался. – И подопечная Парсиваля дель Эйве, перед которым я держу ответ за ее благополучие.

Тонкие брови леди Трайи взлетели вверх.

– Неожиданно, – сказала она удивленно.

Феликс кивнул, явно довольный эффектом:

– Леди Лидделл приехала издалека, – сказал он вкрадчиво. – И, увы, талантами дель Эйве обделена. Я обещал брату и лорду дель Эйве, что помогу ей освоиться при дворе, но вот незадача – вскоре мы должны бы отправиться в Альбу. Вы знаете, зачем, леди Трайя.

Она медленно кивнула и, кажется, поняла все быстрее, чем Феликс это озвучил:

– И вы хотите взять эту юную леди в свиту, которая будет сопровождать вас?

– Я хотел бы, чтобы Мари Лидделл в итоге заняла место рядом с моей племянницей, – сказал Феликс прямо.

Леди Трайя сощурилась и посмотрела на меня уже иначе.

– Похвальная дерзость, – сказала леди Филиппа.

Дама рядом с леди Аннуин, имени которой я все еще не знала, молча поджала губы.

Леди Аннуин же, в улыбке которой мелькнуло что-то хищное, встала и, не особо опираясь на трость, которая, кажется, была нужна ей лишь для вида, подошла ко мне ближе. Запах пудры и пионов защекотал нос сильнее. Кончик трости опустился в паре сантиметров от моих туфель, едва не задев подол. Вблизи было видно морщинки на лбу леди Аннуин и крапинки в ее светлых глазах, и тяжелые от краски ресницы.

– У меня есть пять внучек, – сказала леди Аннуин холодно. – Ни одна из них не имела радости быть в королевской свите, потому что, когда у Арли была королева, еще не вошли в нужный возраст. А сейчас, когда у Альбы вновь появилась принцесса, они уже вышли из того возраста, который можно было бы счесть подходящим, и обзавелись своими семьями. И вот ты, мой мальчик, пользуешься моей слабостью к твоим золотым кудрям и просишь за какую-то…

– Выскочку, – подсказала леди Филиппа из своего угла.

Мне показалось, что щека Феликса дернулась, а в комнате на миг стало тише.

– Юную дурочку, по которой видно, что она – простушка, – леди Трайя погрозила подруге пальцем. Видимо, ей не нравилось, когда ее перебивали. – Кто ты для дель Эйве? – спросила она меня.

– Очень дальняя родственница, – поспешил ответить Феликс.

– О дальних родственницах не заботятся вот так, – леди Трайя укоризненно покосилась на него. – Тем более, такие закрытые люди. Придумайте ложь получше.

Она перевела на меня полный презрения взгляд, и я поняла, что за розовой тростью и запахом пудры прячется почти тот же характер, что и у Присциллы.

Разве что Присцилла, кажется, не была столь тщеславной.

– У дель Эйве много родни, ваша светлость, – сказала я глухо, рассматривая пол. – История их рода уходит в глубины времен, а побеги распространились по всему северо-западу Ангрии. Я из северных графств, – продолжила лгать я – это даже получалось легко, но я чувствовала, как холодеют пальцы и ноги становятся слабыми. – Не знаю, что лорд Парсиваль обещал моему отцу, но вот это, – я коснулась зачарованной серьги, – знак, что он – мой патрон.

– Для северных графств, милочка, у тебя слишком чистый выговор!

– Я училась в хорошей школе, ваша светлость, – я коснулась юбки и сделала книксен.

Трость поднялась и опустилась, все-таки прижав краешек подола к полу. На секунду, не более, но и этого хватило, чтобы я вздрогнула.

– И как же называлась эта школа? – лицо леди Трайи приблизилось к моему.

От страха это вылетело у меня из головы. Пальцы судорожно сжали юбку.

Анита это продумала, совершенно точно, и я знала название графства и пансиона, но что, если леди Трайя вздумает выпытывать у меня подробности, которых я не знаю и не могла знать? Имя директрисы, к примеру, или то, какой предмет нравился мне больше всего.

Феликс и не думал мне помогать.

Не хотел или сам не знал, как выкрутиться? Ждал, что я сама отвечу то, что обязана знать?

Что бы сделал Кондор на его месте?

– Враний дол, ваша светлость, – ответила я.

– Это многое объясняет, – леди Трайя удовлетворенно хмыкнула.

С моих плеч словно свалилась каменная плита. Я судорожно вздохнула, почти всхлипнула, и запах пудры и пионов все-таки заставил меня чихнуть.

Леди Филиппа рассмеялась. Та, безымянная, другая, застыла, делая вид, что ничего не произошло.

На лице Феликса появилась удивленная, чуть кривая улыбка. Он смотрел на меня так, что было не ясно: смешно ему или он собирается свернуть мне шею сразу, как мы выйдем отсюда?

Леди Трайя чуть задрала подбородок и покачала головой. Наши взгляды были почти на одном уровне, и в глазах старой леди я не видела ничего дурного.

– Вы чихаете, как котенок, – сказала она и протянула мне платок. Белый, мягкий, с узкой полоской кружева по краям. На этом ее интерес ко мне закончился. – Хорошо, дорогой, я замолвлю при случае словечко за вашу… подопечную, – сказала она Феликсу, медленно подходя к нему, чтобы подставить щеку для прощального поцелуя. – Но многого не ждите. Ни ты, ни твой брат, ни его дружок дель Эйве. Ни от нее, – она кивнула в мою сторону. – Ни от Катарины. И зачем вам понадобилось ворошить все это? – проворчала она, пока садилась в свое кресло, опираясь на руку Феликса.

Тот не ответил ничего.

Мы вышли с черного хода, на какие-то задворки, освещенные чадящими фонарями с живым огнем. Стражник, привыкший, видимо, к подобному, не обратил на нас ровно никакого внимания: мало ли, кто покидает господский дом тайно и второпях.

К счастью, Феликсу хватило такта не мучить меня долго. Он не предлагал мне вина или партию в карты, не собирался даже демонстративно разгуливать со мной по залу до конца вечера – просто передал меня Аните, как куклу, которая больше не нужна в постановке, и растворился в толпе.

Я так и не поняла, был он разочарован или нет, прошла я испытание – или провалила. Но у меня не было сил думать об этом: я хотела лишь оказаться подальше отсюда. Где-нибудь, где свет не слепит глаза, где меньше голосов, ушей, глаз, платьев и чужих отражений.

Экипаж Аниты подхватил нас у ступеней черного хода. Леди Рендалл кивнула вознице и положила руку мне на плечо.

– Я не могу сопровождать вас, – сказала она, словно извинялась. Возможно, даже искренне. – Мой муж скоро будет здесь, и я должна держаться рядом. Вы молодец, леди Лидделл, – добавила она, нежно сжав мою руку.

В полумраке я видела тень улыбки на ее лице, но не могла найти в себе силы улыбнуться в ответ.

Жаль, Феликс ушел, думала я, ушел раньше, чем я спросила то же, что леди Аннуин: зачем им все это понадобилось?

Почему-то этот вопрос не приходил ко мне в голову, словно я не могла смотреть на вещи с такой стороны.

Может быть, потому что некому было указать мне на то, что она существует?

– До завтра, леди Лидделл, – Анита порывисто обняла меня на прощание, махнула Лин, которая уже спряталась от холода в глубине закрытого экипажа. – Увидимся, леди Айвеллин. И с вами, мастер Рейнеке.

Ренар поклонился, улыбаясь тонко и хитро, под стать своему имени – а потом подал мне руку, помогая забраться в экипаж.

Там было самую малость теплее.

Дверь захлопнулась. Кристалл, прикрепленный к потолку, тускло засиял. Кони тронулись, и карета чуть дернулась.

Ренар снял треуголку и посмотрел на меня, плотно сжав губы. В нем уже не было ни шутовского веселья, ни затаенной хитрости, только усталость и немного жалости.

Лин, сидевшая рядом со мной, осторожно взяла меня за руку и сжала мои пальцы.

Я знала, что ее колдовство не могло действовать на меня, но почему-то вдруг стало спокойнее.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что, леди Лидделл, – мягко ответила Лин. Капюшон закрывал ее лицо так, что я видела лишь улыбку и острый подбородок. – Я лишь проявляю участие, как и положено доброй подруге.

Ренар достал из кармана пальто что-то, завернутое в платок, и протянул мне. Там оказался кусок кекса с орехами, рассыпчатый и очень ароматный. То, что было нужно, потому что я не ела ничего с самого обеда.

– Это чтобы ты не думала, что мы забыли о тебе, стоило тебе исчезнуть за дверью, – сказал Ренар.

– Спасибо, – ответила я.

И не без сожаления отпустила руку Лин, чтобы расстелить платок на коленях и снять перчатки.

Осталось надеяться, что Анита не будет ругать меня за крошки на бархатной обивке кресел.

Окна были задернуты шторками, поэтому, когда экипаж остановился, никто из нас не придал этому значения. Только Лин выглянула в окно. Ей пришлось дохнуть на него и протереть рукавом.

– Там ограда, – сказала она. – Наверное, ждем, чтобы пропустить кого-то, у кого на карете герцогский герб.

Я пожала плечами. Остатки кекса интересовали меня куда больше, чем все остальное.

Снаружи раздались шаги и голоса, а потом дверь открылась, заставив нас обернуться, а меня – вздрогнуть. Вместе с холодным воздухом в карету проник Феликс. Он махнул рукой кому-то, кто остался там, снаружи, бросил вознице бесцеремонный приказ ехать дальше и, устроившись рядом с Ренаром, напротив меня, захлопнул дверь.

Трость в виде фламинго прижималась к его колену.

Фиолетовый плащ был оторочен серебристым мехом по краю, почти как кружевом.

Пахло гиацинтами и морозом.

Феликс сощурился и обвел нас веселым взглядом, улыбаясь так светло, словно не совершил только что похищение – я была уверена, что теперь едем мы совсем не туда, куда должны были.

– Знаете, леди Айвеллин, – сказал принц, сдвигая трость в сторону Лин так, что она почти коснулась ее подола. – Я очень не люблю, когда от меня сбегают, не предупредив. Конечно, – продолжил он доброжелательно. – Планы на вечер могут поменяться, я все понимаю, но вы могли хотя бы сказать мне об этом, – он покачал головой.

Улыбку сменила капризно-печальная гримаса.

Как же, подумала я, вы же сами сбежали от нас, ваше высочество.

Но, конечно, ничего не сказала. От присутствия Феликса здесь, в тесном пространстве кареты, мне было не по себе.

Ренару, кажется, тоже.

Лин откинула капюшон и покорно опустила взгляд.

– Я должна сопроводить леди Лидделл домой, мой принц, и после этого…

– У леди Лидделл и без вас есть отличная компаньонка, – перебил ее Феликс, наклонив голову в сторону Ренара. Голос был холодным. – Способная, как я заметил, и раздобыть леди ужин, и отвезти ее домой. Вы разочаровали меня, леди Росиньоль, – сказал он с подчеркнутой печалью. – Но ради улыбки на бледном личике леди Лидделл я готов сменить гнев на милость. Если леди Лидделл окажет мне любезность.

Он замолчал, явно ожидая вопроса, но мы, все трое, дружно молчали.

Видимо, никто не знал, о чем лучше спрашивать.

– Посмею предположить, ваше высочество, – нарушил молчание Ренар, подчеркнуто рассматривая треуголку, которая лежала у него на коленях, – что леди Лидделл стоит улыбнуться.

– Вымученная улыбка – все равно, что поцелуй, сорванный насильно, – оскалился Феликс. Я не видела его глаз, но, кажется, чувствовала взгляд, застывший на моих губах. – Нет, я лишь предлагаю всем вам побыть сегодня гостями… у одного моего друга. Ничего предосудительного и неприличного, не пугайтесь, дорогая, – со смешком добавил он, словно угадав мои мысли. – Всего лишь камерный вечер, на котором, как я надеялся, леди Айвеллин развлечет нас музыкой. Видите ли, – сказал он, повернувшись к Ренару, словно нашел в нем собеседника более достойного, чем я. – Хозяйку дома, в который я хочу вас пригласить, мало что радует в этом мире. Музыка и живопись, а еще хорошее вино – те немногие вещи, что способны вызвать ее улыбку. Как хороший друг, я стараюсь приносить радость и, надеюсь, леди Лидделл оценит мое усердие в этом, смягчится и найдет в себе достаточно милосердия, чтобы принять приглашение.

Я посмотрела на Ренара, надеясь прочитать на его лице правильный ответ, но нашла лишь такую же рассеянность.

– А если… если я откажусь, ваше высочество? – спросила я, глядя в глаза Феликсу.

– Я приму отказ, понимая, что вы, должно быть, устали, – ответил он. – Но расстроюсь, а еще заберу у вас леди Айвеллин. Уже не на правах гостьи, а как музыканта, нанятого развлекать публику.

– Мне кажется, – я сощурилась, – вы меня шантажируете.

Губы Феликса изогнула тонкая, чуть кривая улыбка.

– Можно сказать и так, леди Лидделл, – признался он. – Использую все возможные способы, чтобы, наконец, появиться рядом с вами где-то, где нас увидят, заметят и поверят в нашу с вами ложь. Ну так что? – Феликс обвел нас взглядом. – Я отпущу вас чуть после полуночи, дорогая, – добавил он, коснувшись моей руки пальцами. – И обещаю пару интересных знакомств.

Антея сказала, что Феликса бояться не стоит: он не причинит вреда, зная, что за моей спиной стоит вся семья дель Эйве, а не только Кондор. Но это не помешает ему раз за разом проверять меня и играть, как кот, который охотится за лентой в руке хозяина. И чем яростнее я буду сопротивляться и фырчать в ответ, тем дольше игра продлится.

Соглашаться на авантюры, мягко определяя границы, сказала Антея, лучший способ быстро надоесть кому-то вроде Феликса. Принимать невинные подарки и находить весомый повод отказаться от того, что внушает опасения, – самая правильная стратегия. Куда лучше стеснения или взбрыкиваний, на которые можно разозлиться.

Злить Феликса я бы не хотела.

Поэтому я согласилась.

Феликс удовлетворенно улыбнулся и откинулся на спинку сиденья.

Я поймала легкий кивок Ренара и позволила себе выдохнуть.

– Вас ждет чудесная арфа, – сказал Феликс, рассматривая Айвеллин из-под полуопущенных век. – Работа кого-то из полукровок, старая, очень. В свое время мне стоило большого труда раздобыть ее.

– Право слово, – ответила Лин, опустив взгляд. – Не стоило так…

– Это был мой подарок Вивиане, когда она училась играть, – перебил ее Феликс. – Жаль, из этого не вышло ничего путного, а заставлять такой инструмент молчать – преступление. Поэтому я нашел ему достойного исполнителя, – он коснулся рукой груди и чуть наклонил голову, отдавая таланту Лин должное. – Ничему не удивляйтесь, – добавил он, обводя нас всех взглядом. – У хозяйки дома свои взгляды на прекрасное.

– Нас точно будут рады видеть, ваше высочество? – на всякий случай спросила я.

Феликс, кажется, посмотрел на меня почти с презрением:

– У вас есть сомнения, дорогая? – спросил он почти ядовито. – Пока вы пользуетесь моим расположением, вас рады видеть везде, где я появляюсь. И чем больше я демонстрирую свое к вам расположение, тем больше радости вызывает ваше появление где бы то ни было, – он лениво одернул шторку и выглянул в окно, словно там можно было хоть что-то разглядеть. – Мы почти на месте. Мастер Рейнеке, – Феликс повернулся к Ренару. – Проследите, чтобы леди Росиньоль не ударилась, когда мы будем выходить из кареты. Ее руки нам сегодня очень нужны.

Сначала мне показалось, что дом не жилой. Окна были темны, даже фонарь над крыльцом не горел, и по ступеням я поднималась осторожно, опираясь на руку Феликса. Тяжелый дверной молоток глухо ударился о резную дверь.

Она открылась быстрее, чем я ожидала, и с замерзшей темной улицы на окраине богатого квартала Арли, я попала в просторный холл, скупо освещенный, словно хозяева дома экономили на свечах и кристаллах.

Дверь открыла горничная, которая тут же исчезла в тени, позволив нам осмотреться.

Пахло воском, розами, дымом и, кажется, ладаном, отчего мне на минуту показалось, что я попала в часовню – оттого здесь так тихо и темно. С высокого потолка свисала на цепях люстра, не с кристаллами, как я уже привыкла – с несколькими свечами, отблески которых дробились в хрустальных подвесках.

Ренар помог притихшей Лин снять плащ.

Феликс выжидающе смотрел на меня. Трость он прислонил к стене, рядом с вешалкой, на которой уже висело его фиолетовое пальто.

Я расстегнула фибулу у ворота, и шерстяная накидка, которая сегодня была моей верхней одеждой, осталась в руках принца. Я поежилась. То ли здесь и правда было прохладно, то ли я нервничала.

Феликс подхватил трость и сделал нам знак следовать за ним.

Лин схватила меня за руку, и я вздрогнула от неожиданности.

– Все в порядке, леди Лидделл? – спросил принц, не оборачиваясь.

– Все прекрасно, ваше высочество, – ответила я.

– Если не считать того, что здесь пахнет бхартским табаком, – сказал Ренар.

Его голос был очень серьезен, а глаза – нехорошо сощурены.

– Ну что же, – Феликс с улыбкой остановился. – Я говорил, что у хозяйки дома свои взгляды на прекрасное. И на гостеприимство тоже.

Клюв фламинго указал куда-то наверх, туда, где заканчивались ступени деревянной лестницы. Перила оплетала гирлянда из лент, плюща и подвядших роз.

– Что такое бхартский табак и чем он отличается от обычного? – спросила я у Лин, когда мы поднимались.

Феликс, если и услышал вопрос, предпочел его игнорировать.

– Дурман, – ответ был коротким. Лин смотрела не на меня, а себе под ноги, но мою руку сжимала все еще крепко.

– Безобидный, но неприятный, – тихо отозвался Ренар. – Особенно на утро.

– А у вас отличное чутье, мастер Рейнеке, – сказал Феликс.

Он остановился рядом с картиной в серебристой раме, не знаю, случайно или намеренно, но теперь пройти мимо не удалось бы. Мой взгляд зацепился за алое пятно – кусок струящейся ткани, который прижимала к груди полуобнаженная хрупкая девушка на холсте. В полумраке, чуть оранжевом, искажающем цвета, ее кожа все равно казалась белоснежной. В руке, протянутой к зрителю, была веточка с белыми цветами.

– У вас отличное чутье, – повторил Феликс. – И, видимо, богатый опыт.

– Не без того, ваше высочество, – согласился Ренар.

– Чудно, – Феликс развернулся и шагнул на ступень выше. – Значит, вы убережете леди Лидделл от опасных соблазнов, которые могут ей встретиться. Не задерживайтесь, это не лучший портрет Вивианы. Подлинные сокровища скрыты от глаз случайных гостей в глубине дома.

– Это… хозяйка? – поняла я.

– Да, леди Лидделл, это портрет хозяйки дома. Будь ваше образование чуть лучше, возможно, вы бы увидели больше, но…

– Это ланнан-ши, – перебила его Лин, и Феликс, чуть повернув голову, нахмурился. – Злая фэйри цветущих яблонь. Очаровывает поэтов и юношей, чтобы выпить их кровь.

– Спасибо за лекцию, леди Росиньоль, – небрежно бросил принц.

Запах ладана усилился, сквозь него проступил еще один – чуть сладковатый и тяжелый, от которого хотелось чихать. Мы вошли в зал, просторный и потому еще более сумрачный, чем коридор, с высокими окнами, которые были закрыты плотными занавесками из темного бархата. В самом центре, в кругу сдвинутых кресел и стульев, стояла арфа, а вокруг нее, прямо на полу – несколько подсвечников и фонарей. В них свечи не горели, только в еще одной громоздкой люстре.

Фрески на стенах переплетались в полустертых, словно выцветших узорах.

Я так и не поняла, гостиная это или бальный зал, превращенный в гостиную, потому что хозяева не хотят давать балы.

Нам навстречу поднялся светловолосый мужчина, в котором я не без удивления узнала Андре Форжо. Он скользнул вперед со странной, неестественной плавностью, держа в одной руке тонкую, длинную курительную трубку, от кончика которой поднимался дымок. Светлый жилет под сюртуком был расстегнут, а узел шейного платка ослаблен.

– Ох, мой принц, – голос Форжо звучал глухо, а слова казались растянутыми. – Без вас этот вечер был бы несовершенным.

Он манерно поклонился, и мне показалось, что Феликс презрительно дернулся.

– Не сомневаюсь, – сказал он сдержанно, но внимание Форжо переключилось на меня.

– Зеленоглазая фея! – воскликнул он восторженно, как пьяный, и подошел ближе. – Как странно и приятно видеть вас в сей обители теней!

Форжо склонился в поклоне, почти неуклюжем, и схватил меня за руку быстрее, чем я успела отойти в сторону. Тени на его лице казались гротескными, темные глаза странно блестели. Он медленно и манерно приблизил мою руку к своим губам и поцеловал пальцы сквозь перчатку.

Мне показалось, что на миг стало так тихо, что удар трости об пол прозвучал как выстрел.

– Хватит, Андре, – кто-то незнакомый чуть отвел Форжо в сторону, осторожно обхватив его за плечи, и отнял у него трубку.

Форжо откинул голову назад и рассмеялся, очень искренне, как ребенок.

– Действительно, – сказал Феликс. – Хватит. Уведи его, Саймон. Ему стоит освежиться.

Он сделал какой-то жест рукой, и незнакомый темноволосый мужчина повел Форжо прочь из зала.

– Бхартский табак, – голос Ренара раздался над моим ухом, и я вздрогнула. Его рука мягко коснулась моей спины. – Будь осторожна.

Я кивнула, не оборачиваясь.

Люди, которые сидели на стульях и в креслах вокруг арфы, смотрели на нас, а я разглядывала их, пытаясь понять, кем они приходятся Феликсу и что их связывает?

В крепкую дружбу я почему-то не верила.

– Господа, я привел арфистку, – Феликс вывел Лин вперед, за руку, как выводят в центр круга партнершу по танцу. Лин поклонилась, чуть придерживая зеленую юбку. – Леди Айвеллин Росиньоль любезно согласилась побыть сегодня моей гостьей и развлечь нас своей блестящей игрой. Райнэ, – Феликс кивнул молодому мужчине, почти юноше, вряд ли старше меня, светловолосому и улыбчивому, и тот вскочил со своего места. – Поручаю леди Айвеллин вашей заботе. Вы поймете друг друга, как музыкант музыканта.

Райнэ подошел ближе, чтобы поклониться Лин и взять ее за руку. На нем не было сюртука, и белые рукава рубашки с вышитыми широкими манжетами почти светились.

– Пойдемте, – сказал он, протягивая Лин руку. Голос был звонким и мелодичным. – Я покажу вам, где можно подготовиться.

– Это Барт, – Феликс небрежно махнул в сторону некого строго и сдержанно одетого господина, который сидел, сцепив руки на коленях и рассматривая все вокруг с недовольным видом.

У Барта были коротко остриженные русые волосы, чуть завивающиеся на макушке, и яркая брошь на шейном платке – крупный блестящий камень. При звуке своего имени он поднял голову и еле заметно кивнул. Тонкие губы растянулись в улыбке, сквозь которую все равно проступало недовольство и презрение.

– Это Беата, – продолжил Феликс, сделав пару шагов вперед и замерев за спинкой кресла, в котором сидела высокая худая брюнетка. Красное платье оставляло плечи открытыми, и я видела россыпь родинок у нее на ключицах. – И Лави.

– Лавиния, – поправила девушка из соседнего кресла.

Она запрокинула голову, отчего темные кудряшки рассыпались по малиновому бархату.

– Хорошо, Лавиния, – Феликс не стал спорить и лишь коснулся пальцем ее носа, на что девушка рассмеялась. – И, наконец, Вивиана.

Хрупкая, невысокая, в темно-красном бархатном платье, хозяйка дома встала, схватившись за руку принца, и потянулась, чтобы поцеловать Феликса в щеку. Ее темные волосы были схвачены лишь тонкой жемчужной нитью и свободно падали до пояса. Когда Вивиана подошла ближе вместе с Феликсом, я подумала, что она, возможно, действительно фэйри – настолько тонкой она была, настолько неестественно большими казались глаза на ее скуластом лице. Но в таком случае, наверное, Феликс знал бы об этом, ведь так?

И потом, фэйри в таком большом городе, как Арли, прижилась бы с трудом.

Насколько я вообще знала что-то о фэйри.

– Это мои гости, дорогая, – сказал Феликс, чуть склонившись к спутнице – Вивиана едва доставала ему до плеча. – Леди Лидделл и мастер Рейнеке.

– Та самая леди Лидделл, которую ты выгуливал к своему папочке, как ручную собачку? – спросила она равнодушно. – Надеюсь, Андре не напугал ее, и она не сбежит посреди вечера, – голос Вивианы звучал чуть хрипло, словно она была простужена. – Было бы обидно лишиться твоей компании так быстро.

– Поверь, дорогая, леди Лидделл – очень смелая молодая дама, – ответил Феликс с улыбкой. – И с твоего позволения я покажу ей дом, пока арфистка готовится.

– Покажи, – Вивиана смотрела прямо на меня, изучающе, пристально, словно пыталась что-то для себя понять или решить. – Пусть развлечется. А я попрошу Саймона позвать слуг. Нужно здесь проветрить, миледи, – добавила она, обращаясь ко мне. – И зажечь свечи.

– У женщин этого мира очень разные увлечения, леди Лидделл, – сказал Феликс. – Одни занимаются домашним хозяйством, другие растят детей, третьи увлечены магией. Кто-то вышивает, кто-то музицирует. Вивиана склонна к искусствам. И, как вы могли заметить, собирает вокруг себя то, что находит прекрасным.

Но вкусы у нее весьма специфичные, подумала я.

– Мы сходимся с ней в некоторых взглядах, – Феликс толкнул дверь тростью, и мы вошли в узкую галерею, освещенную тусклым кристаллом над дверью. – И пережили рядом некоторые несчастья. Этого достаточно, чтобы я относился к ней с теплом и прощал причуды. Даже если они пугают или удивляют меня.

– Как бхартский табак? – спросил Ренар.

– Например, – Феликс щелкнул пальцами – кристаллы в трех люстрах вспыхнули, освещая картины, висящие на стенах. – Было бы лицемерием обвинять в слабости того, с кем ты эту слабость разделял. Вы разбираетесь в искусстве, мастер Рейнеке?

– Все зависит от того, что понимать под искусством, мой принц, – ответил Ренар с улыбкой и, обведя галерею взглядом, добавил, не скрывая удивления: – В живописи, увы, я совершенно не разбираюсь.

Перед нами были портреты. Вивиана верхом на прекрасной белой лошади, полностью нагая, прикрытая лишь водопадом темных локонов. Вивиана в доспехах, с мечом в руке, на фоне пылающего города. Вивиана с фонарем на перекрестке. Вивиана в белом в окружении свечей. Вивиана и розы, Вивиана и красное яблоко, Вивиана и горсть винограда в руке, Вивиана среди руин и в цветущем саду – десятки портретов хозяйки дома, разных, странных, ярких, как она сама.

Это было бы красиво, если бы не казалось настолько жутким, что я поежилась под десятком взглядов, нацеленных на меня, словно я зашла в святая святых без спроса – и меня были не рады здесь видеть.

– А вы, леди Лидделл? – спросил Феликс. – Вы разбираетесь в живописи? Научили ли вас этому в вашей школе?

Я лишь покачала головой в ответ.

Разбиралась ли я в живописи?

Сложно сказать.

Я любила историю искусства и без труда могла бы назвать десяток любимых художников – там, в своем мире. Здесь, в мире чужом, я могла, наверное, сказать, что мне нравится, а что нет. Действительно, как школьница.

– Впрочем, конечно, о чем я, – театрально вздохнул Феликс и прошел чуть вперед, покачивая тростью. – Они висят здесь не для того, чтобы кто-то вроде вас, леди Лидделл, мог оценить изящество деталей и красоту мазков. Или работу со светом и цветом, которая, как по мне, кое-где откровенно слаба. Ланнан-ши предпочитают поэтов. У Вивианы сейчас период художников. Ей нравится смотреть на себя чужими глазами, и вот результат.

– Но она не фэйри, – растерянно сказал Ренар.

Словно на минуту начал сомневаться в обратном.

– Конечно, она не фэйри, – усмехнулся Феликс. – Это не мешает ей вдохновлять. Они все живы, эти художники, но за каждой картиной – разбитое сердце. А вас не проведешь, мастер Рейнеке, – принц сощурился. – Даже чарами гламора.

– Я просто хорошо разбираюсь в людях и в способах дурить им головы, – ответил Ренар. – Ваше высочество.

Ухмылка Феликса стала шире:

– Я учту это, – пообещал он. – Если вы налюбовались, мы можем идти дальше.

– Я бы не хотел обидеть гостеприимную хозяйку, – сказал Ренар. – Но от этих портретов у меня мороз по коже.

Я была с ним полностью согласна, но у меня не хватило смелости это сказать.

Феликс рассмеялся и сделал нам знак следовать за ним.

– У меня тоже, мастер Рейнеке. Я склонен к самолюбованию, но, пожалуй, десяток моих портретов в одной комнате вывел бы меня из себя. Зеркала – вот мой выбор, – он распахнул перед нами дверь и остановился, пропуская меня.

Так близко, что я словно прошла рядом с цветущим гиацинтом.

– Зеркала лгут тебе лишь в той мере, в которой ты позволяешь им лгать, – сказал Феликс. Его дыхание коснулось моей щеки. – Чего не скажешь о льстивых поклонниках.

С того момента, как мы поднялись по лестнице мимо портрета ланнан-ши, мне казалось, что чего-то не хватает. Чего-то привычного.

Сейчас я поняла, что дело не в тусклом свете и молчаливых, почти призрачных слугах. И не в пустоте, которая проступала сквозь богемную роскошь.

За все время здесь я ни разу не встретилась со своим отражением.

– В этом доме нет зеркал, – сказала я.

Ренар посмотрел на меня удивленно и моргнул, словно тоже только что понял это.

– Надо же, леди Лидделл, а я все ждал, когда же вы это заметите, – ехидно сказал Феликс. – Но вы не совсем правы.

– Леди Вивиана хранит карманное зеркальце в ящике туалетного столика? – улыбнулся Ренар. – Чтобы видеть свои глаза, когда наносит на них краску.

– Хорошая попытка, но нет, – Феликс снова пропустил меня вперед. – Вивиана так не любит свои прекрасные глаза, что скорее разобьет зеркало, чем будет рассматривать их. А об осколки слишком легко порезаться. Хотя иногда мне кажется, что она носит один из них в глазу…

– А второй – в сердце, – подхватила я.

– Верно, дорогая.

Феликс приобнял меня за плечи, направляя. Каблуки звонко ударялись об пол. Вокруг было темно – ровно до тех пор, пока принц не ударил тростью о пол – дважды. Кристаллы вспыхнули фиолетовым и желтым, на белый мрамор легли цветные блики и глубокие, острые тени.

Вытянутые вперед крошечные руки, стрекозиные крылья и крылья бабочек, рожки и заостренные ушки на маленьких головках, веточки, дубовые листья – вокруг большого овального зеркала была самая странная, самая безумная и самая красивая рама, которые я только видела. Казалось, художник, который создал ее, заколдовал рой фэйри, превратив их в крошечные мраморные фигурки.

Одна из каменных ладоней держала фонарь с кристаллом – тем самым, который отсвечивал фиолетовым.

Кроме зеркала в круглой комнате не было больше ничего.

Я услышала, как Ренар тяжело вздохнул.

– Впечатляет, да? – Феликс подошел к нему и похлопал по плечу. – Оно обычное, леди Лидделл, не бойтесь. Только чары прочности, без которых, боюсь, этот шедевр гэлльских стекольщиков рискует превратиться в гору драгоценного мусора.

У наших отражений были фиолетовые отсветы на лицах, а за спинами, казалось, сгустились тени. Здесь, в паре шагов от зеркала, можно было разглядеть выражения лиц у фигурок, все их улыбки и усмешки, лягушачьи лапки вместо изящных ног, клыки, спрятанные в крошечных ртах. Кто бы ни создал это зеркало, подумала я, он знал, что такое фэйри.

– Работа мастера Вертиго, – не без гордости сказал Феликс. – Почитайте потом о нем, леди Лидделл. Этому зеркалу пара веков, и оно стоит дороже всего остального здесь. Я купил этот дом из-за него.

Отражение Ренара повернуло голову к принцу.

Феликс лениво махнул рукой:

– А Вивиана живет здесь, потому что нужно же ей где-то жить, – бросил он и пожал плечами.

– А вам нужен дом, куда можно сбегать? – спросил Ренар.

– Вы слишком умный, мастер Рейнеке, – Феликс почти оскалился. – И это начинает меня раздражать.

– Я не скажу никому, – пообещал Ренар и поклонился, вложив в этот жест столько шутовства, что я испугалась, не разозлится ли Феликс.

Феликс невозмутимо достал из кармана часы, прикрепленные к тонкой цепочке.

– Пора, – сказал он, хлопнув серебряной крышкой. – Райнэ уже должен проверить арфу. Надеюсь, леди Айвеллин правильно истолковала мою просьбу, – сказал он и окинул нас спокойным взглядом. – Улыбайтесь, леди Лидделл. И не шарахайтесь от меня. А то ланнан-ши первая раскусит нашу с вами маленькую ложь.

Андре Форжо сидел на диване рядом с юношей, которого звали Райнэ: глядя на них, я думала, не подбирает ли Феликс себе окружение из тех, кто похож на него, как брат или неверное отражение? Андре явно стало лучше, он притих и успокоился, жесты утратили неестественную плавность, а взгляд – странный, бешеный восторг. Иногда Форжо что-то говорил, чуть наклоняясь к Райнэ, а тот улыбался, но в его позе, в том, как он старательно он изучал узоры на паркете, сквозила неприязнь.

Или мне так казалось, потому что Форжо действительно меня напугал.

И продолжал пугать: слишком уж пристально он смотрел в сторону нас с Феликсом время от времени. Смотрел – и тут же говорил что-то Райнэ, и тот тоже начинал смотреть на нас, но тут же смущался и отводил взгляд.

Мне было неуютно, как прилежной школьнице на вечеринке старшекурсников.

То, что мне пришлось сидеть рядом с Феликсом как его полноправной спутнице, только больше меня нервировало. Я боялась лишний раз пошевелиться – вдруг шелест платья вызовет раздражение принца?

Но куда больше и Форжо, и Феликса, и Вивианы, лениво покачивающей рукой, в которой она держала хрустальный бокал с красным, как бархат ее платья, вином, меня пугала мысль о том, что скажет Кондор, когда узнает обо всем.

Тонкие пальцы Лин ласково коснулись струн арфы, стоящей посреди круга свечей. Райнэ подался вперед, словно потерял интерес и к Форжо, и ко мне, и к паркету. Я заметила, как на его лице загорается искренний интерес, а пальцы, лежащие на коленях, дергаются и начинают отстукивать ритм.

Форжо это тоже заметил. Он сощурился и расслабленно закинул ногу на ногу, губы сложились в скучающую светскую усмешку: ну, впечатли меня.

Точно такая же усмешка была на лице Барта.

Вивиана полулежала в своем кресле, закинув ноги на скамеечку.

Она поменяла жемчужную нить на ожерелье из крошечных красных камней, которые казались каплями крови, застывшими на светлой коже.

– В музыке вы тоже не разбираетесь, – прошептал Феликс мне на ухо.

Я вздрогнула.

Кожа покрылась мурашками, и между лопаток стало щекотно.

– Совершенно не разбираюсь, – тихо ответила я, не поворачивая головы.

– Честность похвальна.

Он отстранился.

Мне показалось, что запах гиацинтов будет преследовать меня всю ближайшую неделю.

Я очень хотела, чтобы Лин как можно скорее закончила играть, мы сели в экипаж или просто сбежали отсюда, ушли пешком через заснеженный, темный Арли и спрятались в глубине чужого особняка. Но выбора не было – и я приготовилась слушать. Столько, сколько придется.

Лин вытащила шпильки и расплела косы, их шелк, перекинутый через плечо, золотился в отблесках свечей. Она сейчас и правда была похожа на одну из тех волшебных дев, которые заманивают путников песней в чащу или морскую пучину, разве что не пела, а играла: губы были плотно сомкнуты, глаза закрыты, брови чуть нахмурены, словно Лин сосредоточилась на мелодии, как на заклинании. Печальная и неспешная, эта мелодия звала за собой, медленно уводила – я и не заметила, как мир вокруг перестал существовать, отступил в тень, оставив меня наедине с потоком мыслей.

Я подумала, что леди Аннуин, должно быть, не совсем неправа: она видит меня насквозь, и ее едкие слова справедливы. Я заслужила их, потому что была выскочкой, ошибкой в расчетах, жалкой помехой, глупой маленькой девочкой, неспособной выполнить простейшие задания и просьбы.

Антее скоро надоест со мной возиться, думала я, она устанет от моей необязательности и непроходимой тупости – и никакие долги перед Кондором не заставят ее учить кого-то настолько бездарного, как я. И сам Кондор, что он скажет, когда узнает, где я сегодня провела вечер? Что он сделает? Разозлится? Отчитает меня? Будет неделю ходить с ледяным взглядом и молчать?

Я почувствовала, как краснею от стыда, словно мне семнадцать, и я стою перед дверью в подъезд, чуть пьяная от первого в жизни бокала вина. Мне стыдно, весело и страшно, на телефоне с десяток пропущенных от матери, я кутаюсь в косуху с чужого плеча.

Щекам вдруг стало жарко, в горле запершило, но я боялась кашлянуть, боялась пошевелиться, словно стыд придавил меня к земле.

Кожу на груди обожгло холодом. Такой же холод поднялся вверх, к ключицам, обхватил шею – и исчез, когда я вздрогнула и очнулась.

Мелодия по-прежнему бежала из-под пальцев Лин.

Свечи выгорели и оплавились, то тут, то там на паркете расплывались ровные восковые лужицы. Огни на фитилях тянулись вверх ровными, длинными лепестками, и ни сквозняки, ни движения рук Лин не могли заставить их затрепетать или погаснуть.

Лин играла так же – сосредоточенно, с закрытыми глазами. Ее волосы сияли – или мне так казалось из-за светового круга, в котором она сидела. Ни в одном из взглядов, направленных на нее, теперь не было ни светской скуки, ни ленивого интереса – и Форжо, и Барт застыли, зачарованно глядя на Лин. Пальцы Райнэ отстукивали в воздухе ритм, на его лице разлилось восхищение и блаженство, словно в мире не было ничего прекраснее арфы и арфистки, сидящей в кольце из огня. Лави плакала, даже не думая о том, чтобы стереть блестящие слезы со щек, а Беата рядом сидела с прямой спиной и почти стеклянным взглядом, устремленным в никуда. Голова лорда Саймона лежала на плече Вивианы – я не видела его лица, а самой Вивиане, кажется, было все равно: она слушала музыку, как зачарованная, не моргая.

Хотя почему – как?

Я обернулась к Ренару, понимая, что если поймаю его остекленевший или полный восхищения взгляд, то мне станет совсем страшно. Но нет: что бы ни сделала музыка с остальными, на Ренара это не действовало. Он хмурился и был удивлен, неприятно, словно происходящее не нравилось ему, и смотрел куда-то в сторону и вниз. Не на Лин. И не на меня.

Когда чьи-то пальцы крепко и почти грубо схватили мое запястье, я чуть не подпрыгнула от страха.

– Тише, тише, – насмешливо прошептал Феликс мне на ухо. – Это всего лишь я.

Я повернула голову и чуть не уткнулась носом в его подбородок.

Феликс лениво улыбался.

– Ваши таланты, леди Лидделл, продолжают меня удивлять, а тайны манят, – все так же тихо сказал он. – Что-то хранит ваш разум от колдовства. Даже такого сильного, как чары леди Айвеллин, стекающие со струн этой арфы.

Значит, все-таки чары.

– Ваш разум, мой принц, тоже им не подвластен, – ответила я.

Тоже – шепотом.

Феликс усмехнулся и провел пальцами по моему уху, коснувшись сережки, созданной Шамасом:

– Конечно, неподвластен, – ответил он почти ласково и ловко вытащил цепочку с кристаллом, зацепив ее пальцем. – Не вам одной прислуживают волшебники, а я, моя дорогая, слишком ценен, чтобы не оберегать мой разум и мое тело со всей тщательностью. Какой милый кусок горного хрусталя, – добавил он, натянув цепочку так, что она почти впилась мне в шею, и накручивая ее на палец. – Он вам дорог, раз вы носите его постоянно.

– Это подарок.

– Кажется, я знаю, у кого столь дурной вкус.

Феликс отпустил цепочку, отстранился, будто бы потеряв ко мне интерес, и с улыбкой радостного мальчишки теперь смотрел на Лин. Его пальцы все еще сжимали мое запястье, словно я могла встать и уйти, сбежать отсюда, но я лишь позволила себе повернуться к Ренару.

Тот приложил палец к губам, приказывая мне молчать и не выдавать его, и осуждающе покачал головой, щурясь на затылок Феликса. Ренар все видел и, кажется, понял правильно.

Лин закончила играть, когда первая свеча догорела и погасла. Мелодия затихла не сразу, медленно сошла на нет и растворилась, как эхо в пустой комнате.

Все это время я сидела, нервно сжимая юбку.

Тишина оглушала. На миг показалось, словно с миром что-то не так – в нем больше не было музыки, она исчезла, а вместе с нею исчезла некая ось, костяк, весь смысл существования. Свечи гасли одна за одной, сияние вокруг волос Лин тускнело, словно она тоже была свечой, самой яркой из всех. Когда Феликс ударил в ладоши – один раз, второй, третий – Лин открыла глаза и сама будто бы очнулась. Она заправила прядь волос за ухо, простым, таким земным движением, и ласково погладила остов арфы.

– Вы не обманули меня, мой принц, – сказала Лин громко и ясно. – Это действительно чудесный инструмент. Мне было приятно играть на нем.

– А мне было приятно слушать вашу игру, – отозвался Феликс.

Он выглядел довольным.

Лин встала и вышла из круга свечей, перешагнула через них, приподняв юбку, и осмотрелась, хмурясь, словно искала что-то неприятное:

– Надеюсь, ваши друзья простят вам эту шутку, мой принц, – произнесла она резко и быстро вышла из зала.

Ренар молча вышел вслед за ней.

Феликс даже не пошевелился.

Точнее, единственное, что он сделал – снова схватил меня за запястье, помешав встать и уйти.

– Я вижу страх в вашем взгляде, леди Лидделл, – сказал он с неподдельной обидой. – Что такое? Вам не нравится мое общество?

– Отпустите меня!

Я попыталась вывернуться, но Феликс держал меня крепко.

– Я обещал, что вы уйдете, когда вечер закончится, – сказал он ласковым голосом. – Но покидать дом, не попрощавшись с хозяйкой, невежливо, моя дорогая. А Вивиана, как вы видите, пока еще грезит. Интересно, что она видит? – добавил он беспечно, обводя взглядом всю компанию. – Что они все видят? Вам бы хотелось это узнать?

– Нет! – почти рявкнула я.

– Надо же, – Феликс фыркнул. – Я считал вас более любопытной. Остыньте, Мари, – он снова не дал мне встать и уйти. – Сейчас они очнутся, мы сыграем в какую-нибудь глупую салонную игру, потому что под чарами из них всех повылезали затаенные страхи и несбывшиеся надежды и они все хотят забыть об этом. А потом вы поедете домой и спокойно ляжете спать. Обещаю. Еще час в моей компании, леди Лидделл, и вы забудете обо мне на несколько дней.

Свечи погасли, зал освещало несколько тусклых кристаллов. Тени на лице Феликса складывались в гротескную маску: сквозь идеальные черты его лица проступало что-то иное, холодное, жестокое, казалось, еще немного – и я увижу клыки, которые прячет его тонкая улыбка.

– Это сделка? – спросила я неуверенно.

– И честная, – ответил он. – Я лично не потревожу вас неделю. Никаких балов, приемов и ночных поездок в незнакомые вам дома.

– И никаких драгоценностей?

– И никаких драгоценностей, – согласился он, улыбаясь шире. – Никаких дорогих подарков, раз они вам не нравятся. Целая неделя свободы в обмен на час развлечений.

Я бросила взгляд на Форжо, который начал приходить в себя и сейчас рассеянно моргал и щурился, словно его разбудили. Он не улыбался, скорее, был напуган, как ребенок, которого растолкали посреди ночи, потому что ему снился кошмар.

– У вас странные понятия о развлечениях, ваше высочество, – сказала я.

– Вы просто не умеете веселиться, леди Лидделл, – Феликс протянул мне раскрытую ладонь. – По рукам?

– Простите, ваше высочество, – я мягко улыбнулась, изображая покорность. – Я пас.

И, воспользовавшись тем, что он уже не держал меня – видимо, расслабился, решив, что я никуда не денусь, – я вскочила с места и сбежала.

Если Феликс думал, что может безнаказанно таскать меня за собой по сомнительным компаниям, он ошибался.

Это все было похоже на попытку проверить, насколько я послушная девочка, думала я, и как мною можно вертеть, а не на хитрую интригу ради общего дела! Мне очень хотелось поскорее выбраться отсюда, найти Ренара и Лин, оказаться дома и завтра рассказать обо всем Кондору, а лучше – сразу его отцу и Присцилле. И Дару, точнее – Антее, потому что вряд ли меня подпустят к Дару достаточно близко.

Подумаешь, жалобы на непутевого брата от какой-то девчонки!

Я чуть не споткнулась, задев ножку шкафчика.

И поняла, что забрела не туда. Не в ту сторону, в которую следовало идти, если я хотела найти выход.

Десятки портретов Вивианы смотрели на меня со стены. Десятки ее взглядов, колких, злых, торжествующих, говорили мне, что я не на своем месте. Не там, где должна быть. Во всех смыслах.

Я фыркнула и посмотрела на Вивиану вызывающе и дерзко – на ту Вивиану, которая казалась мне самой злобной. У нее были обнаженные плечи и накидка из белого меха, на тонкой шее алели рубины – почти как у настоящей Вивианы там, в зале.

Феликс поступил хитро, заманив меня в дом, в котором почти нет зеркал. Случись что, пойди что-то не так, Кондор не смог бы здесь оказаться достаточно быстро. Не смог бы отследить меня – я словно попала в слепую зону, в точку пространства, которую не видит ни одна из камер.

Но, хоть и одно, – зеркало здесь все-таки было. А я помнила, как до него добраться.

И в следующий раз я обязательно попрошу Ахо превратиться в мышку и сидеть у меня в кармане. Потому что сейчас мне очень пригодился бы чей-нибудь злой и правдивый совет.

Зеркало мастера Вертиго было на месте. Фиолетовый кристалл в фонарике, который держала каменная ладонь фэйри, все еще горел. Забытая Феликсом трость стояла, прислоненная к раме. Десятки каменных глаз следили за мной.

Я вытащила кулон и сжала его в руке, зажмурившись, чтобы лучше сосредоточиться. Где бы ни был сейчас Кондор, он должен был услышать меня.

Если, конечно, не занят чем-то важным, напомнил внутренний голос. Или если не спит. Тогда, дорогая, у тебя могут быть проблемы.

Не примчится же он по твоему первому зову, бросив важные государственные дела?

Ничего не произошло. Кристалл чуть нагрелся в моей ладони, но даже имя Кондора – настоящее, полное, произнесенное вслух – не заставило его появиться в зеркале. Там все еще была только я, посреди темной комнаты, с фиолетовыми отблесками на платье.

Я вздохнула и зло поджала губы.

Фэйри, кажется, смеялись надо мной.

Очень хотелось из вредности взять трость и ударить ею по стеклу – просто чтобы проверить, выдержат ли чары, которые должны его охранять. Но я, конечно, не сделала этого – не потому что боялась Феликса, а потому что жалела само зеркало. Слишком красивое, но, почему-то, не волшебное.

Обычное.

Значит – безопасное, но не совсем.

Я взяла трость – она оказалась легче, чем я думала, – и собиралась уже уйти, но стекло было близко, и я увидела в нем совсем не то, что должна была.

Меня в зеркале уже не было и комнаты тоже.

Там стояла девушка, нет – девочка-подросток, светловолосая, в шали, наброшенной поверх длинной ночной сорочки. Она держала в руке свечу и, кажется, была напугана и удивлена так же, как я. Мы оказались с ней нос к носу – так близко, что я могла разглядеть ее ресницы и то, что глаза у нее были разного цвета: светлый левый и темный, почти черный правый.

Было в ней что-то неуловимо знакомое, словно я уже видела ее где-то однажды.

За плечом девушки угадывалась комната, темная, просторная, с большой кроватью и высокими окнами.

Я отшатнулась, перехватив трость поудобнее, словно в случае чего она могла защитить меня от колдовства.

Девушка в зеркале вдруг повернула голову в сторону и испуганно вздрогнула, дернувшись, словно ее застали за чем-то неправильным.

И погасила свечу.

Джейну никто не прогнал, хотя выглядела она неважно, усталой, умные серые глаза казались потухшими. Строгое платье оттенка ноябрьской пустоши было застегнуто на все пуговицы, волосы собраны так, что от одного взгляда на эту прическу начинала болеть голова. При слове «прятки» Джейна побледнела.

– Чтобы вы опять потерялись и замерзли, ваше высочество? – спросила она севшим голосом.

– Разве можно потеряться и замерзнуть в доме лорда Вортигерна? – невинно ответила Амелия, рассматривая стопку книг на столе.

Книги леди Бланки там не было, только учебники по истории, географии и сборник назидательных рассказов для юношей и девиц.

– Еще лучше, – Джейна нервно поправила манжеты. – Играть в доме лорда Вортигерна, словно вам, ваше высочество, пять лет. Вам будет не до игр, поверьте мне.

С усталым вздохом она указала Амелии на карту, по которой нужно было показать, как менялись территории государств за последние три десятилетия.

Возможно, лорд Дамиан сдержал обещание и вступился за леди Бронкль. Возможно, ей удалось сохранить место и без его участия. Амелия не знала этого. Но что-то изменилось.

Не было ни разговоров о поэзии Калеба Каделлского, ни о морских пейзажах лорда Тернера, ни о том, чем леди стоит интересоваться открыто, а интерес к чему лучше прятать от всех. Только герцогства и графства Ангрии, вечные споры между парламентом и наместником, череда войн на границе с Аглавером – за земли Альтеона и выход к южному морю, так нужный Иберии.

Нудные, глупые войны.

Карты сражений и портреты генералов.

Причины изменений и их последствия.

Амелия без запинки перечисляла имена лордов, называла даты, ни капли не путаясь в них, но улыбка на лице Джейны казалась тусклой, как свет, падающий сквозь запыленное окно.

Со стола исчезли пейзажи.

Дверь в мир вереска и руин закрылась, и та Джейна, настоящая, осталась с другой стороны. Перед Амелией сидел ее призрак, подменыш, оболочка, покорная и послушная чьей-то воле.

К концу урока, на который Кармиль, конечно же, опоздала, Амелия пообещала себе, что вернет свою Джейну.

Даже если для этого снова придется прогуляться до библиотеки и поговорить с лордом Дамианом.

Амелия оказалась не права в своем предположении: в доме лорда Вортигерна действительно можно было потеряться.

Городской особняк Вортигернов выходил окнами парадных галерей на замерзшие воды Альбы. Кованая решетка, ажурная, как кружево, с золоченым гербом-линдвормом, отрезала внутренний двор от остального мира. Внутри был серый камень, лестница, которую охранял еще один линдворм, чаша фонтана, засыпанная снегом, черные силуэты липовой аллеи, личная охрана в красно-золотой форме, массивные деревянные двери, ведущие в просторный холл.

В доме леди Алексианы всюду были цветы, зеркала и позолота, белый мрамор и розовый шелк. Там были мягкие кресла и запах пионов и роз, чая и сладостей. Дом лорда-протектора встретил Амелию строгостью, близкой к суровости. Здесь было тихо, даже прислуга двигалась бесшумно – и Амелия шла по мраморному полу осторожно, словно стук ее каблуков мог вызвать гнев хозяина дома. Стены холла закрывали картины – полотна, изображающие историю рода Вортигернов: фамильное поместье на северо-западе Ангрии, охоты и сражения, портреты лордов, одного за другим.

Леди Бронкль привезла подопечных сюда, как и приказывала леди Алексиана, и сейчас стояла чуть в стороне, позволяя им осмотреться и освоиться. Она молчала и хмурилась, отчего на высоком бледном лбу появлялась морщинка. Глаза Джейны все еще были усталыми, но зорко следили за каждой из девушек.

Их было пятеро – принцессы и три фрейлины, нужные для того, чтобы подавать чай, поправлять юбки, подавать руку и развлекать своих леди. Правда, сейчас они были заняты совсем не тем.

Изалотта Гедвиг застыла перед картинами, открыв рот от восхищения. Летиция Харрингтон изображала на лице почтительный интерес, как делала всегда, когда от нее требовалось продемонстрировать свой ум и образованность. Луизу Эстеллу больше интересовало собственное отражение в оконном стекле. Ее платье снова украшали цветы – множество мелких шелковых розочек.

Амелия нашла руку Кармиль и сжала ее, чувствуя, как горяча кожа сестры, даже через перчатки.

Звонкие шаги разрушили тишину.

Ивейн Вортигерн спустился в холл по лестнице, едва не перепрыгивая через ступеньки – поведение, подходящее взбалмошному мальчишке, но не сыну лорда. Летиция недовольно поджала губы, но лишь на миг – на ее лице почти сразу расцвела нежная улыбка. Ивейн тоже улыбался, очень светло, так же неуместно в этом строгом доме, как эти прыжки через ступеньки.

Амелия почувствовала, как сестра дернула ее за руку, напоминая: не отводи глаза, не прячься, помнишь, о чем мы договорились?

– Доброго дня, моя принцесса! – младший из сыновей лорда Вортигерна согнулся в почтительном поклоне. – Доброго дня, леди Кармиль, – добавил он второй принцессе – и снова поклонился. – Рад приветствовать вас обеих в доме моего отца.

Он словно не заметил ни Летицию, ни Луизу Эстеллу, ни Изалотту, ни тем более леди Бронкль, словно все они были лишь тенями, блуждающими рядом с принцессами. Чем-то незначительным и незаметным.

– Мой отец занят разговорами с леди Катариной и другими гостями, – сказал Ивейн Амелии, словно извинялся перед ней. – Поэтому я побуду вашим проводником, моя принцесса, и покажу вам этот дом. У нас есть время.

Он демонстративно коснулся цепочки часов, прикрепленной к жилету серебряной булавкой, и протянул Амелии руку, приглашая ее на прогулку.

Рука Кармиль вдруг исчезла – сестра сама отстранилась, отошла на шаг в сторону и стала далекой, словно ее и Амелию разделила невидимая граница. Кармиль спрятала руки за спиной и качнулась на каблуках. Она хитро улыбалась, словно задуманная шалость завершилась успехом. Губы Кармиль шевельнулись, и Амелия вспомнила, что должна быть вежливой. И не теряться.

– Благодарю вас, лорд Ивейн, – сказала она церемонно и присела в книксене, придерживая юбку свободной рукой. – Я с большой радостью побуду вашей гостьей.

Идея играть в слепого кота пришла, конечно, Кармиль.

Слишком уж соблазнительным выглядел зимний сад – мраморный зал, просторный, со стеклянной крышей и белыми колоннами, по которым вверх поднимался вьюнок.

Здесь пахло цветами и сочной зеленью, здесь журчал фонтан, пели птицы, запертые в золоченых клетках, здесь была маленькая круглая площадка – замечательно ровная, не споткнешься.

К тому моменту, как они оказались здесь, Кармиль начала скучать. В отличие от Луизы Эстеллы, которую убранство дома Вортигернов и их коллекция гобеленов и статуй тоже интересовали мало, Кармиль и не думала скрывать свою скуку. Она задавала каверзные вопросы, заставляя Ивейна смущаться, кривила губы и пританцовывала, мурлыкая под нос мелодию, – и очень отвлекала всех.

Леди Бронкль делала ей замечание, не раз и не два, потому что воспитанная леди в гостях должна вести себя скромно. У Кармиль это вызывало лишь улыбку – сладкую и покорную, в уголках которой пряталась скрытая дерзость. Кармиль затихала на минуту, опускала густые ресницы, а потом, стоило ей почувствовать, что Джейна смотрит в другую сторону, начинала все снова.

В зимнем саду их ждала передышка, совершенно необходимая после блуждания по галереям и коридорам, увешанным портретами Вортигернов, батальными полотнами и сюжетами охоты в ангрийских лесах. Луиза Эстелла, кажется, даже вздохнула с облегчением, и сразу занялась разглядыванием птиц в клетках и цветов на клумбах.

Но Кармиль, переглянувшись с Ивейном, хлопнула в ладоши – и вот Изалотта Гедвиг ходит по саду с завязанными глазами.

Леди Бронкль любезно одолжила им свой шарф из темно-зеленой, очень тонкой шерсти.

Тонкие руки Изалотты осторожно тянулись туда, где, как она думала, кто-то стоял – там и правда была Кармиль, но ускользнула, беззвучно и плавно. Летиция что-то прошептала на ухо Луизе Эстелле, и та хихикнула.

Изалотта тут же повернулась на звук, ее брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию.

Все дурили ей голову, подумала Амелия, потому что Изалотта Гедвиг была самой маленькой и беззащитной среди фрейлин. Она всегда водила первой в играх вроде слепого кота или пряток, ее оставляли за дверью, если нужно было сторожить, чтобы никто не вошел.

Амелия догадывалась, что, возможно, Изалотте приходилось врать, чтобы скрыть следы мелких преступлений других девушек.

Была это ошибка леди Катарины, или мать намеренно выбрала этого жалкого утенка, чтобы фрейлины не перегрызли друг другу глотки, Амелия не бралась судить.

Она осторожно подошла к Ивейну и дернула его за рукав.

Юноша тут же повернулся, распахнув глаза от удивления – вряд ли он ждал подобного от Амелии:

– Вы что-то хотели, моя принцесса? – шепотом спросил он.

– Поддайтесь, – сказала Амелия. – Спасите несчастную Изалотту, милорд.

Он сощурился на миг, удивленный еще больше:

– Вы просите меня…

– Подыграть, – Амелия улыбнулась сестре, которая посмотрела на них. – Совершить для меня подвиг, о, блистающий рыцарь.

Кажется, если бы не опасность выдать себя, Ивейн рассмеялся бы.

Он поклонился Амелии и, раскинув руки, шагнул в сторону Изалотты, застывшей в недоумении, – она не знала, куда двигаться, и, кажется, совершенно растерялась и испугалась, потому что осталась одна в темноте.

Амелия просияла, когда рука Ивейна осторожно, как маленькую птичку, сжала ладонь Изалотты.

Фрейлина вздрогнула.

– Это… – сказала она тонким, надломленным голоском. – Это Ивейн Вортигерн!

Догадаться было несложно.

– Кажется, я попался! – весело заявил Ивейн, оборачиваясь к остальным.

Он улыбался так светло, что Амелии на миг показалась, что где-то над стеклянным потолком оранжереи из-за низких туч выглянуло солнце.

– Неплохо, сестра, – сказала Кармиль ей на ухо, пока Ивейн завязывал шарф и проверял, достаточно ли плотно он сидит.

Изалотта устроилась на скамейке рядом с леди Бронкль – принцесса великодушно позволила фрейлине выйти из игры.

– Противник должен быть достойным, – ответила Амелия серьезно. – Дурить голову Изалотте вы могли до самого обеда.

– А теперь пора дурить голову Ивейну, – усмехнулась Кармиль. – Именно то, ради чего мы все это затеяли.

Ивейн с повязкой на глазах не потерял ни своей уверенности, ни светлой улыбки. Он был увлечен, осторожен и чуток, как собака, занятая охотой на крыс в высокой траве. Прядь темных волос падала ему на щеку, отчего юноша иногда встряхивал головой – рук к лицу он не подносил, видимо, боясь быть обвиненным в жульничестве.

Девушки притихли, все, даже Кармиль.

Будь их побольше, подумала Амелия, будь здесь все ее фрейлины, игра, пожалуй, стала бы интереснее. Сад наполнился бы хихиканьем и хлопаньем в ладоши, мельтешением шелестящих юбок и стуком каблучков по камням. Но их было четверо – против Ивейна Вортигерна, такого уверенного и такого…

Ловкого.

Он шагнул в сторону и едва не упал, поскользнувшись на мокром камне рядом с фонтаном. Но удержал равновесие, и застыл, раскинув руки в сторону.

Солнечная улыбка не погасла.

– Леди? – сказал Ивейн. – Где же вы?

Кармиль усмехнулась – Амелия почти почувствовала эту торжествующую усмешку – и отошла в сторону, потянув сестру за собой, а другую руку протягивая Луизе Эстелле. Летиция присоединилась – без улыбки, с таким лицом, словно делала им всем одолжение, участвуя в этом ребячестве.

Кармиль запела.

Это была детская песенка о маленьком мышонке, который жил во дворце, под полом в покоях самой королевы, спал в ее потерянной туфельке, а вместо шпаги, положенной рыцарю, носил иглу, которой королеве штопали перчатки и чулки.

Песенка была простой – даже Летиция, которая, кажется, не знала ее, с третьего раза затянула припев. Даже Джейна, сидевшая на скамейке, стала подпевать и хлопать в ладоши – и, наконец, начала походить на себя прежнюю.

Кошка герцога, брата королевы, охотилась на мышонка, но тот ловко уходил из ее когтей – и торжественно рассказывал об этом госпоже, когда они пили чай: она из фарфоровой чашки, он – из фарфорового наперстка.

Ивейн втянулся в игру и тоже запел, забрал себе кошачьи слова – конечно, он же и был котом сейчас, а все остальные превратились в дерзких, наглых в своей безнаказанности мышат.

Цепь разорвалась – девушки разбежались вокруг него, но Ивейн, кажется, не сбился и не растерялся. Он прислушивался к голосам, звучащим вокруг него, шагал из стороны в сторону, изображая, что вот-вот поймает кого-то, но позволял мышатам ускользать. Будто бы каждый раз, когда его рука почти касалась чьего-то рукава или юбки, Ивейн останавливался, решая, что эту добычу не хочет ловить. Ни Летицию, ни Луизу Эстеллу, ни Кармиль.

Только Амелия оказалась вне игры.

Казалось, Ивейн намеренно избегает ее, боясь обидеть принцессу.

Говорят, что верные своим владыкам всегда поддаются им в шахматах и в дружеских дуэлях, уступают право ухаживать за дамой и делают все, чтобы не выиграть спор.

Амелию куда больше обижало то, что она стала вдруг лишней.

Так обижало, что захотелось топнуть ногой и приказать всем остановиться.

Это было бы нечестно, конечно.

Амелия посмотрела на Джейну – та чуть хмурилась, но не злилась. Губы ее шевелились, а ладони все еще отбивали ритм, пусть даже лениво и еле слышно. Джейна поймала взгляд Амелии и кивнула ей, блекло улыбнувшись в ответ. А потом ее взгляд стал испуганным.

И чьи-то пальцы схватили Амелию за запястье.

Мышка попалась в кошачьи лапы.

– Кто здесь? – спросил Ивейн лукаво. Амелия промолчала, не желая ему подсказывать. – Кто-то, кто молчал и стоял в стороне. Дайте подумать… – его пальцы осторожно коснулись щеки Амелии. – Простите, ваше высочество, Амелия Джорджина Элизабет д’Альвело, но, кажется, я поймал вас.

Он потянул шарф вверх.

– А если бы это была не я? – спросила Амелия.

Ивейн передал ей шарф.

– Вы пахнете не лавандой, как ваша сестра, моя леди, и не пионами, как ваши фрейлины, – ответил он. – И вы не дразнили меня, стараясь попасться. Вам помочь завязать глаза?

– Не стоит, лорд Вортигерн, – голос Джейны звучал сухо. – Время на отдых почти истекло.

Амелия снова посмотрела на нее: леди Бронкль стояла, прямая и строгая, готовая вести выводок юных леди прочь из сада, подальше от этих игр, в сторону столовой или гостиной, где придется чинно сидеть и слушать, как взрослые говорят о важных вещах.

– Пожалуйста! – сказала Амелия. – Я очень хочу поиграть!

Джейна нахмурилась еще больше:

– Если вы споткнетесь и упадете, ваше высочество, или, не дай Богиня, умудритесь и в саду заблудиться, боюсь, отвечать придется мне, а не лорду Вортигерну.

– Десять минут, леди Бронкль! – Амелия молитвенно сложила руки на груди.

– Я прослежу, чтобы она не упала, – сказала Кармиль. Ее глаза были злобно сужены. – И не пущу за пределы круга.

– Правда же, леди Бронкль, – подал голос Ивейн. – Леди Амелия не столь глупа и неуклюжа, чтобы лишать ее удовольствия поймать за хвост одну из своих фрейлин! Тем более, что у нас и правда есть даже не десять минут, а целых двадцать! – добавил он, бросив взгляд на карманные часы. – Поверьте, если бы мой отец думал, что мы опаздываем, он бы давно прислал лакеев искать нас!

Джейна обреченно вздохнула, не найдя, что сказать в ответ.

Пожалуй, продолжи она настаивать на своем, Амелия обиделась бы за подобное недоверие. Та, прошлая Джейна, ни разу не позволила себе усомниться в том, что ее подопечные – уже не маленькие дети.

– Хорошо, – сказала леди Бронкль, нервно дернув головой. – Лорд Ивейн остановит игру через десять минут.

Амелия улыбнулась и позволила Ивейну завязать концы шарфа у нее на затылке.

Он сделал это осторожно, не поймав в узел ни волоска на голове Амелии.

Мир тут же стал другим, погрузился в зеленоватую темноту. Дыхание на миг перехватило, показалось, что вокруг – одна лишь пустота. Амелия осторожно сделала шаг, второй, ощутила под ногой скользкие камни, задела бедром чашу фонтана, не больно, наоборот: это ощущение прикосновения вернуло мир на место.

Звуки стали ярче и запахи тоже. Все еще пахло водой и землей, чуть сладковато – цветами, распустившимися вопреки тому, что за пределами сада правил зимний холод, пели птицы, шелестела чья-то юбка, кто-то смеялся, кто-то что-то шептал.

Амелию обдало запахом пионов – это была Летиция, она прошла рядом, так близко, что можно было бы схватить ее за руку, но Амелия не успела.

Интересно, чем пахнет Ивейн Вортигерн? Сандалом и хвоей? Маслом бергамота? Лавандой и мятой? Морем и солью? Смолистой сосновой корой, нагретой летним солнцем?

Амелия втянула воздух, наслаждаясь тем, как много мог рассказать мир через запахи, и улыбнулась. Ивейн правда пах мятой, точнее – смесью трав и масел, которую добавляют в дорогое мыло. Джейна – розовой водой. Летиция – пионами, Луиза Эстелла – ими же, а еще карамелью, которую спрятала в кармане юбки, втайне ото всех, чтобы не задразнили. Кармиль – своей любимой лавандой, а Изалотта – обычным мылом, потому что для духов и ароматных вод была слишком юна и бедна.

Птицы пахли птицами, фонтан – водой и тиной, земля – сочной зеленью, гнилью и грибницей, мхом и мокрой корой. В этом смешении запахов была своя гармония.

Амелия выдохнула и двинулась в ту сторону, где, как она знала, стояла Кармиль.

Кармиль, конечно, ускользнула, коснувшись плеча сестры – вскользь, осторожно и нежно: я бы поддалась, сестрица, но я не твоя добыча сегодня.

Амелия рассмеялась.

Мир перестал быть слишком ярким, но с ней осталось что-то, похожее на знание: куда поставить ногу, как шагнуть, чтобы не упасть и не задеть куст или вазу с цветами, как пройти рядом с Летицией, чтобы испугать ее, но не поймать, как удержать равновесие, если камень под подошвой туфельки оказался слишком скользким. Игра стала веселее. К птичьим песенкам добавился девичий смех и визг Луизы Эстеллы, очень довольный, хотя леди Бронкль, конечно, хмурится, ведь леди не полагается быть такой громкой.

А потом вдруг стало тихо, и все опять поменялось. К привычной гармонии запахов добавилось что-то еще. Правда, Амелии, занятой охотой на желанную дичь, было не до того, чтобы задумываться – она шла на запах трав, туда, где должен был оказаться Ивейн Вортигерн и рукав его сюртука.

Пальцы схватили грубоватую ткань, Амелия торжествующе улыбнулась, но улыбка тут же исчезла с ее лица – ладонь под ее пальцами не была похожа на ладонь Ивейна. И запах трав был другим – к нему примешивалось что-то еще, кажется, масло бергамота, теплый цитрусовый аромат.

Не выпуская чужой руки из своей, Амелия сняла повязку, ни капли не задумываясь о том, что испортит себе прическу.

Высокий черноволосый незнакомец смотрел на нее, чуть щуря светлые – нет, желто-оранжевые, как у хищной птицы, – глаза. Он был удивлен, но, кажется, не собирался злиться или отчитывать Амелию и отталкивать ее тоже не спешил.

Вокруг стояла неестественная, пугающая тишина.

– Кажется, игра закончена, ваше высочество, – сказала леди Алексиана из-за спины Амелии. – Не обижайтесь, мастер дель Эйве. Дети, видимо, немного забылись. Вместе с гувернанткой.

– Ну что вы, – ответил мастер дель Эйве, не сводя с Амелии взгляда своих жутких глаз. Голос у него был прохладным и чуть насмешливым, но не злым. – Я не вижу ничего, за что следовало бы обижаться, леди Мэйв. Отпустите мою руку, ваше высочество. Боюсь, еще немного – и ваш венценосный дядюшка начнет думать обо мне ужасные вещи.

Его глаза смеялись, но лицо оставалось совершенно серьезным.

Амелия отпустила чужую руку – очень красивую, с тонкими пальцами, на которых блестели кольца, – и шагнула назад, обводя взглядом людей, которых раньше здесь не было.

У одного из них были волосы цвета бледного золота, такие же, как у самой Амелии, и знакомые темно-карие глаза.

Он улыбался – так же, как в детстве, когда Амелия была еще совсем маленькой девочкой в платье с узором из оленьих рогов.

Отец Ивейна оказался не так суров, как представлялось Амелии. Он снисходительно улыбался принцессе и ее фрейлинам и не злился. По крайней мере, не показывал своего возмущения тем, что строгий порядок церемоний был нарушен.

– Столь деликатный момент как воссоединение потерявших друг друга родственников, пожалуй, должен быть лишен сухих формальностей, – сказал лорд Вортигерн.

Его лицо оставалось непроницаемым – и не скажешь, что прячется за любезной улыбкой и ласковым взглядом.

Амелии показалось, что напряжение, разлитое в воздухе все это время, исчезло. Птичья трель прозвучала оглушительно, Джейна, которая стояла, глядя строго вниз, вздрогнула, а тот, золотоволосый, дядюшка Амелии, посмотрел на Джейну и сощурился, словно встретил знакомца.

– Без сомнения, лорд Вортигерн, – сказал он. – Леди Мэйв нет нужды переживать. Я не склонен злиться на то, что кто-то увлекся невинной игрой и нарушил пару незначительных правил.

– Конечно, ваше высочество, – голос леди Алексианы звучал так, словно пару минут не был полон праведного гнева.

Амелия все ждала, когда из-за спины лорда Вортигерна появится ее мать, но та, кажется, осталась где-то в другом месте.

Кто-то взял Амелию за руку: вздрогнув, она повернула голову и встретилась с серьезным взглядом Кармиль.

Сестра тоже боялась, не зная, чего ожидать. Она побледнела, губы были чуть приоткрыты. Но рука, держащая руку Амелии, была твердой и сухой, случись что – и эта рука потянет ее прочь отсюда, прятаться между стен или в пустых комнатах, где никто не найдет их.

– Тем более, кажется, условленный час еще не настал, – продолжил его высочество и вышел вперед. – Наша встреча здесь случайна и неожиданна для всех. Поэтому, правда, обойдемся без глупых правил, – он застыл в полушаге от принцесс и чуть наклонился, чтобы их взгляды были на одной линии. – Вы – леди Амелия Джорджина Элизабет д’Альвело, – он безошибочно указал пальцем на Амелию. – А вы, – принц чуть наклонил голову. – леди Кармиль Флоренс д’Альвело. И, кажется, у вас есть еще одна сестра, но она слишком мала, чтобы веселиться вместе с вами.

– А вы, – дерзко сказала Кармиль. – Принц Антуан Фердинанд Флавий?

За дерзостью она прятала страх, и очень успешно.

– Все верно, – улыбка у Антуана Фердинанда Флавия была лукавой и доброй. Он осторожно потянул за край шарфа Джейны, который Амелия все еще сжимала в руке. – С вашего позволения, Амелия, я бы хотел немного подразнить строгую леди Мэйв и присоединиться к игре.

Было в нем что-то такое, что звало за собой.

Амелии казалось, она смотрит на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь туман в рыже-золотой осенней роще.

Или на свое отражение в холодной воде, искаженное ветром.

Странное знание, поселившееся в Амелии в тот вечер, когда она заблудилась в парке, снова проснулось. Не бойся, говорило оно, смелее. Он равен тебе, а ты – ему, он не посмеет причинить тебе вред.

Амелия потянула шарф на себя, не позволяя принцу его забрать.

– Вообще-то, ваше высочество, – сказала она – без той звонкой дерзости, к которой была склонна Кармиль, но почти с вызовом. – По правилам должен водить он.

И указала рукой на человека с желто-оранжевыми глазами.

Антуан Фердинанд Флавий с удивленным лицом выпрямился, а потом рассмеялся.

Так, словно лет ему было не больше, чем самой Амелии.

День прошел странно и весело. За игрой в слепого кота, к которой венценосный дядюшка Амелии присоединился так легко и так уверенно, что не оставил ни леди Мэйв, ни лорду Вортигерну ни единого шанса на сопротивление, последовало чаепитие в просторной гостиной. Она была по-мужски темной и строгой, с балками из темного дерева, пересекающими бежевый потолок, с оленьими головами над резным камином, с тяжелыми стульями и большим окном, выходящим в зимний сад.

Беседа текла спокойно, его высочество был вежлив и доброжелателен, он улыбался искренне и задорно. Он интересовался Амелией и Кармиль: как они устроились в Альбе, как жилось им в Эривэ, помнят ли они Арли и Бриатику. Что они ели на завтрак, нравится ли им столица, хорошо ли они провели праздники. Умеет ли Кармиль ездить верхом. Любит ли Амелия танцы. Что они изучают под пристальным и строгим взором леди Джейны Бронкль.

Джейна сидела тихо. Наблюдательная Кармиль шепнула Амелии на ухо, что у их гувернантки то краснели кончики ушей, то, наоборот, – она становилась бледной, как полотно. Ей позволили присутствовать на чаепитии: оказалось, и лорд дель Эйве, и сам принц знали старших Бронклей. Леди Мэйв, конечно, чуть скривилась, а леди Катарина сделала вид, что Джейны в комнате нет.

Амелия знала, что мать все еще злилась, и даже слова лорда Дамиана не смогли погасить эту злость. А Джейна стала мишенью.

Впрочем, к Антуану Фредерику Флавию леди Катарина тоже была холодна.

Амелия чувствовала что-то такое между ними – колкое, злое, отдающее стужей. От этого становилось неуютно и стыдно, словно испытывая к дядюшке благодарность и симпатию, Амелия предавала мать. Но разве мать не предала ее раньше? Разве не запретила выходить из комнаты под предлогом болезни? Разве не грозилась выгнать леди Бронкль – ту самую леди Бронкль, которая читала Амелии вслух глупую книгу о коварном волшебнике, так похожем на другого волшебника, настоящего, сидящего с Амелией в одной комнате? Разве сама Амелия не злилась на мать и не плакала несколько дней назад? Разве слова лорда Дамиана, сказанные ночью где-то между стенами чужого дома, не поселили в сердце Амелии неуютное, щекочущее сомнение?

День правда был странным, суетным и полным событий и голосов, у Амелии чуть кружилась голова от усталости и мыслей, добрых и не очень.

Ивейн Вортигерн сидел рядом с ней: подавал чашку, наливал чай, ободряюще улыбался – верный рыцарь своей принцессы, маленький добрый герой.

Лорда Дамиана нигде не было.

Она увидела его мельком, в коридоре, когда они – весь выводок цветущих девиц в светлых платьях – шли к выходу вслед за Ивейном, взявшем на себя роль хозяина. Лорд Дамиан, в плаще, с тростью и шляпой в руке, попался им навстречу и остановился, чтобы поклониться Амелии. Он ничего не сказал, лишь улыбнулся – тепло и тонко.

Как тот, кто хранит вашу общую тайну – и потому вы с ним на одной стороне.

Когда Амелия садилась в экипаж, Ивейн задержал ее руку дольше, чем следовало. Под теплой перчаткой оказался сложенный в несколько раз лист бумаги. Его острый уголок упирался в запястье Амелии и не давал покоя до самого дома, а потом – еще немного, пока записка лежала в кармане платья, тяжелая и жгучая, как раскаленное в горне железо.

Амелия развернула записку поздно вечером, когда осталась одна, отговорившись усталостью. Щеки пылали, пальцы не слушались. Бумага хранила слова благодарности – и восхищение добротой принцессы, ее большим сердцем.

Ничего особенного, светская лесть, безвкусная, как священный хлебец, который ели в храмах в день Весеннего Равноденствия.

Амелия не знала, нравится ей это или нет. В голове все перемешалось: игра в слепого кота, улыбка золотоволосого принца, поджатые губы леди Мэйв, серебряные кольца на тонких пальцах, запах сандала, бергамота, розовой воды и влажной земли в оранжерее, чай и то, как Ивейн сощурился, когда они поравнялись с лордом Дамианом.

Вокруг Амелии закручивалось что-то, что было больше ее.

Огонь свечи сожрал записку жадно и быстро. Амелия приоткрыла форточку, чтобы выпустить из комнаты запах сгоревшей бумаги, и, пока свежий морозный воздух леденил щеки, стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела в зимние сумерки.

Ей нужен был кто-то, на кого можно было бы опереться. Рассказать об этой записке, о заколдованной, грустной Джейне, о злобе на мать, о том, что Амелия прямо сейчас чувствовала себя слепым котом – ходила с завязанными глазами по кругу, пытаясь поймать за рукава скользящие рядом тени.

Кто-то, кто не будет злиться и отчитывать ее, если она снова ошибется.

Ивейн Вортигерн не казался достаточно надежным.

Амелия подумала, что он сам похож на котенка или щенка – особенно рядом с отцом, могущественным и страшным.

Кармиль, конечно, блестяще разбирала письма и высмеивала тех, кто слал всю эту чушь, но Амелия поймала себя на мысли, что не может доверить сестре такую тайну.

И от этой мысли было холодно и горько.

Пришла служанка. Пока Амелию готовили ко сну, помогали переодеться в сорочку, расчесывали волосы щеткой, от которой пахло лавандой, чтобы лучше спалось, в голове зрела дерзкая идея еще раз наведаться в библиотеку.

Если не ради лорда Дамиана, который точно знал, что лучше делать, то за книгой леди Бланки.

Амелия хотела кое-что проверить.

Сказки о крысином короле и призраках утратили свою власть над Амелией, словно лорд Дамиан и его колдовство сняли с принцессы заклятие. Коридор внутри оказался сегодня лишь коридором, а шорохи – только звуками дома. Междустенье было зябким и пыльным, но совершенно не страшным.

Амелия скользнула в библиотеку бесшумно, как призрак, втайне опасаясь, что черный пес, которого лорд Дамиан прогнал в прошлый раз, и сегодня окажется здесь – и схватит ее за подол быстрее, чем ему укажут на место.

Но нет.

Пса не было.

Библиотека пустовала.

Амелия почувствовала что-то, похожее на разочарование, но одернула себя и покраснела. Глупо было бы надеяться, что лорд Дамиан и сегодня окажется здесь в столь позднее время.

Она спрятала кристалл в карман и застыла в сумраке, не зная, что делать. Смутные тени шкафов, столов и кресел оставались недвижимы. Свет во втором зале не горел, а из всех звуков Амелия слышала только собственное дыхание.

Когда она сделала шаг вперед, пол тихо скрипнул, а юбка зашелестела.

И ничего более не произошло.

Амелия скользнула к ближайшему шкафу и боязливо достала кристалл, сжимая его в кулаке – на всякий случай, если придется прятаться. Свет выхватил из сумрака буквы на корешках – исторические трактаты, пособия по морскому делу, сборники летописей и жизнеописания владык и стратегов прошлого. Все они, казалось, смотрели на Амелию, как почтенные мужи, сердитые от того, что их посмела тревожить растрепанная девчонка.

Амелия напомнила себе о том, зачем она здесь: раз лорда Дамиана на месте не оказалось, то нужно найти книгу – ту дурацкую книгу, которую Джейна Бронкль читала ей на ночь, когда Амелия болела. В той книге был злодей-волшебник – высокий, черноволосый, с жутким взглядом по-птичьему желтых глаз.

Точно такой же, как тот, которого Амелия сегодня схватила за руку, а потом – какова наглость! – заставила водить в игре, быть слепым котом.

Только этот волшебник, живой, а не книжный, не стал презрительно фыркать и грозиться превратить Амелию в жабу или спрятать ее в высокой башне в чаще леса. Нет, он поддержал игру и играл честно, хотя в начале, под громкий смех венценосного дядюшки Амелии, еле заметно смутился.

Но Амелия могла его понять – она смутилась сама.

Модные книги леди Алексиана хранила в том зале, в котором в прошлый раз горел свет. Некоторые из них, к примеру, историографические заметки господина Форжо, стояли прямо на уровне глаз – протяни руку и возьми! Другие же были закрыты в шкафу со стеклянными дверцами, и у Амелии, конечно, не было ключа от него.

Она застыла, глядя на свое смутное отражение, сквозь которое проступали узорные корешки и фарфоровые статуэтки танцовщиц и музыкантов. «Роман о леди Агнессе, или Лорд-чародей» был рядом – и совершенно недосягаем. Золотые буквы на зеленом фоне, чертополох и ворон – прямо между «Пятью историями о благородном Рудольфо», корешок которых украшали маска и шпага, и «Китобоем» с белым гарпуном на черном фоне.

Амелия осторожно коснулась прохладного стекла, словно ее рука могла пройти сквозь него, но, конечно, этого не произошло. Пальцы Амелии легли на круглую латунную ручку.

Может быть, знай она чуть больше о волшебстве, которое лорд Дамиан назвал «дарами фей», у нее получилось бы открыть шкаф без ключа, заставить механизм замка подчиниться Воле. Но Амелия ничегошеньки не умела.

Латунь чуть нагрелась от тепла ее кожи.

Амелия отступила.

Она ушла в тень, снова спрятала кристалл в кармане, небрежно плюхнулась в кресло, которое случайно задела бедром, и, запрокинув голову, закрыла глаза. Темная тишина библиотеки окутала Амелию, как мягкий плед. Как сумерки зимнего сада, эта темная тишина вдруг перестала быть пустой.

Амелия слышала тиканье часов, то, как постукивают, трутся друг о друга части сложного механизма, как шелестят звенья цепи, на которой висит маятник. Где-то под полом прятались крысята, целое гнездо, их теплые, алые нити мягко светились в углу, глубоко-глубоко в недрах дома. Между книгами ползали мелкие жучки, которые в этих книгах жили, а за полками висело кружево паутины.

Библиотека леди Алексианы перестала быть пустой и лощеной, как вымытая до скрипа кожа, Амелия услышала – и увидела, тем, другим зрением – жизнь, тайную, неприметную, такую же, как в Эривэ.

Механизм шкафного замка перестал быть преградой. Амелия знала, что в нем должно сдвинуться, чтобы дверца открылась, нужно было лишь потянуться к этому – так же, как она тянулась к тому, что пряталось за деревьями сада. Что-то провернулось с еле слышным щелчком, и Амелия вздрогнула…

…А потом вздрогнула еще раз, потому что услышала шаги.

Они были еще далеко – где-то в начале коридора, ведущего к библиотеке. Двое, взрослые, спокойные и уверенные, но – Амелия чувствовала это – было в этой уверенностиь спрятано что-то вроде крошечной пружины, как в часах. Напряженное, готовое вот-вот распрямиться – и тогда раздастся бой, треск, звон осыпающихся вниз шестеренок.

Амелия открыла глаза и судорожно вздохнула, словно вынырнула из воды.

Нужно было сбежать, нырнуть в межстенный лаз, спрятаться в нем и осторожно, как мышонок, пробраться к себе. Но Амелия не успела – ей хватило времени лишь на то, чтобы скрыться в соседней комнате, за шкафом, на котором стояли трактаты ученых мужей и медный бюст капитана Джоффруа, открывшего когда-то для Ангрии пути в Латиерра Нуова.

Библиотечная темнота снова окутала Амелию – в этот раз как плащ, с ног до головы, спрятав ее от чужого внимания. Амелия затаилась, стараясь не дышать, не елозить, не сжимать в руке кристалл, который, она боялась, может вдруг загореться и выдать ее раньше, чем ей хватит смелости все-таки добраться до тайной двери.

Другая, не тайная дверь открылась с еле слышным шорохом.

Вспыхнул желто-оранжевый теплый свет.

Кто-то хмыкнул – одобрительно, но не восторженно.

– Да, этим сложно удивить кого-то вроде вас, – голос лорда Дамиана звучал тихо. – Но вряд ли библиотека этого дома…

– Библиотеке этого дома достаточно просто быть, – ответил его компаньон. – Не самое плохое место для спокойной беседы. Пусть и в столь странное время.

Амелия услышала еле заметные, осторожные шаги. Сумрачное зеркало на стене отразило высокий силуэт: темные волосы, белый воротник рубашки, резковатые движения. Амелия не могла не узнать его, потому что сама же сегодня заставила лорда дель Эйве водить в игре, быть слепым котом, и внимательно следила за тем, как осторожно он двигается с завязанными глазами.

И с неловкой полуулыбкой на тонких губах.

Сейчас на его лице улыбки не было.

Амелия вжалась в стену, надеясь, что зеркало, ставшее для нее помощником, не превратится в предателя и не выдаст ее отражение двум мужчинам, двум чародеям, чью беседу она невольно подслушала.

Что будет теперь? Ее превратят в мышонка или милосердно передадут леди Алексиане, которая, не нужно гадать, окажется очень недовольна! Стоит ли выдать себя сейчас или есть шанс неслышно пробежать до тайной двери и исчезнуть в пыльной темноте?

– Я бы предпочел отдохнуть, но, признаюсь, был заинтригован, – лорд дель Эйве не спешил садиться в кресло, он так и стоял на месте, оглядываясь. – И не нашел в себе сил отказаться от приглашения, хотя мы оба понимаем, что это все выглядит в высшей степени странно.

Он махнул рукой, словно под всем подразумевал и эту комнату, и слишком позднее время, и сам факт того, что оказался здесь, в чужом доме, ночным гостем другого гостя.

Амелия не видела лорда Дамиана – он стоял так, что в зеркале отразилась бы лишь его тень, не будь в библиотеке так мало света. Но она его слышала, отчетливо и ясно, и новое чутье, которое позволило ей почти открыть дверцы шкафа, добавляло звукам голоса лорда Дамиана больше оттенков. Словно бы сквозь произнесенные слова проступало что-то еще.

Амелия закрыла уши руками.

Правда, это ничуть не помогло.

– Вы подозреваете меня в том, что я пытаюсь заманить вас в ловушку?

– Отнюдь, – Юлиан дель Эйве тряхнул головой, отбрасывая с лица мешающую прядь. Он все еще стоял и рассматривал что-то, чуть задрав подбородок. – Это больше похоже на попытку познакомиться с влиятельным лицом.

Лорд Дамиан глухо рассмеялся.

Амелии показалось, что он был уязвлен и даже смущен.

– Но, как видите, я здесь.

– Не буду скрывать, что наслышан о вас, – сказал лорд Дамиан. – И мне польстила бы возможность стать вашим приятелем. Но я не склонен искать дружбы кого бы то ни было только ради высокого статуса.

Его собеседник промолчал.

– Но я ищу в вас не друга, а союзника, – продолжил лорд Дамиан. – Потому что, я уверен, вы отлично понимаете, к чему все идет.

– А к чему все идет? – переспросил лорд дель Эйве с отстраненным удивлением. – И, главное, что именно?

Амелия почувствовала, что в комнате словно бы стало холоднее.

Лорд Дамиан сохранял молчание долго. Амелия слышала, как стучит ее сердце, отдаваясь где-то у самого горла – тук-тук, тук-тук, громко, до щекотки в груди, в которой, казалось, образовалась гулкая пустота.

– У вашего господина, Мастер Юлиан, есть цель, – сказал лорд Дамиан, наконец. – Цель, которую он прикрывает другими. Менее значимыми, но куда более понятными окружающим. У моей госпожи тоже есть цель. И она идет вразрез с интересами вашего господина. Они будут кружить друг вокруг друга, как два волка, которым пришла пора выяснить, кто из них главный, а когда они, наконец, сцепятся, всем придется несладко.

Лорд дель Эйве выдохнул воздух чуть громче, чем стоило бы, но ничего не ответил, позволив собеседнику продолжить.

– Но я достаточно о вас наслышан, чтобы предположить кое-что.

– Это пахнет заговором, Мастер Дамиан.

Фраза прозвучала резко, как удар хлыста.

– Я не силен в интригах, милорд, – парировал лорд Дамиан с улыбкой – Амелия слышала ее, пусть и не видела его лица. – И верен своей госпоже. Но, если я достаточно хорошо понял, что вы такое и что такое ваша семья, – он выделил слово «семья» голосом, словно оно имело некое особое значение, – то могу предположить, что у наши с вами ценности и принципы близки. Я пригласил вас, чтобы мирно поговорить.

Он сказал что-то еще, но Амелия не расслышала слов – только шаги и щелчок замка.

– А вы хорошо знаете тайники герцогини, – заметил лорд дель Эйве с легким ехидством.

– Герцогиня доверяет мне тайники.

Звякнуло стекло.

– Продолжит ли она доверять вам, когда узнает, что я здесь?

Лорд Дамиан промолчал в ответ.

Это можно было бы расценить как обиду, но Амелии казалось, что в молчании пряталась хитрость. Улыбка в одном лишь взгляде – такая, из-за которой приходится отводить глаза, чтобы никто не понял и не прочитал скрытое.

Его собеседник, гость, ради которого лорд Дамиан тоже пробрался в библиотеку среди ночи – тайно, как и сама Амелия, кажется, уловил что-то. Следующая его реплика прозвучала иначе – не ехидно, теплее, словно колкие льдинки успели растаять.

– Я предпочел бы чай, Мастер Дамиан. Не стоит тратить на меня дорогой брендивайн.

– Если вы настаиваете, милорд, – в ответе не было и призрака обиды. – Для этого мне придется потревожить слуг.

– И оставить меня одного здесь.

– Испытываете мое доверие? – теперь ехидничал уже лорд Дамиан. – Поверьте, милорд, я был бы дураком, если бы оставил вас наедине с чем-то, через что вы могли бы навредить мне или кому-то еще в этом доме. Я вам не доверяю, – признался он резко. – Но иду на уступки.

– Без этого и правда сложно договориться, – лорд дель Эйве, казалось, говорил с искренней надеждой. – Обещаю, что не суну нос в тайны вашей госпожи. По крайней мере, сегодня.

Дверь закрылась с легким щелчком.

Амелия видела, как лорд дель Эйве рассеянно поправил сюртук и еще раз осмотрелся, тряхнув головой, словно прядь, свесившаяся на лоб, ему мешала. Амелии показалось, что он собирается выглянуть в коридор или сесть в одно из кресел, или просто посмотреть на книги за стеклянной дверцей шкафчика, но нет – волшебник замер, всматриваясь в темноту библиотеки.

Туда, где было убежище Амелии.

В следующий миг Амелия почувствовала, как чужая воля вытаскивает ее из-за шкафа. Эта воля не была злой, но доброй и терпеливой она тоже не пыталась притворяться: что-то сдавило горло, дернуло вверх, заставляя подняться и сделать шаг, выйти на свет и застыть перед взглядом волшебника – сначала едким и пристальным, а затем, через мгновение, удивленным.

Это удивление было настолько искренним и так странно выглядело на лице лорда дель Эйве, оно так напоминало его неловкие, осторожные движения сегодня в игре, что Амелия даже не испугалась.

– Надо же, – сказал Юлиан дель Эйве и поклонился, как того требовал этикет. – Доброй ночи, ваше высочество. Очень… неожиданная встреча.

Амелия чуть приподняла полы халата и сделала книксен. Она молчала, плотно сжав губы, потому что не знала, что сказать.

Леди Бронкль, а уж тем более – леди Алексиана, пожалуй, упали бы в обморок, просто представив себе подобную сцену, но Амелия чувствовала лишь смятение и сквозняк, холодящий лодыжки.

Никто не собирался превращать ее в мышонка и прятать в карман. Юлиан дель Эйве был растерян не меньше, чем она сама, и совсем не сердился. По крайней мере, бояться его стоило не больше, чем строгости леди Катарины, если вдруг она узнает, что произошло.

Правда, поняла Амелия и испуганно закрыла рот ладонью, если она узнает – то достанется не только Амелии.

– Вы заблудились, ваше высочество?

Лорд дель Эйве стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Амелию, как на надоедливую младшую сестру. Пожалуй, чуть более пристально, чем ей бы хотелось, словно пытался узнать – или угадать – ее мысли.

Амелия подумала, что, пожалуй, не готова признаться во всем.

– Мне не спалось, – сказала она полуправду. – Я хотела взять одну книгу.

– Одну из тех, которые вам запрещено читать? – лорд Юлиан усмехнулся, и Амелия кивнула. – Не уверен, что вправе вас осуждать, Амелия, но вам правда не стоит здесь находиться.

«Я знаю» – хотела ответить она, но язык не слушался.

– Я не буду спрашивать, как вы сюда попали и что успели услышать, – голос лорда дель Эйве стал прохладнее. – Но чем быстрее вы исчезнете отсюда, тем лучше для всех. Что такое, милая? – спросил он с искренним участием.

Амелия растерянно пыталась нащупать кристалл, который прятала в кармане, но его не было. Должно быть, выпал, закатился под один из шкафов. Она подняла испуганный взгляд на волшебника.

– Я не… не могу.

«Не могу идти в темноте одна», – вот что она хотела сказать, но мысли путались.

– Но ведь как-то вы сюда попали, – он сощурился. – Я вряд ли успею проводить вас, а прятаться за пологом в присутствии двух чародеев, Амелия, опрометчиво. Даже если вы каким-то образом научились его ткать. Здесь есть зеркало?

Она кивнула и показала пальцем туда, где на стене смутно темнела зеркальная гладь.

– Подойдет, – лорд дель Эйве кивнул и бесцеремонно схватил Амелию за плечо.

Его пальцы были цепкими и жесткими, и Амелия подумала, что прозвище – имя большой злобной птицы с Латиерра Нуова, которое она успела услышать днем – ему удивительно подходит. Волшебник подтолкнул – или потянул ее к зеркалу, очень торопливо, не думая о том, что может сделать ей больно.

– Я не видел вас, Амелия, – сказал он и прикоснулся к зеркальному стеклу. – А вы – не видели меня. Представьте свою комнату. Чем детальнее, тем лучше.

Она послушно кивнула, пусть и не понимала, чем это поможет, и, крепко зажмурившись, старательно подумала о собственной гостиной. Потому что там тоже было зеркало – в полный рост, между окон, широкое, как дверь.

– Вот умница.

Жесткие пальцы перестали сжимать ее плечо.

Амелия открыла глаза и чуть не вскрикнула: в зеркале ничего не отражалось. Там была гостиная. Настоящая настолько, словно и правда находилась за стеной. Амелия посмотрела на лорда дель Эйве, снизу вверх, и чуть нахмурилась.

– Идите, – кивнул он, усмехаясь ее недоверию – одним уголком губ. – Быстрее, ваше высочество. Вы же не хотите, чтобы вас поймали здесь, со мной?

И она шагнула вперед.

Гостиная оказалась настоящей: мягкий ковер на паркете, запах пионов и пыли, легкая прохлада и тишина. К счастью, сегодня никто из служанок не спал здесь: видимо, Амелию перестали сторожить. Или решили, что дневные события достаточно ее вымотали, поэтому принцесса спит, а не пытается сбежать.

Амелия обернулась, но встретила лишь свое отражение.

Зеркальная дверь закрылась бесшумно. Маленький огонек над плечом Амелии – она не заметила, как волшебник зажег его, – давал света достаточно, чтобы в густом мраке найти дорогу между кресел, столов и этажерок. Когда Амелия зашла в спальню и нырнула под одеяло, как есть, в халате и теплых носках, испачканных межстенной пылью, огонек завис на высоте ее роста и медленно, как тлеющий уголек, погас.

Стало тревожно и странно. Амелия почувствовала, что ее тошнит от страха и в висках громко, жарко стучит кровь. Ледяные пальцы дрожали и нервно сжимали край одеяла.

Чужое волшебство пугало и манило одновременно, а волшебства вдруг стало много, как в сказках. Понял ли Мастер Юлиан, что у нее, Амелии, есть дар? А если понял – не решится ли использовать это против нее? Ведь не просто же на чай он зашел, и разговор, который она чуть не подслушала, точно касался и самой Амелии тоже.

И, главное, он касался власти.

Той игры, в которой Амелия была не то призом, не то козырем в рукаве – у кого из?

Плакать почему-то не хотелось, наоборот, Амелией вдруг овладела странная, злая решимость. Она села в кровати и сердито уставилась в сумрак спальни.

Темное зеркало над камином показалось провалом куда-то вовне.

Окном, не дверью – но и этого достаточно, чтобы посмотреть и узнать то, что нужно.

Свеча зажглась удивительно легко, и в зеркале появилась Амелия – испуганная и злая одновременно. Заплетенная коса растрепалась, огонек свечи бликовал и отражался в глазах – и в этот раз Амелия не отводила взгляд, а стойко и смело смотрела прямо перед собой.

Она не знала, что хочет увидеть, цеплялась то за один, то за другой разрозненный образ: вот ее золотоволосый дядюшка с улыбкой, похожей на солнце, вот Ивейн Вортигерн с опаской наблюдает, как лорд дель Эйве завязывает себе глаза шарфом – словно бы он, Ивейн, не желает видеть в игре чужака. Пусть даже этого чужака пригласила сама принцесса. Вот лорд Дамиан улыбается, перехватив взгляд Амелии в коридоре. Вот зеркало превращается в дверь – и там, с другой стороны двери Амелия видит свою комнату.

Глаза начали слезиться от напряжения, и картинка в зеркале подернулась рябью, поплыла. Амелия моргнула – и в следующий миг испуганно ахнула.

На нее смотрела незнакомка.

Испуганная и удивленная не меньше, чем сама Амелия.

Темные волосы, аккуратно завитые, словно девушка только что вернулась с праздника, едва доходили до плеч.

В руке она держала трость – глупую, ярко-розовую, в виде странной длинноногой птицы с большим клювом.

Получилось!

Стекло между ними никуда не исчезло, но они обе смотрели друг на друга, как если бы встретились у окна.

Амелия хотела протянуть руку и дотронуться, но не успела.

Шаги в гостиной раздались неожиданно, и Амелия не сразу поняла, не чудится ли ей этот звук. Она вздрогнула и повернула голову, вслушиваясь в ночные шорохи. Кто-то вошел в покои, осторожный, но уверенный. Кто-то, кто пришел проверить, на месте ли принцесса.

И если застанет ее сейчас здесь, то…

…лучше никому ничего не знать.

Амелия отступила на шаг и погасила свечу.

Отделаться от чувства, что в доме Вивианы со мной произошло что-то мерзкое, было сложно. Мне снились тревожные, тяжелые сны, мешанина из лиц, образов и всех этих лестниц, залов, картин. Я то оказывалась голой под цепкими взглядами Форжо и Феликса, то меня заставляли петь – и Лин безжалостно улыбалась, пока я фальшивила и путалась в словах.

Эти сны были обычными. Не теми, в которые проваливаешься с головой, не теми, которые уводят тебя на иную сторону мира. Мой разум смеялся надо мной, гнал меня, как гончая – лисицу, пока я не проснулась.

Кто-то осторожно, очень мягко тряс меня за плечо.

Я моргнула, прогоняя остатки мороков. На меня смотрел Ренар – бледный, очень серьезный.

– Ты кричала во сне, – сказал он тихо и сел на краешек кровати.

Я поднялась на локтях.

Комната была незнакомой, проходной, с двумя высокими окнами, между которыми я ожидала увидеть зеркало – но там была лишь стена. Я лежала на узкой кровати, приставленной к стене, в том же платье, в котором ушла сначала на встречу с леди Аннуин, а потом – в дом Вивианы.

В дом Феликса, снятый для Вивианы и из-за зеркала.

Роскошная ткань натерла кожу. Волосы растрепались. Я чувствовала на щеке след от подушки. Кто бы ни принес меня сюда, он потрудился лишь снять с меня туфли, не более того.

На столике рядом горела свеча, а в камине переливались оранжевым угли. Голова была полна тумана.

Мне страшно хотелось пить, поэтому чашку из рук Ренара я приняла без раздумий.

В ней был травяной отвар, горьковатый и прохладный.

– Антея велела дать тебе это, когда очнешься.

– Антея? – удивилась я.

Ренар кивнул:

– Ты в ее покоях. Его высочество послал за леди Альбской сразу… Ну, сразу после того, как вернул себе способность говорить, – губы Ренара скривились в усмешке. – У тебя задатки фехтовальщицы, золотко.

Я моргнула.

– Трость, – мягко пояснил Ренар. – Ты ударила Феликса тростью леди Аннуин.

Трость.

Розовая, с фламинго. Похожая на биту для крикета из книги про девочку Алису.

Она стояла у зеркала, в котором я увидела девушку со свечой. Когда свеча погасла, я хотела разбить зеркало. А Феликс вернулся ровно в этот момент – и попытался взять меня за руку. Остановить.

И тогда я ударила его тростью.

Принца.

С размаху о бедро, так сильно, что Феликс зашипел от боли и прислонился к стене.

Меня бросило в жар, и в носу защипало.

Что там он говорил про «отрубят руку»?

Ладонь Ренара осторожно накрыла мою ладонь.

– Свидетелей не было, – сказал он, забирая у меня пустую чашку. – О коварном покушении на принца знаем лишь мы втроем и Антея. Все хорошо.

Ренар погладил меня по голове, как ребенка, и ловко вытащил из волос серебряную невидимку.

Я без раздумий уткнулась носом в его плечо. От рубашки пахло табаком и горьковатым дымом. Ренар успокаивал меня рассказом о том, что случилось: как он пошел вслед за Феликсом, почуяв неладное, как увидел растерянного принца, который не знал, что делать с потерявшей сознание девицей. Как они сбежали, тайком от остальных отвезли меня к Антее, потому что только ей Феликс доверял достаточно.

– Мне сложно представить растерянного Феликса, – призналась я, не удержавшись от усмешки.

– Захватывающее зрелище, – Ренар осторожно отстранился. Он был серьезен. – Он не дурак, Мари, хотя неплохо играет роль избалованного мерзавца.

Ага, подумала я, отлично играет.

От Ренара, видимо, не ускользнула тень на моем лице.

– Феликс зашел дальше, чем планировал, – сказал он тихо. – И это его испугало. Если с тобой случится что-то, дель Эйве превратят жизнь виноватых в кошмар, а Феликсу, поверь, не хочется получить такие проблемы. Так что жди извинений.

Он вынул из кармана цепочку с кристаллом и протянул ее мне, осторожно вложил в руку.

Я прикусила губу. Горный хрусталь был ледяным и тяжелым – или я успела отвыкнуть от него. Когда я застегивала замочек цепочки, руки чуть дрожали.

Ренар коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Ничего больше не хочешь спросить? Или, может, рассказать?

– О Феликсе? – уточнила я, подавив зевок. – Или о том, почему я ему врезала?

– О том, что случилось до его появления, – ответил Ренар. – И что напугало тебя так, что ты накинулась на принца. Антея велела мне присмотреть за тобой, потому что, по ее словам, ты не то вычерпала свою силу, не то, наоборот, чуть не утонула в ней. Я не силен в теории магии, – он отстранился и встал, качнувшись на каблуках. – Но понимаю, что произошло что-то необычное. Ведь так?

Я кивнула и открыла было рот, чтобы сказать ему, что видела в зеркале незнакомку, но Ренар приложил палец к губам, призывая меня к тишине.

– Расскажешь Кондору завтра, – сказал вдруг он глухо. – А пока лучше ложись спать. Я буду в соседней комнате, если вдруг понадоблюсь. Ах, да, – он остановился и кивнул в сторону ширмы, загораживающей угол. На ширме висела одежда. – Леди Альбская любезно передала тебе рубашку и халат. Спать в вечернем платье, должно быть, не слишком удобно.

Я села, спустив ноги. Пальцы в шелковых чулках коснулись прохладного паркета.

– А где сама Антея?

– Я не рискнул спрашивать ее о планах на ночь, – Ренар задумчиво посмотрел куда-то вниз, на пол, словно смутился.

– Тогда попрошу тебя помочь мне снять платье, – сказала я, нащупывая в волосах еще одну невидимку. – Одна я не справлюсь с застежкой.

К моей радости, он не стал ни язвить, ни даже просто шутить на эту тему, а просто помог расстегнуть десяток пуговиц, которые шли вдоль спины, и стянуть платье.

– Нам придется рассказать Кондору про Вивиану, – сказала я, прячась за ширмой. – И про бхартский табак. И про Феликса.

– Значит, не будем делать из этого тайну, – тень Ренара чуть сместилась, хотя я не слышала его шагов. – Я бы поостерегся врать Кондору, по крайней мере, в таких вещах.

– Да, – отозвалась я. – Я бы тоже.

И прикусила губу.

С застежками на корсете пришлось справляться самой.

Ренар не стал ждать, когда я вылезу из-за ширмы. То ли устал, то ли жалел мое самолюбие.

– Зови, если снова приснится кошмар, – сказал он.

Дверь закрылась с легким щелчком.

Ага, подумала я, ежась, потому что ткань чужой сорочки оказалась прохладной и скользкой. Обязательно. Если ты сам не услышишь и не придешь, сторожевой лис.

Я задула свечу и забралась под одеяло почти в кромешной тьме. Подушка пахла незнакомо, чем-то пряным и очень теплым, как ароматические пирамидки в индийских магазинах. Я обняла ее и уткнулась носом в ткань.

Бхарта. В этом мире Индия – это Бхарта.

И табак, который курили в доме Вивианы, пах очень похоже.

Стало тревожно и грустно, и очень не хватало привычной кошачьей тяжести в ногах и язвительных, но отрезвляющих реплик Ахо.

Я перевернулась на спину и уставилась в темноту, скрестив руки на груди, прямо поверх одеяла.

Придумывать оправдания, когда ты знаешь, что виновата, последнее дело. Унизительно и паршиво.

Еще паршивее, когда ты чувствуешь вину, но не знаешь – в чем именно ты виновата.

В том, что повелась на подозрительное приглашение? Или в том, что тебя затащили в дом, который приличные девицы должны бы обходить за три квартала? Или в том, что в этом доме ты умудрилась наткнуться на чудеса – а чудеса, как известно, ходят рядом с чудовищным?

Или я просто ждала наказания за то, что посмела ударить принца? Пусть это было случайно, от испуга, потому что – я могла поклясться в этом! – в тот миг мне казалось, что по углам комнаты собрались злые, хищные тени, и Феликс показался мне одной из таких теней?

Или я опять чувствовала вину за то, что со мной много, слишком много проблем?

Так или иначе, вина вгрызлась в меня с алчностью голодного щенка и отпускать добычу не планировала.

И раз Ренар ограничился лишь советом и совершенно точно не собирался мне помогать в поисках оправданий, предстояло разбираться с этим самой.

Плотный атласный халат, подбитый темным бархатом по рукавам и подолу, больше напоминал выходное платье, чем домашнюю одежду. От него пахло травами и чем-то восточным, тяжелым и теплым. Я покрепче затянула широкий пояс на талии и вышла из комнаты, чуть спотыкаясь в великоватых бархатных туфлях.

Дверь открылась в коридорчик, тот вывел меня к ступеням вниз, в зеленеющий сад, к знакомым дорожкам. Я прошла мимо орхидей, мимо спящего розового куста, за которым слышалась песня фонтана, мимо пальм и черт знает чего еще, надеясь встретить если не хозяйку этого места, то хотя бы кого-то из слуг.

Но я встретила только кошку.

И это была другая кошка, незнакомая. Бледная, почти белесая, как оголенный корень дерева, с просвечивающими через тонкую кожу венками, она подняла голову, услышав мои шаги. Кошка была слепа. Безглаза. Бледная кожа, чуть морщинясь у носа, обтягивала череп с пустыми глазницами. Кошка повела мордой в мою сторону, принюхиваясь, и я замерла, не зная, живое это существо – или порождение магии. Или что-то еще.

– Заходите внутрь, леди Лидделл, – насмешливый голос Антеи звучал из гостиной, у дверей которых лежала кошка. – Не пугайтесь Хризалиды, она не съест вас!

Я обошла кошку и поднялась по мраморным ступеням вверх.

Хризалида лишь зевнула, потеряв ко мне интерес.

Антея сидела в кресле, босая, в струящемся платье из изумрудного шелка. Волосы ее чуть вились, золотисто-рыжие кудряшки едва доходили ей до подбородка. Она пила чай из белой, почти прозрачной чашки, а рядом, на стеклянном столике, стояла еще одна чашка, пустая, чайник и поднос с завтраком.

Третья чашка была в руке Уильяма Блэкторна и потому показалась мне особенно хрупкой.

Странно было видеть его, сурового, мрачного, похожего на траурный сюртук обедневшего дворянина, рядом с Антеей и блюдом с пирожными и фруктами. Ему самому, кажется, тоже было странно и неуютно.

– Я не разрешила господину Блэкторну будить вас, – сказала Антея и потянулась к чайнику, чтобы налить мне чаю. – И он великодушно согласился подождать и составить нам компанию за завтраком. У него был к вам разговор.

Я замерла на месте.

– Из-за вчерашнего? – спросила я, глядя Блэкторну в глаза.

В них появилось удивление:

– А вчера произошло что-то, о чем мне стоит знать? – спросил Блэкторн вкрадчиво.

Я испуганно поджала губы и помотала головой.

Антея усмехнулась.

– Значит, произошло что-то, о чем мне знать не стоит, – Блэкторн поставил чашку на стол. – Его высочество Антуан Фердинанд Флавий д’Альвело знает, что вы здесь, леди Лидделл, и очень хотел, чтобы вы присоединились к нему за завтраком. Но леди Альбская, пользуясь правом наставницы, запретила мне тревожить вас. Видимо, то, о чем мне не стоит знать, отняло у вас немало сил.

В его голосе скользнуло ехидство.

Я сжалась.

Антея покачала рукой с пирожным – маленькой корзиночкой из теста, полной ягод и крема, – но еда меня интересовала сейчас в последнюю очередь.

– Так что я остался на чай, – Блэкторн встал со своего места. – Придется передать его высочеству, что вы встретитесь как-нибудь в следующий раз. Не буду вас смущать, а то, кажется, мое присутствие пугает вас до дрожи в коленях, – он коротко поклонился, прижав ладонь к груди. – Благодарю леди Альбскую за гостеприимство. А с вами, леди Лидделл, увидимся на днях.

Он ушел, кивнув Антее на прощание.

Мне стало еще более неуютно.

С Антеи моментально слетела напускная лень и благодушие. Ее взгляд стал острым, пристальным и впился в меня, как рыболовный крючок. Улыбка растаяла, сменившись чуть грустной, тревожной складкой рядом с уголками губ.

– Садись, моя дорогая, – сказала Антея. – И расскажи мне, как так получилось, что ты вычерпала свою силу до самого дна?

Я недоуменно посмотрела на нее.

– Вы накажете меня?

– Нет, к чему бы мне делать это? – тонкие брови дернулись. – Я помогаю тебе, а не дрессирую. Если же тебя беспокоит синяк, который ты оставила на бедре Феликса, то здесь не о чем волноваться. Феликс весь вчерашний вечер делал все, чтобы выбить тебя из равновесия. Это худшее, что может прийти в голову, если имеешь дело с начинающим магом. Так что он легко отделался, – Антея ехидно улыбнулась. – Ты вполне могла бы сделать с ним что-нибудь менее приятное и, возможно, необратимое.

Она замолчала и поднесла чашку к губам, не отрывая от меня взгляд, словно приглашала к ответу и ждала его.

Кресло казалось мне жутко неудобным. По голым щиколоткам шел холодок. Я подумала о безглазой кошке, которая осталась за дверью, и поежилась.

Что я могла рассказать Антее, чтобы не выдать некоторые тайны, о которых она могла и не знать? К примеру, о том, почему я ношу амулет из хрусталя. Или о чтении мыслей. Или о волшебных зеркалах, которые могут быть дверью или окном, если кому-то это вдруг потребовалось.

Как быстро она увидит в моих глазах отражение лжи?

А если я скажу правду – не попытаются ли ее использовать против меня?

Я с ужасом поняла, что не доверяю той, кого мне выбрали в наставницы. Пришлось сглотнуть скопившуюся во рту слюну и попытаться не врать, а мягко обходить некоторые моменты.

– Я пыталась позвать Кондора, – призналась я. – Я испугалась.

– И как же, леди Лидделл, вы хотели это сделать? – Антея подалась вперед.

– С помощью зеркала, – сказала я. – В доме, куда я попала, было только одно зеркало. Работа мастера Вертиго. Очень… необычное. А у меня есть кое-что, – я не стала уточнять, что именно. – Что дель Эйве дали мне на случай, если мне понадобится помощь.

– А ваш сопровождающий, – Антея наклонила голову и посмотрела на меня исподлобья. – Он оставил вас?

– Ему пришлось выйти из зала, – ответила я, на секунду замявшись. – Проводить леди Айвеллин.

– Той, которая пела каэрийские песни?

Я кивнула.

– Так, – сказала Антея, и это значило: «продолжай».

– А я не выдержала общества друзей его высочества и сбежала. К зеркалу мастера Вертиго.

Фиолетовые отблески и каменные улыбки, крылья и ладони, сделанные так искусно, что рой фэйри кажется живым, – в этом было что-то от магии. Что-то, сбивающее с толку, иллюзия, инструмент фокусника, отблеск настоящего волшебства, зажигающий воображение – непредсказуемую силу, без которой магия не прорастет в мир.

– Я увидела в зеркале не Кондора, а девочку. Блондинку с разными глазами, – сказала я. – Она держала в руках свечу, а потом задула ее. И после этого что-то случилось со мной, а потом пришел Феликс и…

– Вы попытались от него защититься, – улыбнулась Антея.

– Вроде того. Я хотела разбить зеркало, – вспомнила я. – А он остановил меня, потому что работа Вертиго стоит, кажется, дороже, чем моя жизнь.

– Ваша жизнь дороже, поверьте, – она откинулась на спинку кресла и вздохнула. – Угощайтесь. Пейте чай, завтракайте, набирайтесь сил. Та девушка, – добавила она, поставив локоть на подлокотник и подперев щеку пальцами. – Она не показалась вам знакомой?

Я замерла, держа пирожное, и попыталась вспомнить лицо, которое видела с другой стороны стекла.

– Самую малость, – ответила я и потянулась к чашке. – В тот момент я не слишком думала об этом, простите.

– Но запомнили, что у нее разные глаза? – Антея наклонила голову к плечу.

– Это сложно не заметить, если стоять нос к носу с кем-то.

– Разные – по форме или по цвету?

– По цвету, – я почувствовала в ее голосе что-то, напоминающее насмешку – какая вы несообразительная, леди Лидделл! – и отпила из чашки, чтобы получить возможность на время помолчать.

Чай оказался холодным.

Не знаю, успел он остыть за то время, пока меня ждали, или это был какой-то фокус, потому что мне пару секунд назад казалось, что фарфор согревал мои пальцы. Я подняла удивленный взгляд на Антею.

– Чай остыл? – спросила она с кошачьей мягкостью. – Досадно, моя дорогая. Попробуешь согреть его сама?

Я не сразу поняла, о чем она.

– В смысле, магией?

Антея пожала плечами:

– Можешь засунуть чайник в камин, конечно. Но у нас с тобой, кажется, сегодня должен был быть урок, ведь так?

Она вытянула босые ноги вперед, лениво потягиваясь, наслаждаясь и утром, и моей растерянностью, и всей этой игрой.

Я обхватила чашку ладонями и посмотрела в нее. Несколько мелких чаинок плавало на дне, как песчинки. Чай покачивался, по его поверхности шла легкая рябь: у меня тряслись руки.

Я вздохнула.

Магия вызывала у меня оторопь. Пока я сидела над книгами, изучая непонятную, путаную теорию, магия была почти привлекательной. Волшебство в руках Кондора, рассказы Присциллы, легенды и тайны вокруг Галендора – все это не теряло очарования даже после того, как я увидела жестокую Изнанку мира и то, что обитает в ней.

Но моя воля робела там, где я должна была ее применять, и каждый раз я останавливалась перед собственной магией, как трусливая идиотка. Замирала, вжимая голову в плечи.

– Слишком хорошие ученицы, леди Лидделл, боятся сделать что-то неправильно, – мягкий голос Антеи коснулся слуха, как теплый ветер касается кожи. – Но мы работаем с явлением, природа которого не предполагает неправильного как концепции. Ни магия, ни жизнь не похожи на задачу в школьной книге. Их нельзя сделать правильно. В них вы принимаете решения и отвечаете за последствия.

Я вздрогнула.

Чаинки суетливо затанцевали в чашке.

– Это намек на то, что вчера я совершила ошибку?

– Вы сделали то, что сделали, – Антея переплела лодыжки. – Поступи вы иначе, вы не были бы собой. Не ждите от меня ни похвалы, ни осуждения, я здесь не для того, чтобы заниматься вашим воспитанием. Так что там с чаем?

С чаем не было ничего.

Я обхватила чашку ладонями и попыталась представить тепло. То, как почти горячий фарфор касается кожи. Как меняется вкус и запах, когда чай нагревается. Мысли то и дело скатывались во что-то другое. Злится ли Кондор и знает ли он, где я? Вернулся ли он вообще? Куда делся Ренар? Вдруг Блэкторн забрал его и сейчас выясняет, что вчера случилось?

Ладони Антеи легли поверх моих, сухие, с худыми пальцами, на которых не было колец.

– Давайте попробуем вместе, – сказала она. – Почувствуйте тепло, моя маленькая ледяная фея.

Легче не стало, совсем.

От Антеи пахло влажной землей, ладаном и самую малость – бхартским табаком, так же, как у меня в спальне. Или чем-то оттуда – тяжелым, маслянистым, восточным. Ее кожа была теплой, пальцы легко обхватили мои запястья, словно Антея пыталась нащупать пульс. Это отвлекало, сбивало с толку, уводило мысли куда-то совсем не туда, куда им следовало ползти.

Мне не нравилась эта близость. Она смущала меня, как вторжение чужака, как чужое дыхание на затылке в тесной толпе.

Я почувствовала, как вспыхнули щеки, – и в тот же миг пальцам тоже стало горячо, словно жар моей крови стек по ним – и впитался в фарфор.

– Ай!

Если бы Антея не держала меня и чашку, я бы опрокинула кипяток себе на колени. Но она успела удержать – и чашка, от которой поднимался пар и запах бергамота, оказалась на столике между нами.

– Чудесно, – Антея отстранилась. – Чуть хуже, чем с холодом, но тоже есть, с чем работать.

Я проснулась задолго до полудня, но Антея не отпустила меня домой сразу после завтрака.

– Раз вы оказались здесь, леди Лидделл, – сказала она. – У меня есть, чем вас занять. Бурная ночь – не повод отлынивать от занятий!

Вместо сорочки и атласного халата мне выдали простое льняное платье, старое, чуть жмущее в груди, с длинноватым подолом, фартук и перчатки. И нож, большой, острый нож с костяной рукояткой – им я нарезала корешки, крошила сочные стебли каких-то растений – в перчатках, чтобы едкий сок не попал на кожу. Антея занималась тем же самым. Она сменила утреннее платье на удобные бриджи и рубашку с коричневым жилетом, подвязала волосы косынкой, чтобы не лезли в глаза – и стала вдруг кем-то другим.

Тем образом, который я увидела в тронном зале, за спиной короля.

Нож в ее руках двигался легко.

Мне казалось, что, случись вдруг нечто странное, появись здесь некто, способный принести вред нам обеим, и этот нож полетел бы в него, брошенный умелой рукой точно в цель.

– Как видите, леди Лидделл, сад – не каприз избалованной светской дамы, – Антея не смотрела на меня, занятая делом. – А место, где я могу выращивать нужные мне травы. Не все из них безопасны, не все, признаюсь, законны, так что я пользуюсь своим правом нарушать некоторые законы безнаказанно.

Конечно, подумала я. Господин Блэкторн при вас похож на нашкодившего щенка.

– Воздействие магии на растения вытягивает из них скрытые свойства, – продолжила Антея, ловко сбрасывая измельченные листья в стеклянную чашу. – Что-то становится ядом, что-то – противоядием, что-то помогает видеть скрытое или призывать в этот мир силы извне. Из чего-то получается неплохое вино с сюрпризом, – она улыбнулась, поймав мой взгляд. – Или любовные зелья.

До самого обеда мы возились в саду и лаборатории рядом с ним – в нее вела потайная дверь и несколько невысоких ступеней. Там было чисто и пахло травами, которые сушились на широком деревянном столе, и чем-то лекарственным, горьковатым. Еще один стол, обитый металлом, сейчас был пуст. Небольшое окошко пропускало дневной свет, но стекло в нем было мутным, и мир снаружи казался сплошным белым туманом.

Я вычистила фонтан от попавших в него сухих листьев, с горем пополам остригла мертвые побеги вьюнка и сделала несколько утомительных кругов по саду с маленькой латунной лейкой. Кошка Хризалида все так же лежала на ступенях, ведущих в гостиную, она лишь лениво поворачивала голову в мою сторону, когда я проходила мимо.

На моем фартуке появились зеленые и коричневые пятна, рубашка Антеи оставалась безупречно чистой, даже если волшебница выкапывала из земли корешки или срезала мясистые, сочные стебли.

Мы говорили – о ядовитых белладонне и аконите, о розмарине и ягодах рябины, хранящих жилье от зла, о наперстянке и бузине, которые могут обозначать дорогу на другую сторону мира. Антея неизменно улыбалась, не важно, о чем она рассказывала в этот момент – о мертвецах или феях. Я же чувствовала усталость, смешанную со странным, успокаивающим удовлетворением.

Монотонная работа, запах влажной земли, сухих трав и свежей зелени вокруг вернули мне чувство опоры.

Когда Нефрит появилась в лаборатории и грациозно замерла на пороге, я положила нож на стол и со вздохом провела рукавом по лбу. Антея посмотрела сначала на кошку, потом – на меня.

– Ну что, леди Лидделл? – спросила она. – Чувствуете себя полезной?

Я моргнула и поняла, что – да, чувствую.

Антея слабо улыбнулась.

– Тогда заканчивайте, – сказала она, вытирая руки льняной тряпкой. – Умойтесь и переодевайтесь в свое платье. Не буду вас больше мучить сегодня.

Она ушла, оставив меня наедине с пучками трав, которые нужно было мелко накрошить и оставить сушиться. Нефрит – осталась. Кошка смотрела на меня огромными зелеными глазами, и когда я закончила, вымыла руки и развязала фартук, Нефрит последовала за мной в комнату.

Мое платье все еще пахло домом Вивианы и гиацинтами, и я не имела ни малейшего желания влезать в него. Тем более, чтобы застегнуть все пуговицы на лифе, мне бы потребовалась помощь. Поэтому я просто натянула свои чулки и туфли, а платье аккуратно сложила и перевязала лентой.

Невидимки и украшения я ссыпала в карман чужой юбки, удобный и глубокий.

Не откажет же мне Антея в просьбе одолжить одежду, в которой я возилась в саду, на день?

Или это еще какое-то дурацкое испытание?

Я перекинула теплый плащ через руку, подхватила сверток с платьем и вышла из комнаты.

Нефрит все еще следовала за мной, словно приглядывала, сторожила, не решусь ли я заглянуть куда-то, куда не следует.

В гостиной меня ждал самый приятный сюрприз за этот день.

Ренар, кажется, не решался сесть в присутствии Антеи – он стоял у камина, а вокруг него кружила безглазая Хризалида. Кружила с интересом, принюхиваясь и нервно дергая тонким, похожим на змейку, хвостом.

Она была не менее грациозна и ловка, чем любая другая, зрячая кошка.

Я не знала, чего хочу больше: броситься Ренару на шею и радостно обнять его или ударить кулаком в плечо, накричать и расплакаться, потому что он пропал на весь день, а теперь явился – с улыбкой, полной блестящего самодовольства, отдохнувший и спокойный. Странная кошка Антеи его ни капли не смущала, а с самой Антеей он болтал о чем-то, пока я не пришла.

Мой вид его удивил. Ренар улыбнулся:

– Вижу, леди Альбская правда заставила вас отрабатывать кров и хлеб, моя маленькая госпожа, – сказал он и подался вперед, чтобы без стеснения обнять меня.

Я замерла, не зная, как себя чувствовать.

Это было дерзко. И слова, и объятия.

Антея лишь усмехнулась:

– Беззастенчиво использовала рабский труд, Мастер Рейнеке, – сказала она. – Воспитывала в ученице послушание и смирение. Я вижу, леди Лидделл решила, что мое старое платье нравится ей больше нежного шелка, подаренного принцем.

Теплая ладонь Ренара легко касалась моего затылка.

Я вывернулась из объятий и посмотрела на Антею:

– Я верну…

– Вернете, – Антея кивнула. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, все еще в бриджах и рубашке, с тонким мундштуком в пальцах. – Потому что второго рабочего платья на вас у меня нет. Встретимся в урочный час, леди Лидделл, продолжим наши занятия. Мастер Рейнеке, карета ждет вас. Мой самый теплый привет Мастеру Юлиану, – добавила она, щурясь на меня. – Надеюсь, мы все извлекли уроки из того, что вчера произошло.

Я почувствовала, как Ренар ласково сжал мою руку.

Нефрит прыгнула на колени к хозяйке и подставила голову под ее пальцы.

– Конечно, – ответила я, чуть дернув подбородком. – Большое спасибо…

– Не за что, дорогая, – Антея поднесла мундштук к губам. – Идите уже. Кучер мне еще нужен.

Я проспала остаток дня и проснулась, когда уже стемнело, в своей комнате, поверх стеганого атласного покрывала. Было немного зябко, и я лежала, поджав ноги под юбку. Тело затекло, складки ткани отпечатались на коже.

Тусклый кристалл еле-еле выхватывал из сумрака очертания мебели.

Черное пятно на краю постели подняло голову и повело ушами.

– Бурная была ночка, человечье дитя? – спросил Ахо, потягиваясь.

Я села, приподнявшись на локтях.

– Сколько сейчас времени?

– Время движется к полуночи, – кот снова уютно свернулся в клубок. – Ужин прошел, но молодой господин запретил будить тебя.

Я почувствовала себя так, словно вдруг сорвалась вниз с большой высоты.

Я все проспала. В том числе – возможность объясниться.

Узнать, что на меня и не думают злиться, или наоборот – пережить гнев и обвинения.

– Кондор? А где он сам?

– В кабинете, где же еще? – пробурчал Ахо недовольно. – С самого возвращения сидит там, уткнувшись в книги. Если ты на кухню, будь добра, захвати мне курочки из буфета… – он почти промурлыкал это.

– Перебьешься, – ответила я, нашаривая ногой домашние туфли.

Фэйри не ел человеческую еду, так что это был просто странный каприз или какая-то игра. Или намек на то, что было на ужин – и чем я могу разжиться.

А я правда была голодна.

– Неблагодарная маленькая заноза, – Ахо лениво зевнул, демонстрируя клыки.

Я выскользнула из комнаты, оставив его одного.

Время правда двигалось к полуночи, и особняк погрузился в тишину. Немногочисленные слуги отправились спать, и это было к лучшему – я бы не хотела с ними сталкиваться, а потом мучиться мыслями о том, что обо мне подумал какой-нибудь лакей. У меня и без того было достаточно поводов есть себя.

В темном и пустом зале мои шаги, даже осторожные, звучали гулко и громко. Зеркальная гладь потайной двери столкнула меня нос к носу с моим собственным отражением. Леди Лидделл с той стороны стекла была бледной, с глубокими тенями под глазами, в ее зрачках отражался огонек свечи. Мы обе протянули руки – и я постучала по дверному косяку, не решаясь коснуться стекла и тем более – войти вообще без стука.

Мне было страшно, потому что я не знала, что меня ждет.

Дверь открылась сама – за зеркальным сумраком скрывался теплый оранжевый свет.

Кондор стоял спиной ко мне, рядом с книжным шкафом и, кажется, только что закрыл стеклянные дверцы. Он обернулся, скрестив руки на груди, словно пытался защититься от меня или новостей, которые я могла принести. Или просто мерз. Его сюртук висел на спинке стула, а рукава рубашки были закатаны до локтя.

– Доброго тебе вечера, Кондор, – сказала я осторожно.

Уголок его губ дернулся вверх.

– Доброй ночи, леди Лидделл, – усмехнулся он и шагнул к письменному столу.

На столе горело несколько кристаллов и пара свечей, лежала раскрытая книга и тетрадь. Кондор подвинул ее сел на край.

И посмотрел на меня.

Не строго и не хмуро, скорее, с любопытством – так он смотрел на меня при нашей первой встрече.

– Если ты пришла оправдываться, милая, то спешу тебя огорчить: я скорее восхищен и озадачен, чем зол, – голос Кондора звучал глухо. – И рад видеть, что с тобой все в порядке.

Это застало меня врасплох, и вся моя виноватая речь, все, что я придумала, пока шла сюда, вдруг испарилось из головы.

– Я тоже рада тебя видеть, – только и сказала я.

Он провел ладонью по волосам, убирая пряди со лба.

– Я польщен. Нет, правда, ты выглядела, как нашкодившая кошка, – иронично сказал он, и мне очень захотелось зашипеть в ответ. – Но если я снял груз вины с твоих хрупких плечиков, то, думаю, тебе стоит вернуться к себе. День был тяжелым у всех.

– Поэтому я и пришла, – ответила я и смело шагнула вперед.

В глубину комнаты.

Кондор пронаблюдал за мной. Он чуть приподнял брови, делая вид, что сильно удивлен моей решительностью.

Я подошла к столу и поставила подсвечник на него.

Даже здесь, в комнате, где скупой мягкий свет съедал часть красок, было видно, как Кондор устал. Глубокие тени легли под глазами, скулы заострились, хотя, казалось, куда еще острее.

Мне расхотелось мучить его расспросами об интригах и о тех, кто стоит у их истока. И делиться своими страхами тоже расхотелось. И Феликс, и леди Аннуин, и девушка в зеркале, в общем, все, что тревожило меня, растворилось в этом моем сочувствии.

Я вздохнула:

– Как давно ты спал?

– Сегодня днем, – Кондор отстранился, словно я могла его обжечь, а потом просто слез со стола. – Часа четыре, – он прикоснулся пальцами к виску и поморщился. – Это были не самые легкие два дня моей жизни.

– Я вижу, – сказала я и осторожно взяла его за руку. – Пойдем.

Кажется, этого он ожидал еще меньше.

– Куда?

– Отправлю тебя спать. Кондор, у тебя такой вид, словно ты сейчас упадешь и заснешь прямо на столе, – ответила я и потянулась к свечам на столе, чтобы погасить их. – И от тебя не будет никакого толка, чем бы ты тут ни занимался, поэтому…

Мой взгляд случайно упал на раскрытую тетрадь.

Я замолчала и вздрогнула.

Небрежный набросок пером – там, где обрывались строки, написанные летящим, острым почерком, – попался мне на глаза прежде, чем я успела тактично отвернуться, потому что не собиралась лезть в дела Кондора, даже если бы подозревала, что они непосредственно касаются меня.

Но рисунок я не могла не заметить и точно так же не могла не узнать в переплетении чернильных линий лицо, которое не так давно увидела в зеркале. И которые точно видела до того, сейчас я поняла, где именно.

Сходство не было абсолютным, конечно, но испуганный взгляд разноцветных глаз поймал меня в ловушку.

Кондор сжал мою руку, и только тогда я поняла, что засмотрелась и отпустила его запястье.

– Мари?

– Кто это? – спросила я, кивнув на рисунок.

Кондор, кажется, смутился, словно я застукала его за чем-то не слишком пристойным.

– Это? Это – леди Амелия. Чуть взрослее, чем на том портрете, который видела ты, – сказал он со вздохом и иронично добавил: – Мне испугаться, что ты начала меня ревновать? Это зря, милая.

Я решила пропустить эту шпильку.

– Нет, – я помотала головой. – Просто… Дело в том, что я ее видела. За этим я и пришла, Кондор, – я посмотрела ему в глаза, наблюдая, как лицо волшебника становится все более серьезным – и все более усталым. – Рассказать тебе, что случилось, потому что я ничего не понимаю и мне никто не торопится что-то объяснять.

Новое имя ощущалось чужим.

Бриджет казалось, что его набросили на ее сущность так же, как на ее тело каждое утро надевали очередное неудобное, жмущее в груди или под мышками платье. Но другого имени у нее не было – и она учила себя откликаться.

Дни тянулись медленно и мало отличались друг от друга. Тусклый зимний свет еле пробивался сквозь плотные шторы, а потом сгущались сумерки, слуги зажигали свечи, лампы и фонари. От запаха воска и гари у Бриджет часто болела голова.

Или это было от недостатка воздуха и движения.

Или от чего-то еще.

От попыток пробиться сквозь вязкую муть туда, где в памяти хранилось что-то важное. Что-то куда более настоящее, чем это дурацкое имя и лживая забота. Оно отзывалось в путаных снах, которые она видела, вспыхивало обрывками видений наяву. Запахи и звуки, мелькнувший рядом оттенок шелка на чьем-то рукаве, холодный зимний свет, льющийся сквозь распахнутые портьеры – что угодно заставляло стоячую воду памяти Бриджет всколыхнуться.

Леди Хеллен, казалось, делала все, что могла, лишь бы этого не происходило. Она превращала комнаты в сумрачные, замкнутые миры и охраняла их так строго, словно от этого зависела ее собственная жизнь.

Это было похоже на злую, удушающую заботу, и Бриджет не знала, что делать.

Она была у себя одна.

Двое мужчин, волшебники – что-то внутри противилось этому, словно в той, прошлой жизни Бриджет не было места колдовству – оба волшебника не нравились ей. Первый, светловолосый и юный, утомлял своей непонятливостью и раздражал покорностью, с которой он принимал все вокруг: закрытые окна, сумерки, леди Хеллен, угрюмые ответы Бриджет. Второго волшебника.

Высокого и опасного, с холодными, ловкими пальцами, прикосновение которых к вискам Бриджет снимало головную боль – и заставляло туманные щупальца, опутавшие память Бриджет, лениво шевелиться.

В последний раз он притащил с собой девчонку – симпатичную даже, опрятную, но слишком уж участливую. Как есть – фальшивка, маленькая лицемерная дрянь. Именно она спасла Бриджет в ту ночь, когда что-то случилось, но Бриджет не помнила ничегошеньки, а потому верить девице не спешила и была солидарна с леди Хеллен в ее неприязни.

Ей просто хотелось, чтобы ее оставили в покое и не трогали. Тем более, рядом с девицей голова болела еще сильнее.

Делать в огромном доме было совершенно нечего.

Бриджет пыталась читать книги, но от чтения болела голова, а слова рассыпались по странице, не желая связываться в предложения. Она вышивала, сидя рядом с леди Хеллен, но больше колола себе пальцы и путала нитки. Она пыталась помогать на кухне, но ей не доверяли ничего сложнее печенья и тостов.

Передвигаться по лестницам и коридорам можно было свободно, только кабинет в башне, место, где Габриэль держал книги по магии и прочие колдовские вещи, оставался закрыт. Туда было нельзя никому, кроме самого Габриэля и его гостей, и даже леди Хеллен Хьюм не смела нарушить этот запрет.

Бриджет знала, что была в той комнате наверху. Не помнила ни того, когда это было, ни обстоятельств, ни самой комнаты – просто знала, что была там. Там произошло что-то важное.

Иногда Бриджет видела все это во сне. Она просыпалась в слезах и хваталась за обрывки воспоминаний, но они таяли, как туманные ленты.

Бриджет была никем. Ни памяти, ни имени, ни места в мире.

Поэтому она решила, что постарается стать собой.

И начать нужно было с запертой комнаты.

Завтракали они вместе, молча и быстро, словно никто за столом не желал задержаться подольше. Габриэль сидел во главе и напоминал растерянного ребенка. Стол был слишком большим для троих, а в ложках, вилках и тарелках Бриджет неизменно путалась. Леди Хеллен следила за ними обоими, щурясь, словно видела в Бриджет угрозу.

Леди Хеллен вообще привыкла подозревать всех и вся, Бриджет успела это понять: она провела под присмотром почтенной тетушки своего покровителя достаточно времени, чтобы выучить ее повадки. Оставалось понять другое: как повернуть эту подозрительность в нужную сторону?

Превратить леди Хеллен в союзницу? Не стоило и пытаться, конечно. Куда проще нейтрализовать ее, притупить бдительность, а потом обвести вокруг пальца.

Бриджет потянулась к тонкостенной фарфоровой чашке и подумала, что в той, забытой жизни, наверное, не была хорошим человеком.

Хорошие люди не думают о том, как обманывать других людей, не сделавших им ничего дурного. По крайней мере, так ей запомнилось.

– Я бы хотела прогуляться в саду сегодня, – сказала Бриджет, не поднимая взгляда.

К тому, что леди Хеллен раздражалась, если смотреть ей прямо в глаза, она тоже успела привыкнуть.

Нож Габриэля скользнул по тарелке с неприятным скрежетом.

– Лекарь говорил, что мне нужен свежий воздух. И та женщина, ну, которую вы просили осмотреть меня…

Такая же желтоглазая, как второй волшебник.

Интересно, они родственники?

– Я помню, что говорила леди Присцилла, – ответила леди Хеллен.

Она была недовольна. То ли тем, что Бриджет заговорила вдруг сама, не дождавшись, пока к ней обратятся. То ли тем, что ей пришлось признать правоту своей гостьи.

Бриджет, может быть, отшибло память, но голова у нее работала неплохо.

– После обеда, – леди Хеллен натянуто улыбнулась. – Я не могу отпустить вас одну, моя дорогая, а горничным не следует доверять столь важное дело, как присмотр за больными на прогулке.

Бриджет не стала возражать, хотя давно не чувствовала себя больной. Сидение в четырех стенах выматывало куда сильнее болезни, нервировало и раздражало. Очень хотелось посмотреть на город не только из окна спальни, увидеть не только крыши и ограды чужих домов, но даже сад был маленькой победой.

И Бриджет посмотрела на Габриэля. Украдкой, так, чтобы наблюдательная и ревнивая леди Хеллен не поймала ее за этим.

Бриджет не помнила, кем она была в прошлой жизни, это так.

Все, что случилось до ее пробуждения поздним вечером в гостевой спальне этого дома, было сплошным белым пятном. Пустотой. Слезливая история, которую ей рассказали – о потерянной и замерзшей девушке, которую заметила на улице подруга волшебников, – в Бриджет никак не отозвалась. Зато отзывалось другое.

Зеркала не нравились Бриджет – а их в доме Габриэля было немало. Большие, отражающие ее во весь рост, от светлой макушки до торчащих из-под шерстяного подола носков домашних туфель, и маленькие, висевшие рядом со светильниками или прячущиеся между окон. Бриджет не могла смотреть на себя.

Отражение в зеркале было чужим. Бриджет скользила взглядом по силуэту незнакомки и не могла связать эту девушку, светловолосую и тонкую, с болезненными тенями на худом лице, с кем-то, кого звали Бриджет и кто жил в городе под названием Альба в доме человека по имени Габриэль Моррис.

Но не только это превратило зеркала в нечто неприятное. По вечерам, когда она шла от столовой к себе сквозь полусонные, сумрачные коридоры, зеркала казались Бриджет глубокими провалами, полными теней. Зеркала ловили предметы – кусок шторы, лоскут обоев, ножку канделябра, стоящего на этажерке, и там, в мире за стеклом, все выглядело иначе.

Бриджет не любила зеркало в своей комнате и старалась спать так, чтобы случайно не увидеть его поверхность при пробуждении. Но, даже оставленное за спиной, это зеркало внушало смутную тревогу, словно что-то внутри его затаилось и ждало.

Видеть вечерние окна, за которыми сгущались сумерки, было тоже неприятно, и Бриджет радовалась тому, что в этом доме шторы были плотными, из тяжелого, пыльного бархата.

В сад ее отпустили раньше обеда – леди Хеллен нашла в себе силы одеться и настроиться на тщательное изучение того, во что сад превратился без твердой хозяйской руки. Габриэль был не способен на то, чтобы вести дела, – это Бриджет слышала уже не раз, и в тихом ворчании, и сказанное громко и недовольно самому Габриэлю или стене.

Пока Хеллен Хьюм озадаченно квохтала и размахивала руками, словно превратилась в огромную черную курицу на белом снегу, и заставляла экономку что-то запоминать и краснеть от несправедливых упреков, Бриджет остановилась у скамьи, стряхнула с нее пушистый снег и села, скрестив лодыжки.

Морозный воздух щекотал нос, а глаза резало от непривычной яркости: даже в тусклом, пасмурном зимнем утре света было больше, чем в плотно зашторенных комнатах. Чужое пальто оказалось слишком легким для этой погоды, Бриджет чувствовала, как холод постепенно проникает под него, но готова была терпеть.

Она глубоко вдохнула, позволив зиме заполнить легкие, и почувствовала, как голова становится ясной и пустой. По-хорошему пустой, а не как обычно. Точно так же было перед приходом леди Присциллы, когда Бриджет открыла окно в комнате и не читала, а наблюдала, как снег проникает внутрь. Ей очень хотелось впустить зиму в дом, поселить ее в нем, вычистить все пыльные углы, все темные зеркала, всю гнилую память.

И тогда, может быть, случится что-то хорошее.

Кто-то коснулся ее плеча и встряхнул.

– Дорогая? – голос звучал озадаченно.

Бриджет открыла глаза.

Хеллен Хьюм стояла рядом, почти нависнув над ней. В ее взгляде плескалась тревога.

– Я испугалась, что вы потеряли сознание, – сказала она, одергивая руку. – Говорят, такое бывает, если кто-то слишком долго пробыл на свежем воздухе с непривычки. Я закончила дела, пойдемте домой, а то замерзнете, – добавила она быстро, чтобы Бриджет не успела ей воспротивиться.

Габриэль прятался в кабинете. Леди Хеллен, пронырливая и навязчивая, перед кабинетом замирала и не смела даже носа туда сунуть, словно за дубовыми дверьми скрывалось что-то, с чем она не хотела соприкасаться.

Скрыться от нее в библиотеке или гостиной было невозможно, Бриджет уже успела это понять и даже сочувствовала бедному господину Моррису. И завидовала, чего скрывать. Она бы тоже пряталась – если бы могла. Увы, у нее не было кабинета, а саму Бриджет леди Хеллен считала своей собственностью: не то маленьким ребенком, не то комнатной собачкой, за которой нужен глаз да глаз – вдруг напакостит на дорогом ковре посреди гостиной?

Но в этот раз, после прогулки в саду леди Хеллен нашла себе другое занятие и другую жертву, и ушла по делам, оставив дом без своего строгого присмотра. Бриджет не сразу поняла, что случилось: в доме воцарилась спокойная тишина, словно он получил право на передышку.

И Бриджет вместе с ним.

Глупая книжка, поучительная сказка для девочек, не занимала ее нисколько – не больше, чем птички, клюющие боярышник за окном. Бриджет захлопнула ее, встала с кресла и пошла претворять свой план в жизнь.

Она многое успела передумать за эти дни и многое решить.

Раз уж леди Хеллен тут, чтобы приглядывать за бедной потеряшкой, пока та не вспомнит, кто она, или пока не найдутся ее родственники, то чем быстрее Бриджет справится с собой и своей памятью – тем быстрее сам Габриэль избавится от власти тетушки.

Это было выгодно обоим.

Так она ему и сказала, когда после короткого стука вошла в кабинет.

Габриэль оторвал взгляд от тетради, в которой что-то аккуратно писал. Его взгляд за стеклами очков был потерянным, как у задремавшего человека, которого разбудил резкий окрик.

– Простите, что вы только что сказали?

Бриджет устало вздохнула и поняла, что это будет чуть сложнее, чем она думала.

– Леди Хеллен ушла, – Бриджет шагнула вперед, и Габриэль отшатнулся. – И я решила, что нам нужно поговорить.

Он моргнул и отложил в сторону перо.

– О чем же?

И голос, и движения были осторожными. В голове Бриджет шевельнулась мысль, что Габриэль боится ее, как дикой собаки, встреченной на одинокой улице. Что делать с этим наблюдением, она пока не решила.

– О моем положении в доме. Я могу сесть? – она кивнула на свободное кресло и, не дожидаясь разрешения, подвинула его ближе к столу.

Если боится, значит… значит, нужно действовать, а не нянчиться, как с младенцем.

В конце концов, она не планировала ему вредить, лишь подтолкнуть в нужную сторону.

Глаза Габриэля стали почти круглыми от удивления.

– Ваше положение не устраивает вас? – спросил он.

– Мне кажется, вас оно тоже не устраивает, – ответила Бриджет. – Оно устраивает только леди Хеллен, потому что дает ей право командовать нами всеми. Неужели вам не хочется побыстрее это прекратить?

Он снова моргнул, будто бы Бриджет открыла ему истину и эту истину требовалось осознать.

– Она уйдет, когда я вспомню, кто я. А я вспомню, кто я, если мне не мешать.

Габриэль перестал смотреть на нее так, словно она готовилась его съесть, и наклонил голову над тетрадью. Он снял очки и потер переносицу. И больше не смотрел на Бриджет.

– Восстановление памяти – сложный процесс, я не имею права…

– Послушайте меня, Габриэль! – она положила ладонь на стол, не решаясь взять мужчину за руку – что-то внутри Бриджет подсказывало, что, если она это сделает, он отдернет руку, как от огня. – Я не дура, как думает ваш приятель и ваша тетя. Я хочу, очень хочу вспомнить, кто я такая, но без вашей помощи мне не справиться…

Он все еще смотрел в тетрадь, хмуря брови.

Бриджет же пыталась заглянуть ему в глаза – и отмечала про себя, что ее не то опекун, не то владелец клетки, в которой ее заперли, был вполне симпатичен. Без очков его взгляд казался почти детским, и почему-то казалось, что сейчас он сам был как ребенок, вынужденный врать.

Пальцы, сжимающие очки, нервно дрожали.

– Дайте мне шанс, пожалуйста, – выпалила Бриджет, вложив в это все свое желание, чтобы он правда ей помог.

– Если бы я мог…

– Вы можете, – она подалась вперед.

Габриэль мельком посмотрел на нее и снова отвел взгляд.

– Спасите меня от своей тетушки, – мягко сказала Бриджет. – Дайте мне то, от чего я смогу оттолкнуться. Потому что она не дает мне ничего, только заставляет чувствовать себя беспомощной. И я обещаю, что, когда я верну себе свои воспоминания, вы забудете нас обеих, как страшный сон.

Говорить про комнату на чердаке пока не стоило, чтобы не спугнуть добычу.

Но судя по тому, как изогнулись губы мужчины – мальчика, поправила себя Бриджет, потому что в этот миг почувствовала себя старше, чем Габриэль, – как он виновато дернулся, как изменился его взгляд, в общем – шансы у нее все-таки были.

– Я… я попробую, – сказал он и потянулся к перу.

К ручке – прозрачная трубочка с чернилами соединялась с металлическим наконечником. Бриджет она что-то напомнила.

Что-то такое, что чувствовалось, как щербинка, царапина на ровной поверхности.

– Пожалуйста, – повторила она, все еще пытаясь поймать его взгляд.

Но Габриэль не смотрел в глаза – его куда больше интересовал кусок розового камня, лежащий поверх каких-то бумаг.

При взгляде на него у Бриджет почему-то кольнуло в виске.

Ощущение сумрачного болота исчезло, пусть и не сразу. Бриджет набралась смелости и начала испытывать ее на прочность: открывать окна, когда ей хотелось, бродить по комнатам, пробовать, не заперты ли некоторые замки.

Она чувствовала себя странно: чужаком, проснувшимся в новом для себя мире. Вещи, имена, картины, книги – ничто не откликалось в памяти. Бриджет не раз испытывала жгучий стыд, когда не знала, как правильно надевать что-то, что полагалось носить приличным девушкам, и горничной приходилось объяснять ей. Ей было непривычно ходить и сидеть в этих длинных платьях, непривычно держать столовые приборы, непривычно делать еще миллион вещей, которые составляли рутину и обыденность.

Но что-то все-таки откликалось – и ощущалось, как трещинка.

Как вид перьевой ручки в кабинете Габриэля.

Темноволосый волшебник давно не появлялся, и Бриджет даже была рада этому.

Она нашла отличное место в нише у окна и засела там, делая вид, что наблюдает за птицами в саду.

На самом деле единственной птицей, которая ее интересовала, был Габриэль, а отсюда было видно зеркало, а в зеркале отражалась дверь, за которой он прятался.

Библиотека.

Бриджет вертела в ладони шнур со стеклянными бусинами, которым была подвязана штора, и думала о том, что терпения ей не занимать. Должен же Габриэль выйти оттуда хоть когда-то? Как он отреагирует на нее? Что скажет? Посмотрит прямо или опять спрячет взгляд?

Леди Хеллен, конечно, спутала все карты: ей вздумалось шить – и Бриджет должна была развлекать ее чтением вслух.

Такие глупости: зачем шить самой, когда у тебя целый дом, полный служанок? Не проще ли поручить это им, а самой заняться…

Чем?

Разум Бриджет не находил ответа. Все вокруг казалось скучным: и книги, и птицы, и шитье, и тем более леди Хеллен. Беспокойство внутри отзывалось тревожным жужжанием, чего-то не хватало, очень важного и правильного. Бриджет продолжала проговаривать вслух слова, а леди Хеллен с кислым лицом слушала бесконечные описания новых танцев, новых фасонов, перечисление каких-то имен незнакомых людей, распорядок подачи блюд, и далее, и прочее, и тому подобное.

– Может быть, я шла с бала, – сказала Бриджет, остановившись на половине строки.

Леди Хеллен, только что сосредоточенно вонзающая иглу в край льняной скатерти, вскинулась и посмотрела сузившимися глазами прямо на девушку.

Бриджет захлопнула книжицу, даже не потрудившись заложить нужную страницу пальцем.

– Вы что-то сказали, дорогая?

– Я подумала, – Бриджет уставилась на иглу, за которой тянулась белая нить. – Что, может быть, я шла с бала? Но если так, то где-то должно быть платье, – она помахала книгой в воздухе. – Раз их так подробно расписывают. Вы не видели мое платье, леди Хеллен? – спросила она невинно.

Та помотала головой. Глаза ее из узких стали огромными, круглыми, как два стеклянных шара, когда Бриджет не менее невинно предположила:

– Не в сорочке же я пришла…

Пришлось выдержать драматическую паузу, потому что при слове «сорочка» взгляд леди Хеллен сделался совсем безумным.

Но, видимо, леди не будет леди, если не вернет себе власть над ситуацией как можно быстрее. Любым возможным способом.

Леди Хеллен хотела что-то сказать, но закашлялась. Приступ был тяжелым и долгим, Бриджет даже вскочила с места и кинулась к столу, на котором стоял графин с водой и пара стеклянных стаканов. И книжка, и шитье были забыты, белая нить выскользнула из игольного ушка и повисла, прилипнув к ткани.

Леди Хеллен пила воду жадно, а Бриджет подошла к окну и распахнула его. Вместе с морозным воздухом в комнату ворвался звук – тонкий, еле слышный перезвон, словно кто-то качнул люстру с хрустальными подвесками.

Бриджет посмотрела наружу, туда, где под снегом дремали какие-то кусты. Висок кольнуло.

В следующий раз его кольнуло, когда Бриджет решилась – и поднялась по лестнице к запертой двери. Она села на пол рядом, скрестив ноги, отчего юбка задралась – ужасно неприлично, наверное.

Бриджет глубоко вздохнула.

Память молчала, но Бриджет казалось, что она ходит рядом с ответами так близко, что может коснуться их рукой. Только вот между ней и всем тем, что она забыла, тонкое стекло, и Бриджет не может вернуть себе память, как не может коснуться рукой щеки своего отражения.

Она шмыгнула носом и стряхнула с его кончика слезинку.

А на следующий день второй волшебник все-таки явился.

Габриэль отправился в свой клуб, к каким-то там друзьям истории, и Бриджет, проследив за леди Хеллен и удостоверившись, что та занята невероятно важными домашними делами, прошмыгнула в его кабинет.

Ключи от него было несложно найти на общей ключнице под лестницей: Бриджет научилась внимательно слушать и выяснила, где хранятся все дубликаты. На всякий случай.

Ключа от башни там, конечно, не было.

Кабинет встретил ее тишиной и затхлым воздухом. Находиться здесь было сложно, Бриджет распахнула маленькую треугольную форточку, позволив зиме проникнуть внутрь, и села за стол.

Кусок кристалла, придерживающий бумаги на столе, чтобы не разлетелись, все еще вызывал у нее приступ головной боли, мелкий, назойливый, как зудящее насекомое в темной спальне. Бриджет провела рукой по нему – прохладный. И тяжелый. Что это? Кварц? Откуда это слово всплыло в ее памяти?

Бриджет отложила кристалл в сторону и откинулась на стуле.

Чужое место, чужая комната, чужой стол, чужая тетрадь, исписанная чужим почерком, чужой запах – Бриджет чувствовала, как у нее горят щеки. Хотелось стать крошечной, как пылинка, и исчезнуть.

Пространство чуть плыло. Часы тикали, чуть шелестела от сквозняка тяжелая штора. Бриджет залезла в верхний правый ящик стола, открыла его, сама не зная зачем, и уставилась на лежащий там нож.

Он был небольшим, с ладонь, загнутым, как серп или птичий коготь, с рукояткой, обмотанной черным кожаным шнуром. Острый – Бриджет провела пальцем по лезвию и поняла, что стоит ей чуть надавить, и она оставит кровавые отпечатки всюду.

Кроме ножа в ящике обнаружилась связка свечей, тонких, из пахучего воска, и флакон с чем-то, который Бриджет не решилась трогать.

Она нахмурилась, задумавшись.

Зачем Габриэлю нож, да еще такой странный? Зачем ему свечи, если достаточно щелчка пальцев, чтобы в доме вспыхнули куда более яркие огни?

До этого момента все колдовство было мелочью – прикосновением к вискам, снимающим боль, светом кристаллов по вечерам и словами. Заверениями в том, что магия есть. Бриджет принимала это на веру, но не особенно верила сама, словно эти два колдуна, а также все их дальние родственницы, слуги и назойливые спутницы, играли в некую игру – и нужно было подыграть им, чтобы мир не разрушился.

И в ноже, и в свечах было что-то такое, что придавало игре новый смысл. Материальное. Осязаемое. Они что-то значили, и Бриджет решила, что подумает над этим после – когда найдет что-то, что царапнет ее память.

Она захлопнула ящик и открыла следующий.

В нем были бумаги: отдельные листы, подшитые в тетради и стопки, конверты с письмами, перевязанные бечевкой, и еще один нож – другой, с прямым лезвием. Разрезать письма, поняла Бриджет.

Она немного порылась в записях, но ничего интересного не нашла. Все казалось какой-то ерундой, непонятными каракулями, набором незнакомых слов. Бриджет вздохнула и откинулась на спинку кресла.

И что она надеялась здесь найти? Загадочный тайник, который хозяин забыл закрыть на волшебный ключик?

Вряд ли где-то здесь лежит толстая тетрадь с записями лабораторных отчетов о некой Бриджет и ее поведении.

Да и Габриэль, если так подумать, уделял ей внимания не больше, чем иные – домашним кошкам в гостях у друзей. Замечают их только когда животное окажется рядом, а то и норовят оттолкнуть, словно боятся.

Нет, здесь что-то другое.

Что-то не слишком похожее на странные истории, всплывающие в снах Бриджет: о потерявших память женщинах, о предательствах близких, о неприятном, колючем бесправии.

И искать надо не в кабинете… И знать бы еще, что искать!

Можно, конечно, начать с одежды. И почему эта мысль раньше не приходила к ней в голову?

Бриджет преисполнилась решимости и попыталась встать с кресла, но не смогла. Что-то удерживало ее, мягко, но крепко, как сонный паралич. Живот свело от страха, в горле стало сухо, и от паники закружилась голова. Бриджет попыталась дернуться, схватиться руками за массивную столешницу, подтянуть ее к себе, но руки не слушались ее – так и лежали безвольно на подлокотниках.

– Я не знаю, что вы здесь делаете, но вам придется это объяснить.

Второй волшебник, тот, кого Габриэль звал Птицей, а леди Хеллен – лордом дель Эйве, стоял в тени у ростового зеркала и смотрел на Бриджет сурово и холодно. Он скрестил руки на груди и от того казался грозным, как строгий учитель, заставший учеников за чем-то неподобающим.

Бриджет поняла, как это выглядело: она здесь, в кабинете Габриэля, в его отсутствии роется в бумагах – не то воровство, не то игра в шпионов. Страх перед тем, что держало ее на месте, и злость на лорда дель Эйве, эта неприятная досада быть застуканной с поличным – все это смешалось в ее голове.

Колдовство отпустило ее так же резко и незаметно, как появилось – Бриджет смогла шевельнуть рукой и открыть рот:

– Я искала доказательства! – прошипела она.

– Доказательства чего? – холодно спросил он и подошел к двери, коснулся ручки и выглянул наружу, видимо, проверяя, не пробегает ли мимо горничная.

Бриджет заставила себя сделать глубокий вдох и успокоить мысли.

Это помогало – там, где-то, когда-то, в другой ее жизни.

– Где одежда, в которой я пришла? – ответила она вопросом на вопрос. Встать с кресла было еще невозможно.

– Вы надеялись найти ее… здесь? – лорд дель Эйве произнес это с ядовитым изумлением и обвел взглядом кабинет. – Странное решение, Бриджет.

Она упрямо промолчала, потому что звучало это и правда странно.

– Одежду, в которой вас нашли, увы, я не могу вам показать…

– Ее не было?

Вопрос заставил его удивленно замереть. Волшебник отвел взгляд в сторону.

Бриджет поняла, что удачно попала в слабое место.

– Не думаю, что ходить голой по морозу – это что-то нормальное, – процедила она сквозь зубы. – А если даже и так, то…

То – что?

Она замолчала, потому что поняла, что не знает, как продолжить фразу.

Если она была настолько не в себе, что бродила по улице зимней ночью в одном белье, то эти все ее спасители должны были сделать что-то… Что-то… Позвать кого-то…

Лорд дель Эйве смотрел на нее уже иначе: удивление и неловкость испарились, сменившись хищной уверенностью в себе и своей правоте.

– Что? – спросил он, приподняв бровь.

– Что со мной случилось? – выпалила она. – Почему вы не позволяете мне встать? Как вы меня держите?

Взгляд волшебника смягчился.

– Это чары подчинения. Но если я отпущу вас, Бриджет, вы вряд ли расскажете мне, какие доказательства искали здесь. Вы ведь не спрашивали разрешения, чтобы взять ключ, верно?

Лорд дель Эйве подошел ближе, и Бриджет почувствовала ужас, смешанный с негодованием. Она обидно попалась, лучше бы искала свою одежду в платяном шкафу или пыталась выписать на бумагу все, что думала, – это помогало, пусть и немного, поймать ту острую щекотку в голове, которая казалась Бриджет знаком возвращающейся памяти.

Но вместо этого она сидела здесь, под строгим взглядом странных, отдающих желтизной глаз, и понимала, что соврать не получится.

– Вы не просто так меня здесь держите, – сказала она со спокойной злостью и положила руки на подлокотники, сама, а не потому что ей приказали чары. – У вас есть какая-то цель. Иначе, лорд дель Эйве, я не сомневаюсь, вы бы давно нашли мою семью.

Он выслушал ее без улыбки и сдержанно кивнул.

– Ваше право делать выводы, Бриджет. Магия не всесильна.

– Я лишь хочу вернуть себе память, чтобы больше не стеснять…

– Габриэля? – лорд дель Эйве снова приподнял бровь. – Или не стесняться леди Хеллен, которая сторожит вас, как теневая гончая – вход на Изнанку? Или избавиться от страха передо мной?

Пришла очередь Бриджет растерянно разевать рот.

– Я тоже заинтересован в том, чтобы вы вернули память, Бриджет, – сказал лорд дель Эйве с печальным, полным усталости вздохом. – Но, к сожалению, и вы, боюсь, этого тоже не помните, колдовство здесь – не лучший помощник.

Острая боль кольнула висок – Бриджет смотрела на пальцы волшебника, на тонкие кольца на них, и пыталась вспомнить, о чем он. Видимо, она поморщилась, и лорд дель Эйве подошел ближе.

– Я отпущу вас, – сказал он мягче. – Если вы не будете кричать и… кидаться в меня чем-нибудь тяжелым.

Ей показалось, что он покосился в сторону розового кристалла.

Бриджет еще раз выдохнула. Верить ему не хотелось – слишком уж просто все оборачивалось. В ее голове почему-то засела другая картина: жестокие пальцы, которые сомкнутся на ее горле, холодный огонь в желтых глазах, вспышка боли – и все, не будет больше никакой Бриджет. Или кто она там? Не-Бриджет?

Она в любом случае была как мышь, застрявшая в ловушке и угодившая прямо в лапы кота.

– Вам ничего не стоит оставить меня вот так, пока не вернется Габриэль, – сказала Бриджет прямо. – И уйти так же незаметно, как вы появились.

Кстати, а как он появился? Тоже – магия?

Лорд дель Эйве покачал головой и цокнул языком:

– Вы не дура.

– Никогда не была, – фыркнула она. – Ну, как мне кажется.

Он сощурился, словно знал что-то, что в его понимании служило опровержением.

– Я не знаю, кем вы были, дурой или нет, – волшебник кивнул, и Бриджет почувствовала, что может шевельнуть ногой. – Но в поисках собственной памяти, дорогая Бриджет, постарайтесь не покалечиться.

Она потерла запястья.

– А зачем сюда явились вы?

– Я? – он усмехнулся. – Пришел оставить кое-что для Габриэля. Но раз его кабинет перестал быть безопасным для работы местом, маленькая пронырливая леди, я найду другие способы обмениваться сообщениями.

Это прозвучало беззлобно.

– И вы так просто меня отпустите?

– А что мне с вами делать? – он передвинул пару мелочей на столе. – Заколдовать? Превратить в послушную куклу? Тогда леди Лидделл не даст мне спокойной жизни. Она, знаете ли, очень переживает, чтобы мы не сделали с вами ничего дурного. Идите с миром, Бриджет, и не выдавайте меня леди Хеллен, – он наклонил голову набок, как любопытная птица. – Если вы и правда не дура, вам хватит ума не делать этого.

Бриджет удивилась, но попробовала встать. Тело слушалось ее, как раньше, хотя колени, надо сказать, чуть дрожали. Лорд дель Эйве не двинулся с места, пока она шла к двери, но Бриджет казалось, что между лопаток ощущается его едкий, пристальный взгляд.

Неприятный такой, словно насквозь просвечивает.

Она обернулась – и правда наткнулась на этот взгляд.

– И все-таки, – сказала она. – Что мне сделать, чтобы память вернулась быстрее?

Волшебник улыбнулся странной, грустной улыбкой.

– Не бояться ее вернуть, – ответил он спустя мгновение поиска нужных слов. – И здесь я, увы, совсем не помощник вам. Доброго дня Бриджет.

Она выскользнула за дверь – к счастью, не наткнувшись на горничных или кого похуже – и только в своей комнате поняла, что ключ от кабинета так и остался внутри.

Габриэль, вернувшийся ближе к вечернему чаю, ничего не заметил. Или заметил, но вопросов задавать не стал. Он только выглядел чуть серьезнее и чуть более усталым, чем обычно, словно его нагрузили чем-то больше обычного.

Загрузили.

Словно он загрузился.

Бриджет ойкнула и уронила ложечку для десерта так, что та ударилась о фруктовое желе и заставила его выплеснуться на белую салфетку.

– Осторожнее, дорогая, – леди Хеллен покачала головой, пока горничная ловко меняла прибор и убирала ткань с пятном. – Хорошо, что не на скатерть.