Хронологическая канва — основа исторического построения. Без нее невозможно проследить развитие древнего общества и его культуры.

Первые исследователи памятников савроматской культуры, как правило; или вовсе не ставили перед собой цели хронологического определения открытых ими памятников, или не имели достаточных материалов для правильной датировки. В этом отношении их работы утеряли какое-либо научное значение.

Разработка хронологии началась с общих исследований М.И. Ростовцева по истории и культуре скифов и сарматов. В трудах М.И. Ростовцева известные ему памятники Поволжья и Приуралья были включены в группу скифских памятников VI–III вв. до н. э.[134] В ряде случаев, особенно для оренбургской группы, он определял хронологию отдельных погребений несколько раз, исправлял ее. При уточнении дат в более поздних работах[135] М.И. Ростовцев использовал и более точные хронологические определения П.Д. Рау и Б.Н. Гракова. Исследования Б.Н. Гракова были учтены и М. Эбертом при выделении древнейших скифских памятников на Нижней Волге и по Уралу, которые он относил к V–IV вв. до н. э.[136]

Основными эталонами для датировок М.И. Ростовцеву служили привозные вещи, довольно редко встречаемые в савроматских погребениях, и аналогии погребального инвентаря и обряда из Скифии, в ряде случаев не совсем верные. Поэтому и датировки не всегда были верными; так, например, первоначально он определил дату покровских курганов на р. Илек III в. до н. э.[137]

М. Эберт, возражая против датировки скифского периода на Волге и Урале в пределах VI–IV вв. до н. э. (по Б.Н. Гракову), ошибочно ограничил этот период двумя веками (V–IV вв. до н. э.), хотя уже были известны савроматские погребения и более раннего времени.

П.С. Рыков, раскопавший и изучивший большое число погребений древних кочевников Нижнего Поволжья, в основном правильно выделил среди них «скифские» погребения как наиболее ранние (VI–IV вв. до н. э.)[138], но сделал он это лишь после опубликования трудов Б.Н. Гракова и П.Д. Рау. В первых работах П.С. Рыков основывался на своей ошибочной хронологической классификации, которая была им предложена при публикации Сусловского могильника[139]. Эта классификация, в основу которой положены форма могильной ямы и некоторые черты погребального обряда, совершенно неприемлема. Так, ряд раскопанных савроматских погребений под г. Энгельс, в Сусловском могильнике и по р. Торгун он первоначально отнес к II–I вв. до н. э. и первым векам нашей эры[140]. При дальнейшем обосновании даты того или иного погребения мы уже не будем возвращаться к его работам.

После М.И. Ростовцева первое место в разработке хронологической классификации принадлежит П.Д. Рау и Б.Н. Гракову. П.Д. Рау в основу датировки положил классификацию бронзовых наконечников стрел[141], которая до сих пор не потеряла своего научного значения, несмотря на ряд ошибок и неточностей, о чем я уже писал при анализе савроматских стрел[142]. Кроме стрел, П.Д. Рау учитывал и другие категории погребального инвентаря. Метод хронологического определения Б.Н. Гракова близок к методу П.Д. Рау, хотя, может быть, и шире: Б.Н. Граков учитывал весь комплекс погребальных инвентарей, приводил многочисленные и убедительные аналогии из хорошо датированных памятников Скифии, принимал во внимание особенности погребального обряда[143].

Оба исследователя отнесли всю группу савроматских погребений в основном ко времени VI–IV вв. до н. э.; многие из памятников получили более детальную датировку. Иногда, даты П.Д. Рау и Б.Н. Гракова не совпадают, на чем я остановлюсь подробнее ниже. В большинстве же случаев эти даты могут быть приняты за основу более дробной хронологической классификации, которую я предлагаю читателю.

В 40-50-е годы исследователи сарматской культуры раскопали и опубликовали много новых савроматских памятников. Как в моих публикациях, так и в работах И.В. Синицына, К.В. Сальникова, В.П. Шилова, А. А. Иессена, В.С. Сорокина, А.Е. Алиховой, М.Г. Мошковой, Е.К. Максимова и других, приводятся датировки вновь открытых савроматских погребений. Мое отношение к этим датировкам будет высказано по мере хронологического анализа отдельных погребений.

В предлагаемой мной классификации учтено около 500 погребальных комплексов и отдельных случайных находок, большинство которых также происходит из погребений. Разрабатывая эту классификацию, я учитывал всю совокупность различных археологических фактов. Самое важное значение для определения хронологии савроматских памятников имеют вещи, вернее, комплекс погребального инвентаря, а в нем такие предметы, как наконечники стрел, мечи, предметы конского убора, зеркала. Они чаще всего встречаются в погребениях, часто совпадают по форме и имеют многочисленные аналогии в одновременных памятниках Скифии, Кавказа, Урала, Сибири, Средней Азии и даже Переднего Востока. Среди инвентаря имеются импортные вещи, большинство которых надежно датировано. Однако их не всегда можно принимать в расчет при датировке, так как они могут встречаться в комплексах заведомо более поздних, чем время изготовления этих вещей.

Особое значение для датировки приобретает керамика как массовый материал из курганных погребений. При корреляции форм глиняных сосудов с формами оружия и конского убора выделяется группа сосудов, одинаковых не только по форме, но и по составу глиняного теста, обработке поверхности и другим технологическим признакам. Следовательно, определенные типы савроматской керамики становятся датирующим эталоном даже и в том случае, когда в могиле нет другого погребального инвентаря.

Наряду с вещевым материалом я постоянно учитывал особенности погребального обряда, особенно такие признаки, как поза погребенных, иногда их ориентировка, остатки погребальной пищи и пр. Так, например, покойники в скорченном положении в подавляющем большинстве встречаются в могилах с наиболее ранними вещами. В ряде случаев ранняя дата этих погребений, сохраняющих пережитки эпохи бронзы в погребальном обряде и инвентаре, подтверждается курганной стратиграфией: они бывают нарушены более поздними, савроматскими же погребениями. Стратиграфия позволяет отнести к савроматской эпохе в целом многие безынвентарные, ограбленные или разрушенные, погребения лишь по одному из признаков савроматского обряда, если такие погребения нарушены или перекрыты более поздними, чаще всего сарматскими могилами.

В одном кургане часто встречается по нескольку савроматских погребений. Как правило, эти погребения друг друга не нарушают, имеют одинаковые детали обряда, а иногда одинаковый состав инвентаря. Такие группы погребений представляют погребения сородичей или членов одной семьи и хронологически близки друг другу. Достаточно присутствия датирующего инвентаря в одной из подобных могил, чтобы отнести всю группу погребений к одному времени.

Учитывая все сказанное выше о принципах датировки, я выделил четыре хронологические группы в пределах от VIII до IV в. до н. э.

Археологическая культура савроматов окончательно складывается лишь к концу VII в. до н. э. Однако уже значительно раньше в степях Поволжья и Южного Приуралья появляются погребения, связанные с савроматами. В инвентаре и обряде этих погребений сочетаются черты, свойственные памятникам эпохи бронзы, с качественно новыми чертами, присущими савроматской культуре. Такие погребения мы называем переходными. Кому они принадлежали? Значительная часть их, конечно, оставлена прямыми потомками местного населения эпохи бронзы. У нас нет оснований полностью отождествлять это население с савроматами Геродота, правильнее его связывать с кочевниками — протосавроматами, которые составляли часть большой группы племен ираноязычного «скифского» мира юга Евразии накануне сложения археологической скифской культуры. Не исключено, что в эту эпоху борьбы скифов и киммерийцев, и походов скифов в Переднюю Азию кочевое население Поволжья приняло участие в военных и политических событиях Северного Причерноморья, а часть протосавроматов вошла в племенные объединения собственно скифов, установивших свое господство в степях Северного Причерноморья после изгнания оттуда киммерийцев.

На территории расселения савроматов я выделяю 46 погребений переходного типа и несколько случайных находок отдельных вещей, относящихся к VIII–VII вв. до н. э. На одно из погребений, пожалуй, самое выразительное, обратил в свое время внимание П.Д. Рау. Это погребение «f» в кургане 1 у станции Лебяжья на р. Иловля, раскопанном А. А. Спицыным (рис. 2, 2). Костяные наконечники стрел, найденные в погребении, как правильно отметил П.Д. Рау[144], относятся к типам стрел эпохи бронзы Поволжья. Это дало основание Л.Д. Рау отнести погребение у станции Лебяжья ко времени, предшествовавшему VII в. до н. э. Другие костяные изделия из погребения «f» (пластина и пронизка от колчана) с геометрическим орнаментом, характерным для срубной культуры, также говорят об архаическом времени данного погребения. Форма глиняного горшка отсюда находит себе прямые аналогии среди керамики позднесрубной культуры Поволжья, Нижнего Подонья и Нижнего Поднепровья. Однако это погребение нельзя датировать временем ранее VIII в. до н. э., так как в погребальном обряде четко выделяются савроматские черты: костяк был вытянут в большой прямоугольной яме головой на запад, кисть правой руки покоилась на тазовых костях. В отличие от типичных савроматских больших могил в погребении у станции Лебяжья еще не было большого количества заупокойной пищи в виде разрубленных туш барана, лошади или коровы. Здесь лежали лишь ребра лошади и несколько костей овцы, что свойственно погребениям срубной и андроновской культур.

Близки по времени описанному погребению три поволжских погребения с лепными горшками, аналогичными упомянутому сосуду. К ним относятся погребение в кургане 2 у с. Гуселки (рис. 2, 8), погребение 8 в кургане 4 у Быково I (рис. 62, 5) и погребение 1 в кургане 94 II Бережновского могильника (рис. 62, 1). Горшки из них тождественны сосудам из погребений и поселений позднесрубной культуры Поволжья и Украины (рис. 62, A II–VI). Погребение у с. Гуселки совершено, как и в кургане у станции Лебяжья, в большой прямоугольной яме, где костяк лежал в вытянутом положении на спине головой на восток на подстилке из травы. Такая подстилка очень типична для больших прямоугольных могил срубной культуры Поволжья. В погребения у с. Гуселки еще нет разрубленных туш животных, и лишь на материке, около края могилы, лежали отдельные кости какого-то крупного животного, вероятно, коровы. Эта деталь обряда хорошо известна в погребениях срубной культуры.

В кургане 94 II Бережновского могильника костяк ребенка лежал над основной могилой срубной культуры в скорченном положении на левом боку. Поза покойника позволила И.В. Синицыну отнести погребение 1 к срубной культуре[145]. Однако глиняный горшок, найденный в этом погребении (рис. 62, 1), тождествен горшку из погребения 8 кургана 4 Быковского могильника I (рис. 62, 5).

Архаичность быковского погребения подтверждается, кроме формы горшка, и тем, что оно было нарушено другим переходным погребением 7.

К группе погребений VIII–VII вв. до н. э. по типу горшка относится и погребение 7 в кургане 17 у с. Быково (рис. 2, 7). Горшок, близкий по форме сосудам из описанных выше погребений, но отличающийся от них более широким устьем и орнаментом из глубоких ямок по шейке (рис. 2, 7а), также находит себе аналогии среди керамики позднесрубной культуры. Обряд погребения архаический: костяк лежал на спине головой на северо-запад с подогнутыми ногами, кисть левой руки положена на таз.

На левом берегу Дона у слободы Владимировская в Острогожском уезде В.Н. Тевяшов в 1900–1901 гг. исследовал несколько курганных погребений, из которых три можно отнести к переходному времени. В нарушенном впускном погребении в кургане 12 находился горшок (рис. 62, 4), тождественный по форме и орнаменту горшку с глубокими ямками по шейке из быковского погребения. Вариант горшка того же типа найден в грунтовом погребении кургана 8 (рис. 62, 2), где костяк лежал на спине с согнутыми ногами головой на север с некоторым отклонением к западу. Северная ориентировка покойников не типична для савроматов и является характерной чертой погребений срубной культуры. В другом, впускном, погребении в том же кургане, нарушенном в древности, обнаружена грубо вылепленная плошка (рис. 61, 1), которая похожа на баночные сосудики с расширяющимися к устью боками, относимые к концу эпохи бронзы. Костяк в этом погребении лежал на спине головой на северо-запад; детали позы не установлены, так как погребение было нарушено. Все три сосуда из курганов у слободы Владимировская, как отметил В.Н. Тевяшов[146], тождественны по цвету, глине и отличаются от найденных в этих же курганах типичных сосудов развитой срубной культуры.

Того же времени, вероятно, погребение мужчины, вытянутого на спине головой на северо-восток в кургане у с. Мазурки, раскопанном С.Е. Зверевым в 1899 г.[147] Покойник лежал ниже костяка лошади и медного литого котла раннескифского времени (рис. 70А, 5). При костяке найдены костяная бляшка с отверстием посредине, череп собаки и фрагменты глиняного горшка с геометрическим орнаментом, свойственным срубной культуре.

Два заволжских погребения отнесены мною к погребениям переходного типа по форме баночных горшков с довольно узким и выступающим дном, широким устьем и орнаментом ниже бортика в виде ряда глубоких ямок (рис. 61, 2, 3). Оли снабжены по краю носиком-сливом. Их форма типична для керамики поздней срубной культуры, на последнем этапе которой появляется подобный орнамент. Среди посуды из позднесрубных погребений Нижнего Поволжья и бассейна р. Молочная (рис. 61, А II) встречаются также горшки со сливом. Заволжские погребения с подобными горшками еще сохраняют черты обряда, свойственного эпохе бронзы. Таково погребение в необычной для этого времени подбойной могиле у с. Максютово в бассейне р. Иргиз (курган 2, погребение 6): костяк лежал на спине с согнутыми ногами головой на восток, руки согнуты в локтях, их кисти лежали на животе[148]. Положение рук не характерно для типичных погребений срубной культуры, но встречается в группе переходных погребений (рис. 2, 6). Второе погребение, с горшком, тождественным максютовскому, обнаружено в группе курганов у с. Боаро (Бородаевка) (курган 7, погребение 3)[149]. Костяк ребенка лежал в скорченном положении на левом боку головой на северо-запад. Оба погребения И.В. Синицын относит к эпохе поздней бронзы. Форма и орнамент горшков позволяют датировать их временем сложения савроматской культуры, может быть, VIII в. до н. э., так как подобный же горшок, найденный в раннем савроматском погребении 1 кургана 22 Калиновского могильника (рис. 61, 4), отличается лишь тем, что орнаментирован жемчужинами, а не ямками.

К двум описанным заволжским погребениям примыкает по времени погребение 3 в кургане 2 у хут. Соленый на Дону. В нем найден лощеный острореберный горшок с носиком (рис. 60, 3). Типологически он связан с группой низких острореберных сосудов срубной культуры, но отличается от них обработкой поверхности. Лощение появляется на сосудах бассейна Дона и в Поволжье лишь в самом конце эпохи бронзы. Этот сосуд стоял в могиле, судя по дневниковым данным А.А. Иессена, между двумя скелетами, один из которых лежал в скорченном положении на левом боку, другой был вытянут; оба головой ориентированы на северо-восток.

Почтя тождественно с максютовским погребение 3, совершенное в подбойной могиле кургана 4 II Бережновского могильника. Костяк мужчины лежал в скорченном положении на левом боку головой на восток; правая рука была согнута, ее кисть лежала перед лицом; левая — согнута в локте, а кисть ее находилась под локтем правой руки (рис. 3, 4). В могиле стоял горшок с выпуклыми боками и отогнутым венчиком (рис. 61, 8), типологически связанный с керамикой срубной культуры. Около горшка лежала кость барана — передняя нога без лопатки. И.В. Синицын относит это погребение к срубной культуре[150]. Основанием для сужения такой датировки приблизительно в пределах VIII в. до н. э. служит то обстоятельство, что по обряду оно близко максютовскому. При этом надо учесть, что в самом конце эпохи бронзы в степях Северного Причерноморья и Поволжья часто хоронили покойников в сильно скорченном положении на боку головой на восток. Кроме того, горшок, подобный бережновскому, обнаружен в раннем савроматском погребении 2 в кургане 95 II Бережновского могильника (рис. 61, 9). Того же профиля горшок, венчик которого не сохранился (рис. 61, 6), найден в погребении 2 кургана 1 у с. Новая Молчановка. Костяк лежал на спине, склоненный на правый бок, головой на запад, ноги подогнуты (рис. 3, 5). С правой стороны около черепа находились кости овцы: часть хребта и кости двух ног. По всем этим признакам погребение можно датировать периодом в пределах VIII–VII вв. до н. э.

К переходному времени следует отнести впускное погребение 3 в кургане 1 у пос. Кордон Деркульский. Костяк лежал слегка наклоненным на левый бок с вытянутыми конечностями головой на восток; у левого плеча покойника стоял маленький баночный сосуд, характерный для позднейших погребений срубной культуры[151].

Три погребения левобережья Дона и Поволжья следует отнести к переходному времени по наличию в них лощеной посуды, распространенной в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе в предскифское время. На левом берегу Дона это — впускное погребение 20 в кургане 1 у хут. Соленый. Костяк женщины был вытянут на спине головой на юго-запад. В могиле стоял чернолощеный сосуд грушевидной формы с тремя налепами по тулову (рис. 60, А). А.А. Иессен относит это погребение к «VI, если не VII в. до н. э.»[152].

Форма сосуда скорее говорит о рубеже VIII–VII вв. до н. э.

Более раннего времени, может быть, VIII в. до н. э., погребение «h» в кургане 6 у с. Норка. «Покойник положен в яму небрежно», головой на северо-запад[153]. В головах стояло два сосуда. Один из них не сохранился, другой — лощеный, с плоским дном, бомбовидным туловом и узким горлом; он украшен красивым орнаментом из мелко заштрихованных полос, зигзагов и треугольников (рис. 60, 1). О.А. Кривцова-Гракова датирует это погребение самым концом хвалынского этапа срубной культуры[154]. Подобные сосуды и особенно орнамент типичны для конца эпохи бронзы на Нижнем Дону и для предскифского времени на Северном Кавказе.

К тому же времени я отношу погребение 6 в кургане 63 II Бережновского могильника. Скелет взрослого человека лежал на левом боку, был сильно скорчен, головой обращен на восток, руки согнуты в локтях, кисти находились перед животом. В могиле стоял лощеный сосуд темно-серого цвета, почти тождественный по форме сосуду из кургана 6 у с. Норка (рис. 60, 2). Он отличается орнаментом в виде короткого косого налепа на тулове, похожего на налепы сосуда из соленовского погребения. Я не могу согласиться с датировкой И.В. Синицына, который относит это погребение к сарматскому времени[155]. О раннем времени этого сосуда говорят не только форма, орнамент и обработка поверхности, но и состав глины с примесью песка, характерный для всей лощеной посуды Поволжья переходного и раннесавроматского времени. Раннее время этого погребения подтверждается и погребальным обрядом. В кургане 63 было несколько погребений[156], причем во всех сарматских могилах-покойники лежали в вытянутом положении на спине. По обряду погребение 6 связывается с впускными погребениями позднесрубной культуры этого кургана, где костяки были скорчены на левом боку с согнутыми руками, кисти которых находились перед лицом. В погребениях найдены сосуды баночной формы. По времени и культурной принадлежности погребение 6 нельзя оторвать от этих погребений. Среди них оно наиболее позднее, судя по сосуду и положению рук покойника, так как у ряда погребенных переходного и раннесавроматского времени руки были согнуты в локтях, а кисти их лежали на животе, если покойник был погребен на спине, или перед животом, если покойник лежал на боку.

Вероятно, к VIII в. до н. э. относится погребение 9 в кургане 6 у хут. Жирноклеевский близ слободы Карповка. В могиле найдены трехдырчатые костяные псалии (рис. 2, 3а) и костяные бляшки (рис. 2, 3б), аналогии которым известны среди находок Субботовского городища чернолесской культуры. Датировку этих вещей я обосновал в статье, посвященной костяным и роговым псалиям эпохи бронзы Поволжья и Приуралья[157]. Погребение совершено по обряду конца эпохи бронзы: покойник лежал в скорченном положении на левом боку головой на восток.

В том же кургане у хут. Жирноклеевский было еще одно погребение переходного времени (5); оно находилось над могилой с роговыми псалиями и было связано с ней единством обряда: скорченный костяк лежал на левом боку головой на восток[158].

К тому же или несколько более позднему времени относится погребение 1 в кургане 4 у с. Ягодное, в котором найдены бронзовые застежки от уздечки (рис. 3, 6), тождественные по форме костяным застежкам из поселения конца эпохи бронзы у с. Воинская Гребля Полтавской обл.[159] Покойник был погребен по савроматскому обряду: костяк вытянут на спине головой на юго-восток-восток, руки свободно лежат вдоль туловища, правая нога согнута в колене. Н.Я. Мерперт относит это погребение к первой половине I тысячелетия до н. э.[160] Я уточняю эту дату временем в пределах VIII–VII вв. до н. э., когда в Поволжье впервые появились бронзовые части конской уздечки.

Очень интересный курган был раскопан И.П. Горизонтовым в 1907 г. близ дачной местности «Родничок» под Саратовом[161]. Описание погребения не совсем ясно. Вероятно, на поверхности земли был сооружен из нескольких венцов дубовый сруб, который затем засыпали землей. Такие сооружения не раз встречались в курганах срубной культуры Поволжья, а еще чаще — у савроматов. В целом и обряд скорее свойствен савроматской, а не срубной культуре. Внутри сруба, по его диагонали, погребены два человека. Один из них лежал на спине в свободной позе головой на запад: ноги слегка раздвинуты, правая рука откинута в сторону. Второй покойник, как отмечает И.П. Горизонтов, погребен небрежно, как бы брошен в ноги первого в изогнутом положении, головой к его ногам. В особых углублениях лежали кости животных, среди которых названы кости баранов (вероятно, расчлененные тухни).

В руках второго покойника находились «окисленный бронзовый нож и осколок кремня со следами обделки». В савроматских погребениях VI–IV вв. до н. э. часто встречаются ножи, но всегда железные. Архаичность и бедность инвентаря при довольно пышном погребальном обряде также не позволяют нам датировать этот курган развитым савроматским временем; вероятно, он относится к переходному периоду.

По архаичности инвентаря не моложе VII в. до н. э. можно считать погребение 11 в кургане 15 у с. Верхне-Погромное. При вытянутом мужском костяке, лежавшем на спине головой на запад, был найден железный ножик и орудия из камня: одно — в виде сверла с тонкой ретушью, другое — прекрасно полированное клиновидное, вторично использованное в качестве точильного камня (рис. 59, 3, 4). В.П. Шилов в неопубликованном отчете указывает, что оно напоминает бронзовые тесла срубной культуры. Каменные орудия, кроме оселков и точильных плит, не характерны для сложившейся савроматской культуры. В этих формах мы наблюдаем прямое наследие срубной культуры.

Остальные погребения (почти все без инвентаря) междуречья Дона и Волги и заволжских степей отнесены мною к переходному времени по деталям обряда и по данным курганной стратиграфии. Почти все они впущены в насыпи курганов.

Среди таких погребений отметим впускное погребение 2 в кургане 1 у хут. Веселый на р. Маныч[162]. Костяк лежал в вытянутом положении на правом боку головой на запад руки были вытянуты и перекрещены в предплечьях. Во впускном погребении 3 кургана 3 костяк лежал на спине с подогнутыми и обращенными коленями кверху ногами головой на восток, кисть правой руки была положена на таз[163].

Половину исследованных мною савроматских погребений в быковских курганах также следует отнести к переходной группе. Все могилы впущены в древние курганы и среди них преобладают погребения без инвентаря. В кургане 4 у Быково I таких погребений было три, в частности, упомянутое выше погребение 8 с горшком архаического типа. Оно было нарушено погребением 7, где костяк женщины лежал на спине с подогнутыми ногами головой на запад; левая рука была согнута, а кисть ее положена на живот; кисть правой, также согнутой, руки находилась перед лицом (рис. 2, 6). Как видим, в позе покойницы ярко выражены традиции погребального обряда эпохи бронзы. С женщиной положили в могилу лишь часть туши барана (задняя часть хребта и лопатка). Другое погребение (13), находившееся под сарматским погребением сусловской культуры, почти аналогично по обряду: костяк мужчины лежал на спине со слегка подогнутыми ногами головой на северо-запад левая рука была кистью положена на таз (рис. 3, 1); в могиле — кости ног и таза барана, костяная проколка (рис. 3, 1а).

В кургане 7 у Быково I было также три савроматских погребения. Среди них древнейшее, судя по стратиграфии, и, вероятно, переходное находилось в могиле 10, почти полностью уничтоженной савроматским и сарматским погребениями 8 и 9. Могила была узкой и длинной. Следовательно, она была рассчитана на то, чтобы можно было похоронить покойника в вытянутом или слабо скорченном положении. Сохранившаяся in situ стопа человека, а также ориентировка могилы свидетельствуют о том, что покойник был погребен головой на север. Такая ориентировка очень редко встречается у савроматов, зато она типична для погребений срубной культуры.

Особо следует выделить погребение 3 в кургане 13. Костяк старой женщины лежал на правом боку в скорченном положении головой на северо-восток (рис. 2, 5). Как видим, обряд в целом типичен для срубной культуры. Однако положение рук характерно для группы переходных погребений — они были выставлены вперед и перекрещены в предплечьях. В могилу положены кусочки реальгара, что очень типично также для савроматского обряда. По стратиграфии это погребение древнее переходного погребения 4, примыкавшего к нему почти вплотную с севера, отчего кости стопы погребенной женщины были нарушены.

В других быковских погребениях — погребение 6 кургана 9, погребение 1 кургана 11, погребение 8 кургана 12, погребение 4 кургана 13, погребение 10 кургана 16 (Быково I) и погребение 4 кургана 2 (Быково II) — покойники лежали в вытянутом или слабо скорченном положении на левом или правом боку головой на запад и северо-запад; у большинства вытянутые или согнутые в локтях руки были соединены в кистях или перекрещивались выше костей (рис. 2, 4; 3, 2, 3). Единство обряда этой группы погребений поразительно и они, безусловно, очень близки друг другу по времени.

Курганная стратиграфия в ряде случаев подтверждает, что безынвентарные могилы с покойником, положенным на бок со слегка подогнутыми ногами головой на запад, относятся к переходному времени. Так, например, в кургане 2 в урочище «Ямки», исследованном И.В. Синицыным в 1955 г., костяк подростка в погребении 7 лежал на правом боку со слегка подогнутыми ногами головой на запад, руки вытянуты перед животом, кисти соединены. Над этой могилой был погребен ребенок (погребение 6) в скорченном положении на левом боку головой на северо-восток. Оба погребения И.В. Синицын относит к концу срубной культуры[164]. Вероятно, они не древнее VIII в. до н. э. В кургане 1 северо-восточной группы у с. Молчановка два погребения (8 и 9) были расположены рядом, на одном уровне, и едины по обряду — покойники лежали вытянуто на правом боку головой на запад. Они, безусловно, близки по времени. Одно из них — погребение 9 — было немного нарушено савроматским же погребением 10, вероятно, несколько более поздним.

Однако далеко не все известные ныне могилы, где покойники лежали на спине или на боку со слегка согнутыми ногами, относятся к переходному времени. Встречаются могилы с таким же обрядом, которые по инвентарю относятся к периоду уже сложившейся савроматской культуры и даже значительно к более позднему времени. Так, например, в кургане 8 у с. Заплавное Астраханской обл. В.П. Шилов обнаружил две впускные могилы с подобным обрядом, причем как основная могила, так и все впускные, по инвентарю относились к прохоровской культуре. А в кургане 4 у с. Политотдельское было открыто средневековое впускное погребение 23, где женщина с ярко выраженным монголоидным черепом была погребена на правом боку с подогнутыми ногами головой на северо-запад, а выдвинутые вперед руки ее были перекрещены в предплечьях[165]. Этот обряд захоронения, кажется, вновь появляется в наших степях у тюркских кочевников, по-видимому, независимо от савроматской погребальной традиции.

39-ю погребениями исчерпывается список выделенных мною переходных погребений волго-донских степей (рис. 2, 1). Как мы видим, в погребальном обряде переходного времени выявляются две тенденции: старая тенденция — хоронить покойников в скорченном положении на боку или на спине, и новая тенденция — класть покойников в вытянутом положении; последняя, в конце концов, побеждает. По инвентарю и данным стратиграфии я отнес к переходным ряд погребений, совершенных по большей части в насыпи кургана, с костяком, лежащим в скорченном положении головой на запад или восток.

В степях Поволжья исследовано много впускных скорченных погребений с баночными сосудами, которые обычно относят к позднесрубной культуре. Вероятно, многие из них датируются переходным временем. Однако я не могу их включить в наш список за неимением надежных стратиграфических данных и иного инвентаря, кроме небольших грубых баночных сосудов, по которым нельзя уточнить дату этих погребений.

Кроме перечисленных погребений в Поволжье в результате случайных находок и грабительских раскопок обнаружен ряд вещей, относящихся к переходному времени. К ним следует отнести известный клепаный бронзовый котел, найденный в 1926 г. во впускном погребении кургана у с. Домашки Куйбышевской обл. (рис. 70А, 1)[166]. Обычно его датируют VIII в. до н. э. Второй клепаный бронзовый котел, вероятно, того же времени, был найден на дюнах у с. Лапас Астраханской обл. и хранится сейчас в Астраханском музее (рис. 70А, 2).

Пределами VIII — первой половины VII в. до н. э. датируются ранние бронзовые удила и псалии[167]. В междуречье Дона и Волги и в заволжских степях были найдены: двукольчатые удила «кобанского типа» в кургане у с. Благодаровка Бузулукского уезда; трехдырчатые псалии со шляпкой на одном конце и изогнутой широкой лопастью на другом в кургане у с. Кише (Ремонтное) Черноярского уезда Астраханской губернии и удила с большими одинарными кольцами у ж.д. станции Марычевка Куйбышевской обл.[168]

На территории Поволжья известны акинаки архаической формы, которые появились здесь, вероятно, накануне сложения савроматской культуры. К VII в. до н. э. я отношу обломок акинака, найденный на бугре Стеньки Разина близ с. Даниловка Камышинского р-на. У него бронзовая рукоятка и железный клинок[169]. Вероятно, к тому же времени относится акинак кавказского происхождения, найденный у ж.д. станции Марычевка[170], откуда происходят отмеченные выше архаические бронзовые удила. В ряде мест Поволжья были найдены на дюнах бронзовые втульчатые наконечники стрел, среди которых встречались архаические, VII в. до н. э.

Особенно много таких стрел обнаружено в районе г. Камышин. Среди них выделяется группа архаических стрел VII в. до н. э. у с. Терновка (сборы Ф.В. Баллода, 1920 г.)[171]. Здесь, вероятно, было поселение VII в. до н. э.

На дюнах р. Ахтуба П.С. Рыков собрал керамику, свидетельствующую о бывших здесь когда-то, развеянных ветром стоянках. Особенно много ее найдено в районе станции Сероглазово. Здесь среди фрагментов эпохи бронзы, скифского времени и средневековья выделяется керамика с налепными валиками, а также с ямочным и жемчужным орнаментом (рис. 4). Это дает нам право утверждать, что в районе станции Сероглазово были стоянки конца эпохи бронзы и времени сложения савроматской культуры. Последнее подтверждается и находками на дюнах у станции Сероглазово бронзовых архаических стрел (рис. 4, 1, 2).

В восточных районах савроматской территории, где археологические раскопки велись менее интенсивно, чем в Поволжье, памятников переходного времени пока известно очень мало (рис. 2, 1). К ним следует отнести лишь четыре погребения, найденные в пределах Оренбургской и Актюбинской областей. Таким можно считать погребение в кургане 7 могильника у с. Ак-Жар под Актюбинском с горшком замараевского типа (рис. 62, 15). В отличие от типичных андроновских погребений, где покойники обычно лежат на боку с согнутыми руками, кисти которых находятся перед лицом, в этой могиле покойник лежал в скорченном положении на спине головой на юго-запад; правая рука была вытянута, левая — согнута в локте под прямым углом, ее предплечье лежало на животе. Над покойником в могиле был разведен костер, или, может быть, покойник был засыпан горячими углями, отчего его кости оказались обожженными. Обычай обожжения покойников не раз встречен в могилах савроматской эпохи Южного Приуралья. Этот обряд, равно как и особенности позы покойника, не позволяют отодвигать дату погребения далеко в глубь эпохи бронзы; вероятно, оно относится к VIII в. до н. э.

Парное погребение в круглой могиле кургана 2 того же могильника следует отнести к VII в. до н. э. по костяным втульчатым наконечникам стрел, соответствующим по форме бронзовым наконечникам стрел того же времени (рис. 3, 8). Черты переходной эпохи видны и в позе погребенных: они лежали на спине со слегка подогнутыми ногами головой на юг, руки одного из них были согнуты под прямым углом, а предплечья лежали на животе. Кроме того, в засыпке этой могилы, вероятно, вскоре было совершено еще одно погребение, где покойник также был положен головой на юг. Как и в кургане 7, на теле погребенного был зажжен костер, отчего кости сильно обгорели, но сохранили анатомический порядок.

Четвертое переходное погребение в кургане 4 урочища Урал-Сай на р. Терекла выделяется нами по стратиграфическим данным и позе покойника (рис. 3, 7). Под ним находилась основная андроновская могила алакульского этапа. Поза погребенного соответствует позе покойника в кургане 7 могильника у с. Ак-Жар: он лежал в скорченном положении на спине головой на восток, левая рука была вытянута, правая — согнута в локте, а кисть ее лежала на тазе[172].

Первую попытку выделить погребения времени перехода от эпохи бронзы к раннему железному веку на северо-восточной окраине савроматского мира сделал К.В. Сальников по материалам раскопок Н.К. Минко в районе Челябинска[173]. К.В. Сальников правильно указал, что в отличие от курганов эпохи бронзы, расположенных группами, погребения переходной эпохи и раннего железного века в районе Челябинска, как правило, совершались в отдельно стоящих земляных курганах. Пользуясь архивными материалами Н.К. Минко[174], я выделяю здесь два переходных погребения. Вместе с К.В. Сальниковым я отношу к переходной эпохе погребение в кургане 1 у пос. Сосновский и основное погребение в кургане 36 у пос. Черняки. В первом из них костяк лежал на правом боку с подогнутыми ногами головой на восток; при костяке находились костяной штамп, бронзовый нож и небольшая чашка, выдолбленная в красном песчанике (рис. 3, 9). В кургане 36 покойник погребен по тому же обряду и при нем найдены бронзовое височное колечко и горшок замараевского типа (рис. 3, 10).

Эти два погребения челябинской группы сближаются по обряду с южноуральскими погребениями самого конца эпохи бронзы; близка по форме и орнаменту также оба горшка из кургана 7 могильника у с. Ак-Жар и кургана 36 у пос. Черняки. Ориентировочно можно их датировать VIII в. до н. э.

Из случайных находок в Южном Приуралье следует отметить бронзовый акинак архаической формы, найденный близ колхоза Кызыл-Ту под Актюбинском[175]. Он, вероятно, относится к VII в. до н. э., так как все оружие (кроме наконечников стрел), известное у савроматов VI в. до н. э., изготовлялось уже из железа.

Среди бронзовых стремевидных удил, датирующихся обычно VII — первой половиной VI в. до н. э. и известных на территории савроматов в нескольких экземплярах, вероятно, наиболее древним является обломок удил из верхнего слоя андроновского Кара-Бутакского поселения близ с. Аландское Кваркенского р-на Оренбургской обл.[176]

К наиболее ранней группе памятников сложившейся савроматской культуры Поволжья и Приуралья, которая в целом датируется концом VII–VI в. до н. э., я отношу более 90 погребений, включая и курганы, случайно раскопанные при земляных работах или в целях ограбления.

Остановимся сначала на задонско-поволжской группе погребений. В первую очередь выделим те погребения, в которых найдена лепная посуда, непосредственно примыкающая по форме и орнаменту к керамике переходной эпохи, или чернолощеная посуда, аналогичная лощеной посуде Северного Кавказа VII–VI вв. до н. э., а также погребения с наконечниками стрел и мечами архаического скифского времени.

В бассейне р. Маныч известно одно погребение с небольшим горшком с хорошо выраженной шейкой и отогнутым венчиком (рис. 62, 9), относящимся к архаическому типу лепных горшков бассейна р. Иловля (Лебяжья, Гуселки) и быковских курганов. В отличие от последних у него нет четко выраженного выступающего дна. Он был найден во впускном в насыпь погребении 12 кургана 2 у хут. Спорный. В могиле лежал скелет подростка на спине в вытянутом положении головой на северо-восток. Попутно отметим, что в этом кургане было еще одно впускное погребение без инвентаря (39), вероятно, близкое по времени погребению 12. Покойник погребен по тому же обряду, но головой ста запад. Разница в ориентировке в данном случае не имеет существенного значения, так как противоположные ориентировки в широтном направлении не раз встречались в одновременных погребениях.

Вероятно, временем не позднее конца VII в. до н. э. датируется погребение 1 в кургане 22 Калиновского могильника. Найденный в нем баночный горшок с носиком-сливом (рис. 61, 4) тождествен по форме отмеченным выше горшкам переходного времени из сел Максютово и Боаро (Бородаевка). Он отличается от них техникой нанесения орнамента по бортику: орнамент в виде «жемчужин» выдавлен изнутри. Подобный способ нанесения орнамента типичен для савроматской посуды. Обряд погребения также типично савроматский: вытянутый костяк женщины лежал на спине со свободно расставленными руками, головой на северо-запад. В могилу положена обезглавленная туша барана.

К тому же времени, судя по баночному сосуду той же формы и с «жемчужным» орнаментом, но только без носика (рис. 61, 5), относится погребение 3 в кургане 9 южной группы I Бережновского могильника. Покойник погребен в вытянутом положении на спине головой на запад. Погребение было нарушено другой савроматской могилой без инвентаря. Несколько иной вариант баночного сосуда с «жемчужным» орнаментом (рис. 62, 3) найден в погребении 3 кургана 4 у с. Боаро (Бородаевка), что дает нам право отнести данное погребение к концу VII–VI в. до н. э. На дне могилы погребена женщина: костяк вытянут на спине, руки лежали вдоль туловища, голова была обращена на юго-запад.

Тем же временем следует датировать погребение 30 в кургане 4 у с. Политотдельское (рис. 6, 12). В нем найден горшок с орнаментом из глубоких ямок по шейке, аналогичный сосуду из переходного погребения у слободы Владимировская (рис. 62, 4). Отличается он более вытянутым яйцевидным туловом. Погребальный обряд во всех деталях тождествен обряду погребения 1 кургана 22 Калиновского могильника. В этом же кургане поблизости находилось другое савроматское погребение 33, разрушенное погребением прохоровской культуры. С ним связана находка бронзовой двухлопастной стрелы с ромбической головкой конца VII в. до н. э. (рис. 6, 11).

Того же типа горшки с яйцевидным туловом и ямочным орнаментом найдены еще в двух заволжских могилах, которые могут быть отнесены ко времени не позднее VI в. до н. э. Сюда относится разрушенное грабителями погребение 5 в квадратной могиле кургана 4 у хут. Степан Разин. Горшок этого погребения с выступающим поддоном орнаментирован двумя рядами глубоких ямок по плечику и нижней части тулова (рис. 63, 2). Такой же горшок, орнаментированный ямками по плечику и вертикальными бороздами по тулову (рис. 6, 2а), найден в погребении 2 кургана 6 II Бережновского могильника. Датировка последнего погребения уточняется находкой в нем комплекса бронзовых наконечников стрел VI в. до н. э. (рис. 6, 2в).

В трех заволжских могилах найдены высокие горшки с коротким отогнутым венчиком и крутыми плечами, прототипом которых является горшок из переходной могилы кургана 4 I Бережновского могильника (рис. 61, 8). Все они, вероятно, не моложе VI в. до н. э. В погребении 2 кургана 95 II Бережновского могильника такой горшок был найден с двумя бронзовыми наконечниками стрел (рис. 6, 3). Один из них — крупный трехлопастный со сводчатой головкой и выступающей втулкой, другой — трехлопастный со срезанной втулкой. Стрелы этих типов известны в VI в. до н. э. В погребении 1 кургана 16 того же могильника найдены горшок описанного типа, орнаментированный по плечику рядом пальцевых вдавлений (рис. 61, 10), и другой горшок близкой формы с трубчатым носиком-сливом. Последний украшен круглыми ямками по обрезу венчика и у основания горла, а по тулову идут вертикальные глубокие борозды (рис. 66, 3). Горшки с носиком, близкие по форме и орнаменту, появились в Заволжье не позднее второй половины VI в. до н. э., судя по комплексам бронзовых наконечников стрел, найденных вместе с сосудами (см. ниже).

Из погребения 3 кургана 4 у с. Заплавное Астраханской обл. происходят два горшка. Один из них, близкий по форме указанным высоком горшкам, орнаментирован по шейке ногтевыми вдавлениями (рис. 63, 7). Другой имеет высокие крутые плечики и орнаментирован защипами по краю венчика (рис. 61, 12). Он по форме и орнаменту находит себе аналогии среди сосудов срубной культуры, в том числе в погребениях этой культуры могильника у с. Заплавное. Более древним погребение 3 нельзя считать, так как его обряд типично савроматский: покойник лежал в вытянутом положении на спине головой на запад и при нем была расчлененная туша барана.

Мне известно 15 савроматских погребений с лепными лощеными сосудами. На р. Маныч во впускном в насыпь погребении 1 кургана 1 у хут. Веселый, где нарушенный костяк подростка лежал головой на северо-восток, был найден сосуд грушевидной формы с узким цилиндрическим горлом (рис. 60, 5). Подобной формы сосуды известны в лесостепной части Причерноморья и на Северном Кавказе в раннескифское время. Из насыпи кургана 2 у хут. Веселый происходит круглодонный лощеный сосуд, представляющий разновидность черпаков предскифского и раннескифского времени Приднепровья и бассейна р. Кубань (рис. 60, 16). По форме он особенно близок чаркам из грунтового могильника VIII–VII вв. до н. э. у с. Николаевское Красногвардейского р-на Краснодарского края (раскопки Н.В. Анфимова, 1958 г.).

В насыпи того же кургана найден высокий нелощеный горшок описанного выше типа, который в Заволжье известен в погребениях VI в. до н. э. (рис. 61, 13).

Лощеный сосудик с лентовидной ручкой, возвышающейся над его краем (рис. 60, 13), из насыпи кургана 58/26 у хут. Попов на Дону находит себе аналогии в погребениях раннескифского времени Северного Кавказа, в частности Прикубанья. Все три последние находки, вероятно, связаны с захоронениями детей, кости которых полностью истлели.

Такой же лощеный кубок (рис. 60, 14), как в кургане 58/26 у хут. Попов, найден в погребении 4 кургана 3 у с. Ново-Никольское. Они одинаковы и по составу глины. В этом кургане было еще одно впускное безынвентарное погребение 8. Оба захоронения совершены по одному обряду: костяки лежали в вытянутом положении на спине головой на запад, их позы тождественны. Погребения, вероятно, близки друг другу по времени.

В эту же группу раннесавроматских погребений входят поволжские погребения с крупными лощеными сосудами грушевидной формы с узким цилиндрическим горлом. Они близки по форме и составу глины сосуду из переходного погребения в кургане 1 у хут. Соленый (рис. 60, 4). В погребении 1 кургана G 2 у с. Меркель (Макаровка) такой сосуд орнаментировал в верхней части тулова параллельными бороздами и заштрихованными треугольниками (рис. 60, 6). В кургане G 4 той же курганной группы найдены «черепки орнаментированного сосуда с лощеной поверхностью из хорошей серой глины»[177]. Погребение было полностью нарушено савроматским погребением V в. до н. э., судя по комплексу наконечников стрел (рис. 12, 9). Обломок плечика сосуда, вероятно, грушевидной формы, из плотной серой глины с примесью мелкого песка найден в насыпи большого каменного кургана 6, входящего в группу таких же курганов с савроматскими погребениями «Царские могильницы» у с. Горная Пролейка (рис. 5, 1). Фрагмент сосуда орнаментирован, как и сосуд из с. Меркель (Макаровка), параллельными бороздами и заштрихованными треугольниками (рис. 60, 8). Вместе с ним найдены кольцевидные бусинки из голубой пасты с глянцевитой поверхностью, типичные для погребальных комплексов конца эпохи бронзы и раннескифского времени юга Восточной Европы. Из основного ограбленного погребения 2 кургана 16 II Бережновского могильника происходят черепки большого чернолощеного сосуда с цилиндрическим горлом, аккуратно сформованного из плотной серой глины с примесью песка (рис. 60, 7). Погребение не может быть датировано временем позднее VI в. до н. э., так как в кургане было еще одно погребение VI в. до н. э., о котором сказано выше. Наконец, в основной савроматской ограбленной могиле 4 кургана 6 у с. Политотдельское были найдены грубый сосудик с ручкой и чернолощеный кувшин очень аккуратной формовки (рис. 6, 13), близкий по профилю бронзовым клепаным сосудам Северного Кавказа предскифского и раннескифского времени, особенно известной жемталинской вазе VIII в. до н. э.[178]

В двух савроматских погребениях Калиновского могильника были найдены лепные лощеные сосуды. Один из них в погребении 15 кургана 12 представляет собой круглодонный ковш с массивной пуговицеобразной ручкой (рис. 60, 15). В.П. Шилов относит это погребение к прохоровской культуре[179], сравнивая ковш с круглодонным сосудом с ручкой-упором из погребения III–II вв. до н. э. кургана 19 у с. Политотдельское[180]. Однако эти сосуды вовсе не идентичны, как пишет В.П. Шилов. Прежде всего, сосуд из кургана 19 у с. Политотдельское — не ковш, а довольно высокий горшок, отличающийся от калиновского ковша не только по форме, но и по фактуре и составу глины. Глина калиновского ковша содержит мелкий песок. Такая примесь очень характерна для ранней лощеной посуды, независимо от ее формы. По форме корпуса и оформлению ручки его скорее можно сравнить с чарками-черпаками раннескифского времени. В кургане 12 было еще три впускных савроматских погребения с западной ориентировкой (5, 29 и 30), которые, вероятно, близки по времени погребению с ковшом. Костяк в могиле 5 лежал в вытянутом положении на левом боку со скрещенными голенями. Погребения 29 и 30 с вытянутыми костяками, лежащими на спине, по стратиграфии древнее погребений сусловской культуры, одно из которых (24) перерезало погребение 29, а другое (12) находилось над погребением 30. В погребении 29 найдена бронзовая трехлопастная стрелка с обрезанной втулкой[181]. По времени стрелы этого типа довольно нейтральны, однако они появились уже во второй половине VI в. до н. э.

Другой лощеный сосуд в виде кубка или биконического кувшина (рис. 60, 12) происходит из разрушенного погребения 1 кургана 8. Датировка его V–IV вв. до н. э., предложенная В.П. Шиловым[182], кажется завышенной. В.П. Шилов справедливо устанавливает северокавказское происхождение этого сосуда, сравнивая его с кубками из Моздокского и Пашковского могильников. Среди них тождественны калиновскому моздокские кубки VII–VI вв. до н. э.[183], а не более поздние, пашковские, встреченные в погребениях V–VI вв. до н. э.[184] В.П. Шилов пытается подкрепить свою датировку тем, что в могиле был найден бронзовый наконечник стрелы V–IV вв. до н. э.[185] Однако это лишь обломок головки трехлопастной стрелы, более или менее точная дата которой не может быть установлена.

Другой, почти тождественный лощеный кубок (рис. 60, 11) найден в савроматском погребении 7 кургана 4 группы II у г. Элиста. Отсюда же происходит грубый лепной горшок грушевидной формы с массивным выступающим дном (рис. 65, 1). Тождественный горшок, но без орнамента, найден в погребении 5 кургана у с. Улан-Эрге (Красное) в Калмыкии (рис. 65, 2). Рядом с этой могилой и параллельно ей находилась савроматская могила 2. Оба погребения следует рассматривать как погребения родственников с одинаковым погребальным обрядом (узкие прямоугольные ямы, покойники лежат в вытянутом положении на спине, ноги параллельны, головы обращены на запад). Обе могилы частично нарушены могилой того же типа, вероятно, еще савроматского времени, где покойник лежал в вытянутом положении на спине головой на северо-запад. Наконец, интересный лощеный кувшин с высоким цилиндрическим горлом и петлевидной ручкой (рис. 60, 10) происходит из савроматской могилы 2 кургана 33 элистинской группы «Три брата». Он находит себе аналогии в северокавказской керамике раннескифского времени. И.В. Синицын правильно датирует погребение VI в. до н. э.[186]

Отнести савроматские могилы с лощеными сосудами, преимущественно северокавказского происхождения, ко времени до V в. до н. э. косвенно позволяет то обстоятельство, что ни в одной надежно датированной V в. до н. э. савроматской могиле не было архаической лощеной посуды, которая к этому времени у савроматов была целиком вытеснена грубо вылепленными сосудами.

Все перечисленные могилы с архаическими лепными горшками, для большинства которых мы находим прототипы в керамике срубной культуры, и с лощеными сосудами очень бедны оружием. Оно начинает часто встречаться в могилах только со второй половины VI в. до н. э.

Самой древней могилой с оружием является погребение 4 в кургане F 18 у с. Усатово (Экхейм), в котором была найдена выразительная группа бронзовых наконечников стрел (рис. 7, 3). П.Д. Рау датировал их VII в. до н. э.[187] Близко к этому же времени погребение 3 в кургане 1 группы «Ямки» у с. Политотдельское, с которым связана находка бронзового наконечника плоской стрелы лавролистной формы. По комплексу наконечников стрел к VI в. до н. э., главным образом к его второй половине, относятся следующие могилы: погребение 1 в кургане 4 у с. Норка (рис. 5, 3); погребение 24 кургана 19 у с. Политотдельское (рис. 6, 8); погребение 5 кургана 25 I Бережновского могильника (рис. 6, 1); погребение 2 кургана 6 (рис. 6, 2) и погребение 2 кургана 95 (рис. 6, 3) II Бережновского могильника; погребение в кургане В 12 у с. Альт-Ваймар (Старая Иванцовка) (рис. 6, 10); погребение 5 в кургане D 4 у хут. Шульц (совхоз «Красный Октябрь») (рис. 7, 7); погребение в кургане III, 3 у с. Визенмиллер (Луговое) (рис. 7, 11); погребение 7 в кургане Е 20 у с. Боаро (Бородаевка) (рис. 7, 5); погребение в кургане III, 3 у с. Харьковка (рис. 6, 9); погребение 3 кургана 5 (рис. 7, 6), погребения 3 и 4 кургана 12 (рис. 7, 8, 10) и погребение в кургане 31 юго-восточной группы у г. Энгельс (рис. 7, 9); погребение 6 в кургане 3 у 15 поселка Астраханской обл. (рис. 5, 4). П.Д. Рау совершенно верно считал известные ему из перечисленных погребений более древними, чем Блюменфельдский курган А 12. Он датировал их преимущественно концом VI в. до н. э.[188] Скорее всего их дата несколько шире — в пределах второй половины VI в. до н. э. Комплекс стрел в этих могилах древнее выразительного комплекса Блюменфельдского кургана, который относится ко времени не позднее первой половины V в. до н. э. (см. ниже).

В погребениях у с. Норка и у 15 поселка найдены почти тождественные по форме и размеру железные акинаки с брусковидным навершием и овальным, может быть, узким бабочковидным перекрестьем (рис. 5, 3а, 4д). В обоих погребениях среди бронзовых стрел встречены единичные экземпляры железных стрел архаических форм. В погребении у с. Норка найден также горшок с широким слегка отогнутым наружу венчиком (рис. 5, 3в). Совершенно такой же по форме горшок происходит из погребения 6 кургана 9 II Бережновского могильника (рис. 65, 4), что позволяет оба погребения отнести к одному времени. Возможно, сюда же надо отнести и безынвентарное савроматское погребение 7 в том же кургане 9.

В погребении 3 кургана 5 у г. Энгельс бронзовые наконечники стрел сочетаются с железным акинаком архаической формы (рис. 7, 6в) и с большим горшком, имеющим носик-слив и «жемчужный» орнамент под венчиком (рис. 7, 6б). По своей форме этот сосуд соответствует горшку из погребения VI в. до н. э. у с. Заплавное (рис. 61, 12). В погребении сохранились архаические черты обряда — костяк ребенка лежал на спине с подогнутыми ногами. Почти такие же по профилю большие горшки с трубчатым носиком найдены в погребении 5 кургана 25 I Бережновского могильника (рис. 6, 1а) и погребении 5 кургана 4 II Бережновского могильника (рис. 66, 5). В кургане 4 были еще две впускные савроматские могилы 3 и 8, причем костяк в погребении 8 лежал на правом боку, руки были протянуты перед животом, голова обращена на юго-запад. Все три погребения кургана 4 следует объединить в одну хронологическую группу, размещающуюся в пределах VI в. до н. э.

В погребении 3 кургана 12 у г. Энгельс вместе с бронзовыми стрелами второй половины VI в. до н. э. найден длинный железный меч с широким сердцевидным перекрестьем и длинной стержневидной рукояткой без навершия (рис. 7, 10б). Под этим погребением было еще одно савроматское погребение (4), которое по стратиграфии должно датироваться временем не позднее VI в. до н. э. В нем же найден крупный архаический наконечник стрелы — двухлопастный с внутренней втулкой (рис. 7, 8).

В кургане III, 3 у с. Визенмиллер (Луговое), откуда происходит выразительный набор наконечников стрел второй половины VI в. до н. э. (рис. 7, 11), найден железный акинак (не сохранился) и обломки лепного горшка грушевидной формы с массивным дном (рис. 65, 3), аналогичного горшкам из савроматских погребений VI в. до н. э. Калмыкии (рис. 65, 1, 2). В могиле покойник лежал в вытянутом положении на спине с подогнутыми ногами, головой на северо-запад.

Кроме оружия и керамики, для определения датировки описываемой хронологической группы привлекался и другой погребальный инвентарь. Так, в погребении 5 кургана 10 Калиновского могильника найдено бронзовое четырехгранное шило, не отличающееся от шильев срубной культуры. На основании этой находки В.П. Шилов относит погребение к срубной культуре[189]. Вряд ли это так. Сам автор раскопок отмечает, что костяк в погребении был вытянут на спине головой на северо-запад-запад, т. е. поза покойника была характерна для савроматских захоронений. Кроме того, такое же шило было обнаружено в типичном раннесавроматском погребении под Оренбургом (урочище Горбатый мост, курган 5, рис. 8, 6). В погребении 5 найдены также черенки горшка с защипом по краю. Такой орнамент, как мы уже видели, встречается на ранних савроматских горшках. В целом погребение можно датировать VII–VI вв. до н. э. Здесь же, в центре кургана, поблизости от описанного погребения, находились впускные в насыпь безынвентарные погребения 7 и 8 савроматского типа: вытянутые костяки лежали головой на юго-запад и запад, причем в погребении 8 подросток был погребен на правом боку. Все три погребения кургана 10 можно отнести к одной хронологической группе.

К VI в. до н. э. относится интересное савроматское погребение 2 в кургане 25 группы «Три брата» (рис. 5, 2). Среди его инвентаря имеются две массивные литые из бронзы бляхи с рельефным изображенном свернувшегося хищника (рис. 5, 2б). Точные аналоги таким изображениям, как правильно отметил И.В. Синицын[190], мы находим на серебряном зеркале из Келермесского кургана, которое датировано М.И. Максимовой 80-ми или 70-ми годами VI в. до н. э.[191]

В том же архаическом «скифском» зверином стиле выполнены золотые штампованные бляшки с изображениями хищников, найденные в развеянном погребении на дюне у с. Золотушинское (рис. 78, 2) и в кургане 5 Сусловского могильника (рис. 78, 1). Оба погребения, вероятно, также относятся к VI в. до н. э. Сусловская бляшка по стилю почти идентична отмеченным келермесским изображениям.

В Саратовском Заволжье П.Д. Рау в 1928 г. обнаружил три интересные савроматские могилы у с. Усатово (Экхейм) (курганы F 13 и F 14, рис. 7, 1, 2) и у с. Боаро (Бородаевка) (погребение 2 в кургане Е 23, рис. 7, 4). На древнем горизонте могилы были окружены деревянной квадратной рамой или срубом. В Поволжье такие надмогильные сооружения создавались уже в эпоху срубной культуры. В этих основных могилах почти не было инвентаря, их принадлежность савроматам определена П.Д. Рау по погребальному обряду[192]. Их архаичность подтверждается рядом фактов. Заслуживает внимания то обстоятельство, что подобные надмогильные сооружения сохраняют традиции эпохи бронзы. Погребение со срубом в кургане, раскопанном И.П. Горизонтовым под Саратовом, мы относим к переходному времени. Савроматская могила у с. Любимовка в бассейне р. Бузулук с таким же квадратным срубом надежно датируется по акинаку VI в. до н. э. (см. ниже). На древнем горизонте кургана F 13 в районе юго-западной стенки сруба и близ могилы был найден глиняный горшок и около него — несколько коровьих и овечьих костей (рис. 7, 1). По глиняному сосуду, рассыпавшемуся при раскопках, П.Д. Рау считал эти находки остатками погребения эпохи поздней бронзы. Однако нет никаких оснований считать, что в кургане было два разновременных захоронения. Находки на древнем горизонте связаны с совершением тризны. В тех же условиях, что и горшок, и кости животных, находились частично обожженные кости мелкого рогатого скота. Они найдены на древнем горизонте в юго-восточной стороне деревянного сооружения. Часть этих костей попала в засыпь узкой могилы, в которой на меловой подсыпке лежал вытянутый костяк человека на спине головой на запад-юго-запад (рис. 7, 1б). К сожалению, П.Д. Рау не описывает форму глиняного горшка, отнесенного им к эпохе поздней бронзы. Однако часть грубой раннесавроматской посуды, бесспорно, генетически связана с керамикой срубной культуры. Все это дает нам основание отнести погребение к савроматскому времени, но не позднее VII–VI вв. до н. э.

Ряд бедных безынвентарных могил с савроматским обрядом, впускных в насыпь тех курганов, где были обнаружены также погребения переходного времени, я отношу к VII–VI вв. до н. э. Таковы погребения 6 и 7 в кургане 3 у хут. Веселый на р. Маныч; погребение 5 кургана 9 (рис. 6, 5), погребение 6 кургана 12 (рис. 6, 6) и погребение 8 кургана 16 у Быково I (рис. 6, 7); погребения 5, 8 и 11 в кургане 12 урочища «Ямки» у с. Политотдельское; погребения 2 и 10 в кургане 1 северо-восточной группы у с. Молчановка и погребение 6 в кургане 1 у с. Новая Молчановка. В кургане 3 у хут. Веселый все три погребения, считая и переходное 3, находились рядом в центре кургана, костяки лежали на одном уровне в широтном направлении[193]. Безусловно, хронологически они близки друг другу. В отмеченных быковских курганах позы покойников поразительно сходны: они погребены в насыпях в вытянутом положении на спине головой на запад или с отклонениями к северу и югу, ноги строго вытянуты и сближены в стопах, одна из рук обычно прижата к бедру, иногда ее кисть лежит на тазовых костях, другая рука слегка отставлена. Эти же детали позы мы видим в погребении с квадратной рамой усатовского кургана F 13 (рис. 7, 1б). В кургане 1 северо-восточной группы у с. Молчановка в обеих могилах (2 и 10) костяки были вытянуты на спине головой на запад. Могилы 2 и 10 моложе двух переходных погребений (8, 9) этого кургана, так как одно из последних было частично нарушено погребением 10. Переходные погребения отличались лишь тем, что покойники лежали на правом боку.

Очень часто основные савроматские могилы с датирующим инвентарем, находящиеся в одной курганной группе, близки по времени. Поэтому можно предполагать, что ограбленные савроматские могилы в кургане 1 у с. Гуселки и в кургане III, 6 у с. Визенмиллер (Луговое) относятся к раннему времени. Могила у с. Гуселки находится рядом с переходным курганом 2, который, судя, по находке горшка (рис. 2, 8), как мы отметили выше, не может быть датирован временем позднее рубежа VIII–VII вв. до н. э. В обоих курганах могилы одинаковой формы — широкие и прямоугольные — с одинаковой ориентировкой. Могила в кургане III, 6 находится в той же курганной группе, что и курган III, 3 с основным погребением второй половины VI в. до н. э.

Весьма условно в раннюю савроматскую группу я включаю отдельные погребения, где покойники лежали в вытянутом положения или с подогнутыми ногами на боку головой на запад или северо-запад. К ним относятся погребение 1 в кургане 23 и погребение 2 в кургане 26 второй быковской группы, погребение 3 в кургане 1 первой быковской группы (рис. 6, 4), погребение 4 в кургане 6 I Бережновского могильника и погребение 3 в кургане D 24 у с. Боаро (Бородаевка). Среди них в последнем погребении сохранились основные признаки сложившегося савроматского обряда — деревянное перекрытие могилы обожжено, в могилу положена расчлененная туша овцы[194].

В самаро-уральской группе выделяется 14 погребений раннесавроматского времени. Одним из наиболее ранних является погребение 38 в кургане 2 у с. Новая Белогорка. Костяк лежал в вытянутом положении на спине головой на запад. При нем найдены кусочки реальгара и бронзовый втульчатый двухлопастный наконечник стрелы с очень архаическими признаками. У него ромбовидная головка, у основания головки — рельефный валик, а сбоку на втулке — маленькое отверстие, как у копий эпохи бронзы (рис. 8, 1). Это погребение относится ко времени не позднее VI в. до н. э., а скорее всего даже к VII в. до н. э. Приблизительно того же времени впускное погребение 4 в кургане 2 Увакского могильника (рис. 8, 5). Среди погребального инвентаря выделяется горшок архаической формы, близкий горшкам переходных погребений из курганов у станции Лебяжья и у сел Гуселки и Быково. Об относительной древности этого погребения говорит и курганная стратиграфия: над ним находились савроматские погребения IV в. до н. э. В Увакском могильнике можно выделить еще одно архаическое савроматское погребение. Это погребение 1 в кургане 7 (рис. 8, 4), где захороненная жрица лежала на спине с подогнутыми ногами, повернутыми коленями вправо, головой на запад. При ней найден обломок раннего прямоугольного каменного жертвенника с примитивным процарапанным орнаментом по бортику, аналогичного по своей форме жертвеннику из погребения VI в. до н. э. в кургане 5 урочища Горбатый мост (см. ниже). Найденная здесь же пастовая бусина относится к типу, который известен в находках из памятников начала железного века.

Архаический горшок баночной формы с трубчатым носиком (рис. 66, 6) найден в детском впускном погребении каменного кольца 3 Каргалинского могильника. Основное погребение этого кольца относилось к андроновской культуре, впускное имело ту же широтную ориентировку. Костяк был нарушен, но судя по остаткам костей, ребенок лежал на спине головой на запад. По форме горшок из этого погребения тождествен баночным горшкам срубной и андроновской культур. Однако сосуды с трубчатым носиком совершенно неизвестны среди керамики степных культур эпохи бронзы. По этому признаку каргалинский горшок сближается с савроматскими сосудами VI в. до н. э. Из них он, наверное, наиболее древний.

Среди безынвентарных могил Южного Приуралья можно назвать лишь одну, в которой прослеживаются архаические черты обряда, свойственные переходной и раннесарматской эпохам. Это погребение в кургане 5 Акжарского могильника. На древнем горизонте над могилой была каменная выкладка; в могиле погребен ребенок на правом боку головой на запад, ноги слегка подогнуты. Покойник был частично огражден каменными плитками, как бы имитирующими андроновский обряд захоронения в каменных ящиках. Каменные выкладки над могилой известны в южноуральских курганах савроматской и особенно прохоровской культур.

Остановимся на южноуральских погребениях, которые надежно датируются VI в. до н. э. В основной (могиле 5 кургана 1 урочища Лапасина у с. Любимовка найден железный акинак (рис. 8, 3д), тождественный по форме рукоятки и перекрестья акинакам VI в. до н. э. из Скифии, в частности мечу из Старшой могилы первой половины VI в. до н. э.[195] На древнем горизонте могила была обрамлена квадратным деревянным сооружением в виде сруба, которое во время похорон было подожжено (рис. 8, 2). Оно тождественно сооружению, воздвигнутому над трупосожжением срубной культуры у с. Меркель (Макаровка) на правом берегу Волги[196].

Погребение в кургане у пос. Черниговский Магнитной станицы было отнесено П.Д. Рау к концу VII в. до н. э. по комплексу бронзовых наконечников стрел[197]. Однако весь комплекс инвентаря этого кургана (рис. 9, 1) говорит о VI в. до н. э., скорее даже о его второй половине. Стрелы, действительно, типичны для раннего VI в. до н. э., однако дату кургана следует считать несколько более поздней, учитывая находку железного меча с когтевидньм навершием и бронзовых предметов конского убора. Входящие в состав конского убора кольца и бляшки, увенчанные головами грифонов, а также зеркало с длинной плоской ручкой очень близки предметам, найденным в приуральских погребениях рубежа VI–V и V вв. до н. э.

Временем не позднее VI в. до н. э. датировано Б.Н. Граковым погребение в кургане 5 урочища Горбатый мост у пос. Благословенский (рис. 8, 6)[198]. Основой для датировки послужили бронзовое шило, которое Б.Н. Граков сравнивает с тождественными шильями ранней ананьинской культуры, и массивный трехлопастный наконечник стрелы. Эту же дату подтверждает находка в погребении каменного четырехугольного жертвенника на четырех ножках. Такой же формы каменный алтарь найден в кургане 1 (Елга) у с. Преображенка на р. Бузулук (рис. 74, 1), который датируется ручкой ольвийского зеркала с фигурой барса периодом не позднее конца VI в. до н. э. (рис. 72, 15). Тождественное целое зеркало найдено Н.С. Назаровым в кургане Биш-Оба под Орском (рис. 72, 14). Могилы с ольвийским импортом М.И. Ростовцев считал наиболее древними среди оренбургских погребений и относил их к VI в. до н. э.[199] Б.Н. Граков уточнил датировку Курганов Елга и Биш-Оба, отнеся их к концу VI в. до н. э.[200] К аргументации обоих исследователей следует добавить, что по некоторым деталям обряда и инвентаря (рис. 10, 1) эти погребения сближаются с илекскими погребениями рубежа VI–V вв. до н. э., о которых я скажу ниже. В кургане Елга крестьяне нашли бронзовые наконечники стрел, кроме того, четыре наконечника найдены Ф.Д. Нефедовым при доследовании этого кургана. В Эрмитаже хранится 15 таких наконечников (№ 1302 [18–21] и № 1302 [19–32]) с указанием, что они происходят из раскопок Ф.Д. Нефедова в 1888 г. в Бузулукском уезде, курган не известен. Вероятно, они найдены в кургане Елга, тем более, что среди них четыре наконечника выделены отдельно[201]. С одной стороны, набор стрел соответствует стрелам из кургана у пос. Черниговский (рис. 9, 1к). С другой стороны, такие же стрелы типичны для южноуральских погребений рубежа VI–V вв. или раннего V в. до н. э.

Из наиболее важных находок, происходящих из разграбленных местными жителями курганов Самаро-Уральской области, следует указать находку савроматских вещей в 1894 г. в кургане Черная гора у с. Абрамовка (рис. 9, 2), которая была датирована П.Д. Рау по наконечникам стрел концом VI в. до н. э.[202]

Погребения раннего железного века, исследованные Н.К. Минко под Челябинском, несмотря на некоторое своеобразие в погребальном обряде, нельзя отрывать от савроматского мира Южного Приуралья. К сожалению, мне не удалось увидеть все вещи из челябинских курганов, хранящиеся в Свердловском и Челябинском музеях. Основной датирующий материал (мечи и бронзовые наконечники стрел), известный по кратким публикациям и архиву Н.К. Минко, относится к прохоровской культуре, преимущественно ко времени ее формирования в Приуралье, но здесь есть и более древние погребения.

В группу конца VII–VI в. до н. э. следует отнести два челябинских погребения. Это погребение в кургане 27 у пос. Чурилово и основное, вероятно нарушенное, погребение в кургане 7 у пос. Сухомесова. В кургане 27 костяк был вытянут на спине головой на запад, а при нем находились выдолбленная из песчаника чашка и медное зеркало с ушком на обороте (рис. 9, 4).

В кургане 7 найден череп человека, лежавший на берцовых костях, а рядом в куче находились все прочие кости скелета; под костями найдены медная бусина и зеркало того же типа, что и в кургане 27 (рис. 9, 3). Оба зеркала относятся к группе архаических зеркал VII–VI вв. до н. э., известных в Скифии, а также в Казахстане и Сибири, особенно среди алтайских памятников майэмирского этапа и сакских могильников дельты Сыр-Дарьи. Каменное блюдо, подобное сухомесовскому, найдено в одном из переходных погребений челябинской группы (рис. 3, 9б).

Памятники конца VI–V в. до н. э. составляют самую большую группу савроматских памятников, поддающихся детальной датировке. К ней я отношу около 130 исследованных погребений и случайных курганных находок.

В Поволжье наиболее характерным из этих памятников является знаменитый Блюменфельдский курган А 12 (рис. 11А, 11Б, 11В). Б.Н. Граков, опубликовавший этот яркий погребальный комплекс[203], первоначально датировал его рубежом V–IV вв. до н. э. П.Д. Рау пересмотрел датировку Блюменфельдского кургана и на основании большого комплекса стрел датировал его серединой V в. до н. э.[204] В дальнейшем Б.Н. Граков согласился с датировкой П.Д. Рау. Несколько более раннюю дату для этого кургана, а именно — конец VI — первая половина V в. до н. э., — предложила А.И. Мелюкова[205], сопоставив оружие Блюменфельдского кургана А 12 с оружием Скифии. Дата, предложенная А.И. Мелюковой, наиболее точна. Действительно, основные типы наконечников стрел и мечей (рис. 11А, 23; 11 Б, 19) находят себе полные аналогии в ольвийских слоях конца VI — начала V в. до н. э., в ранних погребениях Марицинского могильника и в ряде выразительных погребальных комплексов лесостепной части Скифии, относящихся ко времени не позднее первой половины V в. до н. э.

Сравнивая инвентарь Блюменфельдского кургана А 12 с аналогичным инвентарем ряда поволжских савроматских погребений, мы с большой уверенностью можем датировать многие поволжские погребения тем же временем.

К этому периоду, судя по бронзовым наконечникам стрел, относятся два других кургана у с. Блюменфельд (Цветочное) — Б 4 и Б 5[206]. Легкие и изящные втульчатые трехлопастные стрелы, типичные для блюменфельдского комплекса и для колчанов савроматского Поволжья в целом, были найдены также в кургане 97 II Бережновского могильника (рис. 13, 4д), в развеянных погребениях у сел. Бажиган (рис. 12, 2б, 3а), случайно раскопанных курганах у сел Ковыловка и Труевская Маза[207], в кургане 12 у с. Бичкин-Булук (рис. 12, 4а), в погребении 4 кургана G 4 у с. Меркель (Макаровка) (рис. 12, 9) и в кургане 1 группы «Царские могильницы» у с. Горная Пролейка (рис. 12, 7а). В бережновском кургане 97 эти стрелы, как и в Блюменфельдском кургане А 12, сочетаются с более массивными трехлопастными втульчатыми стрелами; здесь же имеются башневидные базисные стрелы, типичные для погребений V в. до н. э. Скифии. Кроме того, в кургане найден кабаний клык с изображением морды хищника (рис. 13, 4а), аналогичный клыкам из Блюменфельдского кургана (рис. 11В, 26–28).

П.Д. Рау, объединяя в одну хронологическую группу Блюменфельдский курган А 12 и погребения у с. Ковыловка, датировал несколько более поздним временем погребение из с. Меркель (Макаровка), а именно — рубежом V и IV вв. до н. э.[208] По сравнению с Блюменфельдским курганом дата Макаровского погребения, действительно, может быть несколько более поздней, так как в колчане были найдены также железные трехлопастные стрелы с длинной втулкой, широко распространенные в погребениях Среднего и Нижнего Дона и Прикубанья V–IV вв. до н. э. Однако она вряд ли выходит за пределы второй половины V в. до н. э., судя по находке в погребении меча с брусковидным навершием и сердцевидным перекрестьем (не сохранился), который характерен для V в. до н. э.

В основном погребении 2 кургана 12 юго-восточной группы Бережновского могильника найден массивный базисный наконечник стрелы с дуговидными гранями[209], типичный для блюменфельдского колчана. Вероятно, близко по времени основному погребению и впускное савроматское погребение 1 этого же кургана. Найденный в нем толстостенный горшок с яйцевидным туловом и коротким отогнутым венчиком (рис. 63, 16) аналогичен горшку из кургана Б 5 у с. Блюменфельд (Цветочное) (рис. 63, 14).

Единую хронологическую группу составляют савроматские погребения 4, 5, 8 п 14 кургана 1 юго-западной группы Бережновского могильника. В двух из них (4 и 5) найдены одинаковой формы горшки с яйцевидным туловом (рис. 62, 11), близкие описанным выше бережновскому и блюменфельдскому горшкам. В погребении 14 найден трехлопастный наконечник стрелы с треугольной головкой и внутренней втулкой[210]. Этот тип также представлен в блюменфельдском колчане, хотя подобные стрелы встречаются и в более позднее время.

Вероятно, не позднее начала V в. до н. э. было совершено погребение в кургане 16 группы «Три брата» под г. Элиста (рис. 12, 6). В состав колчана входят крупные трехлопастные втульчатые стрелы с массивными дуговидными гранями, характерные еще для VI в. до н. э., вместе с мелкими трехлопастными с внутренней втулкой и короткими головками на относительно длинной втулке. Последние два типа представлены в Блюменфельдском кургане А 12. Горшок из погребения в кургане 16 имеет характерную для керамики из савроматских погребений V в. до н. э. форму грубых лепных сосудов с массивным плоским дном, яйцевидным туловом и отогнутым коротким венчиком. Массивный трехлопастный наконечник стрелы, типичный для VI–V вв. до н. э.[211], найден в ограбленной могиле кургана IV, 8 у с. Визенмиллер (Луговое). Вероятно, вся IV группа раскопанных П.С. Рыковым курганов у с. Визенмиллер (Луговое) (2, 7, 8, 10), в которых было по одной савроматской могиле (все ограблены), относятся к одному времени — не позднее V в. до н. э. Это подтверждается и находками в них обломков грубой лепной керамики с массивными днищами и яйцевидным туловом. В частности, в материале из кургана 10 удалось частично восстановить профиль горшка (рис. 63, 13), аналогичного сосудам из погребений V в. до н. э. Блюменфельдской, Бережновской и Молчановской курганных групп.

Другие поволжские погребения, где были найдены отдельные бронзовые наконечники стрел, не поддаются более точной датировке, чем пределы V–IV вв. до н. э. Среди них особенно интересна крупная бронзовая черешковая трехлопастная стрела с дуговидными лопастями, найденная в разрушенном другими могилами погребении 2 кургана D 17 у с. Альт-Ваймар (Старая Иванцовка)[212]. Погребение следует датировать не позднее, чем V в. до н. э., так как эта стрела, явно восточного происхождения, находит себе аналогии в сибирских и казахстанских погребениях раннескифского времени. Здесь был соблюден савроматский ритуал: в могилу положены расчлененные туши баранов. Оно разрушено другим савроматским погребением 4, дата которого, вероятно, приходится на IV в. до н. э., так как оно в свою очередь разрушено могилами прохоровской культуры[213].

Огромная савроматская могила со сложным деревянным перекрытием в кургане 5 у г. Ленинск оказалась ограбленной. В ней найден бронзовый трехлопастный наконечник стрелы с треугольной головкой и выступающей втулкой[214], который в равной степени может быть отвесен и к V и к IV вв. до н. э. В кургане 6 той же группы В.П. Шилов обнаружил совершенно такую же могилу с явными следами древнего ограбления (погребение 4). Исследование ее не было закончено в 1956 г. Однако в насыпи этого кургана оказались тождественные по обряду савроматские погребения, из которых одно находилось непосредственно над деревянным накатником центральной могилы. Эти погребения по найденным в них наконечникам стрел могут быть отнесены к IV в. до н. э. Поэтому вполне вероятно, что все центральные могилы этой курганной группы датируются V в. до н. э.

Временем в пределах V–IV вв. до н. э. может быть датировано единственное погребение кургана 41 II Бережновского могильника, в котором найдены два бронзовых трехгранных наконечника стрел с выступающей и обрезанной втулкой.

Впускное савроматское погребение в кургане 5 у с. Комаровка в Самарской луке правильно датировано А.Е. Алиховой по бронзовому наконечнику стрелы[215]. В нем, кроме того, найдены единственный в своем роде горшок баночной формы с редкими глубокими ямками по всей поверхности (рис. 61, 7) и обломок круглого или овального каменного алтарика (рис. 75, 11). Подобной формы алтари происходят по большей части из приуральских погребений V в. до н. э.

Следующую группу погребений я отношу к V в. до н. э. по типу железных мечей и копий. У слободы Владимировская Острогожского уезда В.Н. Тевяшов в 1900 г. исследовал курган 5: под деревянным накатником, покоящимся на венце из дубовых бревен, на древнем горизонте обнаружены железный меч, наконечник копья и два втока от копий (рис. 12, 1)[216]. Следов покойника не обнаружено — вероятно, кости целиком истлели, если только здесь не было совершено трупосожжения. Погребения на древнем горизонте, совершенные по обряду трупосожжения, реже — трупоположения, известны у савроматов Заволжья и Приуралья. Подавляющее большинство их относится к V в. до н. э. Оружие, найденное в кургане 5, также говорит о V в. до н. э.: это — меч с брусковидным навершием и длинные втоки копий с утолщением на концах, аналогичные втокам Блюменфельдского кургана А 12 (рис. 11А, 7).

Железные акинаки блюменфельдского типа с волютообразным или когтевидным навершием и сердцевидным перекрестьем были найдены в погребении 35 кургана 8 Калиновского могильника и в кургане I, 5 у с. Фриденберг (Мирное) (рис. 13, 2д). В обоих погребениях при мечах, как и в Блюменфельдском кургане А 12, находились кабаньи клыки с зооморфными изображениями (рис. 13, 1а, 2а).

Портупея фриденбергского меча была украшена железными кольцевидными обоймочками (рис. 13, 2в), тождественными по форме бронзовым обоймочкам от уздечки из Блюменфельдского кургана (рис. 11Б, 19). Кроме того, в кургане I, 5 был найден грубый лепной горшок с массивным поддоном и грушевидным туловом (рис. 13, 2ж). Горшки этого типа появились в Поволжье уже в VI в. до н. э. Бронзовый трехлопастный наконечник стрелы с выступающей втулкой и дуговидными лопастями, также обнаруженный в кургане I, 5, характерен для VI–V вв. до н. э. (рис. 13, 2б).

Ко времени не позднее V в. до н. э. относится мужское погребение 2 в кургане II, 4 у с. Визенмиллер (Луговое). В нем был железный акинак с брусковидным навершием и сердцевидным перекрестьем. Безусловно, погребению 2 одновременно женское погребение 1 этого кургана, так как оба они совершенно тождественны по обряду: покойники лежали в узких прямоугольных ямах, расположенных параллельно друг другу, в вытянутом положении на спине головами на юго-запад с протянутыми вдоль туловища руками; стенки обеих могил были одинаково обложены тонкими дощечками.

В большой прямоугольной могиле блюменфельдского типа, содержащей основное савроматское погребение 9 в кургане 5 южной группы Бережновского могильника, найден большой и массивный наконечник копья[217], соответствующий по форме копьям Блюменфельдского кургана А 12 (рис. 11А, 4–6). Это единственный уцелевший в могиле предмет, так как она подверглась ограблению в древности еще до совершения в кургане впускных погребений прохоровской культуры.

Несколько савроматских могил Заволжья содержали предметы конского убора, аналогичные псалиям и уздечному набору того же Блюменфельдского кургана. В составе «клада», найденного в насыпи большого кургана 21 у Быково I, находились массивные бронзовые литые полушарные бляхи-фалары с петлей на обороте[218], тождественные фаларам блюменфельдской уздечки (рис. 11Б, 19). Такие же фалары и плоские бляшки в виде ушастых грифонов блюменфельдского типа обнаружены в савроматском трупосожжении на древнем горизонте в кургане 2 второй группы у с. Молчановка (рис. 13, 6 а-е). Тождественный обряд трупосожжения на древнем горизонте объединяет в одну хронологическую группу три молчановских кургана: курган 1 первой труппы и курганы 2 и 5 второй группы. В двух последних курганах найдены грубые лепные горшки с яйцевидным туловом и коротким отогнутым венчиком, характерным, как я отмечал выше, для савроматских погребений Заволжья V в. до н. э. (рис. 13, 6и; 63, 17, 18). Другой горшок из кургана 2 — с широким плоским днищем, грушевидным туловом и узким горлом (рис. 13, 6з) — находит себе аналогии в сосудах VI–V вв. до н. э. В погребении 2 кургана 43 Сусловского могильника тождественны блюменфельдским железные S-видные двудырчатые псалии с широкими лопастями и бронзовые обоймочки, украшавшие уздечку. Два горшка из этого погребения представляют собой типичные для V в. до н. э. грубые плоскодонные сосуды с яйцевидным и грушевидным туловом (рис. 13, 5в, г). П.Д. Рау относил оба савроматских погребения в сусловских курганах 5 и 43 ко времени, предшествовавшему сооружению Блюменфельдского кургана[219]. Это верно для первого погребения с золотой бляшкой (рис. 78, 1); второе же погребение кургана 43 по всему комплексу вещей не может быть старше Блюменфельдского кургана А 12.

Временем не позднее V в. до н. э. должно быть датировано ограбленное савроматское погребение в кургане 1 у с. Ивановка, где найдена золотая бляшка в виде головы грифона времени расцвета «скифского» звериного стиля (рис. 77, 3).

В трех поволжских погребениях были найдены большие зеркала с плоским чуть овальным диском и такой же плоской и широкой ручкой. Общая их дата — V–IV вв. до н. э. Одно из этих погребений может быть отнесено к V в. до н. э. Это — погребение в кургане 2 группы «Царские могильницы» у с. Горная Пролейка. Найденное в нем зеркало имеет короткую трапециевидной формы плоскую ручку (рис. 12, 8). Такие зеркала найдены в южноуральских погребениях, надежно датирующихся ранним V в. до н. э. Шесть курганов группы «Царские могильницы», раскопанные И.В. Синицыным в 1946–1947 гг. (1–4, 6, 7, рис. 5, 1), были ограблены, но они едины по типу своих каменных насыпей и форме могил в виде нешироких прямоугольных ям, где покойники лежали головой на запад. В целом группа, вероятно, датируется временем не позднее V в. до н. э. Об этом говорят и другие сохранившиеся вещи, кроме зеркала. Большой курган 6, как я уже отмечал, относится к раннесавроматской группе. Вероятно, малые каменные курганы возникли несколько позднее вокруг двух больших.

В кургане 1 был найден бронзовый наконечник стрелы блюменфельдского типа (рис. 12, 7а), в кургане 7 — черепки горшка с невысокой шейкой, слабо отогнутым наружу венчиком, по краю которого нанесен архаический орнамент в виде пальцевых защипов.

Наличие грубой лепной керамики в савроматских погребениях Поволжья в сочетании с датированным оружием и предметами конского снаряжения дает возможность выделить определенные типы горшков, характерных для V в. до н. э., что позволяет датировать этим временем все погребения с подобными сосудами, если даже в них не найдены другие датирующие вещи.

В погребении 2 кургана 16 группы у с. Бичкин-Булук (рис. 12, 5) найден горшок, приближающийся по форме к баночному со слабо выпуклыми боками и отогнутым венчиком, который близок горшку из кургана 16 (раннего V в. до н. э.) группы «Три брата» (рис. 12, 6). В бичкинбулукском кургане, кроме того, найден обломок втулки большого наконечника копья. Он заставляет вспомнить массивный наконечник копья блюменфельдского типа из кургана 5 II Бережновского могильника.

Уже в VI в. до н. э. в Поволжье появляются горшки с массивным широким дном, грушевидным туловом и относительно узким горлом с прямым или слабо отогнутым венчиком (курган 31 у г. Энгельс, рис. 7, 9). Горшки этого же типа мы находим в погребениях V в. до н. э., датированных акинаками или предметами конского снаряжения (рис. 13, 2, 5, 6). Кроме отмеченных выше погребений, они были найдены на Приставском Бугре близ с. Семирублевое (случайная находка, сделанная в 1893 г. при рытье ямы, рис. 65, 11), в развеянном погребении на дюне Бек-Бике у с. Джангала (Новая Казанка) (рис. 65, 7), в парном погребении 8 кургана 5 у Быково II (рис. 65, 12), в погребении 8 кургана F 10 у хут. Шульц (совхоз «Красный Октябрь») (рис. 13, 3а). В кургане у с. Семирублевое горшок этого типа найден вместе с горшком, имеющим яйцевидное тулово и отогнутый наружу венчик (рис. 65, 15). Горшки этого типа также хорошо представлены в ряде савроматских погребений V в. до н. э. В кургане у хут. Шульц (совхоз «Красный Октябрь»), кроме сосуда, найдено бронзовое зеркало V в. до н. э. в виде плоского диска с перпендикулярной закраиной (рис. 13, 3б). В этом кургане было еще четыре савроматских безынвентарных погребения (3, 7, 9, 12), явно близких по времени погребению 8, так как они совершены по одинаковому обряду — в узких могилах с округлыми углами. Одно из них было нарушено могилой прохоровской культуры.

Ко времени не позднее V в. до н. э. должно быть отнесено погребение в кургане D 25 у с. Боаро (Бородаевка), где найден горшок грушевидной формы (рис. 65, 10), тождественный горшкам из кургана 43 Сусловского могильника (рис. 65, 9) и кургана I, 5 у с. Фриденберг (Мирное) рис. 13, 2ж). Под венчиком горшок украшен архаическим орнаментом из ряда глубоких ямок.

Развеянное погребение у с. Джангала (Новая Казанка), в урочище Шарабаз, на дюне Киис-Тюбе, содержало железный втульчатый наконечник копья, бронзовый наконечник стрелы и глиняный горшок с трубчатым носиком-сливом (рис. 66, 2). Как известно, эта группа сосудов характерна в Поволжье для VI в. до н. э. (рис. 10, 1, 2). Джангалинский же сосуд по своей форме ближе горшку с трубчатым носиком-сливом из южноуральского погребения V в. до н. э. кургана 2 Мечетсайского могильника (см. ниже и рис. 66, 8).

Для всей савроматской эпохи характерны высокие горшки с яйцевидным, почти биконическим, туловом, относительно узким дном и горлом, снабженным коротким, резко отогнутым венчиком. Вероятно, V в. до н. э. датируются горшки этого типа, найденные в кургане D 39 у с. Зеельман (Ровное) (рис. 63, 6) и в погребении 4 кургана 54 II Бережновского могильника (рис. 63, 9). Первый из них тождествен по форме горшку из кургана 4 у хут. Степан Разин (рис. 63, 2), но только без орнамента; второй, более приземистой формы, близок сосудам из погребений раннего V в. до н. э. Тарабутакской группы на р. Илек (рис. 64, 4) и горшку из сусловского кургана 43 (рис. 13, 5г).

К V в. до н. э. следует отнести ограбленную савроматскую могилу в кургане III, 2 у с. Фриденберг (Мирное). Отсюда происходят черепки грубого сосуда с массивной короткой петлевидной ручкой и грушевидным туловом с широким дном (рис. 66, 10). Профиль сосуда типичен для горшков V в. до н. э. Подобные ручки, прикрепленные непосредственно под венчиком, известны у сосудов из раннесавроматского погребения кургана 6 у с. Политотдельское (рис. 66, 9) и курганов V в. до н. э. IV, 8 у с. Визенмиллер (Луговое) и 3 Тарабутакского могильника (рис. 66, 13). У всех этих сосудов наблюдается одинаковый прием скрепления ручек с туловом при помощи глиняных штырьков, вставленных в стенку сосуда.

В Самаро-Уральском районе савроматские погребения конца VI–V в. до н. э. богаты оружием. Особенно разнообразны наконечники стрел, значительно отличающиеся от поволжских. Последнее обстоятельство, казалось бы, должно затруднить датировку погребений по наконечникам стрел. Однако в наиболее богатых погребениях, откуда происходят большие комплексы стрел, встречаются отдельные стрелы явно западного происхождения, датировка которых хорошо разработана П.Д. Рау. Вполне сопоставимы также мечи, некоторые предметы конского убора, типы зеркал и даже керамика. Оружие и конский убор из Блюменфельдского кургана А 12 и примыкающих к нему других поволжских погребений V в. до н. э. часто находят себе точные аналогии в инвентаре многих самаро-уральских погребений.

В северо-западной части Самаро-Уральской области, в основном в бассейне р. Бузулук, открыто несколько памятников V в. до н. э., три из которых были датированы П.Д. Рау. Это, прежде всего, комплекс бронзовых стрел из случайно раскопанного в 1891 г. кургана у с. Благодаровка[220], который отнесен П.Д. Рау ко времени около середины V в. до н. э.[221] Господствующим типом стрел здесь являются наконечники с относительно короткой трехлопастной головкой, с дуговидными крепкими лопастями и довольно длинной, часто гранчатой втулкой. Этот тип представлен и в колчанах V в. до н. э. Поволжья, в том числе и в Блюменфельдском кургане (рис. 11Б, 25), хотя здесь он не занимает ведущего места, как в погребениях Самаро-Уральского района.

Как и в Поволжье, в колчанах из погребений савроматов восточной группы V в. до н. э. единицами встречаются архаические двухлопастные втульчатые наконечники стрел. Они представлены в богатом комплексе стрел Соболевского кургана (рис. 14, 1), раскопанного крестьянами в 1927 г. Здесь преобладают массивные трехлопастные и трехгранные втульчатые наконечники стрел и крупные экземпляры трехлопастных стрел с внутренней втулкой и опущенными вниз острыми шипами. Эти формы являются ведущими почти во всех колчанах самаро-уральской группы савроматов конца VI–V в. до н. э. В соболевском комплексе имеются два экземпляра легкой трехлопастной стрелы, характерной для Поволжья V в. до н. э.

Датировка Соболевского кургана V в. до н. э. определена П.Д. Рау[222]. Б.Н. Граков обратил внимание на наличие в Соболевском кургане нескольких наконечников стрел блюменфельдского типа и на совпадение звериного стиля на некоторых вещах из обоих курганов, например, костяной ложки с фигурой орла и костяной рукоятки бронзового зеркала из Соболевского кургана (рис. 14, 2а, 4). Сами зеркала из этого кургана с большим диском и плоской короткой и длинной ручками (рис. 14, 2а) очень типичны для женских погребений восточной области. В Приуралье они встречены в погребениях VI и особенно раннего V в. до н. э. Соболевский курган относится ко времени не позднее начала V в. до н. э.

Тем же временем датируется богатая находка 1896 г. в кургане у хут. Крыловский близ с. Любимовка (рис. 15, 1). Здесь обнаружены три каменных алтарика на ножках, ожерелье из золотых бусин, большое плоское зеркало с длинной ручкой, железный меч и 14 наконечников стрел. Все эти вещи, за исключением железного меча, который мне не удалось найти, хранятся в Куйбышевском музее. По стрелам П.Д. Рау и Б.Н. Граков убедительно отнесли весь комплекс к V в. до н. э.[223]

В 1927 г. местным землеустроителем был раскопан один из курганов в урочище Лапасина близ того же с. Любимовка, а вещи были доставлены в Саратовский музей (№ 1147, рис. 15, 3). Среди них имеются каменный овальный алтарик на четырех ножках, тождественный алтарику из хут. Крыловский (рис. 15, 1д), и горшочек грушевидной формы с плоским дном, узким горлом и оригинальным налепным орнаментом. Подобная форма сосуда, как мы отметили выше, типична для поволжских погребений V в. до н. э. Горшки тождественных форм, но без орнамента, известны в других приуральских погребениях, датированных по наконечникам стрел ранним V в. до н. э.

Менее определенна дата савроматского коллективного трупосожжения в кургане у с. Осьмушкино (рис. 15, 2). Обряд трупосожжения, совершенного на месте, чаще всего встречается у савроматов V в. до н. э. В могиле найдены только меч и две стеклянные бусины. Меч имеет антенное навершие, характерное для акинаков V в. до н. э., а по ширине клинка и перекрестью в виде сломанного под тупым углом бруска он ближе стоит к савроматским мечам раннего IV в. до н. э. Глазчатая бусина датируется широко, но чаще бусины этого типа встречаются в погребениях раннепрохоровской культуры. По-видимому, это погребение относится к концу V в. до н. э.

В бассейне южного Урала и его притоков выделяются наиболее интересные группы погребений с богатым инвентарем. Одни из них отличаются рядом особенностей погребального обряда и инвентарем, которые почти совпадают с обрядом и инвентарем приуральских погребений VI в. до н. э. (у пос. Черниговский, у с. Преображенка и у Биш-Обы под Орском), и могут быть отнесены к рубежу VI–V вв. до н. э., в крайнем случае — ко времени не позднее первой половины V в. до н. э. Другие содержат комплексы наконечников стрел и иные признаки, получившие свое развитие в IV в. до н. э., в период формирования прохоровской культуры, а поэтому, вероятно, относятся ко второй половине V в. до н. э.

Из погребений, расположенных в районе Оренбурга по берегам р. Урал, мы можем с уверенностью отнести к V в. до н. э. шесть савроматских могил. Среди савроматских погребений на Бердинской горе наиболее ранним является погребение с конем в кургане 5 (рис. 16, 3). Погребение датируется комплексом стрел, железным акинаком с волютообразным навершием и горшком грушевидной формы. Особенно интересны стрелы, характерные для V в. до н. э., среди которых выделяются наконечники с выступающей втулкой и массивной трехгранной сводчатой головкой. Они появились еще в VI в. до н. э., судя по находкам в курганах у с. Преображенка (Елга) и у пос. Черниговский, и еще ярче представлены в погребениях рубежа VI–V вв. до н. э., таких, как у с. Сара и в урочище Мечет-Сай (см. ниже).

В урочище Бис-Оба у пос. Благословенский к одной хронологической группе относятся курганы 1, 2, 7 и 8. В кургане 8 представлены две наиболее характерные для V в. до н. э. формы бронзовых наконечников стрел: массивные трехлопастные сводчатые с выступающей и внутренней втулками и острыми, низко опущенными шипами (рис. 15, 5б). Здесь же найдены обломок каменного жертвенника круглой или овальной формы, с плоским дном, возможно, без ножек (рис. 15, 5в), железный двудырчатый псалий (рис. 15, 5г) и черепки грубого лепного горшка грушевидной формы (рис. 15, 5а). Обломок жертвенника по форме и материалу (серый песчаник) тождествен обломку жертвенника из Комаровского кургана (рис. 75, 11). То же можно сказать и о стрелах с выступающей втулкой из обоих курганов. Бисобинский курган был правильно датирован Б.Н. Граковым по стрелам периодом в пределах V в. до н. э.[224] В ограбленном кургане 2 найдены лишь обломки горшка, который по форме, составу глины, цвету и обработке поверхности (рис. 65, 17) идентичен горшку из кургана 8. Покойник в кургане 2 подвергся действию огня. По обряду обожжения трупа Б.Н. Граков отнес это погребение к началу прохоровской культуры[225]. Однако подобный обряд существовал на всем протяжении савроматского времени. Находки горшков дают нам право хронологически сблизить оба описанных погребения, присоединив к ним и погребение 2 в кургане 1, тождественное погребению кургана 2 по форме могильной ямы (овальная) и обряду сожжения или обожжения покойника, истоки которого уходят в глубь эпохи бронзы.

Б.Н. Граков склонен всю группу бисобинских погребений отнести к позднему времени блюменфельдской культуры[226], ссылаясь, кроме отмеченного огненного ритуала, на находку в кургане 7 большого бронзового зеркала с широкой пластинчатой ручкой (рис. 15, 4а). Действительно, зеркала этого типа известны в ранних погребениях прохоровской культуры, но они часто встречаются, как я уже отмечал, и в погребениях V и даже VI вв. до н. э. Кроме того, найденный здесь круглый каменный жертвенник на трех ножках, оформленных в виде тупорылых и ушастых звериных морд (рис. 15, 4б), очень близок каменному жертвеннику из кургана у пос. Черниговский (рис. 9, 1л). Учитывая всю сумму данных, вряд ли можно датировать бисобинские курганы временем позднее второй половины V в. до н. э.

Ножки каменного алтарика того же типа найдены в случайно разрытом в 1909 г. погребении на Маячной горе в Оренбурге (рис. 74, 11). Здесь же обнаружены целый круглый трехногий алтарь с рельефным орнаментом по бортику и на ножках (рис. 74, 13) и лепной кувшин грушевидной формы с петельчатой ручкой (рис. 66, 16). Возможно, это — один комплекс, относящийся ко времени бисобинских курганов.

Пожалуй, самой интересной группой южноуральских погребений V в. до н. э. являются курганы бассейна р. Илек, на участке от с. Покровка до Актюбинска.

Два кургана около с. Покровка (рис. 16, 1, 2), разрытые кладоискателями и доследованные И.А. Кастанье в 1911 г., хорошо известны в археологической литературе. На основании ахеменидской печати и золотых вещей из кургана 2 М.И. Ростовцев первоначально датировал покровские курганы VI–V вв. до н. э.[227] В дальнейшем он указал более сжатую дату — пределы V в. до н. э.[228] П.Д. Рау на основании всего комплекса инвентарей покровских курганов отнес их к тому же времени (втульчатые наконечники кургана 2 примыкают к группе стрел из Соболевского кургана)[229], Б.Н. Граков — к началу V в. до н. э.[230] По существу все исследователи приходят к единодушному мнению о времени возникновения покровских курганов. Я также склонен отнести оба покровских кургана к раннему V в. до н. э. Печать из второго кургана представляет раннеахеменидский импорт (рис. 16, 2б); вещи местного производства соответствуют раннему V в. до н. э. — таковы бронзовые наконечники стрел (рис. 16, 2а) и бронзовое зеркало (рис. 16, 1д), тождественное зеркалам тарабутакских курганов, речь о которых пойдет ниже. В составе уздечного набора из первого кургана имеются продолговатые и круглые бляхи с орлиными головами (рис. 16, 1а, б), аналогичные по стилю уздечным бляхам кургана у пос. Черниговский (рис. 9, 1е) и целой серии бляшек с таким же оформлением из ряда южноуральских погребений V в. до н. э.

В Тарабутакском могильнике Оренбургская экспедиция 1957 г. исследовала три кургана, в которых обнаружено шесть савроматских погребений. Безусловно, рубежом VI–V или ранним V в. до н. э. датируются основные погребения в курганах 2 и 3, расположенных рядом друг с другом. В обеих могилах захоронены богатые женщины-жрицы с каменными алтариками, ориентированные, как обычно для савроматов, головами на запад (рис. 17, 1; 18, 1–3). Четырехугольный алтарь на четырех круглых ножках без орнамента из кургана 2 (рис. 18, 4) аналогичен алтарю из кургана VI в. до н. э. урочища Горбатый мост (рис. 8, 6а). В наборе бусин, составляющих ожерелье, имеются шпульковидные и цилиндрические бусины из стекловидной пасты с глянцевитой поверхностью и топорикообразные подвески из того же материала (рис. 17, 10, 11; 18, 8). Совершенно такие же бусины имеются в кургане Биш-Оба (рис. 10, 1г); шпульковидная бусина найдена и в основном погребении рубежа VI–V вв. до н. э. мечетсайского кургана 2 (рис. 21, 1б), дату которого я обосновываю уздечным набором и стрелами (см. ниже). Золотые полые бусины (рис. 17, 9; 18, 8) соответствуют шаровидным золотым бусинам из второго покровского кургана (рис. 16, 2м). Железные двудырчатые псалии (рис. 19, 1к, л) не позволяют отодвигать дату основного погребения кургана 2 в глубь VI в. до н. э. Такие же стержневидные псалии найдены и в туяхтинском кургане V в. до н. э.[231] Найденные в тарабутакском кургане две железные обоймы с полусферическим верхом от уздечных ремней тождественны подобным предметам из мечетсайского кургана (рис. 19, 1и; 21, 1ф). В обоих курганах оказались кучки обожженных галек. Бронзовое зеркало с коротким плоским черешком и двумя отверстиями на нем для прикрепления деревянной или костяной ручки (рис. 18, 7) аналогично зеркалу из второго покровского кургана (рис. 16, 1д). Наконец, среди лепной керамики основной могилы в кургане 2 Тара-Бутака имеется типичный для савроматов V в. до н. э. горшок с яйцевидным, почти биконическим, туловом (рис. 18, 5). На первый взгляд кажется, что нет ничего общего в погребальном обряде обоих тарабутакских курганов. В кургане 2 погребение было совершено в большой грунтовой могиле, перекрытой березовым накатником, а сама покойница лежала почти по диагонали деревянной рамы, составляющей основу гробовища, покрытого тростником (рис. 18, 3). В кургане 3 женщина была погребена непосредственно на древнем горизонте (рис. 17, 1). В действительности многие детали обряда поразительно сходны, не говоря уже о том, что над обоими погребениями были воздвигнуты интересные деревянные сооружения (рис. 17, 1; 18, 1). Тождествен и подбор инвентаря: каменные жертвенники с кусками соснового дерева на их поверхности, ожерелья с золотыми и сердоликовыми бусинами, одинаковый набор туалетных предметов и красящих веществ разного цвета, зеркала, пряслица, грубые лепные горшки; в кургане 3 лишь отсутствуют предметы конского снаряжения и обожженные гальки. В самих формах вещей имеются полные параллели: одинаковы бронзовые зеркала (рис. 17, 12; 18, 3). в состав обоих ожерелий входят полые золотые бусины шаровидной формы, мелкие цилиндрические и зонные бусины из блестящей голубой и зеленоватой пасты (рис. 17, 9, 10; 18, 8), тождественные топорикообразные подвески (рис. 17, 11). Все формы пастовых бусин, найденных в Биш-Обе (рис. 10, 1г), известны в обоих тарабутакских погребениях; кроме того, подбор туалетных предметов с красками различных цветов также соответствует туалетному набору Биш-Обы.

Следовательно, на основании соответствие инвентаря обоих тарабутакских погребений приуральским погребениям типа Биш-Обы и черниговского кургана, с одной стороны, погребениям Покровки и Мечет-Сая, — с другой, — мы можем отнести тарабутакские могилы к рубежу VI и V вв. до н. э.

Два впускных погребения в тарабутакском кургане 2 также близки этому времени, судя по наконечнику стрелы из погребения 1 (рис. 19, 2) и лепному горшку из погребения 2 (рис. 19, 3), аналогичному горшкам основных погребений обоих тарабутакских курганов (рис. 17, 13; 18, 5).

Несколько более поздним временем следует датировать основную могилу в кургане 1 того же могильника (рис. 19, 4). Захоронение совершено по типично савроматскому обряду: в неширокой прямоугольной могиле вытянутый костяк лежал головой на запад, при нем — расчлененные туши лошади и барана. Найденный в могиле массивный короткий трехлопастный наконечник стрелы с выступающей втулкой характерен для V в. до н. э. Сосуд с носиком по своему профилю очень близок сосуду из основной могилы тарабутакского кургана 2 (рис. 18, 6), но его резной орнамент отличается особенностями, свойственными керамике прохоровской культуры: три ряда косых коротких штрихов, заключенные между параллельными бороздами, ниже по тулову — ряды вертикальных борозд. Погребение, вероятно, следует отнести ближе к концу V в. до н. э., но не позднее, так как оно перерезано вверху меридиональной могилой с наконечником стрелы раннего IV в. до н. э.

В раскопанных в 1887 г. Ф.Д. Нефедовым курганах 1 («Золотой») и 3 в районе с. Тамар-Уткуль близ Тарабутакского могильника открыто несколько погребений в насыпи с различной ориентировкой, но сходных по деталям обряда. Хранящиеся в Эрмитаже бронзовые наконечники стрел из этих курганов (рис. 19, 5б) относятся ко времени не позднее конца V в. до н. э.

Особенностью погребального обряда покровских курганов, как и ряда других погребений бассейна р. Илек, является южная ориентировка покойников, приобретшая массовое распространение на всей сарматской территории в период прохоровской культуры. Она же представлена в трех ранних погребениях кургана 2 группы Мечет-Сай (рис. 20). В основной могиле этого кургана, представлявшей оригинальное сооружение в виде большой ямы с дромосом и плоским перекрытием из березовых бревен (рис. 20, 1), найден комплекс бронзовых наконечников стрел, формы которых появились в Приуралье уже в VI в. до н. э.; среди них — два оригинальных втульчатых двухлопастных наконечника с шипами (рис. 21, 1а). Богатый уздечный набор (рис. 21, 1 г-ф) содержит железные и бронзовые подвески, кольца и обоймы для перекрестных ремней, оформленные в зверином стиле, в том числе в виде орлиных головок, как на предметах конского убора из курганов у с. Покровка и у пос. Черниговский. Аналогичны черниговским также бронзовые кольца и пряжка без язычка. Уздечный набор найден вместе с тремя экземплярами железных удил, снабженных двудырчатыми псалиями, которые не позволяют датировать погребение более древним временем, чем рубеж VI–V вв. до н. э. В целом весь уздечный набор чрезвычайно близок алтайским наборам майэмирского этапа, например, хорошо сохранившемуся набору туяхтинского кургана[232].

Оба впускных погребения мечетсайского кургана 2, совершенные в катакомбах (1 и 3, рис. 20, 4, 6), очень близки по времени основному погребению. Несмотря на разницу в погребальных сооружениях, они сходны в одной и той же, южной, ориентировке погребенных. Во всех могилах встречены кучки обожженных галек. Катакомба 3 была ограблена и нарушена катакомбой прохоровской культуры (III–II вв. до н. э.). Сохранившиеся в ней бронзовые вещи — кольца от конского убора и трехлопастный наконечник стрелы (рис. 21, 2) — тождественны вещам основного погребения. Инвентарь катакомбы 1 (рис. 21, 3) также типичен для V в. до н. э.: бронзовое зеркало с короткой пластинчатой ручкой трапециевидной формы, как в Соболевском кургане (рис. 14, 2а), грубый лепной горшок грушевидной формы с трубчатым сливом, бусины асимметричной округлой формы из непрозрачной желтой пасты. Подобные бусины найдены и в кургане Биш-Оба.

В 1961 г., продолжая раскопки Мечетсайского могильника, я исследовал еще четыре савроматских погребения V в. до н. э. В кургане 10 основным было погребение жрицы (рис. 23, 1) с оригинальным каменным прямоугольным жертвенником. Для датировки этой могилы важен набор стеклянных бусин. Бусины из голубого полупрозрачного стекла с такими же глазками в белых ободках тождественны бусине из катакомбы 1 мечетсайского кургана 2 (не изображена); уплощенные бусины темно-синего, почти черного, и голубого стекла с белыми и желтыми глазками и белыми, желтыми и голубыми лептами аналогичны бусинам из кургана у с. Любимовка, раскопанного в 1927 г. (рис. 15, 3г). Глиняные сосуды из этой могилы представляют собой типичные для V в. до н. э. савроматские плоскодонные горшки грушевидной формы. Наконец, о раннем V в. до н. э. этой могилы говорит курганная стратиграфия: в кургане было еще одно впускное погребение вооруженного подростка или женщины (рис. 23, 2) с набором бронзовых наконечников стрел, которые никак не могут быть моложе V в. до н. э., причем скорее их следует датировать первой половиной этого века. Среди них имеются двухлопастные экземпляры с крючком на втулке, остальные же находят себе близкие аналогии, например, в выразительных комплексах стрел рубежа VI–V и раннего V в. до н. э. из Соболевского кургана (рис. 14, 1) и кургана у с. Сара (см. ниже и рис. 35А, 4).

Впускная могила в кургане 9 Мечетсайского могильника с парным захоронением, в обряде которого сочетаются западная и южная ориентировки погребенных (рис. 22), содержала показательный для датировки комплекс оружия и предметы уздечного набора. У железного меча из этой могилы, несмотря на его сильное окисление, прослеживается волютообразное, или когтевидное, навершие и широкое бабочковидное, или бобовидное, перекрестье. Мечи этого типа характерны для V в. до н. э. К тому же времени относится и набор бронзовых стрел. Он близок группе стрел из тамаруткульских курганов (рис. 19, 5б). Бронзовые литые полушарные бляшки уздечного набора тождественны бляшкам Блюменфельдского кургана А 12 (рис. 11Б, 25) и кургана 2 у с. Молчановка (рис. 13, 6б, е). Таким образом, впускное погребение мечетсайского кургана 9 не может быть моложе второй половины V в. до н. э. Следовательно, не моложе V в. до н. э. и ограбленная основная могила (3) этого кургана с огромным кострищем на древнем горизонте, в котором почти дотла сгорело большое надмогильное деревянное сооружение.

В 1960 г. Оренбургская экспедиция исследовала курганы савроматской аристократии в группе Пятимары I, поблизости от Мечетсайского могильника (рис. 24, 1). Полученный там материал, особенно вооружение и конский убор, дал хорошую основу для датировки. Одной из самых ранних в этом могильнике является основная молила 3 (частично недавно разграбленная) в кургане 9 (рис. 24). В могиле было погребено не менее двух человек, причем один из костяков (женщины?) сохранился целиком в северной половине кургана. У его головы лежал деревянный колчан с интересным набором стрел. Среди них выделяется группа стрел, характерная для колчана Блюменфельдского кургана А 12, особенно легкие изящные трехлопастные стрелы, абсолютно тождественные блюменфельдским. Здесь присутствуют также двухлопастный лавролистный и такой же трехлопастный наконечники с крючком на втулке, т. е. экземпляры, наиболее распространенные в VI в. до н. э. Остальные более массивные трехлопастные и трехгранные наконечники известны в савроматских погребениях второй половины VI и начала V в. до н. э., особенно в таких южноуральских памятниках, как курган Елга на р. Бузулук, Соболевский курган, курганы Бердинской горы, курган 2 Мечетсайского могильника. Золотая серьга с цепочкой почти тождественна серьге из кургана в урочище Лапасина (рис. 15, 3а). С курганами Тара-Бутака и Мечет-Сая описываемая могила сближается по некоторым деталям обряда и, прежде всего, по наличию во всех этих могилах кучек галек, подвергшихся действию огня.

В соседнем кургане 8 (рис. 25), несмотря на то, что его центральная могила подверглась разграблению в недавнее время, обнаружен чрезвычайно интересный, единый по времени комплекс захоронений. Центральная грунтовая могила вождя и два захоронения вооруженных слуг-стражников на древнем горизонте с восточной стороны могилы вождя были перекрыты одним большим деревянным сооружением, а с южной стороны его было захоронено пять боевых коней со сбруей, причем их число соответствовало числу погребенных в кургане людей (рис. 27, 1). Материал для датировки этого кургана обилен и надежен. Уже находка двух бронзовых наконечников стрел (рис. 26, 1г) в грунтовой могиле вождя, символом власти которого служила бронзовая боевая булава (рис. 26, 1а), и железного меча в погребении стражников (рис. 26, 2) свидетельствует о том, что этот памятник никак не моложе V в. до н. э. Подобные стрелы мы находим, например, в Соболевском кургане (рис. 14, 1). Достаточно сравнить комплексы наконечников стрел из курганов 8 и 9, чтобы убедиться в том, что оба памятника относятся приблизительно к одному времени (рис. 24, 7; 26, 3). Но еще ближе набор наконечников стрел, представленный 74 экземплярами в колчанах стражников, столь же обильному набору наконечников основной могилы мечетсайского кургана 2 (рис. 21, 1а). В обоих колчанах при разнообразии стрел преобладают наконечники одних и тех же типов, и их варианты. Такое же совпадение мы наблюдаем в конских уборах обоих памятников: псалии одинаковых типов с двумя отверстиями, бронзовые кольца от сбруи и предметы уздечного набора (рис. 21, 1, 2; 27; 28). Эти кольца и части уздечки пяти коней похожи на вещи второй половины VI в. до н. э. из кургана у пос. Черниговский (рис. 9, 1 а-в, д, ж). Однако набор стрел в последнем кургане более архаичен (рис. 9, 1к), а железные удила с двудырчатыми псалиями из Пятимаров, как и в Тарабутакском и Мечетсайском могильниках, не позволяют датировать курган 8 Пятимаров более ранним временем, чем конец VI в. до н. э. Один из этих псалиев — с загнутым концом (рис. 28, 7) — тождествен тарабутакским (рис. 19, 1к), другие — S-видные (рис. 28, 13) — мечетсайским (рис. 21, 1е, ж) и особенно блюменфельдским (рис. 11Б, 14, 17). Совпадает и ряд деталей погребального обряда здесь и в мечетсайском кургане 2, например, южная ориентировка погребенных людей и присутствие в могилах кучек галек ритуального назначения. Итак, и этот курган мы вправе отнести к хронологической подгруппе конца VI — начала V в. до н. э.

Памятником того же времени, может быть, чуть более поздним, является соседний курган 6, почти примыкавший к кургану 8. Их разделял лишь довольно широкий и глубокий ров, шедший вокруг кургана 8 (рис. 24, 1). Центральная прямоугольная могила этого кургана, аналогичная по форме центральной могиле вождя в кургане 8 и перекрытая огромным обуглившимся от ритуального обжига деревянным сооружением (рис. 29, 1, 2), была ограблена еще в древности. В районе этой могилы были найдены: две золотые нашивные бляшки (рис. 29, 3а, б), одна из которых изображает лежащего оленя скифо-сибирского звериного стиля, золотая оковка деревянного сосуда в виде ноги лошади (рис. 29, 3в), т. е. выполненная в том же зооморфном стиле, что и подобные оковки из кургана 9 (рис. 24, 4) и из покровского кургана 2 (рис. 16, 2о, п), хотя сюжеты там другие, и наконец, серебряная чаша (рис. 29, 3е), которая по форме представляет собой неорнаментированный вариант металлических чаш иранского происхождения, что попадали в Приуралье в довольно раннее время и отнесены А.А. Иессеном к концу VI–V в. до н. э.[233] на основании исследования Г. Лушея[234]. Однако о хронологической близости курганов 6 и 8 говорят не столько эти вещи из основной могилы, сколько металлические предметы уздечки, найденные in situ на морде коня, погребенного на древнем горизонте под тем же деревянным сооружением, которое перекрывало центральную могилу знатной женщины (рис. 29, 4). Бронзовый уздечный набор этого коня аналогичен уздечным наборам коней из кургана 8, а пряжка от чумбура и нижние обоймы для соединения нащечных и наносных ремней тождественны. Точную форму псалиев установить не удалось, так как их железная основа разрушилась от окислов и сохранились лишь бронзовые наконечники в виде вытянутых стилизованных волчьих морд. Аналогичную трактовку морды хищника, вероятно, также волка, мы встречаем на подвеске-налобнике при втором коне (рис. 27, 7) в кургане 8. Налобник при третьем коне (рис. 28, 4) хотя и не тождествен, но очень близок по форме и сюжету изображения налобнику уздечного набора кургана 6 (рис. 29, 4в).

О том, что центральная могила кургана 6 не может быть моложе раннего V в. до н. э., говорит и курганная стратиграфия. В юго-восточном секторе кургана находилась большая впускная катакомбная могила (рис 30, 2), разрушенная и совершенно ограбленная в древности. Однако сохранившийся в ней бронзовый наконечник стрелы довольно выразителен для датировки — это узкий трехгранный наконечник с пирамидальным острием и короткой втулкой (рис. 30, 2б), встречавшийся в колчанах V в. до н. э. как в Поволжье, так и в Приуралье.

Что касается остальных погребенных во впускных грунтовых могилах (1 и 2), обнаруженных в восточной периферии кургана 6, то их связь с погребенной в центральной могиле женщиной вполне вероятна, и они не должны быть от нее далеки по времени захоронения. Во всяком случае диагональное погребение в могиле 1 (рис. 30, 1) весьма архаично как по ритуалу (костяк лежит головой на запад), так и по сосуду (рис. 30, 1в), форма и орнамент которого заставляет отнести его к группе савроматских сосудов V в. до н. э. Это одно из самых древних известных нам ныне диагональных погребений сарматов. Древнее его лишь погребение савроматской жрицы, положенной в направлении, близком диагонали, в могиле кургана 2 Тарабутакского могильника (рис. 18, 3). Несколько позднее в эту же могилу, но значительно выше, захоронили еще одного человека, кости которого были в дальнейшем нарушены, вероятно, грызунами, а могила была забита камнями, как это характерно для ряда исследованных савроматских могил Пятимаров.

К кургану 6 вплотную примыкал небольшой курган 5 (рис. 29, 1). Полы обоих курганов сливались, но соотношение их насыпей проследить во время раскопок не удалось. В отличие от песчаной насыпи кургана 6 насыпь малого кургана состояла из темной земли, смешанной с камнями, скопления которых особенно хорошо были заметны по периферии кургана. Это и дало возможность определить первоначальные контуры насыпи как самостоятельный курган. Под ним находилась грунтовая прямоугольная могила с остатками человеческого трупосожжения, совершенного на стороне: остатки костра с обгоревшими частями человеческого скелета и камнями были ссыпаны в могилу. Вещей в могиле не было. Однако погребение следует отнести к савроматскому времени, так как ярко выраженный культ огня тесно связывает его с курганом 6. Об этом говорят и другие особенности погребального обряда: форма и ориентировка могилы во всем совпадает с формой и ориентировкой основной могилы кургана 6; могила была забита камнями, как и впускная могила 1 большого кургана; в обеих могилах оказались куски белого вещества ритуального назначения: в первом случае это был гипс, во втором — мел. Все это позволяет считать, что оба кургана близки друг другу по времени.

Следующий курган могильника Пятимары I — 4 — по своему типу аналогичен кургану 6. Их земляные насыпи укреплены преимущественно по склонам камнями, образующими нечто вроде кольцеобразного панциря (рис. 31, 1), Огромная центральная могила была перекрыта прямоугольным сооружением из плах или бревен, далеко выходящим за пределы самой могилы. Отличие состоит лишь в том, что в кургане 4 это сооружение не было подожжено. Несмотря на разграбление могилы в древности, в ней сохранился очень интересный и богатый инвентарь (рис. 32, 1; 33). В ней найдены импортные предметы: станковый сосудик со следами небрежного рисунка, нанесенного темно-коричневой краской (рис. 32, 1ж), вероятно, среднеазиатского происхождения, и два сосудика из пестрого «финикийского» стекла, один из которых удалось целиком реставрировать (рис. 32, 1е). Он похож на небольшую чашечку синего цвета с матовыми полосками из желтого и белого стекла. Мне не удалось подобрать для нее близких аналогий, — вероятно, чашечка относится к группе редких форм. По технике изготовления она входит в группу ранних изделий сосудиков этого рода. Мелкие обломки «финикийского» стекла принадлежали другому узкогорлому и плоскодонному сосудику фиолетового или темно-вишневого цвета с темными и белыми горизонтальными полосками. Подобная находка — не единственная на р. Илек. Обломки таких сосудиков синего стекла с белыми и красными полосками были найдены во втором покровском кургане раннего V в. до н. э.[235] В этом кургане были найдены, как и в кургане 4, черепки привозного глиняного сосуда, тщательно сделанного на гончарном круге и хорошо обожженного[236].

Великолепная роговая пластина с изображением двух хищников и копытного животного (рис. 33) принадлежит к лучшим образцам савроматской резной кости эпохи расцвета звериного стиля в искусстве древних кочевников.

Однако наиболее четко помогают определить дату основной могилы кургана 4 золотая оковка деревянного сосуда (рис. 32, 1г) и бронзовый уздечный набор (рис. 32, 1з), которые целиком тождественны подобным же предметам из кургана 6 (рис. 29, 3в, 4 г-д). При уздечном наборе в кургане 4 были найдены обломки двудырчатых псалиев с одним загнутым концом, соответствующих псалиям из кургана урочища Тара-Бутак и из кургана 8 урочища Пятимары I. Железный нож из кургана 4 с узким и длинным лезвием и такой же ручкой (рис. 32, 1б) аналогичен ножу из Блюменфельдского кургана А 12 (рис. 11А, 10). Таким образом, центральная могила кургана 4 также относится ко времени не позднее первой половины V в. до н. э.

Более или менее одновременны ей и захоронения детей во впускных катакомбах 1 и 2 этого же кургана (рис. 31, 3–6). Катакомба 1 принадлежит к тому же типу, что и катакомба 3 второго мечетсайского кургана (рис. 20, 6). В них умершие погребены головой на юг или с некоторым отклонением от меридионального направления. Голова волка, вырезанная на конце ручки костяной ложечки из этой могилы (рис. 32, 2б), по стилю и сюжету аналогична волчьим головам бронзовых налобников из кургана 6 и из центральной могилы кургана 4. Бронзовое зеркало с тонким, слегка загнутым бортиком из этой же катакомбы (рис. 32, 2в), как мы увидим ниже, принадлежит к типу савроматских зеркал Приуралья, найденных в ряде выразительных погребальных комплексов V в. до н. э.

Дату катакомбы 2 определяет группа бронзовых и железных наконечников стрел (рис. 32, 3б). Бронзовые втульчатые наконечники из этой могилы относятся к стрелам обычных для многих савроматских колчанов типов V в. до н. э., а массивные железные трехгранные стрелы с длинными и уплощенными к концу черешками принадлежат к редким экземплярам ранних железных стрел, копирующих форму бронзовых черешковых стрел восточных районов Евразии[237]. Образцом для их изготовления мог послужить бронзовый черешковый наконечник, представленный во втором покровском кургане (рис. 16, 2а).

Наконец, к группе погребений V в. до н. э. можно отвести ограбленный курган 2 могильника Пятимары I, судя по находке бронзового втульчатого наконечника стрелы, обычной для V в. до н. э. формы (рис. 30, 3а). Он найден в могиле с широтной ориентировкой, засыпанной кострищем и костями от расчлененных туш мелкого и крупного рогатого скота.

В целом мы можем отметить хронологическое единство савроматских курганов могильника Пятимары I, возникших где-то в конце VI в. до н. э. Эти курганы представляли кладбище, безусловно, одной очень богатой семейно-родовой группы, центром которого были тесно расположенные самые большие курганы 8, 10 и 11 (последние два еще не исследованы). Около них вскоре возникли менее солидные насыпи умерших богатых родственников родо-племенных вождей. Об этом можно судить не только по топографии могильника (рис. 24, 1), но также по сходству отдельных черт обряда, надмогильных сооружений и особенно по большому сходству и в ряде случаев даже тождеству погребальных инвентарей.

Интересная группа вещей была найдена в 1956 г. во время разведок по левому берегу р. Илек в курганной группе Пятимары II, западнее описанного могильника, расположенного на том же сырте. Эти вещи были оставлены грабителями на поверхности кургана у края раскопа (рис. 34, 1). Здесь лежали каменный круглый алтарик на одной ножке (обломана), большое бронзовое зеркало с обломанным краем, у которого, вероятно, была ручка, обломок самшитового гребня переднеазиатского происхождения и целый набор бронзовых блях от уздечки. По-видимому, все вещи были взяты из одной могилы. Дату определяют бляшки уздечного набора с головками орлов, причем среди них круглые, слегка выпуклые бляхи с петлей на обороте абсолютно тождественны бляхам Покровского кургана 1 (рис. 16, 1б).

В Акжарском могильнике под Актюбинском к V в. до н. э. можно отнести впускное погребение в кургане 3 по двум найденным там наконечникам стрел и железному крючку от колчана в виде расширяющейся кверху пластины со скобой, или заклепкой, для прикрепления к ремню (рис. 34, 3). Подобный крючок найден в погребении с сожжением из первой Аландской группы, датированной по всему комплексу вещей V в. до н. э. (см. ниже).

С некоторой долей вероятности тем же временем можно датировать верхнее погребение с сожжением в кургане 4 урочища Урал-Сай на р. Урал между Орском и Оренбургом. В насыпи этого кургана найден железный крючок аландского типа (рис. 34, 2а). В соседнем кургане 2 Урал-Сая верхнее погребение савроматского типа (скелет 1), судя по найденным при костяке 2 бронзовым наконечникам стрел, было нарушено погребением (скелет 2) IV в. до н. э.[238] Среди костей барана верхнего погребения находился железный нож с костяной ручкой (рис. 59, 5), аналогичный ножу из погребения V в. до н. э. мечетсайского кургана 9 (рис. 22, 3).

Интересное погребение с коллективным сожжением на древнем горизонте у с. Сара (курган 7) имеет такое же большое значение для датировки, как и илекские богатые курганы. Комплекс вещей этого кургана (рис. 35А, 35Б) является столь же ценным для хронологии савроматских памятников Южного Урала, как комплекс вещей Блюменфельдского кургана А 12 — для Поволжья. Здесь представлен богатый набор бронзовых и железных стрел, среди которых преобладают крупные трехлопастные стрелы со сводчатой головкой, выступающей или скрытой втулками, известные уже в погребениях VI в. до н. э., но особенно характерные для раннего V в. до н. э. Здесь же имеется бронзовый трехлопастный наконечник с уплощенным черешком, тождественный наконечнику покровского кургана 2 (рис. 16, 2а). Как и во всех больших наборах стрел рубежа VI–V вв. до н. э., здесь присутствуют единичные экземпляры двухлопастных втульчатых стрел. Ряд наконечников тождествен некоторым стрелам Блюменфельдского кургана, но особенно большое сходство мы наблюдаем с набором стрел Соболевского кургана и мечетсайского кургана 2 (рис. 14, 1; 21, 1а). Железный акинак из кургана 7 у с. Сара с волютообразным навершием и почковидным перекрестьем характерен для конца VI и раннего V в. до н. э. Он представляет почти точную копию железных акинаков Блюменфельдского кургана (рис. 11Б, 25). Пара железных удил имеет двудырчатые стержневидные псалии, относящиеся к типам псалиев из курганов могильников Пятимары, Мечет-Сай и Тара-Бутак.

Набор бусин из стекловидной пасты голубого и желтого цветов также соответствует бусинам из этих курганов. Весьма выразительна группа шести бронзовых зеркал. Из них три имеют длинные пластинчатые ручки и плоский или с приподнятым бортиком диск, другие два — с плоскими дисками и приспособлением для прикрепления ручки из иного материала. Самое большое зеркало аналогично зеркалу из поволжского кургана F 10 у хут. Шульц (совхоз «Красный Октябрь») V в. до н. э. (рис. 13, 3б). Зеркала с плоским диском и длинной ручкой относятся к типу зеркал из курганов у пос. Черниговский и у хут. Крыловский (рис. 9, 1д; 15, 1в). П.Д. Рау датировал курган у с. Сара по стрелам V в. до н. э.[239] Приведенные выше аналогии уточняют дату — это рубеж VI и V вв. до н. э.

Исключительный интерес представляет Ново-Кумакский могильник под Орском, раскопанный почти полностью М.Г. Мошковой в 1958, 1959 и 1962 гг. Он возник, вероятно, еще во второй половине VI в. до н. э., однако уверенно можно говорить о времени его существования с рубежа VI–V вв. до н. э., причем почти все наиболее древние по материалу курганы сосредоточены компактной группой, а раннепрохоровские погребения находятся главным образом на западной периферии могильника. Остановимся на первой, более древней, группе погребений.

Наиболее архаично выглядят погребальные комплексы из курганов 10 и 17 (рис. 10, 2, 3), но они не столь выразительны для датировки, как погребения, которые относятся к V в. до н. э. Я могу лишь допустить, но отнюдь не утверждать, что их можно датировать второй половиной VI в. до н. э. Сосуды из этих погребений относятся к группе наиболее типичных савроматских горшков, распространенных в VI и V вв. до н. э. Большому горшку из кургана 17 (рис. 10, 3в) близкую аналогию по форме и ямочному орнаменту представляет горшок из поволжского кургана у хут. Степан Разин (рис. 63, 2). В обоих новокумакских курганах найдены однотипные наконечники стрел — массивные, с короткой втулкой и широкой сводчатой головкой (рис. 10, 2а, 3а), — характерные для VI в. до н. э., особенно в Поволжье, но они известны также и в группе погребений конца VI — начала V в. до н. э., в частности и в самом Блюменфельдском кургане (рис. 11Б, 25). Массивный железный колчанный крючок из кургана 10 (рис. 10, 2в) аналогичен крючку из погребения второй половины VI в. до н. э. в кургане 6 у 15 поселка, где, между прочим, также найдены близкие по форме наконечники стрел укороченных пропорций (рис. 5, 4а, в).

С большей уверенностью мы можем отнести к группе памятников рубежа VI–V и V в. до н. э. погребения в курганах 2, 3, 5–9, 15 и 17[240].

Одним из наиболее древних является курган 6[241]. Обе грунтовые могилы кургана одновременны, судя по тому, что они были прикрыты единым деревянным настилом, уложенным на древнем горизонте[242]. Набор стрел центральной могилы[243] обычен для начала V в. до н. э., а такие редкие в Приуралье формы наконечников, как четырехгранная с внутренней втулкой и опущенными вниз острыми шипами и втульчатая пулевидная, сближают эту могилу с наиболее ранними погребениями Мечетсайского могильника, группы Пятимары I и курганов у с. Сара (рис. 21, 1а; 26, 3з; 35А, 4). Колчанный крючок с широкой пластинкой в верхней части[244] повторяет по форме крючок из могилы вождя в кургане 8 группы Пятимары I (рис. 26, 1д). Глиняный горшок (рис. 62, 18) по своей форме и пропорциям еще напоминает сосуды переходного времени (рис. 62, 4–8, 15, 16) и сохраняет уступчик на плечиках, характерный для андроновской керамики.

Датировка второго погребения в южной поле кургана 6 тем же временем подтверждается не только стратиграфией, но и находкой на деревянном перекрытии могилы трех бронзовых обойм для перекрестных ремней уздечки[245]. Их щитки выполнены в виде бегущего солнечного колеса и распущенного хвоста птицы. Тот же мотив мы видим на бляшках уздечки из конских захоронений кургана 8 группы Пятимары I (рис. 27, 9; 28, 20–23).

К кургану 6 хронологически близки курганы 7, 9 и 19. В первом из них набор стрел невыразителен для дробной датировки[246], но псалии и предметы сбруи[247] похожи на конские уборы из курганов Мечет-Сая и Пятимаров. Бляхи с изображением хищных птиц, терзающих травоядных (рис. 77, 28, 29), соответствуют по назначению бляхам с изображением борющихся верблюдов из кургана 8 группы Пятимары I (рис. 28, 6). Художественный стиль этих блях, несмотря на различие сюжета, более или менее одинаков. Акинак же по форме рукоятки[248] очень близок мечу из мечетсайского кургана 9 (рис. 22, 7)[249]. Железные обоймы портупеи меча аналогичны обоймам кургана I, 5 у с. Фриденберг (Мирное) (рис. 13, 2в), который надежно датируется V в. до н. э.

В погребении богатой женщины с двумя детьми в кургане 9[250] найден каменный жертвенник на двух ножках (рис. 74, 20), типологически близкий тарабутакскому жертвеннику (рис. 74, 19). Здесь же имеется зеркало с короткой трапециевидной ручкой (рис. 72, 6), аналогичное мечетсайскому (рис. 21, 3а), но только с приподнятым бортиком, как у зеркал из курганов группы Пятимары и у с. Сара (рис. 32, 2в; 35Б, 14, 16). Золотая серьга с цепочкой (рис. 71, 9), стеклянные уплощенные бусины с глазками и полосками и голубые веретеновидные бусины[251] нам хорошо известны в уже упомянутых погребениях раннего V в. до н. э. Приуралья: в могильниках урочищ Лапасина, Тара-Бутак, Мечет-Сай и Пятимары (рис. 15, 3г; 18, 8; 21, 1б; 23, 1г).

Такие уплощенные бусины найдены и во втором впускном погребении кургана 7, а их великолепный набор — в кургане 19[252], где также находилось бронзовое зеркало с трапециевидной ручкой и приподнятым бортиком (рис. 72, 4) и чудесная бронзовая пряжка с головами ушастых грифонов (рис. 77, 24). Последнее из погребений (судя по инвентарю, — женское) совершено в засыпке могилы, на дне которой был погребен мужчина с небогатым инвентарем[253]. Судя по положению погребенных в одной очень узкой могиле, где они были разделены небольшой прослойкой земли, надо признать тесную, семейно-родственную связь между ними и хронологическое единство обоих захоронений.

Вероятно, несколько позднее, чем курган 6, возникли курганы 2, 5, 8 и 15, в которых обнаружены удила с псалиями тарабутакского типа, горшки с яйцевидным туловом, характерные для погребений V в. до н. э. (рис. 64, 6, 8; 67, 3), и комплексы бронзовых наконечников стрел без примеси архаических форм, еще встречающихся в колчанах рубежа VI и V вв. до н. э.[254] В наборе стрел из кургана 2 есть некоторые редкие экземпляры трехгранных стрел, известных и в Соболевском кургане.

В кургане 15, так же, как и в кургане 17, было совершено два погребения в одной могиле: на разных уровнях лежали костяки мужчин, одинаково ориентированных головой на восток, что свидетельствует о близком времени обоих захоронений[255]. По набору бронзовых стрел при нижнем костяке этот курган следовало бы отнести к IV в. до н. э.: все восемь втульчатых трехгранных наконечников с узкой треугольной головкой[256] представляют типичные образцы IV в. до н. э., хотя подобные известны и в V в. до н. э. Однако они сопровождаются кинжалом довольно архаической формы[257], а в верхнем, т. е. несколько более позднем, погребении находились обычные для V в. до н. э. бронзовые наконечники стрел[258].

В группу V в. до н. э. я включаю и курган 3, который М.Г. Мошкова на основании определенного сходства горшка из погребений (рис. 61, 21) с сосудами прохоровской культуры склонна была датировать началом IV в. до н. э.[259] Действительно, наличие ребра на плечиках сосуда сближает его с раннепрохоровскими горшками, но в целом облик его вполне савроматский, а ребро известно и на некоторых сосудах V в. до н. э., в том числе и на уже упомянутом сосуде одного из самых ранних погребений Ново-Кумакского могильника (рис. 62, 18). К тому же, и колчанный крючок из кургана 3[260] находит теперь полную аналогию в крючке из кургана 10 Мечетсайского могильника (рис. 23, 2в), где тот находился с набором стрел раннего V в. до н. э. (рис. 23, 2г).

В бассейне р. Орь Б.Н. Граков исследовал в 1930 г. три погребения V в. до н. э. в курганных группах у с. Кум-Сай и пос. Матвеевский. В кургане 5 у пос. Матвеевский (рис. 34, 4) найден длинный железный меч с рукояткой, тождественной рукояткам блюменфельдских акинаков. Около рукоятки находился клык кабана с отверстием для прикрепления, но без орнаментации, как в Тара-Бутаке и Пятимарах (рис. 19, 1з; 32, 3в). Единственный бронзовый трехлопастный наконечник стрелы со сводчатой головкой и короткой втулкой находит многочисленные аналогии, прежде всего, в комплексах стрел V в. до н. э. От конского убора сохранились бронзовый двудырчатый псалий с головкой лошади на конце, бляшка в виде головы лошади, близкая по стилю бляшке из Блюменфельдского кургана А 12 (рис. 11Б, 22) и обойма для перекрестных ремней, как в Пятимарах (рис. 29, 4д; 32, 1з). Следовательно, данный курган относится ко времени не позднее первой половины V в. до н. э. В соседнем кургане 4 найден обломок бронзовой двухлопастной стрелы архаического времени, но прочие стрелы относятся к типам[261], представленным в приуральских погребениях развитого V и раннего IV в. до н. э. Курган 4 в целом датируется V в. до н. э., может быть, его второй половиной. Оба матвеевских кургана аналогичны по погребальному обряду: их широкие прямоугольные могилы с округлыми углами были покрыты сверху хворостом, который лежал на древнем горизонте, выходя далеко за пределы контуров могильных ям.

В кургане 2 у с. Кум-Сай сохранился короткий массивный трехлопастный наконечник стрелы V в. до н. э.[262] Не противоречит этой датировке и плоскодонный горшок с яйцевидным туловом и отогнутым венчиком (рис. 64, 5). Этим же временем по бронзовым наконечникам стрел и данным курганной стратиграфии мы можем датировать и погребение 5 в кургане 1 Мало-Кизыльского могильника[263]. Над могилой здесь находилось погребение IV в. до н. э. с типичным для раннепрохоровской культуры бомбовидным сосудом (рис. 49, 2а).

В кургане 1 первой Аландской группы в верховьях р. Суундук с коллективным трупосожжением на древнем горизонте[264], как и у с. Сара, найдены два бронзовых зеркала (рис. 72, 1, 8), тождественных зеркалам из курганов группы Пятимары и у с. Сара. Третье зеркало с короткой трапециевидной ручкой (рис. 72, 3) аналогично зеркалу из первой катакомбы мечетсайского кургана (рис. 21, 3а). Набор стрел похож на комплексы стрел из Соболевского кургана и из кургана у с. Сара, но в нем отсутствуют наиболее ранние типы, известные в курганах у с. Сара. Обломки двух каменных алтарей покрыты рельефным орнаментом (рис. 74, 12; 75, 10), аналогичным орнаменту многих приуральских жертвенников VI–V вв. до н. э. Голубая бусина с выпуклыми глазками тождественна бусинам мечетсайского кургана 10 (рис. 23, 1г). Плоскодонные лепные сосуды с яйцевидным и грушевидным туловом (рис. 64, 9; 65, 20, 21) аналогичны поволжским и приуральским сосудам V в. до н. э., но некоторые признаки сближают их с керамикой раннепрохоровской культуры. Это — орнамент из ряда косых насечек под венчиком маленького сосудика (рис. 65, 20) и широкий желобок, образующий уступчик по плечу узкогорлого сосуда грушевидной формы (рис. 65, 21). Подобные желобки, отделяющие горло сосуда от его тулова, характерны для плоскодонной и круглодонной посуды прохоровской культуры. Хорошая сглаженность поверхности этого сосуда также сближает его с керамикой названной культуры. В целом комплекс инвентаря несколько моложе сарского, и если последний мы относим ко времени не позднее начала V в. до н. э., то инвентарь кургана 1 первой Аландской группы скорее говорит о середине и второй половине V в. до н. э.

К тому же времени относится по бронзовым наконечникам стрел[265] и бронзовому зеркалу с закраиной (рис. 72, 10) основное погребение 2 кургана 1 второй Аландской группы. В погребении интересно сочетание древних и новых форм керамики. К древним относится плоскодонный горшок с грушевидным туловом, на котором грубо процарапана сложная композиция смыслового значения (рис. 65, 23). Такие же сосуды найдены в погребениях раннего V в. до н. э. у с. Любимовка и на Бердинской горе (рис. 15, 3в; 16, 3б). Но вместе с этим горшком найден узкогорлый сосуд с уступчиком по плечу (рис. 67, 11). Обнаружены только его мелкие обломки и целиком он не восстанавливается. Любопытно, что среди обломков нет фрагментов плоского днища. Вероятно, сосуд был круглодонным, как и сосуд из кургана у с. Клястицкое, который имеет такое же горло и уступ под ним (рис. 67, 10). Тулово аландского сосуда покрыто орнаментом из небрежно нанесенных наколов, заключенных между волнистыми линиями. Этот орнамент очень близок орнаменту горшка из кургана раннего IV в. до н. э. у хут. Веселый I близ с. Ак-Булак (рис. 38, 15).

В степной части Челябинской обл. за последнее время обнаружены два интереснейших савроматских погребения в курганах у с. Клястицкое и близ с. Варна.

В погребении кургана у с. Клястицкое под г. Троицк (рис. 36, 1) открыт типичный для V в. до н. э. комплекс бронзовых наконечников и железный акинак с брусковидным навершием и сердцевидным, или бабочковидным, перекрестьем. Вместе с круглодонным горшком здесь найден большой плоскодонный горшок с узким горлом, отделенным от тулова широким желобком и символической композицией на тулове. Клястицкое погребение вместе с последним аландским входит в одну хронологическую группу.

В кургане 2 у с. Варна найдено погребение с коллективным трупосожжением (рис. 36, 2). Плоскодонный сосуд из погребения имеет архаическую баночную форму, а круглодонный очень похож на клястицкий сосуд, орнамент же его в виде спиралей повторяет орнаментальный мотив другого сосуда из кургана у с. Клястицкое. Интересна костяная поделка в зверином стиле. Морда хищника, изображенная на узком конце ее, очень близка по стилистической трактовке таким же длинным мордам волков на псалиях и налобниках из Пятимаров (рис. 27, 7; 29, 4а, в; 32, 1з). Только здесь изображено другое животное: судя по форме округлого уха, — медведь. Вероятно, это погребение следует датировать не позднее начала V в. до н. э.

Отмеченные два комплекса V в. до н. э. из степей Челябинской обл. позволяют увереннее подойти к датировке некоторых погребений челябинских курганов из старых раскопок Н.К. Минко. Во впускном погребении с сожжением кургана 36 у пос. Черняки был найден каменный круглый алтарь на трех ножках (рис. 36, 3а). Алтари этого типа характерны для погребений VI и V вв. до н. э. степных районов Южного Урала. По борту алтаря высечен рельефный орнамент в виде арок. Такой же орнамент нанесен на круглый алтарь на четырех ножках из кургана у хут. Крыловский (рис. 15, 1ж). Бронзовое зеркало с длинной плоской ручкой (рис. 36, 3б) точно повторяет по форме оренбургские зеркала из трупосожжений у сел Сара и Аландское (рис. 35Б, 8; 72, 1). Керамика в этом погребении круглодонная (рис. 36, 3в), которая стала известна в погребениях степного Зауралья в V в. до н. э. В целом — это комплекс V в. до н. э.

Не моложе V в. до н. э. и нарушенное коллективное погребение в центре кургана 1 у пос. Сухомесова. В нем найден лишь один бронзовый трехлопастный наконечник стрелы «скифского» типа. Точная форма его мне не известна. Однако в поле кургана была найдена еще одна могила, очевидно, впускная. Костяк в ней лежал головой на север с подогнутыми ногами, а при нем был горшок с круглым дном (рис. 36, 4), который теперь мы можем отнести к ранней группе круглодонной керамики кочевников Зауралья, ибо он очень похож на круглодонные сосуды из курганов у сел Клястицкое и Варна (рис. 36, 1ж, 2б).

Савромато-сарматские памятники IV в. до н. э. в южноуральских степях представлены ярче, чем в Поволжье. Поэтому с них я и начну хронологический анализ. IV век до н. э. был здесь переходным в том смысле, что в это время складывалась прохоровская культура. Большая часть самых ранних памятников этой культуры обнаружена в оренбургских и казахстанских степях. Однако параллельно с ними еще встречались и памятники савроматской культуры: погребения с широтной, чаще всего западной, ориентировкой и расчлененными тушами баранов. В составе погребального инвентаря могил с широтной ориентировкой мы находим вещи савроматской культуры, часто вместе с раннепрохоровскими. В Южном Приуралье процент таких погребений значительно меньше, чем в Поволжье.

Я выделяю 109 погребений, которые хронологически не выходят за рамки IV в. до н. э.

Из них 64 происходят из Южного Приуралья и 45 — из Поволжья. В эту хронологическую группу не включены те погребения прохоровской культуры, которые по комплексу инвентаря датируются в целом второй половиной IV–III в. до н. э. В Поволжье таких погребений много, причем бо́льшая часть поволжских могил с бронзовыми наконечниками стрел относится именно к этому времени.

В Южном Приуралье мне известно всего 13 могил, сохранивших в более или менее чистом виде погребальные традиции савроматской эпохи, общие и для Поволжья и для Приуралья. Среди них наиболее выразительным является погребение в кургане 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1). В неширокой прямоугольной могиле покойник лежал в вытянутом положении на спине головой на запад. В могилу положена туша обезглавленного ягненка и мясо лошади. В колчане из этого погребения, содержащем 204 стрелы, представлены почти все основные типы бронзовых наконечников стрел, характерных для IV в. до н. э. и один железный черешковый трехлопастный наконечник с узкой треугольной головкой. Дата погребения хорошо доказана Б.Н. Граковым[266].

Не менее выразительно погребение в кургане у хут. Веселый I близ с. Ак-Булак (рис. 38). Огромная могила (6×8 м) прямоугольной формы с мощным двухслойным бревенчатым перекрытием и широтной ориентировкой содержала коллективное погребение (не менее девяти человек). Могила в значительной степени ограблена; сохранившиеся in situ два костяка лежали в вытянутом положении головой на запад и восток. 103 бронзовых наконечника стрел из акбулакского кургана в основном повторяют типы благословенского колчана, но в меньшем количестве вариантов. Сохранившийся в обломках сосуд с хорошо сглаженной поверхностью имеет короткий воронкообразный венчик, бомбовидное тулово и, вероятно, круглое дно (среди большого количества обломков керамики, хранящихся в Оренбургском музее, нет ни одного от плоского днища). Сосуд очень типичен для раннепрохоровской культуры Южного Приуралья. Остальной инвентарь находит себе аналогии, прежде всего, в приуральских погребениях V в. до н. э. В кургане представлены три типа железных двудырчатых стержневидных псалиев. Один из них в виде прямого стержня с шишечкой на одном конце аналогичен псалиям, распространенным в Скифии в IV в. до н. э. Два других, с загнутыми концами, являются вариантами псалиев из курганов V в. до н. э. у с. Сара, в урочищах Мечет-Сай и Тара-Бутак. Крупные полушаровидные бляхи от конской уздечки представляют увеличенные копии бляшек-фаларов Блюменфельдского и молчановского курганов (рис. 11Б, 19; 13, 6б, е). Большое бронзовое зеркало с пластинчатой ручкой тождественно зеркалу из бисобинского кургана 7 (рис. 15, 4а), который я датирую второй половиной V в. до н. э. Таким образом, весь комплекс инвентаря, несомненно, свидетельствует, что акбулакский курган относится к самому началу IV в. до н. э.

Типы бронзовых наконечников стрел, преобладающих в благословенском и акбулакском курганах, повторяются в курганах 3 и 4 урочища Бердинская гора (рис. 39, 1). В этих курганах, а также в кургане 2 открыты одинаковой формы могильные ямы (неправильно округлые), где покойники в вытянутом положении лежали головой на запад. Все три кургана относятся к раннему IV в. до н. э. Среди инвентаря кургана 4, кроме стрел, следует отметить бронзовое зеркало и каменный алтарь в виде круглого блюда с рельефным крестом на дне и спиральным орнаментом, схематично изображающим головы орлов или грифонов (рис. 39, 2в, г). Зооморфный орнамент бердинского блюда ярко свидетельствует о деградации звериного стиля, начавшейся повсеместно с IV в. до н. э.

Бронзовые наконечники стрел с внутренней втулкой, найденные в курганах 2 и 4 у станицы Павловская (рис. 37, 3) очень близки стрелам бердинских курганов. В обоих курганах, как и в соседнем кургане 3, — совершенно одинаковый погребальный обряд: покойники погребены на материке, костяки вытянуты головой на запад. Дата этой группы погребений подтверждается также находкой в кургане 2 железного акинака с зооморфным, вероятно, когтевидным, навершием (рис. 37, 5), который не может быть датирован временем позднее IV в. до н. э., особенно для сарматской территории, где меч прохоровского типа (с прямым перекрестьем и серповидным навершием) к концу IV в. до н. э. окончательно вытеснил все прочие формы мечей и кинжалов.

Тот же обряд погребения покойника на материке в вытянутом положении головой на восток открыт в кургане 3 у с. Преображенка на р. Бузулук. На костяке заметны следы обожжения. Пять бронзовых наконечников стрел с внутренней втулкой (рис. 37, 2а) относятся к вариантам, известным в колчанах позднего V и IV в. до н. э. Железный меч с перекрестьем в виде сломанного под тупым углом бруска (рис. 37, 2б), как у меча из с. Осьмушкино (рис. 15, 2а), и, вероятно, с серповидным навершием (не сохранилось) представляет переходную форму от меча скифского к мечу прохоровского типа. Она характерна для мечей IV в. до н. э. в Приуралье.

В могилу с широтной ориентировкой кургана 4 группы Маячная гора у пос. Благословенский захоронения были совершены дважды. Первый костяк, с которым связана туша барана без черепа, был потревожен при вторичном захоронении, выполненном с соблюдением прежней погребальной традиции (в вытянутом положении головой на восток). При втором костяке найден круглодонный бомбовидный горшок с воронкообразным венчиком и с архаическим орнаментом в виде ряда глубоких ямок под венчиком (рис. 68, 2).

Повторные захоронения в одной и той же яме мы встречали в сарматских курганах не раз, и все они оказывались одного времени. Форма сосуда типична для ранних погребений прохоровской культуры.

Большая прямоугольная могила, ориентированная по линии северо-запад — юго-восток в кургане 6 группы «Башкирское стойло» у пос. Нежинский была целиком ограблена. Из инвентаря сохранились лишь ручки железного меча с овальным навершием и узким бабочковидным перекрестьем (рис. 39, 4). В Скифии подобная форма акинаков обычна для IV в. до н. э.

Меч того же типа найден в основной могиле кургана 6 Мечетсайского могильника (рис. 39, 5г). Могила имела широтную ориентировку, покойник лежал головой на запад (рис. 39, 5). Среди инвентаря обращает на себя внимание плоскодонный горшок вполне савроматского облика, характерный еще для V в. до н. э. (рис. 39, 5а). Это погребение скорее всего относится к концу V или рубежу V и IV вв. до н. э.

Судя по сохранившимся в Государственном историческом музее бронзовым наконечникам стрел, к этому же времени следует отнести парное погребение, раскопанное Ф.Д. Нефедовым и Н.Я. Фишером в 1884 г. в кургане 1 («Золотом») у с. Тамар-Уткуль (рис. 39, 3). Погребенные мужчина и женщина лежали в вытянутом положении головами на юго-запад. Золотая гривна в виде круглого прута, обломок которой найден в этом погребении, представляет тип гривны, распространившейся в Приуралье со времени прохоровской культуры, а золотая серьга (рис. 39, 3б) аналогична таким же серьгам из курганов V в. до н. э. у с. Любимовка и в Пятимарах (рис. 15, 3а; 25, 5). К серьге была подвешена сердоликовая бусина (рис. 39, 3 а-2), только не на золотой цепочке, как это мы видим у серег V в. до н. э., а, вероятно, при помощи нитки из какого-то органического вещества. Среди бусин есть экземпляры из синего полупрозрачного стекла в виде пирамидки и битрапецоидные (рис. 39, 3а), известные среди находок в скифских и меотских могилах конца V–IV в. до н. э.

Прохоровская культура в оренбургских степях, безусловно, складывается уже в начале IV в. до н. э. Об этом ярко свидетельствуют погребения в курганных группах у пос. Нежинский. Среди них наибольший интерес представляет курган 3 группы Алебастровая гора (рис. 40, 1). Под насыпью находилась большая прямоугольная могила с широтной ориентировкой и плоским деревянным перекрытием, выходящим далеко за пределы границ могильной ямы. На нем лежала куча камней, имевшая форму подковы. Каменные кучи и выкладки над могилой или около нее не раз прослеживались в курганах Южного Урала начиная с V в. до н. э. (Кум-Сай, Мечет-Сай, первая Аландская группа). «Пирамида» из камней находилась и на перекрытии кургана 4 в урочище Бердинская гора. В могиле кургана 3, частично ограбленной, были погребены три человека, лежавших в вытянутом положении на спине поперек продольной оси могилы головами на юг. В северо-западном углу могилы лежали бронзовые украшения уздечки и две пары железных удил: одна с бронзовыми псалиями, другая — с костяными. Бронзовые псалии со скульптурными головками лошадей представляют точнейшую копию бронзового псалия из кургана 5 у пос. Матвеевский (рис. 34, 4б). В уздечный набор входили круглая бляшка-фалар, подвески и обоймы для перекрестных ремней со скульптурными головками грифонов. Они выполнены в зверином стиле, характерном для V в. до н. э., когда еще не чувствовалось ни малейших признаков его упадка. Найденные в разных частях могилы 13 бронзовых наконечников стрел (короткие массивные трехлопастные и трехгранные с выступающей втулкой и шипастый трехгранный наконечник с узкой сводчатой головкой) находят себе ближайшие аналогии в колчанах южноуральских погребений V в. до н. э. (Соболевский курган, курган 8 урочища Бис-Оба, курган 2 Ново-Кумакской группы, курган 1 второй Аландской группы), а также в наборе стрел раннего IV в. до н. э. кургана 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1а). В целом набор стрел характерен для второй половины V и начала IV в. до н. э.

При двух сохранившихся костяках были короткие железные мечи. Один из них представляет типичный акинак V в. до н. э. с широким почковидным перекрестьем и антенным навершием, другой же — прохоровского типа (не сохранился). Такое сочетание разных мечей в одной могиле — редкое явление, известное только в оренбургских степях. Бо́льшая часть инвентаря кургана 3 говорит о V в. до н. э, но набор бронзовых стрел и меч прохоровского типа позволяют уточнить дату: это — рубеж V–IV вв. до н. э.

Совершенно идентичная картина погребального обряда обнаружена при раскопках соседнего кургана 2 в урочище Алебастровая гора (рис. 41, 3). Здесь, также в обширной прямоугольной могиле с широтной ориентировкой и плоским деревянным перекрытием, на котором лежала куча камней и остов коня, погребены три покойника. Сохранившиеся in situ два костяка (мужчина и женщина) лежала поперек продольной оси могилы головами на юг. И в этой могиле любопытно сочетаются акинак скифского типа и меч прохоровской культуры. Акинак был найден во время раскопок в целом виде: у него было узкое бабочковидное перекрестье и овальное навершие; от меча сохранился лишь обломок серповидного навершия. Акинак имеет ту же форму рукоятки, что и мечи из курганов группы «Башкирское стойло» и Мечет-Сай (рис. 39, 4 и 5г). Абсолютно тождественны и глазчатые бусины зеленовато-голубого цвета из описываемого кургана в урочище Алебастровая гора и из мечетсайского кургана 6 (рис. 37, 1г; 39, 5б). Набор стрел в целом характерен для IV в. до н. э. Среди них имеется два массивных трехлопастных наконечника с выступающей втулкой и короткими лопастями, тождественных наконечникам кургана 2. Однако преобладают наконечники с выступающей втулкой и узкой треугольной головкой с тонкими лопастями, как в кургане 1 у пос. Благословенский. Среди керамики заслуживает внимания сосуд с яйцевидным туловом, коротким воронкообразным венчиком и петлевидной ручкой, прикрепленной к самому краю венчика. Такая же ручка сосуда была найдена и в кургане 3 (рис. 40, 1з). Каменное дисковидное пряслице при женском костяке кургана 2 по форме и материалу идентично пряслицу из кургана 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1и).

Итак, погребальный обряд и вещевой материал свидетельствуют о хронологической близости обоих курганов урочища Алебастровая гора, хотя курган 2 должен относиться к несколько более позднему времени. Б.Н. Граков датирует этот курган в целом IV в. до н. э.[267] На основании приведенных выше данных я склонен уточнить эту дату в пределах первой половины IV в. до н. э.

Несколько позднее здесь был сооружен курган 4, под которым находилась подбойная могила с квадратной входной ямой (рис. 41, 1). В подбое погребен головой на юг воин с железным мечом (сохранились лишь обломки клинка) и колчаном. Сам тип могилы с широкой входной ямой и небольшим подбоем известен на р. Илек уже в V в. до н. э. (рис. 31, 5). Среди стрел преобладают узкие, довольно значительных размеров трехлопастные наконечники с внутренней втулкой и треугольной головкой, обычные для второй половины IV — начала III в. до н. э. Они хорошо представлены в поволжских могилах этого времени[268]. В описываемой могиле найдено несколько массивных наконечников со сводчатыми головками, как и в курганах 2 и 3, и один экземпляр железной черешковой стрелы с узкой треугольной головкой, как в колчане кургана 1 у пос. Благословенский. Б.Н. Граков совершенно справедливо отметил, что в целом этот набор стрел архаичнее стрел самой Прохоровки[269]. Следовательно, по комплексу стрел курган 4 может быть отнесен ко второй половине IV в. до н. э.

Наиболее поздние погребения урочища. Алебастровая гора были обнаружены Б.Н. Граковым в 1927 г. в кургане 1[270]. Впускные погребения, совершенные в нешироких прямоугольных ямах, датируются III–II вв. до н. э. Основная центральная могила 9 с женским захоронением отличается от них своей формой и особым погребальным ритуалом. Она, как и отмеченные выше могилы курганов 2 и 3, относящиеся к IV в. до н. э., была значительных размеров, с деревянным перекрытием, на котором соорудили правильную прямоугольную кладку из плитняка. Вокруг могилы на древнем горизонте была устроена глинобитная площадка под всей насыпью кургана. С этой могилой, как считает Б.Н. Граков[271], связано захоронение коня в отдельной большой яме с широтной ориентировкой (могила 2). Учитывая сходство погребального сооружения с такими же, описанными выше погребальными сооружениями IV в. до н. э., вполне возможно предположить, что основная могила относится к тому же времени. Могила была целиком ограблена. Единственная вещь, сохранившаяся в грабительском лазе, это — алебастровый круглодонный сосуд ритуального назначения (рис. 41, 2). Его форма повторяет форму глиняных сосудов с узким цилиндрическим горлом и желобком или уступом, отделяющим горло от тулова. Подобные сосуды существовали на всем протяжении прохоровской культуры. Поэтому такая единственная вещь, взятая вне комплекса, не может быть надежным эталоном для уточнения датировки. Косвенным доказательством древности основной могилы и захоронения коня по сравнению со всеми впускными могилами служит то обстоятельство, что конская могила была перерезана впускной могилой 3, в то время как впускные могилы друг друга не нарушали. Следовательно, родственники, хоронившие покойников в этих могилах, хорошо знали их расположение в кургане, а место захоронения коня при их женском предке было уже забыто из-за определенной давности основного погребения.

Соседняя группа «Башкирское стойло» у пос. Нежинский представляет небольшой могильник, который существовал сравнительно недолго, вряд ли более столетия. Б.Н. Граков относит его в целом к рубежу IV–III столетий до н. э.[272] Древнейшим курганом, как я отметил выше, был курган 6. Кроме него, к IV в. до н. э. относится курган 2 (рис. 41, 3). В погребальном обряде много общего с обрядом ранних погребений Алебастровой горы. Вокруг могилы на древнем горизонте была устроена глинобитная, слабо обожженная площадка, которую окружало кольцо из крупного плитняка. Могила овальной формы с меридиональной ориентировкой была перекрыта осокоревым деревом, а под ней, как в кургане 3 Алебастровой горы, лежала куча камней подковообразной формы. Здесь мы встречаем повторное захоронение в одной и той же могиле. Сначала была погребена женщина, вскоре затем — мужчина. Могила хорошо датируется по большому бронзовому зеркалу с плоской ручкой кульобского типа концом IV в. до н. э. Такие же зеркала с овальным навершием на ручке известны в могильнике у с. Аксютинцы и в курганах у Елизаветовской станицы на Дону. Они во всех случаях, как отмечает Б.Н. Граков, датируются греческой чернолаковой керамикой конца IV в. до н. э.[273] Найденные при женском погребении крупные синие глазчатые бусины и дисковидное пряслице соответствуют подобным предметам из кургана 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1г, и) и из кургана 2 Алебастровой горы (рис. 40, 2б). При мужском погребении был короткий меч прохоровского типа, отличающийся от всех остальных экземпляров тем, что его ручка состояла из двух железных стержней, между которыми было вставлено дерево. Такие прорезные ручки часто встречаются у сибирских бронзовых кинжалов тагарской культуры, известны они и у некоторых савроматских железных мечей Куйбышевского Заволжья[274].

По некоторым деталям погребального обряда к ранним погребениям прохоровской культуры из пос. Нежинский примыкает курган у пос. Красногорский, подвергшийся ограблению со стороны местных жителей, а потом раскопанный А.Л. Аниховским (1902 г.) и Н. Макаренко (1903 г.)[275]. Н. Макаренко, проводя доследование кургана после раскопок А.Л. Аниховского, обнаружил в нетронутой южной части два погребения. Основным обычно считается погребение убитого стрелами воина с мечом прохоровского типа, ножны которого были украшены золотой пластиной; оно датируется III–II вв. до н. э.[276] Второе сарматское погребение с трупосожжением — впускное. Однако в центре кургана находилось еще одно грунтовое погребение, которое было ограблено крестьянами и доследовано А.Л. Аниховским. Его-то, вероятно, и следует считать основным и связанным с большой глинобитной обожженной площадкой со следами тризны. Ограбленная могила, вырытая в материке, была перекрыта сосновым деревом. По словам А.Л. Аниховского, она имела вид круглой ямы диаметром в 5 аршин, а с западной стороны была устроена ниша в виде полукруглого свода высотой 3/4 аршина и шириной 1/2 аршина. В нише находился сплюснутый медный котел (рис. 41, 4а). Следовательно, здесь была вырыта подбойная могила, или катакомба. В могиле было устроено оригинальное сооружение из глины в виде гладко вымазанного и примазанного к стенкам ямы прокаленного свода, внутри которого А.Л. Аниховский ничего не обнаружил. В кургане были найдены, — по словам кладоискателей, в ограбленной ими могиле, а по Н. Макаренко и М.И. Ростовцеву, — в кострище, разведенном на глинобитной площадке, — три железных меча, обломок втулки железного копья и около 30 обломков сосуда из красной меди, вероятно, котла. Все три меча, по описанию Н. Макаренко, очень длинные (более 1 м), рукоятка одного из них имеет форму рукоятки скифского меча с овальным навершием и, может быть, сердцевидным перекрестьем (рис. 41, 4б)[277]. Рукоятка, таким образом, очень близка рукояткам мечей из кургана 6 группы «Башкирское стойло» и кургана 2 Алебастровой горы. Это и дает право считать центральную могилу красногорского кургана основной и датировать ее временем не позднее второй половины IV в. до н. э. Форма котла на высоком коническом поддоне с ручками, имеющими один выступ со шляпкой, — не поздняя; котел относится к группе скифских и савроматских котлов, в частности, он близок котлу из Соболевского кургана (рис. 14, 8).

Хорошим хронологическим эталоном для раннепрохоровских погребений Приуралья являются впускные погребения кургана 1 группы Лапасина на р. Бузулук, курган 9 могильника Пятимары I и несколько курганов Ново-Кумакского могильника. Несмотря на удаленность этих памятников IV в. до н. э. друг от друга, они очень близки по своему погребальному ритуалу: захоронения совершались в могилах с большими подбоями или камерами и в простых грунтовых ямах с южной ориентировкой покойников. Почти во всех могилах найдено большое количество оружия с близкими наборами бронзовых наконечников стрел и длинными мечами переходных форм с перекрестьями в виде согнутых под тупыми углами брусков или дуговидными. Наконец, эти памятники объединяет и керамика. Здесь имеются сосуды с содержанием талька в глине, преобладают круглодонные формы, характерна богатая орнаментировка верхней части сосудов.

Впускные погребения 1, 2, 3 и 4 в кургане 1 урочища Лапасина близ с. Любимовка, безусловно, хронологически едины. Захоронения были произведены по периферии кургана (рис. 8, 2) в однотипных могилах с большими полукруглыми сводчатыми подбоями-камерами, вход которых заложен березовым деревом или камнями (рис. 42, 1, 2; 43, 1, 2). Могилы принадлежали одному семейному коллективу. Они совершенно не были тронуты грабителями и содержали очень яркий погребальный инвентарь раннепрохоровской культуры, хронологически не выходящий за пределы IV в. до н. э. Инвентарь во всех могилах очень однотипен. В трех мужских могилах найдены железные мечи и большое количество стрел. Наконечники стрел, среди которых не было ни одного архаической формы (рис. 42, 1а; 43, 1а, 2а), почти все тождественны наконечникам стрел благословенского кургана 1 (рис. 37, 1а). И там и тут шипастые трехгранные стрелы с внутренней втулкой имеют одинаковый рельефный орнамент в виде косого креста или параллельных валиков. Одинаков и их размер. Железные мечи, различные по длине, имеют совершенно одинаковой формы рукоятки со слабо изогнутым серповидным навершием и согнутым под тупым углом перекрестьем, представляющим переходную форму от узкого бабочковидного к прямому брусковидному перекрестью классического прохоровского меча (рис. 43, 2б). У сосудов обычно бомбовидное тулово и узкое горло с воронкообразным венчиком; два из них круглодонные, один — с плоским поддоном (рис. 42, 1б, 2б; 43, 2г). Вещи из детской могилы 2 аналогичны вещам женского инвентаря из кургана 2 группы «Башкирское стойло»: это — крупная бочковидная глазчатая бусина синего стекла (рис. 42, 2в) и костяная ложечка со схематичной головкой грифона на ручке (рис. 42, 2д). Ложечка из кургана 2 группы «Башкирское стойло» имеет ту же форму, а конец ручки оформлен в виде схематичного изображения головы какого-то животного (рис. 41, 3д).

Прототипом для обеих ложечек служит ложка с фигурой орла из Соболевского кургана (рис. 14, 4).

Обе впускные могилы кургана 9 могильника Пятимары I одинаковы по форме: это — удлиненно-продолговатые ямы (рис. 44, 1). В мужской могиле представлен полный комплекс вооружения воина первой половины IV в. до н. э. (рис. 44, 1 а-г): 185 наконечников стрел, среди которых имеется редкий для Приуралья железный втульчатый трехлопастный экземпляр, бронзовые же наконечники аналогичны любимовским и благословенским; длинный меч с рукояткой, тождественной рукояткам мечей из любимовских погребений (рис. 43, 2б), и железный наконечник копья с массивным пером, тождественный наконечнику акбулакского кургана (рис. 38, 18). Бронзовые ворворки от портупеи меча представляют увеличенные копии любимовских ворворок того же назначения (рис. 43, 1в, 2в). Среди бусин из женской могилы (рис. 44, 2а) есть экземпляры, которые появились уже в памятниках Приуралья V в. до н. э.

В Ново-Кумакском могильнике к описываемой хронологической группе относятся индивидуальные погребения в больших подбоях и широких прямоугольных могилах из курганов 12, 13, 16 и 18[278], которые расположены в западной части могильника[279]. Эти могилы, богатые оружием, содержали длинные мечи переходной формы[280] и чрезвычайно разнообразный и уже хорошо нам знакомый по разобранным выше комплексам набор бронзовых наконечников стрел IV в. до н. э. Найденная в этих курганах круглодонная и плоскодонная керамика (рис. 65, 25; 66, 15; 68, 3, 4, 5) с коротким воронкообразным венчиком и бомбовидным туловом типологически и генетически связана с сосудами из курганов групп Лапасина и Пятимары I (рис. 42, 1б, 2б; 43, 2г; 44, 1д). Она представляет собой, как мы теперь можем убедиться, типичные образцы сосудов раннепрохоровской культуры Приуралья.

Группа погребений IV в. до н. э. с южной ориентировкой ярко выделяется в курганах левого берега р. Илек. Пять впускных грунтовых могил в кургане 1 урочища Близнецы представляют единое семейное кладбище (рис. 45). Они имеют форму продолговатых ям; в могиле 1 был сделан в восточной стенке подбой, затем обвалившийся. Дату определяют бронзовые наконечники стрел, найденные в могилах 4 и 5 (рис. 45, 2г, 3а). Это преимущественно трехлопастные наконечники с выступающей втулкой и узкой сводчатой головкой, тождественные наконечникам стрел из кургана 1 у пос. Благословенский, из подбойных могил урочища Лапасина, из кургана 2 Алебастровой горы и из курганов IV в. до н. э. Ново-Кумакского могильника. Кроме того, в могилах 1 и 3 найдены одинаковой формы круглодонные сосуды с шаровидным туловом и низким цилиндрическим горлом (рис. 45, 4). По своему профилю они чрезвычайно близки круглодонному сосуду из клястицкого кургана V в. до н. э. (рис. 36, 1ж). Верхняя часть сосуда из погребения 1 моделирована совершенно так же, как у круглодонного сосуда из погребения 2 кургана 1 группы Лапасина (рис. 42, 2б). Третий сосуд, найденный в погребении 5 (рис. 45, 3б), имеет грушевидное тулово и широкое, слегка вогнутое, плоское дно. Он близок группе сосудов, характерных для южноуральской керамики V в. до н. э. Следует также упомянуть находку в погребении 4 бронзовых височных колец с заходящими концами, согнутых из круглой в сечении проволоки (рис. 45, 2б). Такие кольца впервые появляются в IV в. до н. э. Они известны также в кургане 4 урочища Бердинская гора (рис. 39, 2а).

В соседнем кургане 2 группы Близнецы обнаружено диагональное погребение в большой квадратной могиле (рис. 45, 5). Погребение было ограблено, но найденные в засыпке могилы два бронзовых наконечника стрел (рис. 45, 5а) тождественны стрелам кургана 1. Кроме того, удалось целиком восстановить из обломков уникальный лощеный сосуд с шаровидным туловом и узким цилиндрическим горлом (рис. 45, 5в). Он, вероятно, подражает каким-то металлическим образцам и похож на круглодонные сосуды из клястицкого кургана и из погребения 1 кургана 1 группы Близнецы (рис. 36, 1ж; 45, 4). В могиле найден также обломок зеркала с широким валиком по краю (рис. 45, 5в). В погребениях IV в. до н. э. зеркала этого типа встречаются редко. Известно, что бронзовые зеркала с широким ободком особенно характерны для сарматских погребений III–II вв. до н. э. Однако зеркала с широким ободком впервые появляются в оренбургских степях, судя по находке в акбулакском кургане (рис. 38, 17), уже в начале IV в. до н. э. Поэтому, учитывая весь комплекс инвентаря, я склонен датировать диагональное погребение в кургане 2 временем не позднее конца IV в. до н. э.

Вероятно, раннее диагональное погребение такого же типа было обнаружено нами и в кургане 4 группы Близнецы. Могила ограблена и инвентарь не сохранился, но по форме она тождественна могиле кургана 2. Это большая квадратная могила, ориентированная стенками по странам света. В нее была врезана продолговатая могила с южной ориентировкой покойника и типичным инвентарем развитой прохоровской культуры (обломки меча прохоровского типа и железные черешковые наконечники стрел с трехгранной головкой, которые известны в самих прохоровских курганах).

В кургане 3 группы Близнецы ко времени не позднее IV в. до н. э. относится впускная могила 1. Костяк лежал в вытянутом положении на спине головой на юг. С ним связана находка плоскодонного сосуда с высоким яйцевидным туловом и узким воронкообразным горлом (рис. 45, 6). Сосуды этой формы появились еще в савроматской культуре и были распространены в дальнейшем среди плоскодонной керамики прохоровской культуры. Орнамент сосуда весьма архаичен: ряд глубоких ямок по горлу и процарапанные символические знаки (рис. 64, 10), составлявшие, вероятно, целую композицию в верхней части тулова (в этом месте сосуд сохранился плохо и при реставрации дополнен гипсом). Подобные композиции особенно типичны для плоскодонной посуды V–IV вв. до н. э.

Одновременны погребениям кургана 1 группы Близнецы два впускных погребения в кургане 2 Увакского могильника. В одной и той же могиле покойники лежали головой на юго-запад: нижний — на спине со слегка подогнутыми ногами и свободно расставленными руками, верхний — на левом боку, также с подогнутыми ногами, но с перекрещенными в запястьях руками (рис. 46, 2). С покойниками была положена в могилу расчлененная туша барана без черепа. В целом погребальный обряд савроматский. Однако здесь найден бронзовый наконечник стрелы (рис. 46, 2а), тождественный наконечникам из погребения 5 кургана 1 группы Близнецы (рис. 45, 3а).

Из многих погребений прохоровской культуры с южной ориентировкой покойников, которые мы исследовали в 1961 г. в Мечетсайском могильнике, особый интерес представляет подбойная могила в кургане 9 (рис. 46, 1), где были вскрыты также описанные выше две могилы савроматского типа. В подбойной могиле была погребена старуха. Комплекс вещей из этого погребения напоминает погребальный инвентарь савроматских жриц. Здесь были найдены: большое блюдо из рога лося, которым были прикрыты когти барана с ножом, целая серия мелких сосудиков, роговая подвеска, раковина grifea, железные инструменты, пряслице, зеркало и пр. (рис. 46, 1 а-о). Глиняные сосуды имеют характерную для IV в. до н. э. шаровидную форму с узким горлом, один из них снабжен носиком-сливом; сосудик-курильница сохраняет форму савроматских плоскодонных горшков. Зеркало в виде слегка овального плоского диска с костяной ручкой, приклепанной бронзовым штырьком, аналогично зеркалу из кургана 4 группы Бердинская гора (рис. 39, 2в). Роговая подвеска завершается на узком конце головой зубастого и ушастого грифона, но стиль уже заметно деградирует (рис. 77, 19).

В Тарабутакском могильнике временем не позднее IV в. до н. э. датируется впускное погребение 3 в продолговатой меридиональной могиле кургана 1. Могила нарушила погребение 2, отнесенное мною к V в. до н. э. по форме наконечника стрелы и глиняного сосуда (рис. 19, 4в, г). Она была целиком ограблена, но в черепе погребенного, убитого стрелой, находился наконечник стрелы с трехлопастной сводчатой широкой головкой и выступающей втулкой[281]. Стрелы этого типа известны в колчанах V в. до н. э., но они также представлены в погребениях раннего IV в. до н. э., например, в кургане 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1а) и в кургане 3 Алебастровой горы (рис. 40, 1д).

Судя по находке большого бронзового зеркала с пластинчатой ручкой, каменного дисковидного пряслица и такой же формы кружка из мягкого камня с концентрическими желобками на обеих плоских сторонах, не моложе конца IV в. до н. э. погребение, раскопанное Ф.Д. Нефедовым в 1887 г. в кургане 2 того же Тарабутакского могильника (рис. 45, 7). Кружок с желобками похож на подвеску из алебастра, найденную в погребении 2 кургана 2 группы Близнецы (рис. 45, 1б).

Из памятников, расположенных в районе Актюбинска, я отношу к IV в. до н. э. четыре погребения. Два из них обнаружены И.А. Кастанье в 1906 г. в бассейне р. Жаксы-Каргала под курганами 2+ и З+, обложенными камнями (рис. 47, 1, 2). В отличие от обычных погребений прохоровской культуры Южного Приуралья здесь покойники лежали головами на север. В кургане 2+ найдено бронзовое колесико, вероятно, служившее амулетом и прикреплявшееся к колчану (рис. 47, 1б). Подобные амулеты типичны для погребений савроматской культуры и редко встречаются в более поздних памятниках. Среди керамики выделяется высокий плоскодонный горшок с яйцевидным туловом и узким горлом (рис. 47, 1а), аналогичный горшку из погребения 1 кургана 3 урочища Близнецы (рис. 45, 6). Зеркало с короткой пластинчатой ручкой (рис. 47, 1г) относится к типу зеркал, характерных еще для V в. до н. э. Другое зеркало с приподнятым краем, найденное в кургане 3+, также типично для южноуральских погребений V в. до н. э. Дисковидный каменный предмет, найденный на груди покойника в кургане 2+ (рис. 47, 1д), как я отметил выше, не раз встречался в погребениях оренбургских степей IV в. до н. э. Колчаны обоих курганов содержали бронзовые наконечники стрел с узкой сводчатой головкой, внутренней или выступающей втулками[282], обычные для погребений IV в. до н. э.

Очень близким насыпи кургана 2+ на р. Жаксы-Каргала (рис. 47, 1) оказалось строение насыпи кургана 4 Акжарского могильника. В обоих курганах насыпи состоят из набросанного концентрическими кольцами камня. Под насыпью кургана 4 в Акжарском могильнике в узкой могиле погребен мужчина в вытянутом положении на спине головой на юго-восток (рис. 47, 3), Инвентарь погребения очень выразителен для раннего IV в. до н. э. (рис. 47, 3 а-в): обычные для этого времени бронзовые наконечники стрел сочетаются с железным акинаком поздней формы с узким бабочковидным перекрестьем. Кроме того, в могиле найден плоскодонный горшок с широким грушевидным туловом и коротким воронкообразным венчиком.

В другом кургане (29) Акжарского могильника девушка-подросток в широкой яме с округлыми углами погребена по тому же обряду — в вытянутом положении на спине головой на юго-восток (рис. 47, 4). В.С. Сорокин, не найдя данных для обоснования точной датировки этого погребения, ориентировочно отнес его к III–I вв. до н. э.[283] Однако в могиле было четыре глиняных сосуда (рис. 47, 4 а-г). Они весьма выразительны для ранней прохоровской культуры. Плоскодонный горшок с широким дном и грушевидным туловом представляет типичную савроматскую форму горшка, широко распространенную в V в. до н. э. Два круглодонных сосуда с бомбовидным туловом и коротким воронкообразным горлом во всех деталях повторяют форму сосудов раннепрохоровской культуры. Они особенно близки круглодонным сосудам погребений IV в. до н. э. урочища Лапасина и Ново-Кумакского могильника. Трубчатый носик у большого круглодонного сосуда, как и у мечетсайского сосудика (рис. 46, 1м), — весьма архаический признак, который роднит этот сосуд, как правильно отметил В.С. Сорокин, с савроматскими плоскодонными горшками, снабженными такими же носиками. Глиняная курильница не имеет аналогий среди сарматских курильниц. В какой-то степени четырьмя большими круглыми отверстиями, расположенными на дне, она напоминает бронзовую курильницу-жаровню из Соболевского кургана (рис. 14, 6).

Кроме погребений на р. Жаксы-Каргала, в которых покойников хоронили головами на север, мы можем назвать еще одно погребение на Южном Урале с такой же ориентировкой и с инвентарем раннепрохоровского времени: это курган 4, раскопанный П.С. Рыковым в 1926 г. близ г. Уральск по левому берегу р. Чеган. Он нам известен по рукописному дневнику П.С. Рыкова[284], в котором упоминается находка в могиле меча и кинжала с «серповидным» навершием и «сердцевидным» перекрестьем. Вероятно, речь идет о мече переходной формы, которых теперь много найдено в раннепрохоровских погребениях Приуралья.

К IV в. до н. э. относятся бронзовые наконечники стрел, найденные при костяке 2 в кургане 2 урочища Урал-Сай (рис. 41, 5).

В бассейне р. Орь интересно погребальное сооружение раннепрохоровской культуры в кургане 3 у пос. Матвеевский. Под насыпью кургана вокруг подбойной могилы находилась квадратная ограда из камней, внутри которой выложено каменное кольцо, а над могилой лежала куча камней (рис. 48, 1). Подобные кольца и каменные кучи были обнаружены в раннепрохоровских погребениях урочищ Алебастровая гора, «Башкирское стойло» и Бердинская гора. Вся площадь внутри кольца, в том числе и могильная яма, были покрыты слоем хвороста. Подбойная могила раннего типа: с широкой прямоугольной входной ямой и небольшим подбоем в западной стене ямы, закрытым у устья стоящими на ребре плитами. Подбой такого же типа открыт в кургане 4 Алебастровой горы (рис. 41, 1). В подбое кургана 3 у пос. Матвеевский в вытянутом положении на спине головой на юг была погребена женщина — воин и наездница. Несмотря на ограбление могилы, сохранившийся инвентарь позволяет уточнить ее датировку (рис. 48, 2 а-и). Б.Н. Граков отнес могилу к периоду расцвета прохоровской культуры — к IV или III в. до н. э.[285] Однако следует отдать предпочтение IV в. до н. э. В могиле были найдены обломки простого бронзового блюда, очень похожего на роскошные серебряные блюда прохоровского кургана 1[286]. Крупные бусины из синего стекла с глазками и желтыми полосами, бусины в виде перевернутых гирек из молочно-белого стекла, белый и синий кольцевидный и биконический пастовый бисер, составляющие браслет или обшивку рукава, относятся к предметам западного импорта и в целом характерны для эллинистической эпохи, однако они уже в IV в. до н. э. распространились в степях нашей страны.

Большое плоское тонкое зеркало с отверстиями по краю аналогично зеркалу из кургана 9 группы Пятимары I (рис. 44, 2б), правда, у последнего нет отверстий. Обломки керамики принадлежат плоскодонным сосудам. Сохранилась нижняя часть сосудика со сферическим или бомбовидным туловом на плоском выступающем поддоне, как у горшка в погребении 4 из кургана 1 урочища Лапасина (рис. 43, 2г). Остальные черепки принадлежат чернолощеному сосуду с шаровидным корпусом и отогнутым венчиком с орнаментом в виде поясков из косых бороздок и неглубоких ямок. В целом подобные орнаментальные мотивы свойственны прохоровской керамике IV–III вв. до н. э.

Главный датирующий инвентарь матвеевского кургана 3 выглядит архаичнее инвентаря прохоровских курганов. Прежде всего, отличаются от прохоровских бронзовые наконечники стрел, представленные двумя вариантами трехлопастных наконечников IV в. до н. э. с узкой сводчатой и треугольной головкой и выступающей втулкой. Они близки, как отметил Б.Н. Граков, стрелам царских курганов Скифии. Подобные стрелы преобладают в приуральских комплексах стрел IV в. до н. э. Обломок железного стержня, вероятно, псалия, с головкой животного (?) на конце напоминает псалии V — раннего IV в. до н. э., найденные в курганах 5 у пос. Матвеевский и 3 урочища Алебастровая гора (рис. 34, 4б; 40, 1а). Костяная пластинка с изображением биморфного существа (хищника-травоядного) выполнена в савроматском зверином стиле с признаками деградации, характерной для IV в. до н. э. Схематичное изображение грифоньих голов на той же пластинке в точности повторяет аналогичный мотив на каменном блюде из кургана 4 урочища Бердинская гора (рис. 39, 2г). Как и в ряде других оренбургских погребений IV в. до н. э. в матвеевском кургане 3 найдены круглопроволочные височные кольца с заходящими друг на друга концами и поделки из мягкого белого вещества — мела и гипса — с отверстиями для подвешивания, скорее всего магического характера. В итоге мы приходим к выводу, что матвеевский курган 3 вряд ли может быть моложе конца IV в. до н. э.

В кургане 7 у пос. Соколовский в бассейне р. Орь остатки погребения обнаружены на древнем горизонте под слоем хвороста, занимавшего значительную площадь (4×3 м). Из вещей сохранился лишь бронзовый трехлопастный наконечник стрелы с треугольной головкой и выступающей втулкой (рис. 48, 3). Эта форма очень типична для IV в. до н. э. На лопастях наконечника виден рельефный орнамент в виде трех параллельных валиков. Подобный или несколько иной рельефный орнамент известен на стрелах Скифии, начиная с V в. до н. э., легких трехлопастных стрелах Блюменфельдского кургана А 12, но особенно часто этот орнамент встречается на скифских стрелах IV в. до н. э.: близкий узор украшает стрелы из погребений урочищ Лапасина (рис. 43, 1а, 2а), Пятимары (рис. 44, 1г), кургана 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1а) и особенно Ново-Кумакского могильника[287].

Самым юго-восточным памятником раннепрохоровской культуры является курган, раскопанный геологами в 1954 г. у с. Буруктал Адамовского р-на Оренбургской обл. Погребальный обряд неизвестен. В Оренбургский музей были доставлены вещи из одного погребения (рис. 48, 4). Среди них длинный железный меч, рукоятка которого с серповидным навершием украшена золотой проволокой. Перекрестье меча, как у ряда раннепрохоровских мечей, имеет вид широкого бруска, слегка согнутого под тупым углом. Интересно сочетание в колчане бурукталского кургана бронзовых стрел, характерных для IV в. до н. э., и крупных железных черешковых наконечников с трехлопастными и трехгранными головками. Отсюда же происходит большой тонкостенный лощеный сосуд с шаровидным туловом, плоским, слегка вогнутым дном и воронкообразным венчиком; по плечику идут характерные широкие желобки, ниже которых расположен ряд треугольников, заполненных елочным орнаментом (рис. 67, 7). К тонкостенным хорошо лощеным горшкам этого же типа принадлежат черепки из кургана 3 у пос. Матвеевский и сосуд из подбойной могилы кургана, находящегося на 14 км железной дороги Орск — Ново-Аккермановка (рис. 47, 5б). В верхней части тулова сосуда из кургана на 14 км, как и на бурукталском сосуде, проведены широкие горизонтальные желобки, ниже которых идут два ряда косых насечек и гирлянда из дугообразных борозд. Найденные в этом кургане два бронзовых наконечника стрел обычны для колчанов IV в. до н. э., хотя известны они и позднее (рис. 47, 5а). Среди бусин интересны сердоликовые шпульковидные с белыми протравленными полосками (рис. 47, 5г), которые попадали в оренбургские степи уже с начала V в. до н. э., судя по их находкам в курганах Тарабутакского могильника и у с. Сара (рис. 17, 9; 35Б, 11). Погребение в кургане на 14 км железной дороги Орск — Ново-Аккермановка совершено в широкой прямоугольной могиле, имеющей небольшой подбой в западной части входной ямы, где вытянутый костяк лежал на спине головой на юг[288]. Подбои тождественного типа, как я отмечал выше, вскрыты в кургане 4 урочища Алебастровая гора и в кургане 3 у пос. Матвеевский. Все эти погребения, включая сюда по типу сосуда и бурукталские, датируются в целом второй половиной IV в. до н. э. Хронологически они непосредственно смыкаются с наиболее ранними курганами 3 и 4 Прохоровского могильника.

Надежным эталоном для датировки круглодонных сосудов с бомбовидным или шаровидным туловом и воронкообразным венчиком IV в. до н. э., кроме комплекса оружия в кургане 1 урочища Лапасина и в курганах Ново-Кумакского могильника, служит также инвентарь впускного погребения в кургане 1 второй Аландской группы[289]. Погребение совершено в небольшой овально-удлиненной яме, где вытянутый костяк мужчины лежал на спине головой на юг. Вместе с покойником в могилу положили расчлененную тушу барана. Как видим, погребение было совершено по обряду прохоровской культуры с сохранением савроматских традиций. Колчан содержал бронзовые наконечники стрел, характерные для рубежа V и IV вв. до н. э. (рис. 49, 1а). При колчане находился железный крючок (рис. 49, 1б), форма которого была известна уже в V в. до н. э. Глиняный круглодонный шаровидный сосуд (рис. 49, 1в) украшен в верхней части елочным орнаментом, аналогичным орнаменту на бомбовидном сосуде с носиком из акжарского кургана 29 (рис. 47, 4в). Таким образом, погребение можно датировать временем не позднее первой половины IV в. до н. э.

Погребения раннепрохоровской культуры, аналогичные оренбургским, известны и в Челябинской обл. К ним относятся два погребения в курганах второго Мало-Кизыльского могильника под Магнитогорском. Во впускной продолговатой могиле кургана 4 рядом с мужским костяком лежали железный меч с «переломленным» брусковидным перекрестьем, два бронзовых наконечника стрел со сводчатой головкой, внутренней втулкой и опущенными вниз шипами и бомбовидный круглодонный сосуд с орнаментом из желобков и треугольников, заполненных ямками (рис. 68, 6). Сосуд по форме и деталям орнамента сближается с сосудами из курганов у сел Ак-Булак и Буруктал (рис. 38, 15; 48, 4а), Ново-Кумакского могильника и группы Пятимары (рис. 67, 8; 68, 3).

В другом, также впускном, погребении в кургане 1 найдены бронзовый трехгранный наконечник стрелы, грубо обработанная костяная ложечка и круглодонный сосуд (рис. 49, 2), близкий по форме и орнаменту сосуду из кургана 2+ на р. Жаксы-Каргала (рис. 47, 1в).

В челябинских курганах, раскопанных Н.К. Минко, выделяется группа погребений, совершенных по одному довольно однородному погребальному обряду, с однородным инвентарем. Погребения помещались на древнем горизонте или в очень неглубоких ямах, часто применялось сильное обожжение трупов. В тех случаях, когда погребения не были нарушены, костяки лежали в вытянутом положении на спине или на боку головой на север, реже — на восток. По инвентарю их можно датировать временем не древнее IV в. до н. э. Это, прежде всего, курган 25 у пос. Синеглазово (1909 г.). Здесь сильно обожженный вытянутый костяк лежал головой на восток. Дату определяет железный меч с серповидным навершием и «переломленным» брусковидным перекрестьем (рис. 49, 7г). В могиле найдены также берестяной колчан с 40 бронзовыми наконечниками стрел, железные и бронзовый крючки (рис. 49, 7а, б, в), половина большого круглого блюда из красного песчаника, круглодонная чашечка (рис. 49, 7е) и черепки круглодонного сосуда. Узкое горло этого сосуда отделено от тулова уступчиком и широким желобком, ниже которого нанесен орнамент елочкой и зигзагом (рис. 49, 7д).

В кургане 15 у пос. Исаковский (1907 г., рис. 49, 3) сильно обожженный вытянутый костяк лежал на спине головой на северо-восток. Для датировки важны находки меча, подобного описанному выше (рис. 49, 3б), бронзовой бляхи в виде свернувшегося в кольцо хищника (рис. 49, 3в), деревянного колчана с 19 бронзовыми (рис. 49, 3а), и одной железной черешковой стрелой. Набор бронзовых стрел, как отмечает Н.К. Минко в своем дневнике, «обычного типа» и соответствует набору стрел из кургана 25. Оба погребения, судя по одинаковому обряду и составу инвентаря, безусловно относятся к одному времени.

Вероятно, близки им по времени погребения в курганах 20 (с северной ориентировкой погребенного) и 23 у пос. Исаковский (1909 г.), в которых были найдены бронзовые наконечники стрел «обычного типа» (по Н.К. Минко) и круглодонные сосуды с шаровидным туловом и узким горлом (рис. 49, 4а, 5), по форме тождественные сосуду из погребения первой половины IV в. до н. э. в кургане 1 второй Аландской группы (рис. 49, 1в). Штампованный орнамент на челябинских круглодонных сосудах, как и на круглодонной керамике раннепрохоровской культуры оренбургских степей, расположен всегда в верхней части сосуда под венчиком. Мотивы орнамента очень близки и однородны: вертикальные или косые бороздки, елочка, зигзаги, треугольники с заполнением различного характера. Круглодонный сосуд из кургана 23 украшен узором (рис. 49, 4а), почти тождественным орнаменту акбулакского сосуда (рис. 38, 15). Орнамент из коротких бороздок на сосуде из кургана 20 (рис. 49, 5) соответствует орнаменту на круглодонном сосуде из кургана 29 Акжарского могильника (рис. 47, 4г). Набор бусин из кургана 23 (рис. 49, 4б) содержит синие битрапецоидные стеклянные бусины, известные в комплексах Оренбургской обл. IV в. до н. э.

В кургане 3 у с. Бершино (1909 г.), в котором погребение было нарушено, найдены два бронзовых наконечника стрел IV–III вв. до н. э.[290] В кургане 25 у озера Синеглазово (1908 г.) при сильно обожженном костяке, лежавшем на правом боку головой на север, найден круглодонный горшок, форма и орнамент которого напоминают о горшках из кургана 1 у пос. Сухомесова (рис. 36, 4) и из упомянутых курганов у пос. Исаковский. К этой же группе могил принадлежит погребение в кургане 22 у озера Синеглазово (1908 г.), среди инвентаря которого имеются бронзовые наконечники стрел, две синие стеклянные бусины с глазками и бронзовая ворворка (рис. 49, 6). Наконец, отметим погребение в кургане 13 у пос. Смолин (1908 г.), где костяк лежал на спине с подогнутыми ногами головой на север и около него находились четыре целых трехгранных медных и обломки железных наконечников стрел.

Вся эта группа челябинских погребений может быть отнесена к IV–III вв. до н. э., в основном к IV в. до н. э.

Переходя к обзору погребений волго-донской группы, которые хронологически не выходят за пределы IV в. до н. э., отметим, что большая часть их сохраняет традиции савроматской культуры. Значительно меньше погребений раннепрохоровской культуры, похожих на оренбургские. Здесь преобладают простые могильные ямы с широтной ориентировкой, чаще всего с отклонениями к югу и северу, и очень немного подбойных могил и катакомб.

К концу V или к раннему IV в. до н. э. я отношу погребение 2 в кургане 7 группы «Три брата» под г. Элиста. В широкой прямоугольной могиле вытянутый костяк женщины лежал на спине головой на запад[291]. В могилу были положены бок коровы и расчлененная туша барана. Большое плоское зеркало с широкой пластинчатой ручкой из этой могилы (рис. 50, 4б) может относиться как к V, так и к IV в. до н. э. Однако горшок с петлевидной ручкой, правильным удлиненно-яйцевидным туловом, узкими горлом и дном (рис. 50, 4г) по своему профилю сближается с наиболее характерной формой плоскодонной посуды прохоровской культуры Поволжья. Полусферическая ворворка (рис. 50, 4а) похожа на ворворки от портупеи меча из курганов урочища Пятимары (рис. 44, 1б).

Тем же периодом следует датировать погребение 2 в кургане 27 Калиновского могильника. В широкой почти квадратной могиле лежал на спине вытянутый костяк женщины, обращенный головой на юго-восток; сюда же положили расчлененную тушу барана[292]. В могиле было найдено зеркало того же типа, что и в описанном погребении из группы «Три брата» (рис. 51, 7а). На пальцах женщина носила два проволочных бронзовых колечка с заходящими концами, которые не находят в погребениях древнее IV в. до н. э. (рис. 51, 7б). Овально-уплощенные бусины светлого стекла из этой могилы, как правильно отметил В.П. Шилов, характерны уже для прохоровских погребений. Поэтому мы вполне согласны с мнением исследователя, считающего калиновское погребение переходным от савроматского к прохоровскому этапу[293].

В погребении 13 кургана 19 у с. Политотдельское найден сосуд с петлевидной ручкой, тождественный по форме кувшину из группы «Три брата» (рис. 51, 5а). Погребение совершено в широкой прямоугольной могиле, где костяк лежал в вытянутом положении на спине головой на восток-юго-восток (рис. 51, 5). По типу погребение очень близко калиновскому, хотя в могиле и нет костей животных. К новым чертам погребального обряда следует отнести остатки дощатого гроба, обнаруженного в могиле. Погребения в гробах не свойственны савроматскому этапу, но очень типичны для поволжских могил прохоровской культуры.

К группе позднесавроматских могил я отношу также основную ограбленную могилу 3 в кургане 1 у с. Дмитриевка на р. Ахтуба[294]. В широкой почти квадратной могиле, ориентированной с запада на восток, сохранились черепки двух лепных горшков. У одного из них был слабо отогнутый венчик, под которым нанесен орнамент в виде ряда глубоких ямок; другой горшок — узкогорлый с орнаментом из тройных вертикальных борозд по тулову. Горло этого сосуда было отделено от тулова бороздой или желобком, как у сосудов раннепрохоровской культуры оренбургских степей. По сохранившейся верхней части горшка можно судить о его близости к сосуду с уплощенным дном IV в. до н. э. из кургана 6 у с. Заплавное (рис. 52, 6).

В кургане 1 у с. Батаевка на р. Ахтуба к позднесавроматскому времени, возможно, относится узкая могила 3 (основная?) с широтной ориентировкой[295], где вытянутый костяк женщины лежал на спине головой на запад. При ней найдены глиняное пряслице биконической формы и стеклянная бусина с белыми глазками.

В кургане 1 у 15 поселка Астраханской обл. основное погребение 5 было совершено в большой почти квадратной могиле (3,60×3,10 м) с широтной ориентировкой. Могилу перекрыли деревянным накатником и толстым слоем камыша, выходящим далеко за пределы контуров могилы на древнем горизонте. Над слоем камыша у края могилы был разведен мощный костер. Таким образом, погребальное сооружение близко по типу к поволжским савроматским сооружениям типа Блюменфельдского кургана А 12 и курганов у г. Ленинск. Могила была ограблена. Сохранившиеся два бронзовых наконечника стрел относятся ко времени не позднее IV в. до н. э. (рис. 52, 3а). Интересна уникальная для Поволжья находка железного чешуйчатого панциря, состоящего из прямоугольных чешуек с округленным краем (рис. 52, 3б). Подобные панцири известны в царских скифских курганах и курганах IV в. до н. э. и более поздних, принадлежавших меотской аристократии Прикубанья.

В кургане 4 второй группы у г. Элиста впускная узкая прямоугольная могила 6 перекрывала савроматскую могилу VI в. до н. э. и частично была нарушена сарматской могилой сусловской культуры. Погребение совершено по савроматскому обряду: костяк женщины лежал в вытянутом положении на спине головой на запад, руки были слегка расставлены; рядом положили расчлененную тушу барана. В могиле найдены глиняный сосудик цилиндрической формы, амфорный черепок с сильно стертыми краями и горшок с шаровидным туловом и плоским дном (рис. 50, 5). Несмотря на чисто савроматский погребальный обряд, комплекс вещей этой могилы характерен уже для раннесарматского этапа, когда впервые в Поволжье появляются цилиндрические чашечки, служившие обычно курильницами, распространяются шаровидные сосуды с плоским или округлым дном, а черепки красноглиняных амфор используются как предметы туалета — для изготовления розовых румян.

Подобные же сочетания савроматского обряда и инвентаря прохоровской культуры мы видим в погребении 7 кургана 4 южной группы у г. Энгельс. В узкой прямоугольной могиле подросток лежал в вытянутом положении на спине головой на восток. У найденных в могиле трех глиняных сосудов (рис. 51, 10 г-е) было круглое или узкое неустойчивое дно, что характерно для многих сосудов прохоровской культуры. Два колечка из спирально согнутой проволоки (рис. 51, 10б) и алебастровое пряслице или пуговица (рис. 51, 10в) относятся к числу тех предметов, которые стали широко распространяться у сарматов только с IV в. до н. э. Совершенно такие же бронзовые колечки, входившие в состав ожерелья, найдены в могиле IV в. до н. э. в урочище Пятимары (рис. 44, 2а-6). Подросток был убит стрелой с миниатюрным трехгранным наконечником (рис. 51, 10а), которые известны в колчанах V и IV вв. до н. э., в частности в колчане из кургана 1 у пос. Благословенский (рис. 37, 1а).

В большом кургане 6 у г. Ленинск, где В.П. Шилов в 1956 г. проводил исследование основной огромной могилы савроматского типа, обнаружены три впускных погребения (1–3) одной семейной группы. В узких могилах покойники лежали в вытянутом положении на спине головой на запад или северо-запад. Дата этих погребений определяется крупными бронзовыми наконечниками стрел (рис. 52, 1а), характерными для поволжских погребений второй половины IV или раннего III в. до н. э.[296] и найденными в могиле 3 в сочетании с железными втульчатыми трехлопастными наконечниками. В этой же могиле найден плоскодонный горшок с шаровидным туловом, узким дном и горлом со слегка отогнутым венчиком (рис. 52, 1б). Сосуды этого типа появляются в Поволжье не ранее IV в. до н. э. В целом эта группа погребений, хотя и сохранившая савроматские традиции, не может быть древнее второй половины IV в. до н. э.

Горшок, подобный описанному (рис. 51, 6), найден в погребении 9, совершенном в насыпи кургана 8 Калиновского могильника. Костяк ребенка лежал на спине головой на запад-юго-запад, ноги были слегка подогнуты. Так же похоронен ребенок во впускном погребении 21, которое было частично нарушено могилой сусловской культуры. Оба погребения, вероятно, близки по времени впускным погребениям кургана 6 у г. Ленинск.

Очень выразителен для датировки инвентарь основной могилы в кургане 11 могильника Кара-Оба близ с. Джангала (Новая Казанка) (рис. 51, 4). В прямоугольной могиле с широтной ориентировкой был погребен воин с массивным акинаком рубежа V–IV вв. до н. э. Навершие акинака оформлено в виде когтей хищной птицы, перекрестье — узкое бабочковидное. Ко времени не позднее IV в. до н. э. относится и найденный здесь массивный бронзовый трехгранный наконечник стрелы. В отличие от обычных савроматских наконечников копий V в. до н. э. наконечник копья из могильника Кара-Оба имеет длинную втулку и короткое, но массивное, ромбическое в сечении перо лавролистной формы.

Копье такого же типа, но меньшего размера (рис. 50, 8г), было найдено в погребении 10 кургана 58/26 у хут. Попов на левом берегу Дона. А.А. Иессен отнес этот наконечник к раннему типу железных копий, воспроизводящих форму «наиболее поздних наконечников копий из бронзы», а погребение датировал раннескифским временем, не позднее VI в. до н. э.[297] Однако с этим заключением нельзя согласиться, так как данный наконечник аналогичен наконечнику из позднесавроматского погребения могильника Кара-Оба. Другие вещи из погребений у хут. Попов, взятые в отдельности, не выразительны для датировки. В целом же набор вещей, в состав которого входят обломки железного кинжала (форма не восстанавливается), сера и кремневое огниво, круглая железная пряжка с подвижным язычком, железный ножик и оселок сигаровидной формы (рис. 50, 8 а-в), характерен для поволжских могил раннесарматского этапа. О том же времени говорит и южная ориентировка воина, погребенного в кургане могильника Кара-Оба. Следовательно, погребение это не может быть древнее IV в. до н. э.

Тем же временем можно датировать парное погребение в широкой прямоугольной могиле кургана 43 у хут. Карнауховский на Нижнем Дону. Судить о дате позволяет состав колчана, куда входил один бронзовый наконечник поздней формы и железные втульчатые наконечники стрел, широко распространившиеся на Среднем Дону и в Прикубанье с IV в. до н. э. (рис. 50, 7а). Датировке не противоречат обломки большого горшка, тип которого хорошо представлен на Елизаветовском городище в дельте Дона (рис. 50, 7в), и бронзовая литая головка кабана, украшавшая железную рукоятку какого-то предмета (рис. 50, 7г).

К позднесавроматскому или раннепрохоровскому времени можно отнести разрушенную более поздними погребениями широкую прямоугольную могилу 1 в кургане 7 и впускную могилу 14 в кургане 2 у с. Верхне-Погромное. Из первого погребения, где вытянутый костяк лежал головой на северо-запад, удалось восстановить три глиняных плоскодонных горшка. Два из них (рис. 52, 5б) относятся к труппе савроматских горшков, типичных для Поволжья еще в V в. до н. э., третий — с шаровидным туловом и узким горлом (рис. 52, 5а), — как уже было оказано, связывается с типом сосудов, появившихся лишь в IV в. до н. э. На горшке савроматского типа нанесен символический рисунок из борозд и ногтевых вдавлений. В другой могиле, где покойник обращен головой на юг или юго-восток, найден горшок грушевидной формы с широким массивным дном; на тулове его заметны процарапанные значки (рис. 65, 14). Форма сосуда, его грубая обработка типичны для савроматского этапа, но подобные символические знаки известны на поволжских сосудах развитой прохоровской культуры[298].

В кургане урочища Лесной кордон близ с. Бережновка обнаружены четыре однотипных бедных детских погребения 3, 4, 5 и 7, ориентированные на запад. Они расположены рядом, параллельно друг другу и, вероятно, оставлены одним коллективом. Лишь в одной могиле был найден плоскодонный горшок с шаровидным туловом и резко отогнутым венчиком (рис. 62, 12). Точная датировка этой группы могил затруднительна, но, судя по типу горшка, они не могут быть древнее IV в. до н. э.

В кургане 65 второго Бережновского могильника покойники в двух однотипных впускных погребениях 8 и 13 в прямоугольных могилах ориентированы на запад, что может свидетельствовать об их хронологической близости. Они древнее раннесарматских могил этого кургана, где погребенные положены головами на юг, так как могила 13 была срезана одной из этих могил. Но все же они не могут быть древнее IV в. до н. э., поскольку горшок правильной яйцевидной формы с узким дном и горлом из могилы 8 (рис. 63, 20) относится к серии местных сосудов прохоровской культуры; орнамент на плечах горшка в виде группы елочек и хорошая сглаженность поверхности также не свойственны древней савроматской посуде. Эти признаки появляются в эпоху сложения прохоровской культуры.

Новой формой керамики является глиняная чашечка-курильница с округлым дном и широким горизонтальным бортиком (рис. 51, 9), найденная во впускном погребении 4 кургана 1 второй группы у с. Молчановка. В этом кургане основная савроматская могила и впускные могилы 1–4, где покойники лежат головами на запад[299], оставлены одним семейным коллективом. В этой группе могил не было хорошего датирующего материала, но она определенно предшествовала второй семейной группе прямоугольных могил с южной ориентировкой и выразительным инвентарем развитой прохоровской культуры, так как одна из этих могил нарушила основное погребение. Следовательно, погребение с курильницей может быть отнесено ко времени сложения прохоровской культуры. Курильницы, или ритуальные сосуды, подобного типа вообще довольно редко встречаются в погребениях прохоровской культуры оренбургских степей и Поволжья[300]. Среди них молчановская курильница является наиболее древней.

По данным стратиграфии к позднесавроматскому времени можно отнести погребение 4 в кургане D 17 у с. Альт-Ваймар (Старая Иванцовка). Неширокая прямоугольная могила, ориентированная по линии юго-запад — северо-восток, перерезала савроматскую могилу с бронзовым черешковым наконечником стрелы V в. до н. э.; сама же была нарушена двумя могилами прохоровской культуры[301].

В междуречье Терека и Кумы известны три погребения савроматского типа, относящиеся к данной хронологической подгруппе: развеянное погребение у сел. Бажиган, где в 1948 г. проводил разведки Е.И. Крупнов, и две впускные могилы 1 и 5 в кургане 5/11 у сел. Ачикулак. В первом из них найдены бронзовые крючок, наконечники стрел и две бляшки (рис. 50, 1 а-г). Крючок относится к группе подобных предметов, выполненных в зверином стиле и известных лучше всего в могилах Среднего Дона IV в. до н. э. («Частые» и мастюгинские курганы). Савроматское происхождение бажиганского крючка подтверждается тем, что аналогичный по форме и зооморфному стилю предмет был найден на савроматской территории в одном из курганов у с. Кише (Ремонтное) (рис. 50, 6). Наконечники стрел бажиганского погребения, среди которых имеется втульчатый трехлопастный наконечник с боковым шипом, — не древнее конца V в. до н. э.

В ачикулакском кургане 5/11 оба погребения совершены по одному обряду: костяки вытянуты на спине головами на запад. Найденный в погребении 1 лощеный круглодонный сосудик (рис. 50, 2) не типичен для поволжской савроматской керамики, но лепной горшок из соседнего погребения (рис. 50, 3б) представляет яркую форму савроматского горшка V–IV вв. до н. э. Костяной втульчатый трехгранный наконечник стрелы (рис. 50, 3а), представляющий копию бронзовых наконечников стрел конца V–IV в. до н. э. (он почти идентичен бронзовому наконечнику из кургана 4 у г. Энгельс — рис. 51, 10а), заставляет отдать предпочтение IV в. до н. э. Остальные наконечники этой могилы железные, втульчатые, как в кургане у хут. Карнауховский (рис. 50, 7а).

Перейдем к обзору небольшой группы могил территории Поволжья, которые соответствуют ранним погребениям прохоровской культуры оренбургских степей по типу погребального сооружения и по составу инвентаря.

В кургане 5 первой Молчановской группы находилась большая и широкая прямоугольная могила с широтной ориентировкой, в которой были погребены мужчина и женщина в вытянутом положении на спине головами на юг. Как мы видим, здесь повторяется тип раннепрохоровских погребений урочища Алебастровая гора (рис. 40, 1). И.В. Синицын отнес это погребение к савроматскому времени на основании находки около женского скелета ожерелья из стеклянных синих глазчатых бусин с белыми ободками[302]. Действительно, бусины этого типа часто встречаются в памятниках юга нашей страны V–IV вв. до н. э. Их много на Северном Кавказе, где, в частности, тождественные бусины найдены в ранней группе погребений Пашковского могильника 3, которые относятся к концу V–IV в. до н. э.[303] Такие бусины типичны и для раннепрохоровских погребений Приуралья (рис. 37, 1г; 41, 3з; 42, 2в; 49, 6б).

Можно высказать предположение об относительно раннем времени погребения в кургане 26 Сусловского могильника. Погребальный обряд в этом кургане соответствует обычаям прохоровской культуры. Погребение женщины совершено в широкой прямоугольной яме меридионального направления с плоским деревянным перекрытием; могила засыпана остатками горящего костра. Покойница лежала головой на юг. В погребальный инвентарь входило зеркало архаического скифского времени (рис. 51, 1а). Зеркало, вероятно, было изготовлено значительно раньше того, когда была вырыта могила. В могиле находилась также золотая штампованная нашивная бляшка в виде ромба, заключенного между параллельными валиками (рис. 51, 1б). Известно, что нашивные бляшки (геометрической формы широко стали применяться для украшения сарматского костюма только около рубежа нашей эры. Однако мы точно не знаем, когда впервые они появились у сарматок. Сарматские нашивные бляшки, служившие украшением костюма, всегда встречались большими группами. Бляшка из сусловского кургана вряд ли была простым украшением; в ней можно видеть тамгообразный значок сакрального характера. Вполне возможно, что мы встречаемся здесь еще с савроматским обычаем класть в могилу женщин, облеченных жреческими функциями, золотые культовые предметы, каковыми являются зооморфные бляшки в женских могилах сусловского кургана 5, курганов у сел Золотушинское и Ивановка (рис. 77, 3; 78, 1, 2).

К ранним погребениям прохоровской культуры относится основное погребение 9 в кургане 6 у с. Заплавное. Как и в сусловском кургане 5, здесь была вырыта широкая прямоугольная могила меридионального направления, в которой покойник лежал головой на юг. Могила была ограблена, но в ее засыпке и курганной насыпи найдены черепки двух или трех лепных сосудов. Один из них имел савроматский облик; это грубый толстостенный сосуд, неровного обжига, с выпуклыми боками и отогнутым венчиком, под которым идет ряд клиновидных насечек. Другой сосуд целиком восстановлен. Он представляет собой очень редкий для Поволжья экземпляр раннепрохоровских сосудов с уплощенным дном, определенно восточного происхождения: у него шаровидное тулово, узкое цилиндрическое горло, отделенное от тулова двумя широкими желобками (рис. 52, 6). О ранней дате этого погребения говорит и курганная стратиграфия. В курган были впущены также раннепрохоровские погребения 2, 4, 8 и 9, оставленные очевидно, одной семейной группой, сохранявшей традиции савроматской эпохи. Это узкие могилы с широтной ориентировкой, где покойники лежали головами на восток и юго-восток. Время этой группы могил определяют находки бронзовых наконечников стрел и железного крючка от колчана с отверстием на основании (рис. 52, 4а, б). Они аналогичны трехлопастным стрелам с выступающей втулкой и колчанному крючку из кургана 1 раннего IV в. до н. э. у пос. Благословенский (рис. 37, 1а, е).

В детском диагональном погребении 11 кургана 1 могильника Быково II найден круглодонный сосуд южноуральского типа (рис. 51, 8). Он аналогичен сосуду из погребения IV в. до н. э. в урочище Маячная гора (рис. 68, 2). Оба они украшены под венчиком рядом ямок, что является признаком архаической савроматской керамики. Быковское погребение, в котором ребенок лежал в вытянутом положении головой на север, относится к наиболее ранним в Поволжье диагональным погребениям[304]. Необычная ориентировка покойника неудивительна в Поволжье для IV в. до н. э., если мы вспомним, что такая же ориентировка наблюдается в это время в челябинских курганах, в могильнике на р. Жаксы-Каргала под Актюбинском и в одном из курганов на р. Чеган под г. Уральск.

Среди большого количества подбойно-катакомбных могил прохоровской культуры на территории Заволжья с уверенностью можно отнести к IV в. до н. э. три могилы. Такова подбойная могила основного погребения в кургане 1 северо-восточной группы у станции Сайхин Западно-Казахстанской обл. С воином, погребенным в подбое в вытянутом положении на спине головой на юго-запад, в могилу были положены массивный железный меч с коротким серповидным навершием и брусковидным «переломленным» перекрестьем (рис. 51, 2б) и два бронзовых трехлопастных наконечника стрел с треугольной головкой и выступающей втулкой (рис. 51, 2а). Такие наконечники обычны для IV в. до н. э. Сайхинский меч — единственный заволжский экземпляр раннепрохоровских мечей Южного Приуралья. Впускные погребения кургана 1, совершенные в простых прямоугольных ямах, относятся к прохоровской культуре, среди них два погребения (4 и 5) древнее других, так как они нарушены могилой той же культуры, и, вероятно, по времени близки основной могиле[305].

Вторая подбойная могила обнаружена в кургане I, 5 у с. Фриденберг (Мирное), где основной могилой было, как правильно отметая П.Д. Рау, погребение савроматского воина с мечом V в. до н. э.[306] Погребальная камера, вырытая в южной стене входной ямы, ориентирована, как и входная яма, по старой традиции в широтном направлении. Костяк женщины, вооруженной копьем и стрелами (рис. 51, 3а, б), был нарушен в результате ограбления. О женском захоронении свидетельствуют найденные в могиле костяная ложка (рис. 51, 3в) и костяное шильце. Костяная ложка с выемками, отделяющими ручку от головки, сохраняет старую савроматскую форму, известную, например, в Ново-Кумакском могильнике[307]. Набор бронзовых стрел, среди которых преобладают трехлопастные наконечники с треугольной головкой и выступающей втулкой, типичен для IV в. до н. э.

Наконец, наиболее ярким памятником Поволжья ранней, но уже сложившейся прохоровской культуры является катакомбная впускная могила 3 в кургане 3 у с. Ново-Никольское, исследованная В.П. Шиловым в 1954 г. В нее ведет длинный дромос, дно которого постепенно спускается и переходит в камеру, вырытую по длинной оси дромоса, лишь чуть отклоняясь в сторону от нее (рис. 52, 7). В могиле погребен воин на спине головой на запад, ноги его раздвинуты и слегка согнуты в коленях. Его колчан содержит 108 бронзовых и не менее 60 железных стрел (рис. 52, 8 в-д). Среди бронзовых наконечников разнообразных типов полно представлены стрелы IV и III вв. до н. э., причем преобладают характерные для IV в. до н. э. Выделяются и легкие трехлопастные стрелы с узкой головкой блюменфельдского типа, но преимущественно меньшего размера. Втульчатые железные наконечники стрел соответствуют стрелам из кургана 1 у хут. Карнауховский (рис. 50, 7а). Они же известны в большом количестве в воронежских курганах IV в. до н. э., а железные плоские черешковые стрелы с серповидными шипами (рис. 52, 8в) аналогичны стрелам мастюгинских курганов второй половины IV — начала III в. до н. э. Примечательно, что среди большого количества железных стрел нет трехлопастных или трехгранных черешковых наконечников, обычно входящих в состав сарматских колчанов III–II вв. до н. э. вместе с поздними вариантами бронзовых наконечников стрел. В целом комплекс стрел из кургана 3 у с. Ново-Никольское датируется IV в. до н. э.

Бронзовые полусферические ворворки от портупеи меча и костяные ворворки от колчана (рис. 52, 8а, б) аналогичны ворворкам из погребений IV в. до н. э. групп «Три брата», Пятимары и Лапасина (рис. 43, 1в, 2в; 44, 1б; 50, 4а). Однако в Приуралье колчаны с подобным набором стрел обычно находят в сочетании с мечом переходной формы с коротким, слегка изогнутым брусковидным навершием и согнутым под тупым углом перекрестьем. Здесь же длинный меч с прямым перекрестьем представляет обычную форму мечей прохоровской культуры.

Кроме того, в могиле воина найдена железная пряжка с боковым неподвижным язычком, появившаяся в Поволжье в IV в. до н. э., но особенно характерная для III–II вв. до н. э.[308]

В итоге мы приходим к выводу, что Новоникольская катакомба должна быть датирована, вероятнее всего, второй половиной IV в. до н. э. Новоникольская катакомба играет в Поволжье ту же роль, что Прохоровские курганы в Приуралье. Комплекс ее вещей служит эталоном для выделения в Поволжье хронологической подгруппы погребений, относящихся в целом ко второй половине IV–III в. до н. э., причем Новоникольский комплекс открывает эту подгруппу, находясь в ее начале.

Погребальный обряд савроматов, развитие которого можно проследить на основе разработанной в предыдущей главе хронологии, является одним из самых важных источников по истории савроматских племен. Старые археологи — такие, как, например, Ф.Д. Нефедов, И.А. Кастанье, Н.С. Назаров, — впервые открыли в заволжских и оренбургских степях первоклассные погребальные комплексы савроматов. Однако несовершенство методики раскопок привело к тому, что многие детали обряда ускользнули от внимания этих исследователей.

Наши представления о савроматских памятниках ежегодно пополняются археологическими исследованиями последних лет. Благодаря им, перед нами раскрываются особенности и детали погребального обряда савроматов, замеченные и тщательно зафиксированные в процессе современных раскопок.

Савроматские погребения обнаружены на обширной, преимущественно степной полосе задонско-волжских и южноуральских степей, и лишь несколько подобных погребений найдены по южной кромке лесостепной полосы — на правобережье Волги от Саратова до Самарской луки, в районе Магнитогорска и Челябинска (рис. 1).

Савроматские погребения зафиксированы в курганных группах, из которых очень немногие представляют собой кладбища только одного «скифского» времени. Часто мы находим впускные савроматские могилы с очень бедным инвентарем или вовсе без него в курганах эпохи бронзы. Таковы почти все погребения по р. Маныч, обоим берегам Волги на участке между р. Ахтуба и Самарской лукой. Здесь в эпоху бронзы, преимущественно по краю надпойменной террасы или коренного берега реки, над широкими заливными лугами, возникали поселения и курганные кладбища пастушеских племен. Значительная часть этих древних курганов позднее использовалась савроматами для погребения умерших сородичей. В сарматскую эпоху древние курганные группы «обрастали» новыми курганами, насыпи которых в настоящее время едва заметны даже на целинных участках степи. На Волге большинство сарматских курганов с одной могилой относятся уже к первым векам нашей эры.

Иногда кажется, что для савроматского времени вообще характерны впускные погребения в древних курганах. Однако это лишь поверхностное впечатление. Так, на правом берегу Волги у с. Горная Пролейка И.В. Синицын исследовал группу каменных курганов, известных под названием «Царские могильницы», в которой были открыты погребения только савроматского времени (рис. 5, 1).

В результате раскопок по рекам Ахтуба, Бузулук, Урал и Орь обнаружены группы курганов с погребениями также только скифо-сарматской эпохи.

В глубине засушливых заволжских и приуральских степей среди огромной массы курганов преобладают группы скифо-сарматской эпохи и значительно реже встречаются курганы эпохи бронзы. Многие из этих групп, расположенные по степным речкам Заволжья и Оренбуржья, — Большому и Малому Узеням, Еруслану, Торгуну, Белой и Соленой Кубе, Большому и Малому Караманам, Илеку и Ори, — как правило на высоких сыртах, в скифо-сарматское время разрастались иногда до сотни курганов. Таковы, например, могильники у с. Суслы (Герцог) на р. Большой Караман или в местности «Калмыцкая гора» у с. Боаро (Бородаевка) на р. Малый Караман, на землях колхоза «Заря» Соль-Илецкого р-на на р. Илек (рис. 1).

Для тех курганных групп, где исследовано значительное количество курганов, удалось установить, что савроматские погребения обычно сосредоточены в каком-либо определенном месте могильника, однако их количество в каждом из могильников невелико. Показательны полностью раскопанные могильники по левому берегу Волги. В 50 курганах I Бережновского могильника (юго-восточная группа), где вскрыто 164 разновременных погребения, обнаружено всего 10 савроматских могил, большинство которых оказались впускными в курганы эпохи бронзы. В могильнике Быково I на 150 различных погребений приходится 20 савроматских. В Калиновском могильнике, где исследовано 62 кургана с 253 погребениями, с савроматами связано лишь 13 погребений. Вероятно, их значительно больше в заволжских и оренбургских степных группах, к сожалению, еще: целиком не раскопанных.

В древних курганах встречаются не только единичные впускные савроматские погребения, но и группы, включающие до пяти погребений.

Из 456 учтенных мною погребений VIII–IV вв. до н. э., которые дают возможность установить полностью или частично детали обряда, 185 могил — основные и 271 — впускная. По хронологическим группам они размещаются следующим образом (табл. 1).

Таблица 1.

Из таблицы 1 видно, что впускные погребения преобладали в раннее время. Для них использовались главным образом курганы эпохи бронзы. Они связаны преимущественно с захоронением рядовой массы населения или же людей, находившихся в определенной зависимости (или родстве) от погребенного в основной могиле. Над погребениями богатых и знатных, как правило, специально воздвигали насыпи.

Основные могилы покрыты обычно земляными, реже каменными насыпями, размеры которых зависят от величины могилы и пышности погребального обряда, т. е. от богатства и общественного положения погребенных.

В Поволжье известны савроматские курганы выше 4 м при максимальном диаметре кургана 60 м. Таковы размеры кургана 5, исследованного В.П. Шиловым в 1956 г. у г. Ленинск. Встречаются и еле заметные расплывшиеся насыпи высотой 0,15-0,30 м при диаметре от 7–9 до 20–23 м. Большинство поволжских курганов сейчас не достигает в высоту и 1 м. Многие из поволжских курганов распаханы и их внешние контуры сильно изменены. Лучше сохранились насыпи в приуральских степях, где они часто имеют более правильную полусферическую форму и где вокруг высоких насыпей бывает заметен ров. Высота многих курганов и здесь не более 1 м. Самые солидные из земляных достоверно савроматских насыпей расположены по левому берегу р. Илек. Так, в могильнике Пятимары I высота самого большого кургана 5,5 и при диаметре 60 м (рис. 24, 1). По высоким сыртам р. Илек от с. Покровка до с. Ак-Булак тянется цепь курганных групп, подобных могильнику Пятимары; в каждой из них насчитывается по нескольку курганов высотой от 3 до 6 м.

Своеобразную группу представляют курганы у с. Горная Пролейка на правом берегу Волги. Из девяти исследованных И.В. Синицыным погребений савроматского времени[309] только три впущены в курганы эпохи бронзы, насыпи которых состоят из земли, иногда с примесью камня. В группе «Царские могильницы» лишь над одной основной могилой была сооружена земляная насыпь, остальные семь курганов сложены из камня. Небольшие курганы группируются около двух больших с каменными насыпями и каменными же кольцами вокруг них (рис. 5, 1). К началу археологических исследований бо́льшая часть камня была выбрана местными жителями для строительства. Диаметр первого (северного) кургана достигал к тому времени 40 м. Его насыпь была сложена из дикого камня и местами уже выбрана до материка, а местами к 1946 г. еще составляла в высоту 2,5 м. По данным разведок Ф.В. Баллода в 1921 г., высота этого кургана равнялась 3,5 саженям. Вокруг кургана на расстоянии 15–16 м было кольцевое ограждение из такого же камня, положенного в два-три слоя до 3 м в ширину.

Второй (южный) курган, отмеченный И.В. Синицыным под номером 6, сохранил насыпь до 36 м в диаметре. Здесь также камень из насыпи в ряде мест был выбран до материка. Первоначально высота насыпи достигала 8 м. Вокруг насыпи, на расстоянии 14 м от ее основания, также идет кольцевое ограждение шириной до 3 м из двух-трех слоев камня. В 1947 г. И.В. Синицын исследовал до материка центральную часть насыпи, под которой никаких следов могильной ямы не было обнаружено. Отдельные находки в насыпи дали основание И.В. Синицыну отнести эти курганы к «скифскому» времени. Это предположение подтвердилось раскопками мелких каменных курганов той же группы. По форме могильных ям и деталям обряда погребения под каменными насыпями оказались тождественны прочим поволжским погребениям савроматов. Лишь в одном кургане (4), подобно тому, как это было в больших, под каменной насыпью не оказалось следов могильной ямы. При разборке насыпи И.В. Синицын обнаружил среди камней несколько больших плитообразных камней размером 1×0,60-0,70 м. Под камнями на древней поверхности найдено несколько мелких черепков от толстостенного сосуда, похожего на савроматские грубые горшки.

Небольшие каменные курганы имеют диаметр 8-10 м при высоте 0,40-0,50 м. Камень, из которого сделаны насыпи, — местный. Его выходы открыты в ближайших балках в 3–7 км от курганов.

В других курганных группах близ с. Горная Пролейка (урочища Ларин пруд и Бердеевская дорога) земляные курганы сочетаются с курганами, насыпи которых состояли из земли с камнем. В них И.В. Синицын обнаружил как основные (курган в урочище Бердеевская дорога), так и впускные (погребение 1 в кургане 1 в урочище Ларин пруд) погребения «скифского» времени.

По сведениям Б.В. Зайковского и Ф.В. Баллода[310], большие курганы из дикого камня, окруженные каменными кольцевидными стенами, т. е. аналогичные курганам группы «Царские могильницы», находились также в районе слободы Даниловка близ г. Камышин (рис. 53, 6). Их называли здесь «Белый Мар», «Крестовый Мар», «Каменная Батарея» и «Каменный Мар» или «Гришка Расстрижка». Еще В.А. Городцов относил их к скифскому времени по аналогии с некоторыми скифскими курганами Приднепровья[311]. Связь их с савроматами подтверждается находкой в кургане Белый Мар обломка песчаникового жертвенного блюда на ножках[312], характерного для савроматов Куйбышевского Заволжья и бассейна р. Бузулук.

Использование камня для сооружения савроматских курганов прослежено также в районе г. Элиста (рис. 53, 2–4). Так, например, в местности Бичкин-Булук поверхность кургана 12, насыпанного над савроматской могилой, была покрыта в центральной части камнями среднего и мелкого размера[313].

В восточных районах расселения савроматов мы значительно чаще, чем в Поволжье, встречаем курганы с каменными насыпями или насыпями, состоящими из земли и камня (рис. 53).

Таковы два кургана, стоящие рядом на возвышенности левого берега р. Жаксы-Каргала близ Актюбинска[314]. Один из них (2+), диаметром около 9 м и высотой 1,55 м, имел куполообразную земляную насыпь, которая была обложена камнями и плитами (рис. 47, 1). Плиты располагались рядами по всей поверхности, образуя как бы кольца. На вершине кургана была глубоко врыта в землю плита с вырезанным с обеих сторон знаком, напоминающим латинскую букву h. Сама насыпь состояла из слоев земли, смешанной с песком, которые чередовались со слоями из больших белых каменных плит, специально привезенных, как считал И.А. Кастанье, издалека, поскольку поблизости таких камней нет. Насыпь другого кургана (3+), диаметром всего 3 м при высоте 0,60 м, была конусообразной, сложенной из земли и покрытой по поверхности каменным панцирем. Все камни имели более или менее округлую форму, некоторые из них были грубо отесаны и напоминали человеческую голову (рис. 47, 2).

Близкую картину дал соседний могильник у с. Ак-Жар под Актюбинском. Там В.С. Сорокин отметил насыпи из мелкого колотого камня, но меньшей высоты, чем на р. Жаксы-Каргала[315]. Они представляли собой скорее каменные «наброски», среди которых известны и такие (курган 4), где камни расположены кольцеобразно, как у кургана 2+ на р. Жаксы-Каргала. К юго-востоку от Актюбинска курганы из земли с камнем обнаружены Б.Н. Граковым в верховьях р. Орь у с. Кум-Сай (курган 2). К северо-востоку они известны в могильнике у лога Урал-Сай на левом берегу р. Урал[316], где земляные насыпи покрыты своего рода панцирем из камней, в курганах у с. Аландское в верховьях р. Суундук[317] и в районе Челябинска (пос. Смолин). Камни входили в состав земляных насыпей или вместе с плитняком образовывали завалы в центре и нечто вроде кольца по периферии.

К северо-западу от Актюбинска отдельные каменные курганы известны среди массы земляных курганов на р. Урал близ Оренбурга. Так, например, в группе Маячная Гора у пос. Благословенский курган 2 имел земляную насыпь, обложенную по всей поверхности панцирем, состоявшим из двух слоев мелкого известнякового плитняка.

Аналогичную картину мы видим на р. Илек в курганах, расположенных на территории колхоза «Заря». Здесь нет настоящих каменных курганов. Они состоят в основном из земли, часто с большим включением мелкой гальки, которую брали из местного грунта или ближайших речек. Однако и здесь земляные насыпи часто покрыты каменными панцирями. Они покрывали или почти весь курган (рис. 31, 1) или, что бывало чаще, образовывали широкое кольцо по периферии кургана, начиная с его подножия (рис. 20, 1; 25; 29, 1; 48, 1).

Широкое использование камня для погребальных сооружений савроматов Приуралья составляет отличительную черту этой области по сравнению с Поволжьем.

Каменные курганы хорошо известны и в соседних к востоку от Урала областях Казахстана. Распространение памятников савроматской культуры на этой территории еще недостаточно изучено. В настоящее время можно указать в этом районе одну курганную группу с каменными насыпями савроматского или раннесарматского времени. Это курганы Кос-Оба или Караган-Оба в верховьях р. Тобол близ бывшего пос. Адамовский (ныне совхоз «Приречный») Кустанайской обл.[318] Насыпь одного из курганов ближе к вершине была обложена двойным кольцом из крупных неотесанных камней, третье кольцо из таких же камней шло по основанию кургана. Как мы видим, строение насыпи этого кургана полностью соответствует строению насыпи кургана 2+ на р. Жаксы-Каргала (рис. 47, 1).

Каковы же основные признаки савроматских погребений? Как отмечено в первой главе, П.Д. Рау первый выделил из среды памятников скифского времени особую группу погребений Поволжья, назвав ее савроматской[319]. Основным признаком этой группы П.Д. Рау считал господствующий обряд трупоположения в простых прямоугольных или удлиненных ямах с покрытием из хвороста или плах, где покойники лежали в вытянутом положении на спине головами на запад, реже на восток, и где часто правая рука покойника находилась на нижней части живота. В качестве заупокойной пищи в могилы клали расчлененные и обезглавленные туши овцы, части туши лошади и коровы. Основной инвентарь этих могил по общему облику близок скифскому: акинаки, бронзовые наконечники стрел, вещи в зверином стиле, большие бронзовые зеркала, удила, псалии и другие предметы конского убора, грубая лепная посуда, напоминающая посуду скифов Северного Причерноморья.

Основные особенности погребального ритуала савроматов характеризовал и Б.Н. Граков[320]. Если П.Д. Рау стремился, прежде всего, выделить на четко ограниченной территории памятники скифского времени, заметно отличающиеся от северочерноморских памятников того же периода и впервые определенные им как савроматские, то Б.Н. Граков ставил своей целью уяснить особенности наиболее раннего этапа развития сарматских племен Поволжья и Приуралья, когда ярко проявлялись сильные пережитки матриархата у сарматов.

В моем исследовании погребального обряда савроматов особое внимание обращено на те черты, которые дают возможность в пределах одной культуры выделить ее локальные особенности, чтобы в дальнейшем попытаться объяснить, чем вызваны эти особенности и что они отражают. Всю территорию расселения савроматов я разделяю на десять отдельных районов: 1) бассейн рек Дон и Маныч; 2) степи Калмыкии, Астраханского правобережья Волги и междуречья Кумы и Терека; 3) междуречье Дона и Волги; 4) Южное Заволжье (степи между реками Ахтуба и Большой и Малый Узени); 5) левобережье Волги от Волгограда до с. Быково; 6) левобережье Волги к северу от бассейна р. Еруслан до бассейна рек Большого и Малого Иргизов; 7) степи между Куйбышевом и Уральском, включая и Самарскую луку (главным образом бассейн рек Самара и Бузулук); 8) бассейн рек Илек и Орь; 9) бассейн р. Урал между Оренбургом и Орском; 10) северо-восток Южного Приуралья (к северу от верховьев р. Суундук, главным образом южная часть Челябинской обл.). Несмотря на различную степень изученности савроматских памятников того или иного района, различное соотношение отдельных черт погребального обряда в каждом из таких районов позволяет отметить ряд локальных своеобразий.

Согласно предложенной выше хронологии, я анализирую погребения VIII–IV вв. до н. э. За этот довольно длительный период, охватывающий половину тысячелетия, не могло не произойти определенных изменений в обычаях савроматов, даже в погребальном обряде, которому особенно свойственны консерватизм и традиционность. Анализируя погребальный обряд, я особо отмечаю те явления, которые по большей части возникли в начале формирования савроматской культуры, но нашли свое полное развитие на последующем этапе истории сарматских племен, когда они стали расселяться по всему югу Восточной Европы.

На обширной территории, занятой родственными племенами, которые мы объединяем под общим названием савроматов, известно несколько типов могил: I) узкие прямоугольные или продолговатые[321]; II) небольшие, но широкие прямоугольные; III) большие квадратные или приближающиеся в плане к квадрату; IV) овальные и круглые; V) могилы на древнем горизонте без грунтовых ям; VI) могилы с камерами (подбои и катакомбы).

Процентное соотношение различных типов могил по хронологическим группам видно по таблице 2.

Таблица 2.

Наиболее распространен первый тип могильных ям — узкие с прямыми углами или округлыми концами, с параллельными или слегка выпуклыми продольными сторонами (рис. 2, 7; 3, 1, 2; 7, 1б; 13, 3; 39, 5; 47, 3). Длина их колеблется от 1,40 до 2,40 м, ширина — от 0,60 до 0,90 м, глубина от 0,65 до 2 м[322]; очень редко они углублены до 2,30 м. Могилы такой формы характерны преимущественно для впускных погребений и чаще всего содержат скромный погребальный инвентарь. К этому же типу надо отнести все неглубокие могилы, впущенные в насыпи более древних курганов, в которых контуры могилы не заметны, но во всех случаях, когда можно было проследить остатки деревянных перекрытий, последние имели форму узких могил. Такие могилы (рис. 2, 4–6; 3, 5, 7; 6, 4–7; 8, 5; 46, 2) характерны для всех областей савроматского расселения (рис. 54) и чаще всего отражают явления социального порядка: в большинстве подобных захоронений почти нет вещей, а сами могилы редко оборудованы деревом. Довольно часто встречаются безынвентарные погребения на глубине 20–40 см от современной поверхности.

Часто мелкие могилы в насыпи связаны с погребениями детей. Тогда в них обычно встречается и погребальный инвентарь.

Впускные погребения в узких могилах, как в насыпи, так и в грунте, часто связаны с центральным погребением. Эта связь, если могилы относятся к одному времени, носит родственный или социальный характер.

Узкие могилы были господствующей формой погребальных сооружений переходного и самого раннего времени савроматской культуры на всей территории ее распространения. В этот период они почти всегда впущены в насыпи курганов эпохи бронзы, что, как мне кажется, не случайно — это явление отражает генетическую связь ранних савроматских племен с более древним населением степей Поволжья и Южного Урала.

Небольшие широкие прямоугольные могилы были также весьма распространены по всей территории расселения савроматов (рис. 3, 3; 7, 9; 10, 2; 12, 5; 23, 2; 36, 1; 47, 12; 51, 5). Они пока неизвестны лишь в бассейне р. Маныч и между реками Кума и Терек, где открыто всего несколько погребений савроматского времени в более древних курганах. Такую форму обычно имеют основные могилы, над которыми насыпали невысокий курган; такие же могилы довольно часто бывают и впускными. Их размеры: длина от 1,50 до 3 м, ширина от 1 до 2 м; глубина в среднем от 1 до 2 м, реже до 3 м. Изредка встречаются могилы менее 1 м глубиной, иногда по соотношению продольных и поперечных сторон они в плане приближаются к квадрату. Стенки могил обычно делали отвесными, углы четко выражены или скруглены. В Поволжье и Приуралье известны могилы, у которых стенки расширялись ко дну, образуя нечто вроде полуподбойчиков. Таковы могилы в кургане 16 группы «Три брата» и в кургане 16 могильника Бичкин-Булук у г. Элиста (рис. 12, 5)[323]. Подобные полуподбои встречались и у могил других типов и в них обычно положены части туш жертвенных животных (рис. 22, 1). Обнаружены они и в Приуралье (в группе Мечет-Сай, у сел Новый Кумак и Аландское). Иногда широкие могилы по концам бывают настолько округлены, что их можно было бы отнести к группе овальных могил, от которых они отличаются выдержанной параллельностью продольных стенок (рис. 8, 4).

Среди могил есть и такие, которые имеют уступы или заплечики вдоль стенок. Могила этой формы обнаружена М.Г. Мошковой в кургане 6 (могила конюха) раннего V в. до н. э. Ново-Кумакского могильника[324]. Заплечики шириной от 0,30 до 0,60 м шли по продольным стенкам могилы выше ее дна на 60–70 см. Здесь мы сталкиваемся с наиболее ранним случаем сарматского погребения в могиле с заплечиками, которые становятся весьма распространенными в пору развития прохоровской культуры в Поволжье и в Приуралье.

В могилах описанных двух типов хоронили рядовых савроматов. Это была в целом социально однородная масса населения, хотя среди погребений можно различить более бедные и более богатые. Они нейтральны в отношении времени и территории — мы встречаем их повсюду, где жили савроматы.

Обширные квадратные или приближающиеся в плане к квадрату могилы также встречаются повсюду, но в небольшом количестве. Обычно они очень глубоки, оборудованы деревом и содержат богатый набор инвентаря, если могила уцелела от разграбления, а среди них много ограбленных в древности. В них, конечно, похоронены наиболее знатные представители савроматов. Это особенно подтвердилось нашими раскопками группы больших курганов в урочище Пятимары на р. Илек, где таких могил, по данным раскопок на сегодняшний день, — больше всего (рис. 54).

Размеры больших квадратных могил: длина от 3,20 до 8 м, ширила от 2 до 6 м, глубина от 2 до 4 м. Они были единицами известны в Поволжье уже в переходное время, о чем свидетельствуют раскопки А.А. Спицына у станции Лебяжья (рис. 2, 2). Их число увеличивается по мере усиления общественного расслоения (рис. 5, 2; 7, 4а; 8, 6) и выделения военно-родовой и жреческой аристократии. Наибольшее количество их появилось в V в. до н. э., т. е. во время расцвета савроматской культуры. Именно тогда были сооружены знаменитый Блюменфельдский курган А 12 в Поволжье (рис. 11А, 1), покровские и другие богатые курганы на р. Илек (рис. 18, 3; 20, 2; 23, 1; 25; 29, 1; 30, 1; 31, 1). Здесь, на р. Илек, их сооружали и в IV в. до н. э., к которому относится самая огромная савроматская грунтовая могила размером 6×8 м в кургане у хут. Веселый I близ с. Ак-Булак. В IV в. до н. э. их было больше в Южном Приуралье, чем на Волге (рис. 40, 1; 45, 5).

Все эти могилы объединяет, как я уже отмечал, их квадратная в плане форма, устройство сложных надмогильных сооружений, чаще всего из дерева, реже из камня, и богатство инвентаря. Но в оборудовании этих могил, в отдельных деталях обряда много различий то социального, то территориального порядка, связанных с родо-племенными подразделениями савроматского общества.

Овальных и круглых могил известно несколько меньше, чем больших квадратных (рис. 54). Они встречены в небольшом количестве в Заволжье, в бассейне р. Еруслан, остальные же находятся в Оренбуржье, по рекам Илек и Урал (рис. 22, 1; 41, 3; 44, 1). Овальные могилы в плане имеют эллипсоидную или яйцевидную форму. Почти все они основные.

Их размеры: длина от 1,85 до 3,35 м, ширина от 1,10 до 2,70 м, глубина от 0,85 до 3,70 м. Овальные могилы значительных размеров содержали богатые погребения и большинство их ограблено. Некоторые из овальных могил по своей форме приближаются к широким прямоугольным могилам, другие — к круглым. Последние известны нам преимущественно в бассейне рек Бузулук и Урал (курган Елга у с. Преображенка, курганы у с. Осьмушкино и в урочище Бердинская гора). Одна круглая могила обнаружена в четвертой курганной группе у с. Визенмиллер (Луговое) на р. Еруслан (курган 7). Все круглые могилы основные; их диаметр колеблется от 1,10 до 2 м и более при глубине 1,20-2,50 м. В целом этот вид могил остается не вполне ясным, ибо основные сведения о круглых могилах мы получаем из кратких описаний дореволюционных исследователей, к которым не приложены чертежи. О том, что такие могилы появились очень рано, свидетельствуют исследования В.С. Сорокина под Актюбинском в 1955 г. (рис. 3, 8). Круглую могилу в кургане 2 Акжарского могильника я склонен отнести еще к переходному времени. Видимо, могилы этой формы не были особенно распространены у савроматов и использовали их преимущественно в Южном Приуралье.

Дореволюционные исследователи отмечали еще один вид погребений в южноуральских районах — погребения на материке или в очень небольших углублениях, сделанных в почвенном слое. Такие погребения отмечал Ф.Д. Нефедов у с. Преображенка на р. Бузулук (курган 3, раскопанный в 1888 г.) и у станицы Павловская на левом берегу р. Урал (курганы 3 и 4, раскопанные в 1888 г.)[325]. И.П. Горизонтов открыл их близ Саратова[326], а В.Н. Тевяшов — у слободы Владимировская на левобережье Дона (курган 5)[327]. Но особенно характерны они для района Челябинска, как показали раскопки Н.К. Минко в 1906–1909 гг.

В ряде случаев можно было бы сомневаться в том, этого ли вида обнаружены захоронения, так как старые исследователи не всегда разбирались в устройстве кургана и могли принять впускные могилы за «погребения на материке». Однако новые раскопки в Заволжье и Оренбуржье показали, что для определенной группы савроматского населения характерны были именно подобные захоронения. В Зауральском районе и на р. Бузулук наряду с трупоположением применяли и трупосожжение или частичное обожжение покойников, лежащих на материке или в неглубоких ямах под курганной насыпью. Захоронения сожженных покойников на материке открыты за последнее время И.В. Синицыным в Молчановской группе в низовьях р. Еруслан[328]. На Урале этот обряд отметили Д.И. Захаров у с. Сара (1928 г.), М.Г. Мошкова в кургане 1 первого Аландского могильника[329] и В.С. Стоколос у с. Варна в южной части Челябинской обл. (рис. 36, 2)[330]. Подробнее на этом обряде я остановлюсь ниже. Захоронения трупоположений на древнем горизонте у савроматов, живших по р. Илек, твердо установили наши раскопки богатых курганов в группах Тара-Бутак и Пятимары I (рис. 17, 1; 26, 2). Обычно над такими погребениями возводили деревянные конструкции в виде рамы, сруба или шатра, имитирующие наземные жилища. Погребения на горизонте принадлежат к наиболее редкой форме савроматских захоронений. Отмечены они почти повсюду, но все же их больше в Приуралье; обычны они и для челябинской группы подкурганных погребений V–IV вв. до н. э. (рис. 54). Некоторое увеличение количества погребений на горизонте среди савроматских погребальных памятников IV в. до н. э. в Оренбургской обл. следует отнести за счет влияния обряда челябинской группы.

Наконец, остановимся на шестом типе могил савроматов — подбойных или катакомбных (рис. 54). Обычно сарматские могилы с земляными камерами, устроенными под одной из продольных стенок могильного входа, называются подбоями. Думаю, что этот термин вполне удачен для названия сарматских могил последних веков до нашей эры и особенно первых веков нашей эры, когда у сарматов могилы с небольшими боковыми нишами (подбоями) были одной из наиболее распространенных форм погребальных сооружении. Камерные могилы савроматской и прохоровской культур отличаются от описываемых большими размерами и различным расположением входных ям по отношению к камере. Принципиально они ничем не отличаются от скифских катакомб.

Выделенные Б.Н. Граковым три типа скифских катакомб[331] соответствуют тем же трем типам могил на савроматской территории; как в Скифии, так и здесь, их число резко увеличивается только в IV в. до н. э. Правда, в Поволжье и Южном Приуралье с этого времени господствующее место занимает лишь первый тип. Кроме того, они развиваются здесь не в сложные подземные сооружения, которые мы наблюдаем в царских курганах Скифии, а в могилы с относительно неширокими подбоями по продольной стене входной ямы. Для них первый тип савроматских катакомб послужил исходным типом (рис. 20, 4; 31, 2, 3; 41, 1; 42, 1, 2; 43, 1, 2; 46, 1; 48, 1). Большие входные ямы иногда снабжены ступеньками со стороны, противоположной входу в камеру также обычно большого размера. Пол ее часто находится ниже пола входной ямы. Камера — овальная, полукруглая, в виде сегмента круга или прямоугольная — имеет сводчатый потолок и равна по длине входной яме или длиннее ее. В некоторых могилах устроены очень небольшие ниши, углубленные ниже пола обширных входных ям. Обычно удавалось проследить, что вход в камеру закрывали деревом (хворостом, кольями, березовыми кругляшами), реже каменными плитами.

Катакомбы первого типа могут быть ориентированы и в широтном и в меридиональном направлениях.

Наиболее древними катакомбами первого типа являются две могилы, обнаруженные И.В. Синицыным в Заволжье у с. Максютово (курган 2, погребение 6) на р. Кармелюк в бассейне рек Большой и Малый Иргизы Саратовской обл. и в юго-восточной группе Бережновского могильника на р. Еруслан (курган 4, погребение 3, рис. 3, 4)[332]. Обе могилы устроены совершенно одинаково: сегментовидные подбои, равные по длине входным ямам, вырыты в их северных продольных стенках. В обоих случаях покойники лежали в скорченном положении головами на восток. Эти могилы относятся еще к переходному времени и не имеют прямой связи с развитием сарматского катакомбно-подбойного обряда захоронений. Вероятно, это пережитки обряда катакомбно-полтавкинской культуры Нижнего Поволжья.

С начала V в. до н. э. катакомбы появляются на р. Илек, где их следует считать совершено новым типом могил. Они обнаружены нами в урочищах Мечет-Сай и Пятимары I. К первому типу здесь относится могила 2 кургана 4 группы Пятимары I, вырытая в виде большой квадратной ямы, закрытой деревом и камнями, с небольшим подбоем, идущим глубже входной ямы вдоль ее северной стенки (рис. 31, 3). Следовательно, подбой имел здесь широтное направление. Эта могила представляет собой как бы неразвитую форму катакомбной могилы, в которой для погребений использовались и входная яма, и подбой. Такой вариант катакомбы был известен и в IV в. до н. э. — в могильнике Алебастровая гора (курган 4, рис. 41, 2) и в кургане на 14 км ж.д. Орск — Ново-Аккермановка[333], — но уже с меридиональной ориентировкой могилы. Широкие прямоугольные входные ямы переходили в небольшие подбои во всю длину входной ямы, причем в последнем случае погребенный лежал частично на дне подбоя, частично на дне входной ямы.

Но уже в V в. до н. э. одновременно существовали также и вполне развитые по форме катакомбы первого типа — с большой камерой и со ступеньками во входной широкой яме прямоугольной формы с меридиональной ориентировкой. Такова впускная могила 1 того же кургана 4 группы Пятимары I (рис. 31, 2) и могила 3 в кургане 2 соседнего Мечетсайского могильника (рис. 20, 4). Этот вариант катакомбной могилы в IV в. до н. э. распространяется по всему Южному Приуралью, появляется в совершенном виде на р. Бузулук, как показали наши раскопки кургана в урочище Лапасина (рис. 42, 1, 2; 43, 1, 2), и в Заволжье. Одна из наиболее ранних савроматских катакомб Заволжья — погребение 2 в кургане 5 у с. Фриденберг (Мирное), исследованное П.С. Рыковым[334]. В дневнике раскопок могила не совсем ясно описана: она состояла из входа, ступени и камеры, устроенной с северной стороны могилы, т. е., вероятно, все сооружение имело широтное направление (ориентировку П.С. Рыков не указал). Столь же ранняя катакомбная могила в северо-восточной группе у станции Сайхин (курган 1, основная могила)[335] имела овальный входной колодец, ориентированный по линии юго-запад — северо-восток; подбой был сооружен в продольной северо-западной стенке колодца.

Остальные поволжские катакомбно-подбойные могилы первого типа относятся ко времени не ранее второй половины IV в. до н. э.

Второй тип катакомбных могил представлен могилами, у которых входная яма (дромос) и камера расположены по продольной оси могилы, т. е. катакомба служит продолжением входной ямы и устроена под ее короткой стеной. Наиболее ранняя могила этого типа пока известна лишь по раскопкам В.П. Шилова у с. Ново-Никольское на левом берегу Волги (рис. 52, 7). Могила ориентирована в широтном направлении; дно ее дромоса постепенно снижается и переходит в дно катакомбы, сооруженной в узком западном конце дромоса; продольная ось длинной катакомбы несколько отклоняется к юго-западу; на дне ее погребен воин, обращенный головой на запад, а ногами — к устью катакомбы.

Катакомбы этого типа, обнаруженные И.В. Синицыным у с. Калмыково на правом берегу р. Урал, южнее г. Уральск (курган 2, курган 3, погребение 2)[336] и нами в кургане 2 Мечетсайского могильника с меридиональной ориентировкой (рис. 20, 1), относятся к несколько более позднему времени развитой прохоровской культуры.

Катакомбы третьего типа имеют длинный, меридионально расположенный дромос, в узком конце которого и перпендикулярно ему сооружена камера. Пока нам известны всего две могилы этого типа: обе относятся к V в. до н. э. и обнаружены нами на р. Илек. Одна из них открыта в кургане 2 Мечетсайского могильника вместе с катакомбой первого типа (рис. 20, 3), что позволяет связать их с одним семейно-родовым коллективом. Ее дромос, ориентированный с северо-запада на юго-восток, был завален крупными камнями и плитами, а вход в просторную почти овальную камеру заложен хворостом. На дне катакомбы была погребена женщина головой на юго-запад, т. е. перпендикулярно продольной оси дромоса.

Вероятно, так же была устроена большая, ограбленная и разрушенная катакомба в кургане 6 могильника Пятимары I (могила 3, рис. 29, 1; 30, 2). Ее длинный и широкий дромос, ориентированный в широтном направлении, в западном конце заканчивался камерой, которая обвалилась. Пол дромоса имел уклон к камере и был отделен от нее ступенькой. Эта ступенька позволила определить форму камеры на дне и ее направление. Она имела прямоугольную форму и была ориентирована в меридиональном направлении. Ее длина соответствовала ширине дромоса, т. е., по-видимому, погребенный (кости человека были нарушены и по большой части выброшены) лежал головой на юг.

Вопрос о происхождении савроматских катакомб, как, впрочем, и скифских, остается открытым. По имеющимся данным можно считать, что они появились раньше в Приуралье, чем в Поволжье. Может быть, они возникли в среде савроматов степного Приуралья? Сама идея сооружения подземной камеры со входом могла родиться под влиянием больших грунтовых прямоугольных могил с деревянным перекрытием и специально устроенным входом-дромосом, который позволял последовательно, совершать захоронения родственников в одном и том же погребальном помещении. Подобная могила нам известна в мечетсайском кургане, где обнаружены савроматские катакомбы всех трех типов (рис. 20, 1, 2). Это основная могила кургана; она была прямоугольной формы, ее перекрывал плоский накатник из бревен. К западному углу могилы примыкал длинный дромос, также перекрытый деревом. Он шел от подножья первоначальной насыпи кургана с уклоном в сторону погребального помещения и был отделен от него вертикально стоящими плитами. Через этот дромос в могиле последовательно, совершили три захоронения, судя по различной толщине темной утоптанной земли под тремя костяками, лежавшими на дне погребального помещения (рис. 20, 2).

Второй вариант подобного же устройства могилы представляет центральная могила IV в. до н. э. с диагональным положением погребенного в кургане 2 соседнего могильника группы Близнецы (рис. 45, 5). Вход грушевидной в плане формы был устроен с северной стороны большой квадратной могилы.

Описанные могилы, особенно мечетсайская, очень похожи на катакомбы третьего типа. Ведь в принципе это одно и то же — подземная камера, соединенная с дромосом; только вместо земляного сводчатого потолка ее перекрывали деревянным потолком, и понятно почему: большую катакомбу было трудно и опасно рыть в грунте.

Итак, можно думать, что катакомбы второго и третьего типов могли возникнуть у савроматов Приуралья самостоятельно. Устройство полуподбойчиков практиковалось савроматами при сооружении грунтовых могил различных форм, о чем я уже писал выше. Это также могло привести к самостоятельному сооружению катакомб первого типа или к тому, что они легко восприняли идею сооружения подбойных могил этой формы со стороны.

Несмотря на различную степень изученности савроматских памятников отдельных районов Поволжья и Приуралья, соотношение могил различных форм показывает (рис. 54), что погребальный обряд савроматов степного Поволжья отличался от погребального обряда в Приуралье. В самом Поволжье приблизительно одна и та же картина вырисовывается в степях Калмыкии и в бассейне р. Ахтуба, а в Приуралье — в бассейнах среднего течения р. Урал, рек Илек и Орь. Челябинская группа отличается от них бо́льшим процентом могил на древнем горизонте, а также полным отсутствием круглых грунтовых могил и катакомб.

Различные виды оборудования погребальных помещений и надмогильных сооружений обычно не связаны с какой-либо определенной формой могилы.

На дно могил клали подстилки из органического материала. Зачастую они бывают полностью истлевшими, и исследователи далеко не всегда могут их заметить. Иногда заметен лишь темный тлен, возможно, сгнивших кошмы, войлока, ткани и пр. Дно могилы устилали корой (лубом) и деревом, по тлену которого не всегда можно определить, что это было, — плахи, доски или кора. Однако чаще всего дно покрывали травой (кугой, осокой или камышом), хворостом и корой. Это прослежено и в Поволжье, и в Приуралье. В кургане у с. Покровка на р. Илек дно могилы было смазано глиной и покрыто толстым слоем «белой пыли», которая, вероятнее всего, представляет собой тлен от травы, имеющий в могилах обычно белую окраску.

В некоторых могилах у стен сохранился древесный тлен, свидетельствующий о практике обшивки стен могил деревом. Не всегда по тлену можно точно установить характер такой обшивки, но в ряде случаев удалось проследить, что стены были обложены корой, тонкими дощечками, камышом, ветвями тальника или осокоря. Хворост, трава и камни использовались для закладки могил сверху еще до сооружения деревянного перекрытия, если его вообще устраивали. Этот же материал, включая сюда изредка каменные плиты, доски, колья и кругляки, шел на закрытие входа в катакомбу или подбой. Закладка или засыпка могилы камнями чаще всего встречалась в могилах Южного Приуралья (рис. 53), и в этих случаях, как правило, деревянного перекрытия нет. Вероятно, почти все могилы имели плоское деревянное перекрытие, остатки которого прослежены во многих могилах. В ряде случаев в могилах не сохранилось древесного тлена, но такие признаки, как раскрытый рот у некоторых костяков, рыхлость могильной засыпки, говорят о том, что довольно продолжительное время в могиле имелась пустота, обусловленная наличием перекрытия. Сохранившиеся остатки перекрытия состоят из плах, бревенчатого накатника, досок, нетолстых кругляков, лежащих обычно поперек могилы, редко — вдоль, иногда в два слоя — вдоль и поперек могилы. Как правило, деревянные плахи, бревна клали на края могил, которые служили им основной опорой. Встречены и более легкие перекрытия из коры, хвороста, веток лозы или ивы, березы и тополя, камыша и травы.

Более сложные плоские перекрытия обнаружены в богатых больших могилах (рис. 53). Плоская крыша над могилой в Блюменфельдском кургане А 12 состояла из деревянных плах, покрытых корой; сверху этот деревянный потолок был засыпан тонким слоем земли, а затем покрыт травой. В другой могиле, у с. Харьковка (курган Б 4), на деревянном перекрытии сохранились куски тонкой глиняной обмазки. Для таких крыш применяли и деревянные подпорки, но довольно редко. Мне известно всего три случая столбовой конструкции перекрытий (рис. 53, 4, 8, 17).

В Поволжье наиболее грандиозные деревянные перекрытия обнаружены В.П. Шиловым в больших курганах у г. Ленинск на р. Ахтуба. В кургане 5 огромная могила была перекрыта мощным дубовым накатником, который лежал на могильном выкиде и выходил далеко за пределы верхних контуров могилы. Этот накатник с узких сторон был ограничен рядом толстых столбов, вбитых в насыпь и грунт (по 9 столбов с каждой стороны). На дне могилы близ стенок врыты 10 столбов, на которые опирались пять поперечных перекладин, поддерживавших тяжелый накат над могилой. На нем лежала куча камней. На всем накате и далеко за его пределами на древнем горизонте был уложен толстый слой камыша, образовавший в плане прямоугольник размерами 15×20 м. Устройство, близкое этому, было обнаружено и в соседнем большом кургане 6, где слой сгнившего камыша, перекрывая огромный накатник, покрывал площадь 7×15 м. Использование камыша и травы для закладки перекрытия вообще типично для поволжских савроматов, а в такой форме, как это наблюдается в курганах у г. Ленинск, обнаружено В.П. Шиловым также на р. Ахтуба у 15 поселка (курган 1), где мощный слой камыша перекрывал основную могилу рубежа V–IV вв. до н. э. и распространялся далее под насыпью кургана, занимая площадь 11×17 м.

В кургане 5 у пос. Бердский близ Оренбурга по углам небольшой могилы были найдены куски дерева толщиной в руку, по-видимому остатки кольев, воткнутых в качество подпорок деревянного перекрытия, провалившегося на дно могилы[337]. Такую же картину наблюдал Б.Н. Граков в кургане 1 Алебастровой горы: в могиле 2, с остатками конского костяка, в двух углах сохранились дубовые столбы. Сложное покрытие было устроено над погребением с коллективным сожжением на древнем горизонте у с. Сара, очевидно, после того, как кострище уже остыло. Оно имело в плане эллипсоидную форму и было направлено с севера на юг, занимая площадь около 10 кв. м. Покрытие состояло из бересты и нетолстых стволов березы, расколотых пополам; дерево и кора были настланы в несколько рядов над слоем чистой, почти без углей, золы. В зольном слое находились остатки сожженных покойников и богатый набор вещей рубежа VI–V вв. до н. э.[338]

В кургане 6 Ново-Кумакского могильника плоский деревянный настил из досок и плах, уложенных, кажется, в два слоя на древнем горизонте (плахи шли продольно и поперечно) занимал площадь 5–6×9-10 м, закрывая главную могилу воина и связанную с ней могилу зависимого от него лица («конюха»)[339].

На р. Илек плоские перекрытая, выходившие далеко за пределы могильных ям, были обнаружены также преимущественно и богатых погребениях. На территории колхоза «Заря» в могильниках Тара-Бутак и Пятимары I они сочетались с надмогильными сооружениями типа срубов (см. ниже). В акбулакском кургане раннего IV в. до н. э. огромная грунтовая могила была перекрыта накатником из двух сплошных рядов «еловых» бревен, уложенных в противоположных направлениях; концы бревен уходили под насыпь, т. е. за пределы могильной ямы. Накатник был покрыт толстым слоем широколиственного растения вроде рогоза[340].

Покрытие большой площади кургана корой, травой или тростником прослежено нами и в больших курганах могильника Пятимары I.

На р. Орь около пос. Матвеевский перекрытия могил и древний горизонт вокруг могилы на большой площади устилались слоем хвороста (рис. 48, 1). Несмотря на использование различного легкого растительного материала (трава, камыш, хворост, кора), на огромной территории от р. Ахтуба до р. Орь савроматы применяли фактически один и тот же прием устройства покрытий над могилами.

Это единство хорошо прослеживается и в привычке сооружать деревянные постройки над могилами богатых и знатных людей (рис. 53). Хотя вследствие плохой сохранности дерева или несовершенства методики раскопок они не всегда были хорошо прослежены, зафиксированы и поняты различными исследователями, можно определенно сказать, что они имели различную форму.

Наиболее ранней из деревянных конструкций является конструкция в кургане переходного времени, исследованного И.П. Горизонтовым близ Саратова[341]. Судя по не совсем ясному описанию И.П. Горизонтова, для погребенного не вырыли грунтовую яму, а лишь зачистили до грунта площадку, куда и был положен покойник. Вокруг него был сооружен квадратный венец из дуба, ориентированный углами по странам света; выше над ним было уложено еще три венца из дерева так, что образовался сруб, засыпанный затем землей.

В междуречье Дона и Волги нам известно еще одно деревянное сооружение, устроенное на древнем горизонте. О нем сообщил В.Н. Тевяшов, раскопавший курган 5 у слободы Владимировская Острогожского уезда[342]. Над остатками погребения V в. до н. э. был уложен один дубовый венец, на котором покоился сплошной деревянный помост. В плане это сооружение имело почти квадратную форму (5×5,5 аршин) и было ориентировано сторонами по странам света. Концы бревен крыши значительно выступали за углы венца.

Иную картину мы видим в Саратовском Заволжье. Здесь, вокруг савроматских могил у сел Усатово (Экхейм) и Боаро (Бородаевка), П.Д. Рау обнаружил на древнем горизонте интересные деревянные сооружения в виде квадратной рамы без крыши[343].

В усатовском кургане F 13 такое деревянное сооружение почти квадратной формы (2,60×3 м) было сложено из березовых бревен диаметром до 30 см, концы которых выступали за постройку (рис. 7, 1). Бо́льшая часть бревен лежала рядом друг с другом, но некоторые сохранились одно на другом. Вероятно, сооружение первоначально имело форму сруба, затем развалившегося. Постройка ориентирована углами по странам света. Продолговатая узкая могила, расположенная по диагонали сруба, была смещена к югу от центра сруба. Над северным краем могильной ямы, т. е. в центре сруба-ограды, в насыпи кургана сохранился вертикальный дубовый столб диаметром 20 см. Он, может быть, поддерживал легкое перекрытие этой постройки, хотя никаких следов такого перекрытия не было отмечено.

В другом усатовском кургане (F 14) на древней поверхности лежали остатки деревянной квадратной рамы со сторонами 4 м. Каждая сторона рамы, ориентированной по странам света, состояла из трех-четырех березовых жердей диаметром 15 см (рис. 7, 4). Внутри этой рамы никаких следов погребения или могильной ямы не было. В кургане F 23 у с. Боаро (Бородаевка) рама имела те же размеры (4×4 м) и была также ориентирована сторонами по странам света. Каждая из сторон состояла из четырех березовых жердей толщиной 15 см. Все они лежали на древней поверхности, а концы их перекрещивались. Внутри этого сооружения была ограбленная широкая прямоугольная могила. Почти тождественно сооружение над могилой раннего VI в. до н. э. в группе Лапасина у с. Любимовка на р. Бузулук (рис. 8, 2). Квадратное сооружение со сторонами 6 м, ориентированными по странам света, стояло на мощном могильном выкиде. Оно состояло из дубовых плах и стволов со срубленными сучьями. Большинство их лежало параллельно друг другу в направлении с севера на юг, а по краям все сооружение было заключено в квадратную раму. В центре, где располагалась могила и перекрывавшая ее более обширная грабительская яма, был разрыв. Вероятно, вначале бревна перекрывали всю площадь, так как они примыкали к краям ямы, а несколько обломков бревен попали в могилу и грабительскую яму. Все это сооружение было подожжено, обуглилось и благодаря этому довольно хорошо сохранилось.

По аналогии с любимовским курганом можно предположить, что и в бассейне р. Еруслан над могилами с сожжением на древнем горизонте (с. Молчановка, группа II, курган 2, погребение 3; курган 5)[344] и над грунтовыми могилами с мощными кострищами вокруг могилы с остатками обгорелых бревен и жердей (с. Бережновка, южная группа, курган 5, погребение 9; с. Бережновка II, курган 16; с. Потемкино, курган 1)[345], а также и в Саратовском Заволжье в курганах с подобными же кострищами на древнем горизонте (с. Усатово (Экхейм), курган F 19)[346] не просто разводили костер, а поджигали подобные деревянные сооружения.

На р. Бузулук нам известно деревянное сооружение другого вида. Оно было устроено в насыпи или на древнем горизонте кургана Елга у с. Преображенка[347]. Здесь круглую грунтовую могилу обрамлял кольцеобразный бревенчатый накат, диаметр которого равнялся 20 саженям.

Погребальную постройку другого типа, но также включавшую круглую деревянную конструкцию, мы обнаружили в кургане 2 Тарабутакского могильника (рис. 18, 2). Большая квадратная могила жрицы была перекрыта плоским накатником из березовых бревен и плах, положенных вдоль и поперек могилы. Вокруг могилы и над ней до сооружения насыпи бревна были положены так, что образовали два концентрических круга с внутренним диаметром 4–5 м и наружным — 5,20-5,70 м. Эту круглую конструкцию обрамляли бревна, положенные в основном в направлении с запада на восток и с севера на юг: бревна частично лежали друг на друге, частично перекрывали круглое сооружение, образуя нечто вроде квадратного сруба размерами приблизительно 6×6 м, со сторонами, ориентированными по странам света. Под тяжестью насыпи это сооружение развалилось и расплющилось, оставив слой дерева толщиной до 15 см.

В соседнем кургане 3 с погребением жрицы на древнем горизонте сооружение из березовых бревен или горбылей также сплющилось и деформировалось под тяжестью земли. Плохая сохранность дерева позволила лишь проследить направление отдельных бревен и контуры всего сооружения, которое имело форму прямоугольника со сторонами 6,8×9 м (рис. 17, 1). Все сооружение выглядит, как плоский настил над погребением. Вряд ли бревна «настила» были положены непосредственно на погребенную и инвентарь. Скорее всего, первоначально это была прямоугольная непрочная постройка, рухнувшая под тяжестью земли.

Настоящая форма сруба, судя по описанию И.А. Кастанье, была придана деревянному сооружению, обнаруженному в насыпи Покровского кургана 1 над грунтовой могильной ямой[348]. Сруб в виде правильного четырехугольника, толщина стен которого достигала около 1 аршина, был сложен, вероятно, на древней поверхности из громадных бревен, лежащих друг на друге несколькими рядами. Стены были укреплены столбами, врытыми вертикально на расстоянии 1 аршина друг от друга. Это сооружение покрывала крыша, на которой был зажжен костер. Еще до сооружения земляной насыпи, когда костер уже потух, деревянная постройка была прикрыта сверху слоем камыша и травы, которые лежали над слоями угля и не подверглись действию огня.

Весьма интересны надмогильные сооружения богатого могильника Пятимары I. Они были обнаружены во всех трех больших курганах.

В кургане 4 большая почти квадратная могила находилась под огромным деревянным сооружением, конструкцию которого мы не смогли полностью выяснить вследствие плохой сохранности и деформации дерева (рис. 31, 1). Плахи и бревна образовали сплошной настил прямоугольной формы толщиной 10–20 см, занимая площадь более 170 кв. м (приблизительно 11,5×11,5 м). По краям могилы их клали вдоль ее стен так, что они образовали нечто вроде квадратной рамы. Вероятно, первоначально они лежали друг на друге в несколько рядов, имитируя сруб, а затем развалились. На бревнах, обрамлявших южный и северный обрезы могилы, лежали края бревен или плах, положенных в меридиональном направлении и перекрывавших яму. Они обвалились в могилу. На бревнах юго-западного угла обнаружено несколько крупных камней. Все сооружение сверху было покрыто корой и травой (камышом?). Тлен от коры и травы выходил далеко за пределы деревянного сооружения, прикрывая значительную часть площади кургана (22 м по линии север-юг и 18 м по линии запад-восток).

Приблизительно такая же конструкция оказалась и в кургане 6 (рис. 29, 1). Она была подожжена и засыпана землей, почему и сохранилась лучше, чем в кургане 4. Она имела в плане форму прямоугольника, ориентированного углами по странам света. Длина сооружения 12 м, ширина 9 м. Оно состояло из бревен и плах различного размера, толщиной от 10 до 25 см. В целом бревна образовали огромную клетку со сторонами от 1,5 до 2,75 м, обрамлявшую центральную могилу. Они не были связаны, но их положили в несколько слоев. В середине этой клетки, в том числе и над самой могилой, где общая толщина бревенчатого слоя была меньше, бревна лежали поперек продольных стен могилы. Толщина этого слоя в тех местах, где было не менее четырех рядов бревен, доходила до 0,70 м, а в большей части сооружения она равнялась 0,35-0,40 м, по краям же — 0,10-0,15 м. Под тяжестью земли стены сооружения не только оказались придавленными, но и несколько развалились. Нижние бревна лежали на древнем горизонте, а в западной части и вокруг самой могилы — на слое светлого песка, выброшенного из могилы. С юго-восточной стороны сооружения развалившиеся бревна прикрыли скелет коня, погребенного на древнем горизонте под самой стенкой сооружения. В целом перед нами примитивный сруб с плоской крышей над грунтовой могилой.

Наиболее сложное сооружение открыто в самом большом и богатом кургане 8 (рис. 25), но принципиальных отличий здесь нет. В кургане обнаружен единый погребальный комплекс: огромное деревянное сооружение на древнем горизонте закрывало грунтовую могилу вождя и погребенных на горизонте у восточного края центральной могилы воинов-стражников. Значительная часть площади кургана, включая и само сооружение, была покрыта слоем древесного и растительного тлена, вероятно, коры, травы или камыша. Сооружение не подверглось обожжению, дерево сильно истлело и раздавлено землей; иногда вместо дерева прослеживались на земле лишь отпечатки толстых и длинных бревен. Кроме бревен, также применялись плахи. Они обнаружены в центральной части над костяками стражников. Здесь была плоская крыша, которая покоилась на клетке из толстых бревен. Клетка напоминала прямоугольник, вытянутый с запада на восток. Ее длина достигала 10 м, ширина — 7 м. В каждом углу клетки было врыто глубоко в грунт приблизительно на одинаковом расстоянии друг от друга (около 1 м) по четыре столба диаметром 30–35 см. Между каждой парой столбов помещалось от двух до четырех бревен клетки. Эти столбы укрепляли по углам бревна, положенные без всякой связи друг с другом. В дальнейшем стены развалились. Накатник, опиравшийся на такой примитивный сруб, безусловно, поддерживался дополнительными столбами — подпорками. Один из них мы заметили почти в самом центре постройки между грунтовой могилой и погребениями стражников.

В кургане 9 Мечетсайского могильника почти вся площадь кургана под насыпью состояла из пережженной земли, сажи и угля. Это огромное кострище было совершено над центральной ограбленной могилой савроматского типа. Здесь, так же, как и в кургане 6 могильника Пятимары I, было сожжено большое квадратное или прямоугольное сооружение. Оно почти целиком сгорело. Однако кое-где сохранились сплошь обугленные плахи или бревна, лежавшие на горизонте довольно правильными параллельными рядами, изредка находя друг на друга. Лучше всего они сохранились в центральной части юго-восточного сектора кургана: это был прямой угол сгоревшей «постройки», окружавшей могилу. Она была ориентирована сторонами по странам света.

В верховьях р. Илек близ Актюбинска более скромное деревянное сооружение, похожее на сооружения в курганах могильника Пятимары, было прослежено И.А. Кастанье в кургане 2+ на р. Жаксы-Каргала[349]. Он заметил «доски» по краям могильной ямы (толщиной в 3 и шириной в 5 вершков). Они лежали по две, образуя вокруг могилы что-то вроде ограды толщиной в 10 вершков. Ряды «досок», положенных друг на друга, повторялись несколько раз «до грунта», а сама могила была вырыта в грунте.

В северо-восточном районе савроматской земли такую же картину наблюдала М.Г. Мошкова при раскопках кургана 1 второй Аландской группы[350]: вокруг большой грунтовой ямы по краю бортов, образованных могильным выкидом, из деревянных плах соорудили раму, заложив ее сверху (и над могилой) березовой корой, ветками и шелюгой. Все это сооружение было подожжено.

Огромное кострище, разведенное на ровной площадке, где сгорели несколько умерших, отмечает В.С. Стоколос[351] в кургане 2 около станции Тамерлан близ с. Варна Челябинской обл. (рис. 36, 2). Здесь, вероятно, также было сожжено определенное сооружение из березы, от которого сохранились отдельные обгорелые куски дерева и коры. Вполне правдоподобно заключение автора раскопок: «Вероятно, тела умерших покоились на подмостках и были обложены жердями и хворостом. При большом огне тела свалились на пол и довольно сильно расчленились» (курган не был ограблен).

Все описанные деревянный сооружения, по-видимому, имитировали наземные прямоугольные срубовые жилища и круглые шатры.

Надмогильные сооружения у савроматов воздвигались и из камня. Кроме каменных насыпей и завала могил камнями, делали также каменные перекрытия, сооружали кольца и ограды в насыпи или вокруг кургана, наваливали каменные кучи на деревянное перекрытие, укладывали вымостки и «пирамиды» над могильными ямами. Такое разнообразное применение камня характерно только для Приуралья. В Поволжье подобные сооружения из камня обнаружены преимущественно в тех местах, где камень использовали для сооружения курганных насыпей (рис. 53).

По правому берегу Волги между с. Горная Пролейка и г. Камышин, как я уже отмечал, каменные насыпи окружены высокими каменными кольцевидными стенами (рис. 5, 1).

В районе г. Элиста могила под курганом 16 в урочище «Три брата» была сверху прикрыта большими каменными плитами: по одной с коротких восточной и западной сторон и по две с северной и южной[352]. Такое же перекрытие, вероятно, было в кургане 9 той же группы: в ограбленной могиле найдены отдельные камни. Каменные кольца или ограды, но иного вида, чем в курганах у с. Горная Пролейка, известны и в Южном Приуралье. Они обычно входят в конструкцию насыпи из камня с землей, образуя несколько концентрических кругов (рис. 47, 1) или чаще широким кольцом окружая склоны курганов (рис. 20, 1; 25; 29, 1; 31, 1). По-другому были расположены камни под насыпью кургана с сожжением у с. Аландское[353]. Здесь из них был создан завал в виде отдельных скоплений, в основном на древнем горизонте в центре и по периферии кургана. Каменные кучи в целом могут быть восприняты как кольцо. Ближе к центру каменные плиты стояли на ребре, образуя часть окружности. Особенно была насыщена камнями центральная часть кургана, где плиты и камни часто лежали в два слоя. Возможно, первоначально это была примитивная каменная постройка, включавшая в себя и круглую конструкцию.

Особенно выразительны кольца под насыпями курганов IV в. до н. э. в группе «Башкирское стойло» (рис. 41, 3) и в могильнике у пос. Матвеевский (рис. 48, 1). В первом случае кольцо диаметром приблизительно 12 м и шириной от 1 до 2 м было сооружено на древнем горизонте. Оно было выложено из красного и белого песчаникового плитняка; плиты или лежали плашмя, иногда в четыре ряда друг на друге, или стояли на ребре. В кургане 3 у пос. Матвеевский над могилой на слое хвороста лежала куча камней, которая затем переходила в большое каменное кольцо (диаметр 12 м) из наваленных стоймя больших камней. Ширина этого кольца от 0,5 до 1 м; в южной его части заметен разрыв — своего рода вход. Это кольцо было вписано в квадратную ограду из более мелких плит, лежавших плашмя. Длина каждой стенки ограды приблизительно 13 м. Все это было скрыто под насыпью кургана. Судя по описанию кургана Кос-Оба в верховьях р. Тобол, сделанному Д. Панковым[354], в нем на древнем горизонте также были сооружены две стены из камней грубой сухой кладки, только обе ограды были кольцевидными.

Каменные кучи над могилами, подобные той, которая была встречена в матвеевском кургане 3, становятся особенно характерными в Приуралье с IV в. до н. э. В бассейне среднего течения р. Урал они приобретают форму аккуратно уложенных выкладок или «пирамид» над краем могилы, то частично заходя на деревянное перекрытие могилы, то целиком перекрывая ее.

В кургане 4 в урочище Бердинская гора над круглой могилой была сооружена «пирамида» из десяти плит красного песчаника[355]. Сверху «пирамиду» прикрыли двумя плитами. На ней лежал камень, высеченный в виде грубого подобия каменной бабы. «Пирамиду», вероятно, поддерживали столбы из лиственницы или осокоря; остатки двух столбов сохранились в могиле близ западной и северной стен. Над могилой кургана 6 урочища «Башкирское стойло» у пос. Нежинский также поставили каменное сооружение — нечто вроде описанной «пирамиды»; от нее сохранилась здесь куча белого плитняка. В кургане 2 с каменным кольцом выкладка из плитняка имела подковообразную форму. Она была выложена на плотно утоптанной округлой площадке могильного выкида диаметром в среднем 9 м и лишь частично прикрывала овальную могилу с деревянным перекрытием из осокоревого дерева (рис. 41, 3). Площадка была слабо обожжена. Подобные глиняные обожженные площадки из могильного выкида не раз встречались в погребениях прохоровской культуры Приуралья. Такая же подковообразная выкладка находилась над могилой рубежа V–IV вв. до н. э. в кургане 3 урочища Алебастровая гора. Она была сложена из четырех-пяти слоев плитняка, тянулась с запада на восток, а концы загибались к югу. Ее длина 5,5 м, ширина в западном конце 4,5 м, в восточном — 3 м. Она держалась на деревянном покрытии могилы из горбылей осокоря, которое выходило далеко за пределы контура могилы (размеры могилы 3,8×4,4 м), занимая квадрат площадью 9×9 м.

В основном погребении 9 кургана 1 в урочище Алебастровая гора над могилой вертикально стояли две большие известняковые плиты, а под ними находилась аккуратная каменная кладка из плашмя положенных плит местного известняка. Под кладкой, лежавшей на утрамбованном слое глины толщиной в 5–8 см, обнаружено истлевшее дерево. Кладка имела форму правильного прямоугольника размерами 2,10×2,80 м при высоте 0,40-0,50 м, была ориентирована с северо-запада на юго-восток и целиком закрывала довольно большую прямоугольную ограбленную могилу.

Подобные же кучи и выкладки над могилами как массовое явление распространены в курганах второй половины IV–III в. до н. э. Мечетсайского могильника (раскопки 1961 г.).

В погребениях савроматов обычны трупоположения. Одной из наиболее существенных черт погребального обряда является ориентировка покойников.

У савроматов господствовала широтная ориентировка, чаще всего западная, значительно реже — восточная с отклонениями к югу или северу, что зависело, может быть, от времени года. Эволюция этой черты погребального обряда в течение времени от переходного периода до сложения прохоровской культуры отражена в таблице 3[356].

Таблица 3.

Процент широтной ориентировки в действительности был значительно выше, так как могилы, в которых нельзя определить направление головы погребенного, ориентированы в подавляющем большинстве по линии запад-восток.

Западная ориентировка отмечена на всей территории распространения памятников савроматского типа; она преобладает повсюду, за исключением, может быть, района Челябинска (рис. 55). Здесь в большей степени выделяется восточная ориентировка и особенно северная. Для Поволжья характерно отклонение от основной западной ориентировки чаще всего к северу. Такое отклонение встречается обычно в довольно ранних погребениях. В целом погребения с западной и с северо-западной ориентировкой составляют 58 %.

Второе место, также особенно в раннее время, занимает восточная ориентировка. Погребения с восточной ориентировкой и с отклонениями к северу составляют около 14 %. Восточная ориентировка с соответствующими отклонениями также известна повсюду (рис. 55), а в памятниках по р. Ахтуба она встречается не реже, чем западная.

Северная ориентировка, за исключением района Челябинска, была редкой (всего 2,8 %). В Поволжье два случая подобной ориентировки связаны с погребениями переходного времени, а третий — с ранним диагональным погребением IV в. до н. э. восточного происхождения (Быково II, курган 1, погребение 11). В Приуралье, кроме района Челябинска, она встречена несколько раз только в бассейне р. Илек, в частности в курганах IV в. до н. э. на р. Жаксы-Каргала близ Актюбинска. Может быть, здесь она связана с влиянием северо-восточного района савроматской культуры.

Южная ориентировка погребенных применялась в Приуралье в течение всего савроматского периода, начиная с переходного времени. Наиболее ранние случаи южной ориентировки с отклонением к западу обнаружены в погребениях Акжарского могильника под Актюбинском (рис. 3, 8). В V в. до н. э. южная ориентировка с отклонениями (чаще всего также к западу) стала обычной в могилах на р. Илек, причем она встречается здесь одновременно с западной в одних и тех же курганных группах и даже в отдельных курганах и могилах с парными захоронениями. Но здесь же, на р. Илек, под одной насыпью в одних курганах, погребенные в могилах одной хронологической группы н, вероятно, связанные родством, лежат головами только на юг и юго-запад (рис. 17, 1; 20; 25), в других — только в широтном направлении (рис. 18, 1, 3; 23, 1, 2). В могиле с коллективным захоронением, с широтной и меридиональной ориентировкой (рис. 22, 1) покойники были, вероятно, связаны не родством, а какими-то другими, может быть, социальными, отношениями. Обычно одинаково ориентированы покойники, лежащие в одной могиле, но на разных уровнях, т. е. второе захоронение совершено спустя какой-то промежуток времени.

В IV в. до н. э. южная ориентировка с отклонениями к западу и востоку становится господствующей в погребениях всего Оренбуржья. В целом на всей территории савроматских племен, включая и Поволжье, погребения с южной ориентировкой и с отклонениями в IV в. до н. э. составляют более 50 %.

Для раннего савроматского времени в Поволжье отмечен лишь один случай южной ориентировки: головой на юг был обращен ребенок пяти-шести лет в кургане 16 второго Бережновского могильника (погребение 1 с горшком VI в. до н. э., рис. 66, 3)[357]. Это явление, вероятно, случайное. Отклонения от строго установившихся правил при захоронении детей наблюдаются довольно часто. Фактически в Поволжье южная ориентировка становится обычной только с IV в. до н. э. в связи с распространением на запад прохоровской культуры Приуралья. Только с конца или второй половины этого века она занимает первое место и в Поволжье.

В савроматских могилах покойников обычно клали в вытянутом положении на спину (рис. 56). Однако в переходное время в подобной позе похоронено немногим более четверти всех погребенных, сохранившихся in situ полностью или хотя бы частично (см. табл. 4). В это время почти столько же погребенных лежат на спине с подогнутыми ногами; половину всех умерших клали на бок, чаще всего также с подогнутыми ногами. Обычно ноги покойникам подгибали слегка (рис. 2, 4; 3, 1–3; 20, 2; 26, 2), по известны случаи, когда ноги у них были довольно сильно согнуты (рис. 2, 5–7; 3, 4, 7; 8, 4; 30, 1).

Особенности позы погребенных отражены в таблице 4.

Таблица 4

Иногда на спине с подогнутыми ногами хоронили и позднее переходного времени. Это так называемая поза всадника или «танцующая» (рис. 10, 2; 23, 2; 52, 7), когда ноги раздвинуты ромбом, и «атакующая» (рис. 5, 2; 43, 1; 46, 2), когда одна нога вытянута, а другая подогнута. Эту позу часто придавали покойникам и более поздние сарматы в так называемых диагональных погребениях и реже в подбойно-катакомбных могилах. В этих случаях руки покойника обычно расставлены и слегка согнуты в локтях.

Иногда ноги покойников бывают перекрещены в голенях или бедрах (рис. 2, 5; 3, 8; 6, 4). Вероятно, это объясняется тем, что некоторым покойникам связывали ноги. Этой же причиной можно объяснить и такое положение ног, когда стопы плотно примыкают друг к другу.

Положение рук покойника весьма разнообразно. Чаще всего обе руки вытянуты вдоль тела; нередко обе или одна из рук в вытянутом или слегка согнутом в локте положении отставлены от туловища. Здесь трудно говорить о какой-либо закономерности, хотя вряд ли все можно объяснить одной случайностью. Возможно, «свободная» поза погребенного, лежащего с раскинутыми руками, связана с применением мягкой подстилки, например, из травы. В результате гниения такой подстилки и самого трупа кости рук могли сместиться.

Кисти рук бывают сведены вместе, а иногда руки перекрещены в предплечьях (рис. 2, 5; 3, 2, 3; 46, 2), подобно тому, как ноги перекрещены в голенях. О причине этого явления упомянуто выше — оно, вероятно, объясняется обычаем связывать руки некоторых покойников. Такое положение рук покойника характерно в погребениях переходного времени.

Без сомнения, преднамеренно, под влиянием какого-то культа, кисть одной или обеих рук иногда клали на нижнюю часть живота покойника (см. табл. 4). В таких погребениях мы находим кисти на подвздошной или лобковых костях, на головке бедра (рис. 2, 2, 7; 3, 1, 7, 8; 6, 4–7; 7, 1б; 8, 5; 11А, 1; 22, 1; 36, 1). Это положение кистей рук характерно для сарматских могил различных периодов, причем в более позднее время подобный обычай распространяется шире, хотя никогда не становится обязательным для каждого покойника.

В савроматское время приблизительно у 11 % погребенных, независимо от их пола, возраста и богатства, кисти рук лежат на тазовых костях. Более всего этот обычай связан с сарматами доно-поволжских степей.

У некоторых погребенных переходного времени рукам придано особое положение. В двух заволжских подбойных могилах этого времени погребенные похоронены в скорченном положении, причем в одном случае руки были согнуты в локтях и их кисти положены под щеку, как в могилах срубной культуры (рис. 3, 4), в другом случае (с. Максютово, курган 2, погребение 6)[358] кисти были сложены на животе. В курганах у с. Быково у женщины со слегка согнутыми ногами правая рука была сильно согнута в локте, и ее кисть находилась у подбородка, левая — также согнута и кисть ее лежала на животе (рис. 2, 6). Та же картина и в Южном Приуралье. В Акжарском могильнике под Актюбинском у одного из погребенных переходного времени обе руки были согнуты в локтях и положены предплечьями на живот (рис. 3, 8), у другого (курган 7) — то же положение занимала левая рука, правая же была опущена к коленям согнутых ног.

В результате анализа поз погребенных мы можем сделать вывод, что большинство отклонений от наиболее распространенной позы (в вытянутом положении на спине) связаны с наиболее ранними (переходными) погребениями.

Как правило, покойники лежат по длинной оси в середине могилы; в больших могилах с южной ориентировкой погребенных они лежат и по короткой оси (рис. 22, 1). Иногда погребенных клали не в центре могилы, а ближе к одной из ее стен. Такое размещение покойников свойственно богатым захоронениям типа Блюменфельдского кургана А 12, где сохранившиеся от разграбления два костяка лежали в юго-восточной четверти могилы (рис. 11А, 1). Это явление объясняется тем, что в могилу положено много жертвенных животных, занимавших остальную площадь пола. В больших могилах у станции Лебяжья, у с. Норка и в акбулакском кургане скелеты лежали вдоль северных стенок (рис. 2, 2). Такое положение погребенных в некоторых рядовых могилах часто зависело от размещения инвентаря и особенно заупокойной пищи, представленной в ряде могил тушей или частями туши барана, лежавших у противоположной стенки могилы (рис. 23, 2)[359]. Известны случаи, когда верхняя часть туловища покойника была направлена почти по диагонали могилы. Таково положение скелетов в кургане 1 Мало-Кизыльского могильника[360] и в кургане у с. Клястицкое под г. Троицк (рис. 36, 1). Здесь возможен элемент случайности. Отклонение тела погребенного от продольной оси могилы мы не раз встречаем в погребениях эпохи бронзы как явления случайные.

Однако уже в V в. до н. э. в Приуралье возникает тенденция класть погребенных с отклонением от основной оси могилы. Так, в мечетсайском кургане 2 покойники были положены веерообразно (рис. 20, 2), а жрицы в том же могильнике и в тарабутакском кургане лежали почти по диагонали своих «саркофагов» (рис. 18, 3; 23, 1). Думаю, что это уже не случайно, ибо настоящее диагональное погребение обнаружено уже в кургане 6 V в. до н. э. (могильник Пятимары I, рис. 30, 1); в соседнем могильнике Близнецы диагональные погребения IV в. до н. э. обнаружены в кургане 2 (рис. 45, 5) и, вероятно, в кургане 4, где такой же формы квадратная могила оказалась полностью ограбленной. В свете этих новых данных мне представляется вполне вероятным, что обряд диагональных захоронений зародился в среде южноуральских савроматов, а не в Поволжье, как я считал раньше[361]. В Поволжье мне известно лишь одно детское диагональное погребение во второй Быковской группе (курган 1, погребение 11)[362], относящееся ко времени не ранее IV в. до н. э., явно южноуральского происхождения, судя по северной ориентировке покойника и круглодонному сосуду (рис. 51, 8).

Покойников хоронили обычно без гробов, прямо на подстилке дна могилы. Однако применялись и деревянные гробы, сколоченные из досок или плашек. Остатки их, лежавшие только вокруг и над покойником, обнаружены в кургане 19 у с. Политотдельское (рис. 51, 5), в курганах у сел Бережновка[363], Усатово (Экхейм)[364] и в могильнике Пятимары I (рис. 44, 1). Обычай хоронить в гробах легкой конструкции развился у сарматов только в период прохоровской культуры. Однако уже в ряде погребений савроматских жриц Приуралья мы встречаем легкие «саркофаги», основу которых составляли широкие прямоугольные рамы, сколоченные из брусков или досок, покрытых сверху корой или травой (плетенкой?). Они найдены в могилах урочищ Тара-Бутак (рис. 18, 3), Мечет-Сай (рис. 23, 1) и у с. Новый Кумак (курган 9)[365]. Наиболее тщательно исследован такой «саркофаг» в кургане 2 Тарабутакского могильника. Он имел вид прямоугольной рамы из тополевых брусьев; каждая сторона рамы состояла из двух брусьев, которые по углам были скреплены при помощи пазов; к этой раме прикреплялись тонкие планки шириной 4 см, идущие поперек или чуть наискось рамы; они прослежены на дне могилы и над костяком. Кроме того, сверху лежал белый тлен от травы или тростника.

В кургане 5 Акжарского могильника вокруг ребенка было сооружено нечто вроде каменного ящика: костяк был огражден плитами, поставленными на ребро.

Удавалось проследить над покойниками и легкие покрытия из тонких дощечек, коры и других органических материалов. Они обычно сделаны над верхней частью костяка. Можно предполагать, что в большинстве случаев подобные покрытия, или саваны, делались из материи, войлока, шерсти и потому не сохранились. В ряде случаев покойники прикрыты просто травой, камышом, хворостом.

В погребальном обряде савроматов значительное место занимает использование белого, красного и реже желтого вещества. Наличие в савроматских могилах этих веществ, которые имели преимущественно культовый характер, свидетельствует о различной священной символике упомянутых цветов. По всей вероятности, белое вещество служило символом чистоты и было связано с обрядом очищения трупа, хотя не всегда очищение производилось этим веществом, поскольку мел и его заменители положены далеко не во все савроматские могилы.

Различия в использовании этих символических веществ в погребальном обряде носят территориальный (рис. 57) и хронологический характер (табл. 5).

Таблица 5.

* Учтены те погребения, в которых удалось установить основные детали обряда. Конечно, у меня нет уверенности, что во всех случаях исследователи отмечали наличие в погребениях белого, красного и желтого веществ. Проценты высчитаны по отношению к общему числу таких погребений каждой хронологической группы и в целом по всему изучаемому периоду.

Наиболее распространенным был обычай посыпать дно могилы, покойника, даже вещи, реже перекрытия могил меловым порошком. В кургане Елга у с. Преображенка на р. Бузулук возвышение, устроенное в южном конце могилы (жертвенник или алтарь), было сделано из глины с известью. В могилы также клали куски мела или его заменители — белую глину, гипс и раковины grifea, весьма похожие по своей структуре на мел. Большие куски мела или другие белые минералы клали в разные места могилы иногда по пять-десять штук. Эти куски обычно были бесформенны, по в некоторых случаях подвергались какой-то предварительной обработке: на них видны углубления или отверстия. Меловая посыпка и куски белых минералов встречаются в мужских, женских и детских могилах. Со временем этот ритуал распространяется все шире. Он отмочен в четверти всех савроматских могил V–IV вв. до н. э., причем таких могил в Оренбуржье значительно больше, чем в Поволжье (рис. 57). В Оренбуржье этот обряд прослежен почти в половине известных ныне погребений.

Красная краска, преимущественно в виде кусочков реальгара, встречается обычно в богатых могилах, как в мужских, так и в женских. В Блюменфельдском кургане А 12 кусочки реальгара лежали близ стрел обоих воинов; в кургане 5 урочища Горбатый мост у пос. Нежинский куски реальгара найдены у левой ступни погребенной женщины и на каменном блюде вместе с двумя раковинами grifea, которые играли здесь, вероятно, роль мела. Поверхность этого блюда (алтаря) была натерта реальгаром, что прослеживается в других могилах савроматских жриц с каменными жертвенниками.

Б.Н. Граков считает, что реальгар был символом оживляющей крови и кровавых жертвоприношений, и его использование в погребальном обряде савроматов объясняет определенным ритуалом. По мнению Б.Н. Гракова, реальгар с его режущей кристаллической структурой никак не мог служить румянами[366]. Ритуальное значение реальгара, связанного в представлении савроматов, вероятно, не только с кровавыми жертвами, но и с культом огня, не вызывает сомнения. Оно достаточно хорошо доказывается приведенными примерами положения кусков реальгара около оружия и на алтаре жрицы. Эти примеры могут быть значительно умножены.

Из желтых веществ в могилах на всей территории расселения савроматов (рис. 57) встречается порошок желтой охры и серы (иногда в кусках). Желтая охра найдена преимущественно в тех могилах, где не было меловой посыпки или кусков мела. Сера легко воспламеняется и, вероятно, служила средством для получения огня. Об этом говорят находки кусков серы вместе с огнивом-кремнем, особенно частые в более поздних сарматских могилах. Сера встречается и без огнива как определенный символ, вероятно, связанный с культом огня. Культовое значение серы видно, например, в погребении в покровском кургане 2, где все дно могилы было засыпано мелом, охрой, серой и смолой. Здесь среди ритуальных веществ встречается и черная смола, находки которой обычны в сарматских могилах последующих времен.

Из всего сказанного следует, что белый, желтый и красный цвета представляли три главных священных цвета у савроматов. Однако, если сера служила, кроме чисто ритуальных целей, также практическим средством для добывания огня, то мел и реальгар могли употребляться в женской косметике. Показательно, что находки реальгара вместе с серой, или вместе с кусками белого вещества, или всех трех веществ вместе обнаружены преимущественно в женских могилах. Находки этих веществ вместе с туалетными предметами (флакончики, раковины, костяные ложечки, зеркала) нередки в могилах савроматов и позднейших сарматов. Мел и реальгар находят часто в раковинах, которые, по мнению Б.Н. Гракова, служили также посудой для разведения румян и белил. Реальгар в растертом виде вполне мог заменять румяна или использоваться как материал для татуировки. В богатой женской могиле урочища Биш-Оба на Урале реальгар лежал в раковине рядом с туалетной костяной ложкой. Здесь он играл, по-видимому, роль косметического средства.

Применение в обряде погребения белого, красного и желтого веществ было одинаковым на всей территории савроматов Заволжья от Волгограда до Саратова. В Южном Приуралье этот обряд объединяет все три района — бассейны р. Бузулук, среднего течения р. Урал, рек Илек и Орь, где особенно рельефно выделяется обычай использовать в могилах белое вещество, меловую посыпку или куски белых минералов и раковин. Использование раковин grifea — особенность только Южного Приуралья.

Культ огня в савроматском погребальном обряде ярко выступает и в других формах, связанных уже непосредственно с огнем (табл. 6).

Таблица 6.

У савроматов был, например, обычай бросать в могилу или класть рядом с покойником кучки холодных угольков и золы. В Приуралье этот обряд более распространен, чем в Поволжье (рис. 58). В V–IV вв. до н. э. он применялся здесь довольно широко (табл. 6).

Чаще всего угольки и зола сложены в погребении кучками в ногах, иногда в головах. Отдельные угольки и кучки золы, находимые в засыпке могилы, может быть, попадали туда из погребального костра.

Вероятно, не случайно то обстоятельство, что в большинстве могил с угольками нет меловой посыпки, хотя куски мела в этих могилах иногда встречаются. Угли и зола, по-видимому, также играли очистительную роль при погребениях и заменяли мел или известь. В одном случае золой было посыпано дно могилы, и покойник лежал на золе (с. Визенмиллер (Луговое), курган III, 3), в другом — кучка золы лежала в головах покойника (урочище Бердинская гора, курган 4).

Иногда в засыпке могилы встречается большое количество углей вместе с обожженной землей. Они попали сюда из погребальных костров, которые разводились у могилы. Погребальные костры разжигались у края свежевырытой могилы. Поэтому под насыпью савроматских курганов часто видны пятна пережженной земли вместе с золой и углями. Наибольшее количество таких курганов также относится к V–IV вв. до н. э. Их больше в Приуралье, чем в Поволжье. Кострища близ могил под насыпью курганов часто оставались не замеченными исследователями, так как далеко не всегда снимали всю насыпь целиком. Наши раскопки у с. Политотдельское в 1953 г. обнаружили, что на древнем горизонте савроматского кургана 6 был ряд небольших кострищ, расположенных не только около края могилы, но и по периферии кургана. В кургане 1 группы «Царские могильницы» у с. Горная Пролейка вокруг могилы было расположено шесть таких кострищ. В насыпи кургана 2 группы Бис-Оба вплоть до горизонта встречалось много пятен и гнезд угля.

Небольшие костры разжигались у могилы еще до возведения насыпи, чтобы совершить тризну по усопшему. Остатки таких тризн видны близ костров или в насыпи в виде битых черепков глиняной посуды, а иногда даже целых горшков (с. Политотдельское, курган 6, погребение 4; Усатово (Экхейм), курган F 13). Еще чаще встречаются расколотые, а иногда и обожженные кости тех домашних животных, которых клали в могилу как заупокойную пищу. При совершении тризны поедали мясо баранов, лошадей и крупного рогатого скота. Для этой же цели иногда резали птицу и использовали птичьи яйца.

В кургане В 12 у с. Визенмиллер (Луговое) на р. Торгун в погребальном костре лежали расколотые на части кости молодой лошади. Все кости были обожжены.

Вероятно, при совершении тризны часть мяса животного бросали в огонь в жертву богам и покойнику. Жертвенное сожжение животных особенно наглядно в тех курганах, где обнаружены мощные кострища. Такие костры разжигались при погребении знатных савроматов.

Костры разводили не только у могилы, но и на перекрытии могил. Таков костер в Блюменфельдском кургане А 12, где была подожжена трава, составлявшая верхний слой перекрытия могилы. При совершении тризны здесь были принесены в жертву лошадь, корова и баран, расколотые и частично обожженные кости которых лежали в насыпи и на провалившемся перекрытии. В покровском кургане 1 жертвенный костер был зажжен на крыше деревянного сруба, где и найдены обожженные кости лошади и барана. Сруб сильно обгорел, но не сгорел до конца. Вероятно, как в Блюменфельдском кургане А 12, так и здесь, костер затушили, набросав на него землю, которая и образовала первоначальную курганную насыпь.

Сожженные деревянные надмогильные сооружения обнаружены нами в курганах на р. Бузулук (рис. 8, 2) и на р. Илек (Мечетсайский могильник, курган 9, центральная могила; Пятимары I, рис. 29, 1). На обгоревшем сооружении кургана 6 могильника Пятимары I в нескольких местах сохранились обуглившиеся связки хвороста, которые клали на сооружение, чтобы огонь горел сильнее. Костер здесь развели сверху, ибо верхние бревна и плахи превратились в сажу и уголь, а нижние в некоторых местах вовсе не обгорели.

Приблизительно ту же картину наблюдала М.Г. Мошкова при раскопках кургана 1 второй Аландской группы на р. Суундук. Срубообразное сооружение над могилой больше всего прогорело в центральной части. Дерево по краям меньше подвергалось действию огня.

В обоих случаях сильно прокалилась земля насыпи над сооружениями. Следовательно, эти сооружения были засыпаны землей в момент горения, отчего большая часть их не сгорела дотла, а лишь обуглилась.

Интересно, что этот ритуал полагалось исполнять лишь для некоторых из умерших. В могильнике Пятимары соседние курганы с такими же сооружениями, как в кургане 6, явно одного с ним времени и оставленные одним и тем же коллективом, вовсе не подвергались обожжению.

В наиболее яркой форме культ огня проявлялся у савроматов в обожжении или полном сожжении покойника. Прослежено несколько вариантов такого трупосожжения, резко отличающегося от наиболее известного в археологии полного трупосожжения на стороне.

Я могу назвать лишь один достоверный случай полного трупосожжения на стороне. Он отмечен в кургане 5 группы Пятимары I (рис. 29, 1). Здесь на дно грунтовой могилы были ссыпаны отдельные, уцелевшие от полного сгорания кости человека вместе с остатками уже потухшего костра. Сюда же были положены куски гипса, и могилу сверху забили камнями, как и в некоторых других савроматских могилах группы Пятимары.

Во всех других случаях обряд трупосожжения у савроматов всегда совершался на месте путем засыпки покойников горящим костром, разведенным на стороне или специально зажженным на теле умершего. Иногда костер устраивали на дне могилы и на него клали покойников.

В тех курганах, где покойников погребали в грунтовых могилах, не раз удавалось проследить полное или частичное сохранение анатомического порядка обожженных скелетов.

В заволжских степях я могу назвать лишь одно такое погребение в круглой могиле кургана 7 четвертой группы у с. Визенмиллер (Луговое). На дне могилы в сильно обожженной земле, золе, углях и саже найдены человеческие кости, среди которых были и жженые. Могила разграблена. В насыпи найдено несколько черепков от толстостенного савроматского сосуда[367].

На р. Бузулук известны две такие могилы. В круглой же могиле у с. Осьмушкино на слое кострища сохранились остатки, вероятно, шести обожженных покойников, положенных на горячий костер веерообразно, головами к центру. Ф.Д. Нефедов описывает способ погребения следующим образом: вырывали круглую яму диаметром в 1 сажень, на дно ямы клали дерево и хворост, на них опускали покойников и зажигали костер, после засыпали яму землей и воздвигали курган[368].

В известном кургане Елга у с. Преображение также, по-видимому, было открыто трупосожжение. В южной части могилы, на ее дне, был сооружен выступ-алтарь, сбитый из глины с известью. На нем лежало большинство вещей, найденных в этом кургане. Ф.Д. Нефедов отмечал, что в кургане нет ни костей человека, ни углей[369]. Однако ручка бронзового зеркала из этого кургана носит следы действия огня, отчего фигура барса на ней оказалась деформированной. К обломку железного клинка от меча сверху пристали кусочки костей со следами обожжения. Не было ли здесь сожжения на стороне? Некоторые вощи, например, зеркало и меч, возможно, были взяты из костра и положены на алтарное возвышение. Впрочем, уверенности в этом быть не может, — ведь Ф.Д. Нефедов исследовал курган Елга после того, как его неоднократно раскапывали местные жители.

У пос. Благословенский в урочище Бис-Оба Б.Н. Граков в 1929 г. обнаружил две могилы с остатками сожжения в овальной (курган 1) и круглой (курган 2) ямах. Обе могилы разграблены. В первой из них обломки обожженных костей человека были смешаны с золою и угольками. Во второй могиле было много крупных углей и среди них основные кости скелета одного человека, некоторые — со следами действия огня. Возможно, в данном случае покойник был погребен на слое горячих углей или засыпан горячими углями, взятыми из погребальных костров, остатки которых прослежены в кургане в виде отдельных углистых пятен.

Под Актюбинском, в могильнике у с. Ак-Жар, В.С. Сорокин обнаружил два погребения со следами обожжения покойников. Обе могилы я отношу к переходному времени. Погребенный в засыпке круглой могилы кургана 2 подвергся сильному действию огня, уже будучи положенным в могилу: кости сильно перегорели, но сохранили анатомический порядок. Покойник обгорел, как отмечает исследователь, так как на его теле был зажжен костер[370]. Такая же форма обожжения покойника прослежена в кургане 7. Погребенный, положенный на спину с подогнутыми ногами, обгорел сверху под действием костра, разведенного на его теле: над ним была интенсивная углистая прослойка, а земля вокруг носила следы действия огня.

В кургане 4 Мечетсайского могильника мною прослежен подобный обряд. Костяк мужчины, лежавший на толстой травянистой подстилке, был целиком обожжен, но кости сохранили анатомический порядок, и на некоторых из них остались даже куски телесных тканей и кожи, превратившиеся в пористую углистую массу. Сожжение произошло путем засыпки могилы остатками горящего костра или путем разведения костра на теле покойника: вся могила была заполнена углем, сажей, а стенки ее над погребенным прокалились докрасна на толщину 20–25 см.

С таким же обрядом мы встречаемся в районе Челябинска, где погребенные в неглубоких могилах или просто в небольших углублениях, вырытых в почвенном слое, оказались сильно обожженными вследствие засыпки могилы горячим углем.

Обряд засыпки покойника горячим углем с погребального кострища продолжал существовать и на последующих этапах развития сарматской культуры.

В группе курганов с сожжением на давнем горизонте иногда трудно восстановить полностью картину погребения. Многое остается неясным или в результате полного сгорания кострища или же в результате ограбления и нарушения основного погребения впускными сарматскими могилами.

В заволжских степях известны пять больших кострищ с остатками обожженных костей животных, некоторые — с обожженными человеческими костями и савроматским инвентарем. Костры разведены на поверхности земли.

Кострище под курганом F 19 у с. Усатово (Экхейм) на р. Еруслан занимало площадь диаметром 8 м. Толстые березовые бревна были положены в виде поленницы или иного сооружения, о чем говорят остатки обугленных чурбанов, лежавших друг на друге преимущественно по направлению с севера на юг. В кострище найдены лишь кости лошади и барана, по большей части обожженные[371].

Три подобных кургана исследовал И.В. Синицын в Молчановском могильнике. В кургане 1 (первая группа) насыпь состояла из обожженной земли, перемешанной с углями и разрозненными костями человека. В северо-западной половине кургана обнаружены четыре ножные кости коровы, обрубленные до колен, и череп, который лежал на костях ног. Под насыпью не было никаких признаков грунтовой могилы[372].

В кургане 2 (вторая группа) кострище диаметром 3–3,5 м занимало всю центральную часть кургана. На кострище лежали обугленные кости человеческого скелета, два горшка и бронзовые бляшки от конской уздечки (рис. 13, 6)[373]. Вещи не были обожжены. Вероятно, их положили в могилу, когда костер уже потух. В кургане 5, в той части кострища, которая не была нарушена впускными сарматскими грунтовыми могилами, был найден только типичный савроматский горшок (рис. 63, 18)[374].

Под насыпью кургана В 12 у с. Альт-Ваймар (Старая Иванцовка) остатки костра находились в линзообразном углублении овальной формы. В нарушенной части насыпи были найдены два бронзовых наконечника стрел и черепки савроматского горшка. Почти в центре кургана на древней поверхности лежали рядом три округлых камня от пращи. Там же, на древней поверхности, и немного выше, в насыпи, найдены сильно обожженные и расколотые кости молодой лошади[375].

Нет особых оснований видеть в этих курганах только жертвенные места, несмотря на то, что остатки жертвенных животных найдены повсюду, а человеческих костей в большинстве случаев нет. Ведь все три кургана нарушены, чем и можно объяснить отсутствие остатков покойника, и к тому же подверглись сильному действию огня.

Более ясную картину погребений с сожжением на древнем горизонте позволяют нарисовать курганы Южного Приуралья.

В кургане 7 у с. Сара совершено коллективное трупосожжение, судя по количеству разнообразного инвентаря, характерного и для мужских и для женских захоронений (рис. 35А, 35Б). Остатки уже потухшего костра с человеческими костями, костями лошади и вещами, на которых нет следов огня, были закрыты интересным описанным выше покрытием и засыпаны землей.

Такой же обряд коллективного сожжения на древнем горизонте прослежен в кургане 1 первой курганной группы у с. Аландское[376].

Под Орском на р. Терекла в группе древних курганов урочища Урал-Сай М.П. Грязнов обнаружил впускное погребение, устроенное в центре насыпи кургана андроновской культуры (курган 4). На высоте 0,10-0,20 м от уровня горизонта находился слой перегорелой земли с растрескавшимися от огня камнями и сажей. Огнище имело форму овала длиной 2 м и шириной 1 м. Посредине огнища лежал на спине перегорелый вытянутый костяк человека, обращенного головой на восток; костяк сохранился в полном анатомическом порядке[377]. Покойник был положен на тщательно выровненный слой горячих углей от костра, разведенного на месте. Засыпка покойника землей предохранила труп от полного сгорания.

Наконец, интереснейшее коллективное трупосожжение, устроенное, как и в кургане урочища Урал-Сай, на выровненной площадке древнего андроновского кургана, было исследовано В.С. Стоколосом у с. Варна (рис. 36, 2). Здесь, по-видимому, на деревянных помостках были сожжены два покойника. На площадке была устроена жертвенная прямоугольная оградка из глины, которую заполняли кости животных, угли и пепел. Вместе с человеческими костями на площадке лежало много костей лошади и барана[378].

Погребения на древнем горизонте с полным трупосожжением обнаружены в некоторых курганах под Челябинском, например, в кургане 36 у пос. Черняки, где найдены каменный жертвенник и бронзовое зеркало (рис. 36, 3). Отчет Н.К. Минко не дает ясного представления о картине трупосожжения. Может быть, здесь также не вырыли яму, а выровняли площадку для трупосожжения в насыпи более древнего кургана. В другом кургане (на 11 версте от Челябинска) Н.К. Минко обнаружил погребение с коллективным сожжением на древнем горизонте. Здесь, в небольшой яме, заполненной углем, и на древнем горизонте в слое пепла лежали перегоревшие кости человека вместе с вещами (глиняные сосуды, зеркало, бронзовые наконечники стрел, пряслице, куски мела). К югу от основной массы человеческих костей было сделано небольшое возвышение из плотно примятой глины — нечто вроде алтаря, как в кургане Елга или в кургане у с. Варна. На этом «алтаре» лежало блюдо из белой, плохо обожженной глины, изготовленное грубо, по-видимому, специально для погребального ритуала. Мне не удалось видеть вещи из этого кургана, но судя по публикации, они относятся уже к прохоровской культуре[379].

Обряд трупосожжения умерших был у савроматских племен далеко не обязательным, но следы его встречаются повсюду (рис. 58). Отсутствие погребений с трупосожжениями в междуречье Дона и Волги, вероятно, объясняется малым количеством исследованных здесь савроматских погребений. Судя по инвентарю, сожжению или обожжению подвергались и мужчины и женщины. Из трех основных форм этого обряда — сожжение в костре на уровне почвы, сожжение в грунтовой могиле на слое костра или горячих углей, сожжение или частичное обожжение путем засыпки покойника горячим углем или разведением костра на теле умершего — последние две формы применялись чаще и преимущественно в Южном Приуралье. В дальнейшем этот обряд не получил сколько-нибудь заметного развития. Его все чаще и чаще заменяли новым ритуалом очищения трупа — применением меловой посыпки.

Представления савроматов о загробном существовании и культ почитания предков выясняются при рассмотрении погребального реквизита.

У савроматов существовала категория людей, при захоронении которых, соблюдая погребальные обычаи, не клали в могилу вещей и даже заупокойной пищи. Это связано с явлением социального порядка — социально-экономическим расслоением в савроматском общество, усиливавшимся по мере его развития. Количество богатых погребений, малое в переходное время, особенно резко увеличивается с конца VI в. до н. э. Погребальный инвентарь, особенно остатки заупокойной пищи в виде костей различных домашних животных, тесно связан с формой хозяйства савроматских племен, преимущественно кочевого.

В большинстве савроматских могил мы находим кости животных, среди которых первое место занимают кости овцы или барана, затем — кости лошади, и третье место — кости крупного рогатого скота. Домашние животные всех трех видов служили в качестве заупокойной пищи.

Положение с покойником целой или разрубленной (расчлененной) туши барана (ягненка) с отрубленными головой и копытами является одним из самых ярких признаков савроматских могил. Нередко вместо целых туш клали ногу или бок животного. Вероятно, голова животного вовсе не служила заупокойной пищей, но ее приносили в жертву божествам, связанным с заупокойным культом. Об этом, по-видимому, свидетельствуют находки черепов баранов на древнем горизонте в ряде курганов, непосредственно у могил, где совершались тризны или разжигался погребальный костер. Так, в кургане 2 урочища Бис-Оба у пос. Благословенский на древнем горизонте среди углистых пятен от погребального костра обнаружены кости барана и среди них расколотый череп. В кургане 4 урочища Бердинская гора череп барана был положен на пирамидальное каменное покрытие могилы, а с другой стороны лежал череп лошади. Кроме того, в обеих могилах в качестве заупокойной пищи рядом с покойниками были положены части туш животных.

В рядовые могилы обычно клали одну или пару обезглавленных туш баранов, иногда один костяк принадлежит взрослому барану, другой — ягненку. В богатых погребениях насчитывается от четырех до десяти туш.

Погребения с обезглавленными тушами баранов пока ни разу не найдены на р. Маныч, в междуречье Кумы и Терека и на левом берегу Дона, где, однако, савроматские памятники исследованы недостаточно хорошо. Нет таких погребений и в районе Челябинска. В степных районах Приуралья обезглавленные туши баранов найдены главным образом в ранних савроматских погребениях, куда довольно часто клали лишь часть такой туши, обычно половину. Уменьшение «мясного рациона» в некоторых савроматских могилах связано с эволюцией погребального обряда, так как уже на следующем этапе истории сарматов обезглавленные туши баранов становятся в могилах очень редки. Их заменяют обычно передней, реже задней ногой барана.

Бараньи астрагалы, находимые в могилах, не связаны с заупокойной пищей. Они чаще всего встречались в детских погребениях, что объясняется их назначением: их попользовали для игры.

Кости лошади обнаружены как в поволжских, так и в южноуральских погребениях, причем в последних они встречаются чаще, чем в поволжских. Особенно часто попадаются кости лошади в могилах с трупосожжением или с сильно обожженными человеческими скелетами. В могилах с восточной ориентировкой погребенных лошадь занимает первое место среди жертвенных животных. Разрубленные части туши лошади, обычно неполной, без головы, иногда только задняя нога и бок, служили заупокойной пищей. Часто в могилу клали мясо жеребят.

Полные скелеты коней встречаются редко. Лошадей хоронили в одной могиле с человеком, иногда в отдельной яме, на деревянном перекрытии или у края могилы, под насыпью кургана. В заволжских степях известен лишь один случай такого захоронения коня в кургане 7 четвертой курганной группы у с. Визенмиллер (Луговое). Скелет коня лежал под насыпью, в 1,5 м к югу от круглой могилы с остатками костра и обожженными костями человека. Конь был обезглавлен. Видно, и здесь голова коня, подобно головам баранов, составляла особую жертвенную часть животного. Об этом же свидетельствует отмеченный выше случай, когда головы лошади и барана были положены на каменное пирамидальное перекрытие могилы в урочище Бердинская гора (курган 4).

Остатки конского скелета, потревоженного грабителями, лежали на плоском деревянном перекрытии в кургане 8 урочища Бис-Оба. С захоронением этого коня связана находка железного псалия, найденного в грабительской яме (рис. 15, 5г).

Вероятно, полные скелеты коней были погребены и в двух Покровских курганах на р. Илек.

В первом из них обожженные кости коня обнаружены на древнем горизонте, где было устроено деревянное сооружение. Кладоискатели нашли в кургане части уздечного набора, вероятно, принадлежавшего этому коню (рис. 16, 1 а-г). В другом кургане конские кости, в том числе и копыта, очень редкие среди остатков заупокойной пищи, лежали ниже деревянного помоста, образующего перекрытие могилы. Судя по описанию могилы у И.А. Кастанье, этот помост провалился. Поэтому вполне допустимо, что скелет коня первоначально лежал на крыше, как и в кургане урочища Бис-Оба.

Наиболее яркие захоронения коней со сбруей обнаружены в богатых курганах могильника Пятимары I. Пять молодых коней с богатым уздечным набором были погребены на древнем горизонте у южного края деревянного надмогильного сооружения кургана 8 (рис. 25; 27, 1); один конь — под юго-восточной стеной такого же сооружения в кургане 6 (рис. 29, 1, 4).

Все перечисленные примеры конских захоронений говорят о том, что в погребальном обряде лошадь использовали не только в качестве жертвенной, заупокойной пищи, но и как имущество погребенного, как его верхового коня. Захоронение верховых лошадей чаще производилось при погребении богатых и влиятельных представителей племени. Коней хоронили и со знатными женщинами, о чем свидетельствует женский инвентарь покровских курганов (рис. 16, 2) и особенно курган 6 группы Пятимары I, где захоронение коня связано с центральной могилой богатой молодой женщины (череп определен Т.С. Кондукторовой). В целом этот обычай был более свойствен приуральским савроматским племенам.

Кости коровы известны только в 22 могилах. Они также представлены в остатках заупокойной пищи и тризны; это — ребра, лопатки и ножные кости. В Блюменфельдском кургане А 12 части нескольких разрубленных коровьих туш лежали вместе с бараньими в ямах-складах у северо-восточного и северо-западного углов могилы. Черепов коровы обычно также в могилах нет.

В семи могилах обнаружены кости собаки. В кургане 4 у с. Норка полный скелет собаки с черепом лежал на покойнике вместе с расчлененной тушей барана. В кургане 6 у с. Политотдельское среди костей животных, нарушенных во время ограбления могилы, оказались кости скелетов двух щенков. В одном из усатовских курганов (F 13) на древнем горизонте, у южной стороны деревянной ограды, обрамляющей савроматскую могилу, была найдена нижняя челюсть собаки. Во всех случаях кости собаки находят вместе с костями барана, лошади или коровы. Но если кости домашнего скота остались от заупокойной пищи, то захоронение собаки имело иной смысл. Собака, как и верховая лошадь, сопровождала своего хозяина-скотовода в загробный мир как его верный помощник и его собственность.

Иногда в качестве заупокойной пищи употребляли мясо птицы, а также яйца птиц, в частности гусиные. Кости птиц специалистами не определены, так что нам не известно, дикие или домашние птицы обнаружены в савроматских курганах.

Погребальный инвентарь савроматских могил разнообразен, хотя в его основной состав входят категории вещей, обычных для могил Евразии эпохи раннего железа. Подобная общность была выражением приблизительно одинаковых представлений древних племен о загробном существовании, похожем на земное. В инвентаре могил мы встречаем вещи, характеризующие скотоводческое хозяйство и кочевой, и полукочевой быт савроматов, а еще больше — их воинственность и заметные различия социального порядка. Инвентаря женских и мужских могил отличаются друг от друга, но у савроматов эти различия менее резки, чем, например, у скифов северочерноморских степей или меотов Прикубанья, так как и в женских савроматских могилах найдено много оружия, предметы звериного стиля и жреческого реквизита.

Ряд вещей погребального инвентаря встречается в могилах независимо от пола и возраста погребенных. Таковы предметы, имеющие прямое отношение к заупокойной пище. Это, прежде всего, железные ножи и глиняные сосуды. Небольшие железные ножи обычно находят вместе с костями животных. Среди сосудов, поставленных с пищей или питьем, преобладают грубые толстостенные горшки — почти исключительно плоскодонные в поволжских степях и такие же плоскодонные в сочетания с круглодонной керамикой (особенно с IV в. до н. э.) в Приуралье.

Земля, заполнявшая сосуды в могилах, не подвергалась анализу, и содержимое сосудов нам не известно. Костей животных обычно в них нет. Горшки часто стоят близ костей животных. Их ставили в большинстве случаев в головах или ногах умершего. Реже они встречаются по правую или левую руку на уровне кисти или плеча. Иногда целые или раздавленные землей сосуды находили близ погребального костра.

Савроматские могилы богаты оружием. Как уже отмечал Б.Н. Граков в исследовании о пережитках матриархата у сарматов, оружие встречается не только в мужских могилах, но также в детских и женских, особенно в богатых. Около 20 % могил с оружием являются женскими могилами. В них тот же набор оружия, что и в мужских: чаще всего находят стрелы и мечи, редко — копья. Оружие бывает и в тех могилах с каменными столиками-алтарями, которые связывают с погребениями женщин, облеченных жреческими функциями.

По расположению оружия при покойнике можно судить о реальных способах ношения оружия савроматскими воинами. Однако и здесь мы встречаемся с рядом условностей, определяемых погребальным обрядом. Достаточно, например, было положить в могилу одну или несколько стрел, чтобы они символизировали полное вооружение погребенного. Изредка наблюдается искусственная деформация или поломка оружия, особенно мечей (рис. 47, 3). Там, где в могилах есть оружие или ножи, нередко можно видеть каменные оселки, точильные плиты, лежащие близ акинака, колчана или копья. Конские погребения часто заменяли положением в могилу сбруи, от которой сохраняются удила с псалиями, бляшки конского убора, ворворки, амулеты, подпружные пряжки. Уздечку клали близ покойника.

В женских могилах находят некоторые орудия труда и инструменты: зернотерные камни, пряслица, иглы и шилья, костяные проколки.

Женщин хоронили с украшениями, которые они носили при жизни. Богатую покойницу, занимавшую особое положение в обществе, одевали в парадный костюм. Рукава и, возможно, ворот одежды обшивали стеклянным бисером, на шею надевали ожерелье из бус, амулеты. Головной убор и одежду украшали золотыми бляшками, прикрепляли височные подвески и серьги. Изредка встречаются браслеты и наперстные кольца. В детские могилы вместе с несложными украшениями клали охранные амулеты.

Наиболее характерным признаком инвентаря женских погребений являются предметы туалета: бронзовые зеркала, раковины с различными минеральными красками, растиральники и костяные ложечки для растирания румян, белил и прочих красящих веществ.

Большинство зеркал в савроматских могилах сохранились целыми. Однако уже в савроматское время впервые возникает характерный для сарматов последующих веков обычай разбивать или деформировать зеркало, прежде чем положить в могилу.

Из предметов культа для савроматских женских могил характерны каменные блюда, которые играли роль переносных алтариков. Поверхность таких блюд нередко натирали реальгаром. Эти алтарики составляют особенность савроматских погребений определенного района. Они найдены в целом виде или в обломках преимущественно в Южном Приуралье и самаро-бузулукских степях, главным образом в богатых женских могилах, где иногда были и оружие, и уздечка. В женских же могилах встречаются и глиняные курильницы, но их у савроматов мало; их стали широко применять в погребальном обряде только на раннесарматском (прохоровском) этапе.

В савроматских погребальных комплексах, которые служат основным источником наших знаний о савроматах, из орудий труда найдены главным образом ножи, пряслица, различные абразивные предметы и мелкие инструменты вроде шильев и проколок (рис. 59). Они могут дать представление только о некоторых домашних занятиях и быте савроматов, но отнюдь не об основных отраслях их производства и хозяйства.

Однако, судя по общему уровню производства того времени и по продукции местного изготовления, представленной в могилах различными предметами быта, вооружения и конского снаряжения, савроматы должны были иметь орудия и инструменты для ковки, мелкого литья, шорного дела, обработки дерева, кости и камня, земляных работ, прядения, ткачества, обработки кожи и меха.

Следы металлических орудий, сохранившиеся на некоторых частях деревянных погребальных конструкций, гробов и повозок, говорят о том, что савроматы пользовались металлическими, вероятно преимущественно железными, топорами, кельтами, долотами или стамесками и даже пилами.

Следы работы пилой видны на некоторых костяных поделках в виде ровных срезов, возможных только при условии работы пилящим орудием. И.А. Кастанье сообщает о находке распиленных кусков дерева во втором покровском кургане[380]. Кроме того, явные следы пиления хорошо сохранились на торцовой части деревянной головки лошади, найденной в кургане у с. Сара (рис. 35Б, 13). Судя по ширине надпила (до 3 мм), зубья пилы были неровные и плохо заточенные. Две пилы прекрасной сохранности были найдены в случайно раскопанном кургане V в. до н. э. у с. Труевская Маза Вольского уезда (рис. 59, 1). Они имели плоские рукоятки и длинные тонкие лезвия со сработанными, но еще хорошо сохранившимися, особенно ближе к краю, зубцами. По форме и величине они похожи на бронзовые ножи, найденные в могилах разных районов Скифии, особенно в ее лесостепной части[381], в том числе в могильнике «Частые курганы» под Воронежем[382]. Во всех этих могилах, как и в кургане у с. Труевская Маза, положено по паре ножей, которые считают обычно предметом культового назначения[383]. Вероятно, к предметам культа следует отнести и бронзовые пилки из кургана у с. Труевская Маза. Когда сработались зубцы этих пилок, они могли быть использованы как ножи для свершения жертвоприношений — заклания животных.

Единственное долото, которое можно связать с савроматскими памятниками, происходит из группы металлических вещей, найденных у ж.д. станции Марычевка в 1907 г. (рис. 59, 2). Оно отлито из бронзы, имеет широкую круглую втулку с отверстием для закрепления деревянной рукоятки и четырехгранную рабочую часть с хорошо заточенным лезвием шириной 8 мм. Бронзовые долота совершенно такой же формы найдены в Сибири[384]. Возможно, из Сибири происходит и описанное долото.

Стенки некоторых могил, особенно катакомб или подбоев, сохранили следы от работы деревянными и металлическими орудиями. Землю копали примитивными лопатами или заостренными и затесанными кольями; погребальные камеры и подбои выкапывали металлическими кельтами, теслами или киркообразными орудиями. Так, например, камера могилы 3 в кургане 2 группы Мечет-Сай была обработана таким орудием шириной от 3,5 до 5 см.

Среди могильного инвентаря нет металлических тесел. Лишь в переходной могиле 11 кургана 15 у с. Верхне-Погромное было найдено теслообразное полированное клиновидное орудие, сделанное из сероватого песчаника (рис. 59, 3). По форме оно напоминает бронзовые тесла срубной культуры. Его длина 14 см, ширина 2,8 и 4 см, толщина 1 см. В могилу оно было положено уже не как тесло, а, вероятнее всего, в качестве точильного камня. Как и большинство точильных брусков, оно имело отверстие для подвешивания.

В той же могиле найдено кремневое орудие, напоминающее сверло (рис. 59, 4). Оно сделано из пластины с продольным ребром посредине; два рабочих края на концах пластины имеют тонкую ретушь. Металлические сверла нам не известны. Находки в могиле 11, где погребенный лежал в вытянутом положении, головой на запад, свидетельствуют о том, что по крайней мере, в начале савроматской эпохи население Поволжья наряду с железными (в могиле найден обломок железного ножа) еще использовало некоторые каменные орудия, не считая абразивных инструментов.

Из старых сообщений известно о находке кельта в кургане савроматского времени. Курган был разрыт жителями с. Салтово Новоузенского уезда Самарской губернии в 1886 г. В могиле, кроме кельта, были найдены бронзовые стрелы и два медных котла, один из которых хранится в Государственном историческом музее (рис. 70Б, 10). Мы относим его к V в. до н. э. (см. ниже). Неизвестно, сохранились ли другие вещи, о которых сообщали Ф.Д. Нефедов и А.А. Спицын[385]. Исследователи не отметили, из какого материала (железа или бронзы) был сделан кельт, не описали и его форму. Возможно, что этим кельтом копали могилу или выравнивали ее стенки. Кельтообразные железные орудия, применявшиеся для этих целей, найдены в более поздних сарматских могилах Поволжья[386].

Ножи составляют самую многочисленную группу металлических орудий савроматов. Найденные в погребениях развитой савроматской культуры сделаны из железа. Медные или бронзовые ножи встречены лишь дважды в могилах переходного времени (в кургане у Саратова в раскопках И.П. Горизонтова 1907 г. и в кургане 1 у пос. Сосновский под Челябинском). Нож из сосновского кургана имеет вид прямой пластинки одинаковой ширины, заточенной с одной стороны (рис. 3, 9в). Его длина 10,3 см, ширина 1,6 см, толщина спинки 0,5 см. Назначение ножей было, вероятно, весьма универсальным. Они широко использовались в быту не только как инструменты для различных домашних поделок, но и дли разрезания мяса. В могилах их часто клали около мясной заупокойной пищи. Среди них преобладают небольшие ножички с коротким плоским черенком, который уже клинка. Следы волокон дерева на черенках говорят о том, что большинство таких ножей имело деревянные рукоятки. Одна из них сохранилась в могиле IV в. до н. э. кургана 1 группы Лапасина у с. Любимовка. Ручка, круглая в сечении, расширялась к концу (рис. 43, 2д). Изредка в качестве рукояток для короткочеренковых ножей V–IV вв. до н. э. применялись трубчатые кости животных, в частности metacarpus барана (рис. 22, 3; 59, 5). Овальная в сечении рукоятка ножа из погребения IV в. до н. э. в кургане 43 у хут. Карнауховский была сделана целиком из кости (рис. 50, 7б). Черенок ножа, не отделенный уступом от лезвия, был вставлен в узкий паз рукоятки и закреплен с помощью двух железных заклепок. Такие костяные ручки характерны для скифских ножей и не типичны для савроматских.

По форме лезвия короткочеренковые ножи делятся на три типа: 1) с изогнутым серповидным клинком (рис. 59, 6, 7); 2) с прямым лезвием и горбатой спинкой (рис. 59, 8-12); 3) с прямой спинкой и изогнутым лезвием (рис. 59, 13). Все эти ножи применялись в течение всего савроматского периода и составляли основную группу ножей последующих сарматских периодов. Они вообще типичны, особенно ножи с серповидный клинком и ножи с прямым лезвием и горбатой спинкой, для всего юга нашей страны скифо-сарматского времени. Их носили привязанными к поясу, в деревянных, кожаных и матерчатых футлярах, следы которых иногда заметны на клинках.

Вторую группу представляют ножи с длинной плоской железной ручкой и прямым клинком, постепенно суживающимся к концу в виде острая. Они известны в погребениях V и IV вв. до н. э. У ножей этого вида имеются фигурные ручки. Ручка ножа из кургана у хут. Веселый I близ с. Ак-Булак имеет на конце два полуовальных выступа (рис. 38, 14). Вероятно, ее конец был сделан в виде головки какого-то животного, детали которой нельзя разобрать вследствие сильного окисления. Рукоятка ножа из Блюменфельдского кургана А 12, подобно скифским, имеет с обеих сторон плоские костяные накладки, скрепленные с ручкой при помощи железных заклепок (рис. 11А, 11), и заканчивается изображением головы хищника с раскрытой пастью (сохранилась частично), как у ряда сибирских цельнолитых бронзовых ножей той же формы[387]. Костяной наконечник, или рукоятка, из кургана у с. Клястицкое, как и блюменфельдская рукоятка, заканчивается скульптурной головой хищника (волка?) с раскрытой пастью (рис. 36, 1в). Костяные рукоятки с художественной резьбой или скульптурой в зверином стиле вообще характерны для савроматских вещей, особенно для зеркал. Обломок костяной пластины, найденный в ограбленной могиле кургана 3 у пос. Матвеевский (рис. 48, 2б), вероятно, украшал плоскую ручку ножа. На нем есть резное одностороннее изображение фигуры биморфного существа — хищника-травоядного — и схематичных головок грифона в виде спиралей.

Третью группу составляют длинные ножи с узким клинком, переходящим посредством небольшого уступа в плоскую, четырехгранную в сечении рукоятку, расширяющуюся к концу. Они найдены в трех погребениях рубежа VI–V вв. до н. э. и в двух погребениях IV в. до н. э. В Блюменфельдском кургане А 12 обнаружены лишь обломки такого ножа с остатками деревянных ножен на клинке (рис. 11А, 10). Значительно лучше сохранилась два железных ножа из кургана у с. Сара (рис. 35А, 5, 7). У одного из них обломан узкий клинок; длина сохранившейся частя ножа 13 см. Второй нож, целый, имеет общую длину 29,4 см при длине рукоятки 12,5 см. Нож хорошо заточен, конец лезвия заострен. В этом же кургане найдены оригинальные железные ножны в виде гофрированного футляра, состоящего из 29 звеньев (рис. 35А, 6). Высота и ширина каждого звена равна приблизительно 1 см, длина 2,2 см. Каждое звено футляра, вероятно, было изготовлено отдельно, а затем их сварили — в единое целое. Сейчас ножны распались на отдельные части, состоящие из одного, двух, трех и семи звеньев. Наверху ножны заканчиваются брусковидным навершием, концы которого оформлены в виде обращенных внутрь голов грифона (один конец обломан). Навершие располагается в плоскости, перпендикулярной плоскости корпуса ножен. Ножны предназначались для ношения длинных ножей. Их прямоугольное отверстие в верхней части по размеру (4×13 мм) соответствует ширине и толщине клинка сохранившегося целиком ножа. Его клинок и часть рукоятки входят в ножны; верхняя часть рукоятки ножа, естественно, должна выходить наружу. Длинный нож из кургана 4 могильника Пятимары I (рис. 32, 1б) очень похож на описанные ножи из кургана у с. Сара. Наиболее поздние экземпляры ножей этого вида найдены в кургане 18 Ново-Кумакского могильника[388] и в погребении 1 кургана 9 Мечетсайского могильника (рис. 46, 1а). Нож из кургана 18, прежде чем положить в могилу, специально согнули в ритуальных целях.

Ножи третьей группы, вероятно, использовались во время охоты, как вспомогательное оружие во время войн и, наконец, в ритуальных целях — для совершения кровавых жертвоприношений. Как и в погребениях Скифии, в кургане у с. Сара найдена пара таких ножей. Близкие по форме длинные ножи из бронзы и железа найдены в погребениях ананьинской культуры[389], в Минусинской котловине и на Алтае[390], в Казахстане[391], Средней Азии[392], в частности — в сакских погребениях Восточного Памира[393]. Бронзовые экземпляры найдены теперь и в сакских курганах в дельте Сыр-Дарьи.

В савроматских, преимущественно женских, могилах часто встречаются шилья, выкованные обычно из железа (рис. 59, 15–17), иногда костяные (рис. 16, 3г; 59, 18), иногда бронзовые (рис. 59, 14). Бронзовые шилья найдены лишь в ранних савроматских погребениях. Они очень похожи на местные шилья эпохи бронзы: четырехгранные, реже круглые в сечении; конец, вставлявшийся в деревянную или костяную ручку, уплощен. Железные четырехгранные шилья, по сути дела, не отличающиеся от бронзовых, различаются между собой по длине и толщине в зависимости от их специального назначения. На их черешках всегда обнаруживаются волокна древесины от рукояток.

Представление о савроматских иглах дает находка бронзовой иглы с ушком в погребении V в. до н. э. кургана 8 Калиновского могильника (рис. 59, 19). Иглы, вероятно, хранили в игольниках, сделанных из трубчатой кости крупных птиц (рис. 36, 1и).

Для заточки металлических и костяных орудий, инструментов и оружия, служили три вида абразивных орудий. Среди них чаще всего встречаются оселки с отверстием для подвешивания к поясу. Они разделяются на два основных типа: 1) плоские оселки с параллельными (рис. 13, 2г; 15, 3б; 19, 1ж; 26, 4а; 45, 7д; 59, 20, 21) или чуть расширяющимися в верхней части, где просверлено отверстие, гранями (рис. 5, 3б; 7, 9б); концы их обычно ровно срезаны, иногда округлы; 2) оселки сигарообразной формы, круглые или овальные в поперечном сечении (рис. 26, 3д; 30, 3б; 36, 1г; 39, 5в; 50, 8б; 59, 22–24). Оселки первого типа характерны для погребений VI–V вв. до н. э., второго — для погребений V–IV вв. до н. э., хотя строго хронологически разделить их нельзя. В целом же оселки первого типа могут быть определены как более древние. Оселки второго типа нашли особенно широкое применение в быту сарматов последующих этапов их развития.

Ко второму виду затачивающих орудий относятся песчаниковые плитки овальной, четырехугольной и многоугольной формы, одна сторона которых зашлифована или сильно стерта (рис. 11А, 13; 23, 2д; 24, 3; 26, 4б, в; 35А, 3). Многие найдены близ колчанов: они предназначались для заточки стрел.

Третий вид подобных орудий представляют массивные точильные камни продолговатой формы, уплощенные или четырехгранные (рис. 8, 6г; 10, 1к, н; 21, 3в). Вероятно, их еще использовали и в качестве терочников и пестов, так как на концах есть следы потертостей и выщербин. Но обычно пестами и терочниками служили крупные продолговатые гальки (рис. 10, 1м; 19, 1а, б; 32, 1и), особенно часто встречающиеся в женских могилах с предметами туалета и красящими веществами, которые растирались с помощью таких галек. Крупные тяжелые гальки из крепкого камня служили также ударными инструментами-отбойниками (рис. 5, 2в).

Перечисленные каменные орудия савроматов сделаны преимущественно из песчаника, шифера, сланца и крепких пород камня мелкой кристаллической структуры. Кремень использовали очень ограниченно. Его куски применяли в качестве огнива для высекания огня.

Пряслица изготовлены из глины, камня и кости. Костяные пряслица известны только на территории Поволжья. Они сделаны из эпифизов ножных костей животных и имеют усеченно-коническую форму (рис. 59, 25–27). Глиняные пряслица обычно имели двускатную биконическую или битрапецоидную форму (рис. 59, 29–32), как и более поздние сарматские. Они найдены на всей территории расселения савроматов. Для южноуральского района характерны пряслица дисковидной формы, сделанные из черепка глиняного сосуда или мягкого камня (рис. 59, 35–37). Все они найдены в погребениях IV в. до н. э. и позднее. К тому же времени относятся каменные пряслица усеченно-конической формы (рис. 59, 33). Не ранее IV в. до н. э. появляются каменные шаровидные пряслица, сделанные из мрамора (рис. 59, 34), алебастра, гипса или другого мягкого камня светлых тонов. В дальнейшем такие пряслица очень часто встречаются в сарматских могилах Поволжья и Приуралья.

В савроматских могилах найдены и другие орудия, назначение которых не вполне ясно. Так, из переходного погребения кургана 1 у пос. Сосновский под Челябинском происходит костяная пластина с зубчатым краем (рис. 3, 9а). К.В. Сальников считает ее гребенчатым штампом для нанесения орнамента на глиняные сосуды[394]. Интересно железное орудие из могилы VI в. до н. э. группы Лапасина, сделанное из согнутого пополам четырехгранного прута с немного утолщенными и заостренными концами (рис. 8, 3е). Возможно, это — орудие кузнеца или, как думает В.П. Шилов, щипцы коновала.

В савроматских погребениях не раз находили сильно окисленные мелкие железные изделия или их обломки: узкие пластики, куски трубочек, стержней, круглых или прямоугольных в сечении. Бо́льшая часть их вероятно, принадлежала различным инструментам, которые вследствие плохой сохранности определить невозможно.

Применение лощеной посуды у савроматов было весьма ограниченным. Она известна только на Дону и в Поволжье (рис. 60, карта). Здесь лощеная посуда впервые появляется в переходное время. С территории Поволжья мне известны два ранних лощеных сосуда одинаковой формы. Один из них найден А.А. Спицыным в кургане 6 у с. Норка на р. Иловля (рис. 60, 1), другой — И.В. Синицыным в погребении 6 кургана 63 II Бережновского могильника (рис. 60, 2). Оба сосуда имеют узкое цилиндрическое горло с резко обозначенным венчиком, низкое эллипсоидное тулово и плоское узкое дно. Сформованы они тщательно. Тесто содержит примесь песка. Они по-разному орнаментированы: первый украшен тонким резным узором в виде комбинаций из заштрихованных треугольников, зигзага на тулове и горизонтальных полос у основания горла; у другого в верхней частя тулова сделан лишь небольшой короткий налетной валик. Эти сосуды не имеют точек соприкосновения с местной керамикой эпохи бронзы. Они связаны с лощеной посудой, которая широко распространяется с конца эпохи бронзы в лесостепной и отчасти степной полосе Северного Причерноморья, в Крыму, дельте Дона и на Северном Кавказе. Они также близки по своей форме и орнаменту сосудам Северного Кавказа (например, из Каменномостского могильника в Кабардино-Балкарии и из Алхастинского поселения)[395].

Орнамент сосуда из кургана у с. Норка почти тождествен и некоторым орнаментам керамики Кобякова городища в дельте Дона[396]. На Нижней Волге чернолощеная посуда распространяется, вероятно, в конце эпохи бронзы в результате связей поволжского населения, прежде всего, с Нижним Доном и Северным Кавказом.

В VII–VI вв. до н. э. на Дону и Волге появляется керамика широкого круга чернолощеной посуды Северного Причерноморья и Кавказа. Наиболее ранним ее образцом является сосуд грушевидной формы (рис. 60, 4) из донского погребения у хут. Соленый на территории Цимлянского водохранилища. Он представляет одну из разновидностей лощеной керамики VIII–VII вв. до н. э. типа сосудов Малой Цимбалки[397] и некоторых грушевидных сосудов чернолесских городищ Приднепровья[398]. Он сходен по форме с северокавказскими образцами, например, из Моздокского и II Устьлабинского могильников VII–VI вв. до н. э.[399] Близкие формы лощеных грушевидных сосудов с рельефным орнаментом известны и в кизилкобинской культуре Крыма. Так, в поселении в балке Ашлама близ Бахчисарая, которое Х.И. Крис датирует VIII–VII вв. до н. э., имеются сосуды с маленькими вертикальными или косыми валиками по тулову[400]. На соленовском сосуде также имеются короткие налепные валики, косо и симметрично расположенные на средней части тулова. Соленовский сосуд может быть датирован временем не позднее VII в. до н. э. или даже рубежом VIII–VII вв. до н. э.

К группе лощеных сосудов следует отнести также сосуд из кургана 1 у хут. Веселый. У него шаровидное тулово с узким цилиндрическим горлом без венчика и чуть выделяющийся поддон (рис. 60, 5). На плечике сосуда имеется неровное отверстие со следами прикреплении ручки или круглого налепа. Как я у большинства лощеных сосудов, глина плотная, темно-серая, с мелким шамотом и песком; поверхность темно-серая, прилощена.

В некоторых савроматских могилах Нижнего Поволжья найдены целые чернолощеные сосуды или их обломки с нарезным орнаментом. П.Д. Рау удалось восстановить очень интересный узкогорлый лощеный сосуд с орнаментом в верхней части тулова в виде параллельных линий, между которыми были расположены ряды заштрихованных треугольников, обращенных вершинами вниз (рис. 60, 6). Он происходит из погребения 1 кургана G 2 у с. Меркель (Макаровка) на правобережье Волги. Черенки орнаментированного сосуда с лощеной поверхностью найдены еще в одном погребении этого могильника (погребение 6 кургана G 4)[401]. Обломок лепного лощеного сосуда обнаружен И.В. Синицыным при раскопках большого кургана (6) в группе «Царские могильницы» у с. Горная Пролейка. На обломке плечика этого сосуда видны четыре глубоко прочерченные борозды, обрамленные сверху и снизу косыми углублениями, нанесенными концом палочки; выше борозд изображен заштрихованный треугольник, обращенный вершиной кверху (рис. 60, 8). Нарезной орнамент, особенно в виде заштрихованных треугольников, широко распространен на лощеной посуде раннескифского времени. Однако орнаменты на перечисленных поволжских сосудах имеют наиболее точные соответствия в резной орнаментике чернолесской посуды той же формы, на сосудах Кобякова поселения и особенно на керамике Северного Кавказа. Так, например, сочетание параллельных борозд с заштрихованными треугольниками и обрамление этих борозд рядами наколов, как на черепке сосуда из группы «Царские могильницы», известны на керамике Алхастинского поселения[402].

На левобережье Волги И.В. Синицын нашел обломки горла большого лощеного сосуда (рис. 60, 7) в разграбленной центральной могиле кургана 16 II Бережновского могильника. Сосуд имел узкое цилиндрическое горло с резко отогнутым венчиком, т. е. по форме горла он был тождествен Макаровскому.

Другая группа поволжской лощеной посуды также находит себе прямые аналогии в керамике Северного Кавказа. К этой группе следует отнести большой кувшин (рис. 60, 9) из кургана 6 у с. Политотдельское. По форме горла и тулова этот сосуд очень близок большой бронзовой вазе из Жемталинского клада Кабардино-Балкарии[403]. Известно, что в конце эпохи бронзы в Поволжье стали появляться сосуды, склепанные из тонких бронзовых листов. Среди них, вероятно, были и сосуды кавказского происхождения, которые и послужили образцами для глиняных сосудов. Четкость контуров сосуда из кургана 6 у с. Политотдельское, его чрезвычайно аккуратная формовка были обусловлены тем, что прототипами для такой керамики служили металлические образцы.

Явно северокавказская форма была придана двум кувшинам-кубкам с биконическим туловом и массивной ручкой. Один из них был найден П.С. Рыковым в кургане у г. Элиста (рис. 60, 11), другой — В.П. Шиловым в Калиновском могильнике (рис. 60, 12). Ближайшие аналогии этим сосудам мы находим в Моздокском и Пашковском 3 могильниках[404].

Наконец, к этой же группе относится лощеный кувшин (рис. 60, 10) из погребения 2 кургана 33 в группе «Три брата» у г. Элиста. И.В. Синицын совершенно правильно подчеркнул, что по форме и технике изготовления этот кувшин напоминает керамику моздокских и других северокавказских погребений VI в. до н. э.[405] Со своей стороны, я отмечу особую близость этого сосуда к некоторым кувшинам с высоким горлом из могильника Исти-су, датированного О.А. Артамоновой-Полтавцевой VI–V вв. до н. э.[406]

Изредка в савроматских погребениях попадаются лощеные круглодонные сосудики типа черпаков или плошек. Сосудик, обнаруженный в насыпи кургана 2 у хут. Веселый на р. Маныч, представляет собой одну из разновидностей одноручных черпаков, известных в памятниках Северного Кавказа и Приднепровья VII–VI вв. до н. э. Форму его ручки установить не удалось, так как она была отбита в древности. Этот черпак отличается от северокавказских, в частности кубанских чарок, тем, что имеет более высокий бортик и низкое эллипсоидное тулово (рис. 60, 16). По форме он ближе некоторым приднепровским образцам. К этой же группе следует отнести круглодонный сосудик из кургана у сел. Ачикулак (рис. 60, 17), хотя у него нет ручки, и он, по-видимому, значительно моложе архаических чарок.

Лощеная плошка с ручкой-выступом на боку (рис. 60, 15) из Калиновского могильника не имеет себе точных аналогий, однако по форме и оформлению ручки в виде выступающей пуговицы она напоминает черпаки архаического скифского времени. По форме она также очень близка бронзовому круглодонному котелку с изображением «кулана» (рис. 70Б, 11), найденному близ с. Рахинка, может быть, в том же Калиновском могильнике.

В насыпи кургана 58/26 у хут. Попов найден лощеный плоскодонный горшочек с лентовидной, возвышающейся над краем прямого бортика ручкой (рис. 60, 13). Сосуд такого же типа (рис. 60, 14) обнаружен и в кургане 3 Ново-Никольского могильника в Заволжье. Эти сосуды находят себе аналогии среди мелких сосудов I хронологической группы (VI–V вв. до н. э.) Устьлабинского могильника[407].

В кургане 2 у хут. Соленый найден лощеный сосуд в виде глубокой мисочки с носиком (рис. 60, 3), по форме очень похожий на приземистые острореберные горшки срубной культуры. Среди керамики этой культуры встречаются горшки с носиком-сливом у края бортика.

Вся небольшая группа лощеной керамики савроматов резко отличается от их остальной лепной керамики. Сосуды этой группы тщательно сформованы, тонкостенны; глина довольно плотная, хорошо промешана, черного или темно-серого цвета, часто в ней есть примесь мелкого песка и реже шамота. По составу и способу обработки глиняного теста эта керамика не связана с древними местными производственными навыками. Можно с уверенностью утверждать, что лощеная посуда стала проникать в Поволжье на рубеже бронзового и железного веков в результате культурных связей живших здесь племен с населением более западных областей, особенно Северного Кавказа. Далее заволжских степей она не распространялась.

Лощеная посуда очень ценилась у местного населения, о чем говорят признаки ее починки. Так, например, на кувшине из кургана 6 у с. Политотдельское около ручки проделаны два отверстия, высверленные по сухой глине для ликвидации трещин (рис. 60, 9). Некоторые сосуды, по-видимому, использовались вторично. У грушевидного сосуда из кургана 1 у хут. Соленый отбитый край тщательно залощен, а по краям тонкого дна просверлены по сухой глине шесть круглых, симметрично расположенных отверстий, диаметром 0,5 см (рис. 60, 4).

Встает вопрос, изготовляли ли эту керамику на месте или привозили издалека? Вероятнее всего, как формы лощеной посуды, так и способы ее изготовления, были занесены на Волгу отдельными представителями донского и северокавказского населения, попавшими в поволжскую среду в силу различных причин. Может быть также, савроматы познакомились с этой посудой в результате активных межплеменных общений с населением Северного Причерноморья и Кавказа. Косвенно местное изготовление лощеной керамики доказывает, во-первых, отсутствие полного тождества в поволжских, северокавказских и приднепровских ее формах; во-вторых, находка острореберного лощеного сосуда (рис. 60, 3), т. е. формы, генетически связанной с местной срубной культурой. Некоторые элементы резного орнамента (рис. 60, 1, 6, 8) напоминают также орнаментальные узоры посуды срубных и андроновских племен, которые приняли активное участие в сложении кочевого населения волго-уральских степей.

Металлическая посуда появилась в Поволжье лишь в самом конце эпохи бронзы. Из этой области происходят два бронзовых клепаных котла на поддонах, аналогии которым мы находим в одновременных памятниках Северного Причерноморья. Один из них случайно найден в 1926 г. во впускном погребении кургана у с. Домашки Утевского р-на Куйбышевской обл. (рис. 70А, 1)[477], другой — в 1925 г. на дюне у с. Лапас Красноярского р-на Астраханской обл. (рис. 70А, 2)[478].

Корпус котла из кургана у с. Домашки склепан из пяти бронзовых листов, лапасинсного — из четырех. Оба котла близки друг другу по технике изготовления, но отличаются по форме корпусов. Домашкинский котел покрыт в верхней части тулова рельефным чеканным орнаментом, состоящим из косых вдавлений, выпуклин, рельефных валика и зигзага. О.А. Кривцова-Гракова обратила внимание на то, что мастер, изготовлявший этот котел, использовал комбинацию узоров, господствовавших на глиняной посуде позднесрубной культуры[479]. Техника производства клепаных котлов как бы подражает ленточному способу изготовления местной глиняной посуды. По форме тулова оба котла похожи на крупные глиняные сосуды срубной культуры Поволжья. Поэтому вполне вероятно, что они были сделаны местными мастерами, хорошо усвоившими технику клепки, применявшуюся в конце эпохи бронзы при изготовлении металлической посуды на Северном Кавказе и в Причерноморье[480]. Поволжские котлы по технике и форме аналогичны причерноморским так называемым киммерийским котлам, связь которых с местной глиняной посудой конца эпохи бронзы была подмечена еще В.А. Городцовым[481]. Среди клепаных котлов Северного Причерноморья большинство по форме аналогично домашкинскому[482], один — лапасинскому[483].

При археологических исследованиях в савроматских памятниках не найдено бронзовой клепаной посуды. Однако по форме описанные котлы, особенно лапасинский, а также котел из поселения Дикий Сад, хранящийся в Николаевском музее[484], очень близки некоторым скифским и савроматским литым медным котлам. Поэтому права О.А. Кривцова-Гракова[485], которая считает николаевский котел непосредственным предшественником и прототипом для определенной группы скифских и, добавим, савроматских литых котлов.

Скифские и савроматские литые котлы предназначались дли варки мяса, как в повседневной жизни, так и при совершении культовых церемоний с жертвоприношениями. Кости домашних животных, преимущественно баранов, не раз оказывались внутри котлов, найденных в древних могилах Северного Причерноморья. К сожалению, почти все савроматские котлы происходят из случайных находок. Поэтому мы не знаем, были ли в них остатки мясной пищи.

В музеях городов Саратов, Куйбышев и Астрахань, а также в Государственном историческом музее и Эрмитаже хранится ряд медных литых котлов, найденных на территории Поволжья. Большинство их происходит из случайных находок и не может быть точно датировано. Не всегда представляется возможным выделить среди них котлы савроматской эпохи.

В Северном Причерноморье не найдено литых котлов, которые относились бы ко времени древнее VI в. до н. э. Да и в это раннее скифское время из металлической посуды на Кавказе и в Северном Причерноморье, судя по находкам известных «ситул» с зооморфными ручками, чаще употребляли бронзовую клепаную посуду[486].

Наибольшее количество медных литых котлов Скифии относится к V и IV вв. до н. э.

Несколько савроматских литых котлов, найденных в хорошо датированных комплексах, относятся ко времени не древнее V в. до н. э.

Литые котлы савроматской территории я подразделяю на шесть типов.

Исследователям савроматских памятников поволжско-уральских степей, к сожалению, не удалось найти более или менее значительных остатков одежды савроматов. Археологические материалы дают некоторое представление лишь о моде украшения этой одежды, но не об ее форме и покрое. Одежду и обувь делали из грубой шерстяной ткани, кожи и меха. Их остатки иногда встречаются в могилах в виде тлена, отпечатков на некоторых предметах или отдельными кусками в местах их соприкосновения с металлическими вещами, окислы которых способствуют сохранению органических веществ.

Не известны нам и изображения костюма савроматов на древних памятниках. Однако вряд ли одежда савроматов существенно отличалась от одежды родственных им по происхождению, образу жизни и культуре скифов и саков. А их изображения нам хорошо известны.

По росписям в керченских катакомбах, пантикапейским терракотам, некоторым надгробиям и металлическим предметам с изображениями сарматов из Прикубанья[562] мы можем судить об одежде сарматов. Вряд ли будет ошибкой, если мы представим савроматскую мужскую одежду в общих чертах такой же, какую носили сарматы в первых веках нашей эры или современные савроматам скифы и саки. Их костюм состоял из остроконечного башлыка, длинной рубахи или короткой куртки, подпоясанной поясом, плаща, узких штанов или широких шаровар и мягких коротких сапог. Короткие плащи были существенной частью одежды сарматов; для скифского костюма они не типичны. Такой же короткий плащ трапециевидной формы, выкроенный из кожи, найден на убитом сарматском воине III–II вв. до н. э., погребенном в красногорском кургане на Урале[563]. Может быть, от такого же кожаного плаща остались куски тонкой кожи светло-желтого цвета, найденные в кургане V в. до н. э. у с. Клястицкое под г. Троицк и принятые Н.П. Кипарисовой и К.В. Сальниковым за покрывало или подстилку для покойника[564].

В отличие от сарматов савроматы не носили металлических застежек на плащах и обуви; еще не была широко распространена мода расшивать свою одежду металлическими бляшками. Во всяком случае, эта мода совсем не прослежена в погребениях рядового савроматского населения, тогда как в погребениях небогатых сарматов первых веков нашей эры такие нашивные бляшки встречаются, а для богатого, особенно женского, сарматского костюма они обычны.

Значительно труднее представить одежду савроматских женщин. Здесь нам помогают канонизированные в древней иконографии изображения амазонок, происхождение легенды о которых тесно связано с воинственными женщинами савроматов. Военная одежда амазонок не отличалась от костюма «варваров»-мужчин. Женскую одежду часто расшивали мелкими бусинами и бисером. Эта мода появилась в савроматский период, но широко распространялась только у сарматов. Бусы и бисер были наиболее дешевым видом привозных украшений; ими расшивали свой костюм сарматки из небогатых семей. Бусы и бисер нашивали на головной убор, на ворот и грудь одежды, на края рукавов и шаровар. Ими же иногда украшали пояс и, по-видимому, мягкую обувь.

Золотые бляшки нашивали на костюмы только богатые и знатные женщины. Находки таких бляшек очень редки. В одном случае они украшали парадный головной убор женщины, погребенной в кургане Биш-Оба конца VI в. до н. э. Здесь есть бляшки двух видов. Это полусферические бляшки и четырехлепестковые розетки (рис. 10, 1 а-в, 5), которые отличаются от греческих орнаментальных розеток. Бишобинские бляшки или изготовлены савроматскими ювелирами или привезены из соседних среднеазиатских ювелирных центров. Второе предположение основывается на том, что среди ювелирных изделий, найденных Хорезмской экспедицией в одном из погребальных помещений Чирик-Рабата на р. Жаны-Дарья, имеется золотая нашивная бляшка в виде четырехлепестковой розетки, близкая по стилю бишобинским. У нее такая же выпуклая сердцевина и так же окантованы лепестки. Оттуда же происходят и круглые нашивные бляшки с двумя дырочками[565]. Круглая бляшка с петелькой на обороте (рис. 29, 3б) найдена в центральной могиле кургана 6 группы Пятимары I.

В дальнейшем розеткообразные бляшки находят широкое применение в украшении сарматского костюма и конской сбруи[566]. В основе этой формы лежит не простой растительный узор, а, по-видимому, — солярная символика[567]. О сакрально-магическом характере савроматских золотых бляшек писал Б.Н. Граков[568], который полагает, что погребенные в Поволжье женщины, носившие эти бляшки на своем костюме, были наделены определенными религиозными функциями. Все эти бляшки выполнены в зооморфном стиле: в одном случае это — головка орла или грифона (рис. 77, 3); в другом — фигура хищника кошачьей породы (рис. 78, 1); в третьем — фигура фантастического животного с тупой мордой, похожего на рогатого медведя (рис. 78, 2). Сюда же надо отнести плоскую костяную фигуру лежащего оленя из Блюменфельдского кургана А 12 (рис. 11В, 32) и костяную бляшку в виде головки грифона из сел. Бажиган (рис. 12, 2а).

Зооморфные бляшки поволжских савроматов относятся к VI и V вв. до н. э. В прохоровской культуре Поволжья они неизвестны. В это время появляются бляшки геометрической формы, которые приобретают популярность у сарматов к рубежу нашей эры. По-видимому, наиболее ранним образцом сарматских геометрических бляшек является нашивная бляшка из кургана 26 Сусловского могильника, представляющая собой ромб, заключенный между двумя параллельными брусками (рис. 51, 1б).

Большинство южноуральских золотых бляшек также выполнено в зооморфном стиле. Нашивные бляшки в виде головок ушастых и зубастых грифонов (рис. 77, 25) украшали грудь женщины из погребения 1 кургана 9 Ново-Кумакского могильника; золотая бляшка в виде лежащего оленя с петелькой на обороте (рис. 29, 3а) найдена в женской центральной могиле кургана 6 группы Пятимары I.

В кургане Биш-Оба среди розеткообразных бляшек оказался обломок бляшки другого характера. Сохранившаяся часть бляшки воспроизводит хорошо известную в савроматском искусстве тупорылую морду хищника с раскрытой пастью, в которой изображены два зуба (рис. 80, 3). В женском погребении второго Покровского кургана найдены квадратная бляшка с одной петелькой на оборотной стороне с тисненым орнаментом с пальметками по углам (рис. 16, 2и), четыре крупные овальные бляшки в виде пары голов горных козлов, с двумя петельками на обороте (рис. 16, 2з), две золотые головки львов en face, с двумя петельками на обороте (рис. 16, 2к), и две золотые головки кабана (?) en face с проделанными по обе стороны ушей дырочками для нашивания (рис. 16, 2л).

Описанные савроматские бляшки внешне несколько напоминают зооморфные бляшки Скифии. Однако это сходство сказывается больше в сюжете, чем в стилистических особенностях, о чем подробно будет сказано в разделе о савроматском зверином стиле.

Своеобразие савроматских золотых бляшек с зооморфным сюжетом не оставляет сомнения в том, что они изготовлены местными мастерами, хотя мотивы пантеры и львиных головок были заимствованы. Зато вряд ли можно отнести к савроматскому производству покровскую квадратную бляшку с узором из пальметок, чуждых савроматскому искусству. М.И. Ростовцев сопоставил ее с бляшками из Семибратних курганов. Он сближал ее по стилю с ассиро-вавилонскими вещами и допускал ее импортное происхождение.

Для застегивания одежды савроматы применяли железные, бронзовые и костяные пряжки и, возможно, пуговицы из крупных бусин. В некоторых могилах сохранились обрывки ремней от пояса. Пряжки для застегивания пояса, вероятно, не отличались от пряжек оружейной портупеи. Сюда относятся редко находимые железные круглые пряжки с подвижным язычком (рис. 50, 8в), бронзовые прямоугольные пряжки с квадратной рамкой и, вероятно, подвижным язычком (рис. 71, 1), литые бронзовые крючки и бляхи с неподвижным язычком, выполненные в зверином стиле. Такие крючки и бляхи прикреплялись к широким кожаным поясам, на которых носили оружие, и использовались в конской сбруе. Анализ этих блях в зверином стиле приведен в разделе о савроматском зверином стиле.

В кургане 7 у с. Сара был найден предмет, единственный в своем роде среди вещей савроматской культуры. Это серебряная булавка, состоящая из круглого в сечении и острого на конце стержня, увенчанного округлой ребристой головкой (рис. 35Б, 12). Вероятно, к этой же категории вещей относится обломок железного стержня с округлой головкой (рис. 10, 2б) из кургана 10 Ново-Кумакского могильника. Он был найден в мужском погребении и лежал вплотную у левого плеча погребенного. Эти булавки, видимо, служили для закалывания одежды, может быть, плаща. Аналогичные железные булавки, которые лежали также у левого плеча или ключицы погребенных, известны в усуньских погребениях Семиречья[569]. Более тонкие железные и бронзовые булавки, или шпильки, в тех же памятниках находились в головах и под черепом погребенных[570] и, надо думать, использовались женщинами для закалывания волос или закрепления головного убора. В Семиречье эти шпильки были известны уже с сакского времени[571]. Вероятно, аналогичное значение имела и серебряная шпилька из кургана у с. Сара. Она очень похожа на сако-усуньские головные шпильки. Подобные предметы хорошо известны в тагарских памятниках Минусинской котловины. Среди них есть экземпляры, головки которых, подобно головке сарской шпильки, имеют ребристую дыневидную форму[572]. С.В. Киселев считал, что здесь их использовали в качестве шильев и носили, судя по ряду находок, в одном кожаном футляре с ножом[573]. Однако я сомневаюсь, что вся эта многочисленная серия минусинских предметов относится к группе колющих инструментов. У шильев обычно есть деревянная или костяная ручка, и они не завершаются фигурными навершиями. Местоположение подобных предметов в сако-усуньских погребениях Семиречья, где они найдены в головах погребенных, подтверждает мнение алмаатинских исследователей, рассматривающих эти предметы как головные шпильки. Металл, из которого сделана сарская шпилька (серебро), более подходит для предметов украшения прически или костюма, чем для рабочих инструментов.

К группе савроматских украшений, кроме перечисленных предметов, связанных непосредственно с одеждой, относятся серьги, или височные привески, гривны, перстни, браслеты, ожерелья и особая группа различных подвесок, иногда входивших в состав, ожерелья. Подвески эти служили не столько украшениями, сколько амулетами-апотропеями. Большинство этих вещей найдено в женских и детских могилах. При мужских скелетах лишь изредка встречаются серьги, браслеты, перстни, гривны и амулеты.

Наиболее древними экземплярами савроматских серег являются золотые серьги (рис. 10, 1е) из кургана Биш-Оба конца VI в. до н. э. Каждая серьга состоит из несомкнутого кольца, сделанного из круглой золотой проволоки, уплощенной в том месте, где к кольцу припаян полый двойной конус. Конусы свернуты из золотых листов. На одной серьге шов конусов имеет фестончатый вырез. На ребре и по концам биконических подвесок припаяны золотые витые проволочки. Серьги различаются между собой в основном оформлением нижнего края конусов. К концу одной серьги припаяна четырехгранная полая пирамидка, на каждой стороне которой прикреплены золотые проволочки в виде восьмерок; внизу пирамидка обрамлена мелкой зернью и заканчивается полым шариком с круглой петелькой. К концу второй серьги припаяна гроздь из четырех золотых шариков: трех малых в основании и одного более крупного под ними.

Такие серьги, отличающиеся друг от друга по технике изготовления и деталям формы, известны в западных районах Сибири (коллекция Н. Витзена)[574] и особенно на юге Восточной Европы. Скорее всего, их форма была воспринята под влиянием ювелирного искусства Ближнего Востока в период скифских походов на юг. Такие серьги носили ассирийцы[575]. На Северном Кавказе, где в одном лишь Луговом могильнике найдено более двух десятков биконических серег с несомкнутым кольцом[576], были распространены литые серьги этой формы. Я согласен с мнением Е.И. Крупнова, который считает их продукцией местного производства. Аналогичные им золотые серьги из погребений лесостепного Приднепровья имеют, как и серьги из кургана Биш-Оба, полые биконические подвески с пирамидкой из зерни[577]. Однако приднепровские и кавказские образцы больше похожи на сибирские из коллекции Н. Витзена, чем на бишобинские.

Я затрудняюсь определить хотя бы приблизительно место изготовления или вывоза этих серег. Можно было бы назвать Скифию или Кавказ, где ювелирные изделия, богато украшенные сканью и зернью, известны еще в раннее скифское время. Но среди золотых серег Скифии нет экземпляров, тождественных бишобинским; кавказские же серьги выполнены в технике литья. Не исключена возможность среднеазиатского, в частности, хорезмийского происхождения этих серег, поскольку в кургане Биш-Оба найдены розеткообразные бляшки, находящие себе близкие аналогии среди чирикрабатских ювелирных изделий.

Савроматская серьга другого типа найдена в кургане 1 первой Аландской группы, Она состоит из несомкнутого кольца, сделанного из тонкой медной круглой в сечении проволоки, с одним заостренным концом: в кольцо продета восьмеркообразная подвеска из такой же тонкой проволоки (рис. 71, 12). Восьмеркообразные серьги или височные кольца найдены в «Частых курганах» под Воронежем[578] и в женских погребениях конца ананьинской культуры[579]. Савроматская серьга более похожа на позднеананьинские, найденные в Уфимском могильнике[580]. Но ее вряд ли можно считать производной от уфимских, поскольку она древнее последних и датируется временем не позднее второй половины V в. до н. э.

Такие же серьги носили и древние жители Алтая. Известные мне золотые алтайские экземпляры очень похожи на аландскую серьгу, но они происходят из более позднего каракольского кургана, который датирован С.В. Киселевым гунно-сарматским временем[581].

Алтайским и аландской серьгам типологически близки золотые серьги из кургана у с. Сара с подвеской в виде фигурки горного козла (рис. 35Б, 9) и из «Золотого» кургана у с. Тамар-Уткуль. Кольцо тамаруткульской серьги с несомкнутыми концами согнуто под восьмерку, а внизу припаяна петелька в виде спиральки в полтора оборота из тонкой проволочки (рис. 39, 3б). С этой серьгой найдена одна бусина из грубо обработанного сердолика эллипсоидной формы (рис. 39, 3а)[582]. Ее, безусловно, подвешивала к серьге на нитке или тонкой проволочке. Об этом говорит находка золотых серег в кургане у с. Ак-Булак. Судя по опубликованному отчету, по обеим сторонам висков погребенной женщины находилось «по одной золотой серьге в виде кольца из гладкой круглой проволочки с припаянным внизу широким колечком, у которого отдельно лежало по одной стеклянной голубой бусине»[583]. По сути дела, это серьги того же типа с подвесками в виде бусины, которую привязывали к нижней петельке серьги.

В савроматских погребениях оренбургских степей трижды были найдены своеобразные золотые серьги, состоящие из кольца с круглой петлей, к которой подвешена золотая цепочка. Эти украшения найдены в погребениях раннего V в. до н. э. С одним из них, происходящим из кургана 9 Ново-Кумакского могильника, найдена короткая цепочка, сохранившаяся в обрывках (рис. 71, 9). На другом, найденном в кургане урочища Лапасина у с. Любимовка, длинная хорошо сохранившаяся цепочка сложного плетения заканчивается полым золотым шариком с круглой петлей (рис. 15, 3а). Почти тождественная серьга происходит из центральной могилы кургана 9 могильника Пятимары (рис. 24, 5). В этом же могильнике (центральная могила кургана 4) найдены две роскошные дисковидные серьги с углублением в центре для голубой смальты; по периферии диска идет ободок из филиграни и зерни, а затем — пирамидки из такой же зерни; внизу на петельках прикреплены три короткие цепочки, на которых подвешены четырехлопастные ромбической формы брелочки (рис. 32, 1д; 71, 10). Для подвешивания серег по бокам полого диска с обеих сторон сделаны отверстия, через которые пропускалась петля из какого-то другого материала. Золотые серьги, украшенные зернью и короткими цепочками с полыми шариками или ромбическими подвесками, имеются в сибирской коллекции Н. Витзена[584]. По технике плетения цепочки этих серег также тождественны цепочкам-ожерельям или гривнам, найденным в богатых могилах Скифии[585].

Савроматские серьги с цепочками обычно находят в одном экземпляре. Их носили слева, прикрепляя к уху или головному убору.

Во втором покровском кургане найдены золотые серьги с подвесками иного характера. Их основу составляет кольцо из тонкой круглой проволоки с заходящими друг на друга концами. На одном из этих колец подвешен каменный амулет в виде клыка хищника в золотой оправе (рис. 16, 2д). Вероятно, подобная же подвеска была и на другом кольце; от нее сохранилась оправа цилиндрической формы, украшенная сверху зернью (рис. 16, 2е). Серьги с амулетами есть и в коллекции Н. Витзена. Они также имеют золотые оправы в виде колпачка, в который вставлен человеческий зуб[586].

В начале V в. до н. э. появляются височные кольца, или серьги без подвесок с заходящими друг на друга тупыми концами (рис. 26, 3б; 71, 11). Они характерны для прохоровской культуры (рис. 39, 2а; 40, 2е; 45, 2б; 48, 2з). Височные кольца согнуты из довольно массивной круглой, реже прямоугольной проволоки. У одного из них, найденного в кургане 2 урочища Алебастровая гора, один конец тупой, другой — заостренный (рис. 40, 2е), чем оно напоминает серьги из кургана 1 у с. Аландское (рис. 71, 12) и из Уфимского могильника[587].

У северных соседей савроматов — ананьинцев — спиральные кольца появились очень рано. Они известны в раннеананьинских Маклашеевском и Луговском могильниках[588]. А.В. Збруева считает их традиционным местным украшением. Однако вряд ли этот тип височного кольца савроматы восприняли от ананьинцев. Серьги или височные кольца такой простой формы были известны многим древним племенам Евразии.

Как я отмечал выше, золотые серьги из покровского кургана V в. до н. э. также состоят из круглопроволочных колец с заходящими друг на друга концами. Нет основания считать, что они были сделаны местными ювелирами, ибо большинство изделий из золота в покровском кургане, кроме зооморфных бляшек, выглядит, как импортные вещи, или, во всяком случае, как изготовленные под влиянием ювелирного искусства Востока, в частности, ахеменидского Ирана или Средней Азии.

Следовательно, пока не удастся доказать, что савроматы стали изготовлять серьги описываемого типа самостоятельно, наиболее вероятно считать родиной этих серег Иран или Среднюю Азию. Интересны находки бронзовых спиральных колец в древней Маргиане (на городище Яз-Депе в Южной Туркмении)[589]. Они и по форме, и по массивности круглой проволоки тождественны раннесарматским височным кольцам.

В эпоху прохоровской культуры такие височные кольца стали обычным женским украшением и в Приуралье и в Поволжье[590].

Гривны у ираноязычных народов были предметом украшения и знаком отличия знатных мужчин. В интересующую нас эпоху в Восточной Европе гривны носили также меоты и ананьинцы, причем у последних они сначала встречались только в мужских погребениях[591].

Редкие находки савроматских металлических гривен связаны с мужскими и женскими погребениями. Мне известны гривны только из приуральских погребений конца V–IV и IV–III вв. до н. э. Одна из них, пожалуй, наиболее ранняя из ныне известных, найдена в «Золотом» кургане у с. Тамар-Уткуль. Она согнута из массивного прута. В коллекции ГИМ сохранился кусок этой гривны с тупым концом (рис. 39, 3в).

Подобные гривны в виде простого гладкого обруча известны в прохоровских курганах[592], Мечетсайском могильнике (не опубликованы) и в Уфимском могильнике[593].

Интересная золотая гривна происходит из кургана 2 у деревень Карчажинская и Черноярская на р. Миасс (раскопки крестьян в 1887 г.)[594]. Около человеческих костей вместе с этой гривной были найдены железное копье[595] и медный котел савроматского типа. В данном случае не столь существенно, принадлежало ли это погребение выходцу из савроматской среды Южного Урала или представителю иной этнической группы. Важно, что курган расположен в зоне непосредственного контакта савроматов с зауральским населением, в материальной культуре которого мы видим яркие следы влияния кочевников южноуральских степей. Находка котла савроматского типа (рис. 70А, 3) в этом кургане наводит на мысль: не савроматы ли занесли гривну, о которой сейчас идет речь, так как ее форма чужда местным традициям и имеет южное происхождение.

Миасская гривна состоит из двух несомкнутых, полых, круглых в сечении обручей, наложенных друг на друга и скрепленных спайкой (рис. 71, 16). Верхний обруч, закрытый золотыми кружочками по концам, короче нижнего. У нижнего обруча концы открыты и обрамлены кантиком из уплощенной проволоки, а по бокам каждого конца имеется овальное отверстие. На одном конце, перпендикулярно отверстию, припаяна овальная петелька; такая же петелька, вероятно, была и на другом конце, но не сохранилась.

Очень близка миасской гривне по своей конструкции бронзовая гривна из сакского кургана на р. Или (Семиречье). Она также состоит из двух полых, наложенных друг на друга трубочек, но в отличие от первой обручи не спаяны, а закреплены между собой мелкими бронзовыми шпунтами[596].

Золотые гривны, состоящие из полых, напаянных друг на друга обручей, известны в сибирской коллекции Н. Витзена. Одна из них почти тождественна миасской и отличается только тем, что концы верхнего обруча заканчиваются парой тупорылых морд животных с круглыми глазами; обруч также украшен накладными проволочками в виде восьмерок (рис. 71, 15)[597]. Звериный стиль данного предмета, несомненно, савроматский, а головы животных поразительно похожи на головы хищников, изображенных на савроматских жертвенных столиках. Эта деталь определяет савроматское время гривны и позволяет нам отнести ее к кругу савроматских ювелирных изделий, созданных под влиянием образцов ювелирного искусства среднеазиатского или иранского Юга. Это подтверждается не только формой самой гривны, но и техникой скани, и деталями трактовки головы хищника. Такие же тупорылые морды животных помещены на концах золотых браслетов из Амударьинского клада. В обоих случаях на мордах животных четко изображены складки в виде ряда параллельных валиков[598].

Прототип витзеновской, миасской и семиреченской гривен восходит к гривнам ахеменидской Персии. В этом можно убедиться, сравнивая савроматские гривны с роскошной золотой гривной из «Сибирской» золотой коллекции Эрмитажа, опубликованной Е. Придиком и О.М. Дальтоном[599]. Гривна Эрмитажа также состоит из двух полых, наложенных друг на друга полуобручей, которые, как и у семиреченской гривны, скреплены двумя вертикальными гвоздями, проходящими сквозь трубки. Концы обручей, лежащих друг на друге, завершаются фигурами львиноголовых грифонов, инкрустированных бирюзой; на других концах сверху припаяно по ушку, как и на описанных выше гривнах. К этим ушкам прикреплялась золотая цепочка, соединявшая обе части гривны. Вероятно, то же назначение имели ушки савроматских гривен. Е. Придик на основании поразительного сходства эрмитажной гривны с браслетами из Амударьинского клада[600] справедливо отнес ее к изделиям персидских мастеров V в. до н. э.[601]

Место находки этой гривны, как и вещей из коллекции Н. Витзена, точно неизвестно. Сибирской находкой ее можно назвать только условно, так как Петровская коллекция включает золотые вещи с широкой территории Западной Сибири и Казахстана вплоть до Прикаспия. Поэтому владельцами золотой гривны могли быть и савроматы.

Ахеменидские, скифские и савроматские золотые гривны часто заканчиваются скульптурными головами или фигурами реальных и фантастических животных. В частности, так оформлены и концы шарнирных золотых гривен из Ахтанизовки, Буеровой могилы и Курджипса. По конструкции эти гривны сближаются с миасской и гривнами из коллекции Н. Витзена, ибо они также состоят из ряда полых трубочек, наложенных друг на друга. Таманские экземпляры, особенно гривна из Буеровой могилы, состоящая из шести полых обручей[602], очень похожи на вторую гривну из коллекции Н. Витзена[603]. Концы верхних обручей у обоих экземпляров заканчиваются головами животных. Вторая витзеновская гривна кажется более древней, чем таманские, и по конструкции и по трактовке головы хищника с тупой мордой и оскаленной пастью. Ее савроматский или раннесарматский возраст не может вызывать особых сомнений. Поэтому вполне вероятно, что упомянутые таманские и прикубанские гривны II–I вв. до н. э. генетически связаны с более древними восточными, которые могло носить и савроматы, и народы Средней Азии и Западной Сибири. Восточное происхождение новой формы шейной гривны на юге Восточной Европы предполагал и М.И. Ростовцев[604].

Вернемся к миасской гривне. Она, безусловно, входит в разобранную выше серию гривен, составляющих генетический ряд. Поэтому очень странно, что у ней отсутствует один характерный признак — наконечники в виде головы или фигуры животного. Я думаю, что эта гривна также имела подобные украшения. На открытых концах ее нижнего обруча сбоку есть овальные отверстия, которые служили для закрепления каких-то деталей (рис. 71, 16). Это были, по-видимому, деревянные или костяные наконечники, выполненные в форме животных. Основанием для такого предположения служит бронзовая полая гривна из каракольского кургана на Алтае: в концы ее были вставлены вырезанные из дерева головки барсов[605]. Головки скреплялись с гривной деревянными шпеньками. С.В. Киселев считал, что подобные наконечники можно было вынимать и по мере надобности заменять наконечниками с другими зооморфными изображениями. В савроматских могилах также известны зооморфные наконечники, сделанные из кости, с отверстиями сбоку. Правда, все они найдены в могилах по одному экземпляру и не связаны с гривнами, но подобные наконечники, особенно такие, как головка кабана из Блюменфельдского кургана (рис. 11В, 29), головка льва из кургана Биш-Оба (рис. 10, 1ж) или головка грифона из кургана 3 у с. Тамар-Уткуль (рис. 10, 5а), вполне могли надеваться и на концы гривен.

Наиболее обычным женским украшением были различные ожерелья. По большей части они состояли из бусин — стеклянных, пастовых и каменных. В погребениях савроматских жриц и оренбургских степях найдены ожерелья, состоявшие сплошь из золотых бусин, иногда в сочетании с каменными и пастовыми. В кургане у хут. Крыловский в ожерелье входили золотые полые биконические бусины и цилиндрики, украшенные поперечными валиками (рис. 15, 1б). В ожерелье жриц из тарабутакского кургана 2 входили пастовые, сердоликовые и золотые бусины в виде полых шариков с круглыми петельками (рис. 17, 9, 10). В ожерелье из тарабутакского кургана 3 пастовые бусины приблизительно такого же вида сочетались с сердоликовыми, грубо обернутыми массивными золотыми листами, и с золотыми полыми шаровидными (рис. 18, 8). В обоих тарабутакских ожерельях золотые шарики состояли из двух спаянных полусфер.

Такое же сочетание стеклянных, каменных и золотых бусин представлено в ожерелье из второго покровского кургана (рис. 16, 2м, н), близкого тарабутакским и территориально и хронологически. Поразительно сходны по форме и технике полые золотые бусы из покровского кургана и тарабутакского кургана 3.

В состав покровского ожерелья входила также раковина Cyprea moneta. Эти раковины известны и в других савроматских курганах Южного Урала (рис. 71, 7, 8). Добываемые в далеком Индийском океане, они попадали к савроматам, вероятно, через Среднюю Азию, где хорошо известны в различных древних памятниках, а от савроматов распространялись далее на север, до ананьинского Прикамья[606]. В странах, прилегающих к Индийскому океану, например, в ахеменидской Персии, они служили денежными знаками. Савроматы и ананьинцы вряд ли использовали их как средство обмена. Здесь редкие привозные раковины Cyprea moneta входили в состав ожерелий или головных уборов в качестве амулетов.

Кольца и перстни носили и мужчины, и женщины. В савроматских погребениях они встречаются редко. Все они бронзовые или медные, некоторые такой плохой сохранности, что форму их восстановить не удается. Наперстные кольца похожи на височные: с заходящими друг на друга концами (рис. 51, 7б) или спиральные (рис. 47, 5в), согнутые из круглой проволоки.

Единственный хорошо сохранившийся перстень, который можно отнести к савроматской эпохе, найден в Нижнем Поволжье на территории Терновского городища в Камышинском уезде. На этом городище были найдены и другие вещи савроматской культуры — бронзовые наконечники стрел, бронзовое колесико-амулет (рис. 71, 3). Перстень — литой, с круглым выпуклым щиткам, по своему размеру годится только на палец женщины или ребенка (рис. 71, 2).

Несколько чаще, чем наперстные кольца, в савроматских могилах встречаются железные и бронзовые браслеты. Простейшей формой являются браслеты с несомкнутыми, тупыми, иногда слегка утолщенными концами, согнутые из круглого в сечении прута (рис. 40, 2ж; 45, 2в; 46, 1б; 71, 19, 21). В Иловлинской волости Камышинского уезда случайно найден литой бронзовый браслет, сегментовидный в течении, с несомкнутыми заостренными концами (рис. 71, 18)[607]. Он, несомненно, северокавказского происхождения. Совершенно такие же браслеты типичны для кобанской культуры и погребений скифского времени предгорной полосы Северного Кавказа[608]. Обломок такого же, вероятно, браслета происходит из кургана D 17 у с. Альт-Ваймар (Старая Иванцовка) (рис. 71, 13).

С IV в. до н. э. в раннепрохоровских погребениях Приуралья появляются бронзовые браслеты с заостренными концами (рис. 44, 2г).

Изделия всех перечисленных видов служили савроматам не только как украшения костюма. Такие предметы, как гривны, ожерелья, золотые бляшки, были знаками социального отличия. Многие аксессуары савроматского костюма тесно связаны с религиозными представлениями, различными культами и магией. Особенно это касается серии подвесок, сделанных из металла, кости, камня и раковин; их наделяли магическими свойствами. Эти подвески должны рассматриваться, прежде всего, как амулеты. Среди них выделяются предметы в виде колесиков и дисков, связанные, как и у многих древних народов, с солярными культами. К ним, на наш взгляд, следует отнести литые бронзовые колесики с отверстием в центре и несколькими спицами (рис. 71, 3–5). Они часто служили подвесками-амулетами к оружию, их прикрепляли к костюму или надевали на шею. Такие амулеты найдены в основном в погребениях VI–IV вв. до н. э. и лишь в качестве пережитка их изредка можно встретить в более поздних сарматских могилах Поволжья я Кубани. К группе амулетов можно причислить и литую бронзовую крестовидную пронизку (рис. 24, 6) из кургана 8 группы Пятимары I.

Описывая орудия труда, я отметил, что с IV в. до н. э. для ранних сарматов Южного Приуралья становятся характерными дисковидные пряслица, выточенные из черепков или мягкого камня. Некоторые каменные диски белого цвета, похожие на пряслица, судя по их расположению в могиле, вероятно, являлись амулетами. Так, например, в кургане 2+ на р. Жаксы-Каргала каменный диск диаметром 5 см (рис. 47, 1д) лежал на груди погребенного. В кургане 2 группы Тара-Бутак (раскопки Ф.Д. Нефедова в 1887 г.) на груди женского костяка также лежал диск из талька с отверстием в центре; с обеих сторон диска вырезано по паре глубоких концентрических кругов (рис. 45, 7б). Дисковидная поделка из алебастра (рис. 45, 1б) найдена в кургане 1 группы Близнецы. Край отверстия диска обрамлен валиком, а по торцовой части вырезаны два глубоких желобка. Диск лежал вместе с кусками алебастра, из которых один также имел отверстие для подвешивания, а у другого это отверстое оказалось недосверленным. Из кургана 3 у пос. Матвеевский происходит овальный кусок мела с продолбленным в середине отверстием, а по краям заметны ясные следы трения от шнурка, на котором носили эту вещь (рис. 48, 2г). Кусок белой глины с круглым отверстием в середине находился в мужском погребении кургана 2 группы Урал-Сай[609]. В «Золотом» кургане у с. Тамар-Уткуль найдены диск из красного песчаника и такой же, отлитый из меди (рис. 39, 3е, ж). Оба имеют в центре узкие отверстия, приспособленные лишь для продергивания шнура.

В Поволжье аналогичные предметы, выточенные из мягкого светлого камня или мела, найдены в женских могилах более раннего времени. Диск из камня с узким отверстием для подвешивания происходит из погребения у с. Золотушинское на р. Ахтуба (рис. 71, 6); в архаическом погребении 1 кургана 22 Калиновского могильника найден кусок мела с круглым просверленным углублением[610].

Показательно, что все эти предметы сделаны из белого вещества, которое играет очень большую роль в савроматском погребальном обряде. Мел, белая глина и светлый камень, как мы видим, использовались и в качестве амулетов, которым придавали дисковидную форму.

К группе амулетов из белого вещества следует также отнести некоторые виды раковин. Их находят на груди погребенного или в составе ожерелий. Среди них особенно ценились, как я уже отмечал, привозные раковины Cyprea moneta и редкие ископаемые раковины, оправленные в золото. Во втором покровском кургане третичная раковина была вставлена в золотой колпачок для подвешивания (рис. 16, 2г).

С глубокой древности в качестве оберегов носили на шее зубы различных животных. У савроматов этот вид оберегов представлен клыками кабанов, обычно прикреплявшихся к оружию и конской сбруе, и клыками хищных животных или их имитациями из камня (рис. 6, 12в; 16, 2в, д). Во втором покровском кургане найдены четыре клыка, один из которых (клык медведя?) был в золотой оправе с петелькой для подвешивания (рис. 16, 2в, ж). Оправа украшена тремя рядами треугольников из золотой зерни. В Скифии и на Кубани подобный орнаментальный мотив часто встречается на золотых вещах, в том числе и на оправах оселков и клыков-подвесок[611]. Во втором покровском кургане найдена также прямоугольная ахеменидская печать из халцедона, оправленная в золотой колпачок с петелькой для подвешивания (рис. 16, 2б). Савроматы бассейна р. Илек, вероятно, использовали и эту печать в качестве подвески-амулета.

Среди других амулетов надо упомянуть роговую подвеску в зооморфном стиле (рис. 46, 1д) из подбойной могилы кургана 9 Мечетсайского могильника и подвеску, напоминающую по форме оселок (рис. 46, 2б) из погребения 2 кургана 2 Увакского могильника. Некоторые каменные поделки, которые обычно называются оселками, вероятно, на самом деле служили подвесками-амулетами (рис. 30, 3б; 36, 1г).

Наиболее массовым предметом украшения были бусы. Савроматы делали из бусин главным образом ожерелья, обшивали ими одежду, реже использовали их как пуговицы, амулеты и украшения оружейной портупеи и конской сбруи.

Изучение наборов и количества бус проливает свет на имущественные и социальные различия в савроматском обществе. Бусы могут служить нам, кроме того, определенным эталоном для хронологии савроматских памятников. Наконец, будучи предметом импорта, они важны для установления торговых связей савроматов.

По мере возможности я старался учитывать этот материал при решении указанных вопросов. Однако следует оговорить, что бусы юга нашей страны еще не изучены настолько, чтобы их можно было максимально использовать для изучения хронологии и экономических связей. Бессчетный сравнительный материал не может быть привлечен в полной мере, пока не будет проведен огромный и специальный труд над многочисленными коллекциями бус, хранящимися в различных музеях СССР.

В савроматских погребальных комплексах каменные бусы встречаются редко. Среди них первое место занимают сердоликовые, изредка встречаются бусины из гагата (лигнита) и агата, точнее сардоникса, в единичных случаях — из горного хрусталя, а также из халцедона и янтаря.

Современное состояние источников позволяет установить, что сердоликовые бусы появляются у савроматов Поволжья со второй половины VI в. до н. э. (II Бережновский могильник, курган 6, погребение 2, рис. 6, 2б).

В Южном Приуралье они найдены главным образом в погребениях конца VI и начала V в. до н. э. Набор бус в илекских курганах урочища Тара-Бутак и группы у с. Покровка довольно определенен. Это преимущественно четырехгранные призматические, веретеновидные и шаровидные бусины с алмазным сверлением хорошей шлифовки (рис. 16, 2м, н; 17, 9; 18, 8). Сердолик розовый или красновато-коричневый, преимущественно полупрозрачный, иногда с тонкими более светлыми слоями, сближающими этот сорт сердолика с сардониксом. Устойчивость форм, одинаковое качество обработки и самого материала не оставляют сомнения в том, что илекские наборы бус происходят из одного центра производства. По форме и качеству сердолика илекские бусы находят аналогии в той группе сердоликовых бус Закавказья, которые, по Г.Г. Леммлейну, характерны в основном для времени с XI по V вв. до н. э. и являются привозными, вероятно, из Индии или Ирана[612]. Я не могу с уверенностью говорить об индийском происхождении илекской группы сердоликовых бус, так как в единственной сводке индийских бус интересующего нас времени, происходящих из Таксилы[613], нет ярко выраженного набора V в. до н. э., который бы соответствовал илекским наборам. Однако надо иметь в виду, что большинство бус Таксилы датируется более поздним временем, чем савроматские.

В кургане у с. Сара среди стеклянных бусин была найдена одна сардониксовая прозрачная бурого цвета с поперечными молочно-белыми полосками (рис. 35Б, 11а). Она по форме, технике сверления и обработке поверхности соответствует сердоликовым бусинам той же формы из тарабутакских курганов. Там найдена одна бусина с искусственными белыми поперечными лентами, явно подражающими естественным прослойкам сардоникса (рис. 17, 9). Отдельные экземпляры сардониксовых бусин встречены и в раннепрохоровских погребениях Приуралья. В одном из курганов под Орском были обнаружены три веретеновидные бусины из сардоникса и красновато-коричневого сердолика с белыми искусственными полосками, также имитирующими сардоникс (рис. 47, 5г-4).

Сердоликовые и сардониксовые бусы такой же формы, но более крупных размеров, были найдены в Кармир-Блуре[614], Самтаврском некрополе[615] и в Сузианском некрополе ахеменидского времени[616]. Место изготовления их еще не выяснено. К савроматам оренбургских и казахстанских степей они, вероятно, попадали из Ирана, или, во всяком случае, через Иран, поскольку вообще культурное воздействие ахеменидского Ирана на восточную группу савроматов было значительным. Насколько можно судить по публикации, бусы Сузианского некрополя очень похожи на тарабутакские и орские веретеновидные бусины из сердолика и сардоникса. В сузианских ожерельях они сочетались с золотыми бусинами или были оправлены в золото. То же мы видим и в курганах группы Тара-Бутак. Но сузианские бусы были оправлены несравненно изящнее. Можно думать, что тарабутакские сердолики, привезенные с юга, были оправлены в золото на месте савроматскими ювелирами, которые были знакомы с ахеменидскими ювелирными изделиями и испытали влияние иранских художественных вкусов.

Г.Г. Леммлейн установил, что самтаврские сардониксовые бусы с бурыми, молочными и хрустальными поперечными слоями подвергались искусственному окрашиванию. Савроматские сардониксовые и сердоликовые веретеновидные бусы с четкими молочно-белыми полосами более всего похожи на сузианские, а их окрашивание производилось иным способом, чем самтаврских[617]. Белый рисунок наносили на сердолик с помощью раствора соды с последующим прокаливанием бусины[618]. Древнейшие находки, относящиеся еще к III тысячелетию до н. э., обнаружены в Индии (Мохенджо-Даро, Чанху-Даро) и Месопотамии (Киш, Ур)[619]. Этот способ орнаментации сердоликовых бус возник в северо-западной Индии, где агат и сердолик разрабатывались с глубокой древности, а производство бус из травленого сердолика обнаружено в древнем индийском городе Чанху-Даро[620]. В Таксиле они известны с V в. до н. э.[621]

С III–II вв. до н. э. массовое производство подобных бус началось в Иране. Г. Бек относил древнейшие находки сердоликовых бус с белым содовым орнаментом на территории нашей страны к III в. до н. э.[622] Однако находки таких экземпляров в хорошо датированных погребальных комплексах бассейна р. Илек говорят о том, что они раньше проникли в савроматские степи, уже на рубеже VI и V вв. до н. э., т. е. в период их массового распространения в северо-западной Индии (Таксила).

Мы вполне можем допустить индо-иранское происхождение сердоликовых и сардониксовых бус, найденных в савроматских могилах Южного Приуралья. Они попадали сюда с юга — через Среднюю Азию, вероятно, Хорезм, но не западным путем, так как у савроматов Поволжья почти нет подобных бус. Выразительный набор сердоликовых бус был найден только в одной относительно ранней поволжской могиле (хут. Шульц [совхоз «Красный Октябрь»], курган В 4, погребение 2), которая вряд ли древнее конца IV–III в. до н. э.[623] Среди них особый интерес представляют крупные шаровидные бусины из бурого сердолика или сардера[624]. Такие бусины очень типичны для погребений VIII–IV вв. до н. э. Закавказья и Северного Кавказа[625], в частности, целое ожерелье из них было найдено в Кармир-Блуре[626]. В поволжском погребении они сочетаются с бусинами из полупрозрачного светло-розового или светло-коричневого «женского» сердолика цилиндрической, бочковидной и сплюснуто-эллипсоидальной форм[627]. Сплюснуто-эллипсоидальная бусина из светлого сердолика найдена также в «Золотом» кургане у с. Тамар-Уткуль рубежа V–IV вв. до н. э., шаровидная бусина такого же цвета — в раннепрохоровском погребении кургана 9 могильника Пятимары I (рис. 39, 3а-2; 44, 2а-1). Такие бусы также были широко распространены в древности по всему Закавказью и частично на Северном Кавказе[628].

Архаические сердоликовые бусины из кургана у хут. Шульц (совхоз «Красный Октябрь») найдены вместе со стеклянными, характерными для эллинистической эпохи. Среди сердоликовых бусин этого комплекса также представлены экземпляры, которые начинают распространяться только с IV–III вв. до н. э. Это многогранные бусины и бусины в виде овальных плоско-выпуклых линз (скарабеоидов)[629]. Последние похожи по форме на крупные сардониксовые бусины (рис. 48, 2и-4) из раннепрохоровского погребения в кургане 3 у пос. Матвеевский.

Каково бы ни было первичное происхождение описанного комплекса сердоликовых бус, мы можем с полной уверенностью утверждать, что они попадали в Поволжье юго-западным путем, скорее всего, через Кавказ.

Тем же путем попадали в сарматские степи гагатовые бусы, которые широко здесь распространяются также только с прохоровского времени (III–II вв. до н. э.). Древние гагатовые бусы южнорусских степей, вероятно, изготовляли в большом количество на Кавказе, где находятся большие месторождения гагата[630]. Впервые они появляются у сарматов в IV в. до н. э. Это обычно мелкие бусины и бисер цилиндрической, косоцилиндрической и кольцевидной форм (рис. 45, 1а-1; 49, 4б-1).

Коралловые бусы, как и гагатовые, не характерны для погребений савроматского типа. У сарматов Поволжья бусы из розового коралла впервые появляются лишь в эллинистическое время[631]. Коралловые веточки найдены в некоторых погребениях IV в. до н. э. в Приднепровье, например, в кургане 2 урочища Галущино близ с. Пастырское[632]. Очевидно, коралл поступал в Северное Причерноморье и к сарматам Поволжья через Кавказ. Не лишено основания и предположение В.П. Шилова о том, что веточки коралла привозились сюда с побережья Каспийского моря, на островах которого известны отложения коралла[633].

Набор стеклянных бус в савроматских погребениях значительно богаче и разнообразнее, чем набор каменных. Среди них, особенно в ранних комплексах, преобладают одноцветные из непрозрачного и полупрозрачного стекла; многоцветные бусы появляются в VI в. до н. э., но широко распространяются только с IV в. до н. э.

В архаическое скифское время (VII–VI вв. до н. э.) на юге Восточной Европы и значительном количестве распространяются мелкие цилиндрические бусы и бисер из голубого и зеленоватого непрозрачного стекла с глянцевитой поверхностью. В это же время они проникают и в Поволжье (группа «Царские могильницы» у с. Горная Пролейка, курган 6), а с конца VI в. до н. э. — в Южное Приуралье (рис. 10, 1г-2; 17, 10). Голубые бусины с глянцевитой поверхностью, вероятно, египетского производства, поступали к савроматам Поволжья через Скифию и Кавказ. Однако не исключено, что в Южное Приуралье их привозили через Среднюю Азию, так как формы большинства голубых бусин из этого района совсем неизвестны в савроматских погребениях Поволжья. В Поволжье, кроме цилиндрических, встречаются также мелкие биконические бусины (с. Улан-Эрге [Красное], курган 1, погребение 5). Для Приуралья характерны веретеновидные, бочковидные и шаровидные бородавчатые бусины (рис. 10, 1г-3; 17, 10; 18, 8; 35Б, 11б), а также секировидные подвески (рис. 10, 1г-3; 17, 11). Они найдены преимущественно в погребениях конца VI — начала V в. до н. э. Мелкие голубые глянцевитые бусины шаровидной и кольцевидной форм попадаются и в южноуральских погребениях IV в. до н. э., однако в ожерельях они не составляют сколько-нибудь устойчивого набора (рис. 44, 2а-4; 45, 1а-6).

Обычно вместе с голубыми, но в меньшем числе, в южноуральских погребениях встречаются непрозрачные светло-зеленые бусины с такой же глянцевитой поверхностью. Они представлены в погребениях конца VI–V в. до н. э. в основном теми же типами, что и голубые: веретеновидные, сплюснуто-эллипсоидальные, цилиндрические, уплощенные четырехгранно-выпуклые и секировидные подвески.

Наконец, в тех же комплексах представлены отдельные экземпляры или целые низки бус из непрозрачного соломенно-желтого стекла с глянцевитой поверхностью. В более ранних погребениях среди них выделяются сплюснуто-эллипсоидальные, гладкие, бородавчатые и с поперечным желобком (рис. 10, 1г-1; 17, 10; 21, 3б-1; 35Б, 11г), а в погребениях IV в. до н. э., кроме гладких и бородавчатых сплюснуто-эллипсоидальных, встречаются шаровидные и кольцевидные бусины, обычно мелкие, и битрапецоидные (рис. 44, 2а-2; 45, 2а-2; 47, 5г-2).

Одноцветные светло-зеленые и соломенно-желтые бусы вовсе неизвестны в савроматском Поволжье. В целом же все непрозрачные бусы с глянцевитой поверхностью встречаются на довольно ограниченной территории по левому берегу р. Илек (курганные группы у с. Тамар-Уткуль, Тара-Бутак, Близнецы, Мечет-Сай, Пятимары I) и по правому берегу р. Урал между Оренбургом и Орском (курганы Биш-Оба и у с. Сара). Единство фактуры, частое совпадение форм говорят о том, что эти бусы попадали в Южное Приуралье одним и тем же торговым транзитным путем, вероятнее, не западным, а южным. Точнее определить путь их проникновения в Приуралье я пока затрудняюсь.

Одноцветные бусы из синего непрозрачного и полупрозрачного отекла, хотя и не представляют массовых находок, но встречаются в различных погребениях по всей территории оренбургских степей с конца VI в. до н. э. Древнейшие из них, найденные в кургане Биш-Оба, представлены уже известными нам экземплярами веретеновидной и секировидной формы (рис. 10, 1г-3). В погребениях V в. до н. э. есть шаровидные, бочковидные, сплюснуто-эллипсоидальные (в том числе зонные), ребристые и дольчатые бусины (рис. 16, 2м-2; 18, 8; 21, 3б-3). На рубеже V и IV вв. до н. э. появляются мелкие биконические и битрапецоидные бусины (рис. 39, 3а-3; 49, 4б-4) вместе с пирамидальными подвесками (рис. 39, 3а-1). Битрапецоидные бусины и пирамидальные подвески очень характерны для северокавказских погребальных комплексов V–IV вв. до н. э.[634] Они встречаются в это время и в Скифии. К савроматам синие одноцветные бусы попадали, вероятно, через Скифию и Северный Кавказ, но в ранних погребениях Поволжья они до сих пор неизвестны. Их массовый ввоз в Поволжье, особенно мелких биконических бус, начинается лишь с конца IV и в III в. до н. э.

Бусины из белого или сероватого непрозрачного стекла (пасты) с матовой или глянцевитой поверхностью единицами известны уже в ранних савроматских погребениях Приуралья (рис. 8, 4а, 5а). Большинство их относится к комплексам IV в. до н. э. и представлено мелкими экземплярами или бисером бочковидной, биконической, кольцевидной и округлой форм (рис. 39, 3а-4; 45, 1а-2, 5; 49, 4б-2). Возможно, однако, что их цвет и фактура изменились в результате иризации, и объединять их в отдельную группу не следует.

Уже в савроматских погребениях VI в. до н. э. попадаются бусины из белого прозрачного или полупрозрачного стекла. В кургане 4 второй группы у г. Элиста на руках погребенной найден биконический бисер из белого стекла с иризованной поверхностью. Из такого же стекла сделана бородавчатая бусина, найденная около меча в кургане 1 группы Лапасина у с. Любимовка (рис. 8, 3б). В погребениях V и IV вв. до н. э. такие бусины очень редки. Они представлены относительно крупными экземплярами сплюснуто-эллипсоидальной, зонной и каплевидной форм (рис. 11А, 9; 19, 4б; 48, 2и-3). Прозрачные одноцветные бусы до эллинистического времени вообще не были широко распространены. На савроматской территории, кроме отмеченных полупрозрачных бусин белого стекла, найдено еще лишь несколько шестигранных призматических цвета морской воды (второй покровский курган и «Золотой» курган у с. Тамар-Уткуль) и одна плоская бусина (курган 9 группы Пятимары I) (рис. 16, 2н-6; 39, 3а-5; 44, 2а-5). Судя по их форме и цвету, они, вероятно, сделаны в подражание каменным, в частности, берилловым бусам V в. до н. э.[635]

Наиболее ранним поволжским памятником (конца IV–III в. до н. э.), по которому можно судить о начальном этапе массового распространения бус из одноцветного прозрачного стекла и бус с золотой прокладкой, является уже упомянутый курган В 4 у хут. Шульц (Совхоз «Красный Октябрь»). В наборе бус там, как я уже отмечал, сочетаются архаические экземпляры, такие, как сардеровые шаровидные бусины и секировидные подвески из синего непрозрачного стекла, и экземпляры эллинистического времени, как, например, прозрачные плоская сердцевидная голубого цвета, четырнадцатигранная, веретеновидные и кеглевидные бусины белого стекла[636]. Новые типы свидетельствуют об усилении торговых связей сарматов Поволжья III в. до н. э. с греческими колониями Причерноморья и с Северным Кавказом, где такие бусы приобретают массовый характер только с III в. до н. э.

О том же свидетельствуют находки прозрачных бусин с внутренней позолотой, которые типичны для погребений прохоровской культуры Поволжья и представлены в кургане В 4 двумя формами: длинно-цилиндрической и сплюснуто-эллипсоидальной[637].

Многоцветные стеклянные бусы в изучаемый период также найдены преимущественно в погребениях Южного Приуралья. Среди них выделяются две группы: глазчатые и полосатые. Глазчатые бусы изготовлялись сирийскими (финикийскими) и египетскими мастерскими. Они широко распространялись в античное время по всему миру[638]. К савроматам они поступали в основном через Кавказ и из греческих городов Северного Причерноморья, где в памятниках VI–IV вв. до н. э. представлены все типы этих бус, найденных в савроматских могилах того же времени.

Наиболее древние из многоцветных бус в Поволжье обнаружены в погребении второй половины VI в. до н. э. кургана 6 II Бережновского могильника[639]. Это крупные темно-синие бусины с белыми ободками. Синие и реже зеленоватые стеклянные глазчатые бусины сплюснуто-эллипсоидальной, бочковидной и цилиндрической форм (рис. 15, 2б-1; 37, 1г; 41, 3з; 42, 2в; 49, 6б) были наиболее популярны в конце V и в IV в. до н. э. В Поволжье такие бусы встречалась целыми низками (с. Молчановка, первая группа, курган 5)[640], в то время как глазчатые других типов найдены в погребениях лишь единицами. Глазчатые и полосатые бусины сарматы особенно ценили и берегли; их отдельные экземпляры не только входили в ожерелья, но также украшали оружие и конскую сбрую.

Других многоцветных бус савроматской эпохи в Поволжье пока не найдено. Синие бусы с белыми ободками тождественны экземплярам из погребальных комплексов Северного Кавказа[641], откуда, вероятно, они и попадали в Поволжье.

В Южном Приуралье, где многоцветные бусы появились на рубеже VI и V вв. до н. э., их набор весьма разнообразен. Кроме синих с белыми ободками, здесь встречены синие, голубые и светло-зеленые бусы с поперечными полосами, ободками и глазками разных цветов (рис. 15, 3г-2; 16, 2н-4; 39, 5б-1; 40, 2д-1; 44, 2а-3; 48, 2и-1, 2) и плоские полосатые с глазками (рис. 15, 3г-1, 3; 23, 1г)[642].

Нарисованная выше картина распространения бус на савроматской территории в VI–IV вв. до н. э. может создать у читателя ложное представление, будто бы ввоз бус к поволжским савроматам был очень незначительным и, следовательно, в южноуральские степи почти все бусы поступали иным путем, минуя Поволжье. В самом деле, возникает вопрос, почему же в Поволжье, где исследовано значительно больше савроматских погребений, находки бусин так редки? Я думаю, что такая картина объясняется, прежде всего, состоянием исследованных савроматских памятников. В ту эпоху бусы, как предметы далекого импорта, представляли большую ценность; их носили преимущественно люди, отличающиеся от основной массы своих соплеменников богатством или особым положением в обществе. Ведь почти все бусы, особенно их крупные и разнообразные наборы, были найдены в богатых женских погребениях оренбургских степей, в частности, и в погребениях жриц. В Поволжье исследовано богатых савроматских могил не меньше, чем в оренбургских степях, но, в отличие от последних, большинство их почти дочиста ограблено в древности. Отсюда ясна причина почти полного отсутствия бус в коллекциях савроматских вещей, добытых археологами в курганах Поволжья.

Да и вообще, коллекция бус из савроматских погребении весьма невелика, что соответствует уровню торговых отношений савроматского общества. Но все же можно заметить, что с IV в. до н. э. ввоз бус в поволжско-уральские степи увеличивается, ибо в погребениях рядового населения этого времени бусины встречаются чаще.

К III в. до н. э. картина резко меняется: бусы, особенно стеклянные различных сортов, становятся предметом массового экспорта в поволжские степи. Этот вид украшений, постоянно находимых в рядовых сарматских погребениях, перестает быть привилегией только социальных верхов сарматского общества. Конечно, по количеству бус и их подбору в могилах и теперь можно судить о социальных и имущественных различиях среди сарматов, но в целом бусы становятся менее ценным и более доступным рядовому населению предметом, чем это было в савроматское время.

Пожалуй, ни у одного евразийского народа в древности металлическое зеркало не играло столь значительной роли в погребальном обряде, как это было у сарматов на протяжении их тысячелетней истории. Зеркало в древние времена представляло не только предмет туалета. Поскольку оно отражало образ человека, его рассматривали как образ души, как предмет, обладающий волшебной магической силой. Обе функции металлического зеркала — бытовая и религиозная — хорошо прослеживаются уже в савроматский период. Главное назначение зеркала в быту как предмета туалета подтверждается тем, что зеркала обычно находят в женских погребениях. Как правило, они лежат вместе с другими предметами туалета (краской, ложечками, туалетными сосудиками). Хотя мне не известна ни одна достоверная находка зеркала в мужском погребении савроматской культуры, но не исключена возможность, что зеркалами пользовались и мужчины. В более позднее время в мужских сарматских погребениях Поволжья найдено несколько бронзовых зеркал. В скифских могилах при мужских захоронениях зеркала также встречались. Зеркало было обязательным атрибутом савроматских жриц.

В большинстве сарматских могил зеркала положены преднамеренно разбитыми, часто в могилу клали лишь отдельные их куски. В савроматскую эпоху этот обряд не был обязателен, но иногда практиковался.

На некоторых зеркалах видны следы действия огня. Они заметны и на тех экземплярах, которые происходят из могил, не связанных с трупосожжениями и не содержащих продуктов горения. Следовательно, зеркало специально помещали в огонь, прежде чем положить его в могилу.

Рассмотрим типы зеркал, характерные для савроматов.

I тип. В Южном Приуралье к VI в. до н. э. относится зеркало в виде диска с плоской длинной ручкой, отлитой вместе с диском (рис. 9, 1з), из кургана у пос. Черниговский. Зеркала этого простейшего типа употреблялись без особых изменений в течение всего савроматского периода, а наиболее поздние экземпляры встречены в погребениях развитой прохоровской культуры Поволжья. В.П. Шилов, обнаруживший зеркало этого типа в Калиновском могильнике, сравнивает его с зеркалами из Елизаветовских курганов Нижнего Дона и из гробницы 28 Керченского некрополя, датированной монетой середины V — начала IV в. до н. э.[643] Однако В.П. Шилов ссылается на зеркала, которые относятся к иным типам и не могут быть приведены здесь в качестве аналогий[644]. Он ограничивает хронологию этих зеркал IV — началом III в. до н. э.[645] Соглашаясь с конечной датой, я не могу принять начальную, учитывая находку в пос. Черниговский и особенно частые находки в ярких савроматских комплексах V в. до н. э. (рис. 15, 1в, 4а; 24, 2; 35Б, 8; 36, 3б; 72, 1). Да и сам В.П. Шилов отмечает в другом месте своей работы, что зеркало данного типа (рис. 51, 7а), найденное в савроматской могиле 2 кургана 27, может быть датировано V–IV вв. до н. э.[646]

Я рассмотрел 17 подобных зеркал, найденных в погребениях VI–IV вв. до н. э. на савроматской территории. Все они крупных размеров и большинство не орнаментировано, кроме двух экземпляров. Зеркало из кургана у с. Сара украшено на одной стороне ручки, у ее основания, тонким пунктирным орнаментом из параллельных линий и арочек (рис. 35Б, 8). Зеркало из кургана группы Тара-Бутак имеет на одной стороне диска гравированный узор из трех концентрических кругов по периферии и треугольника у основания ручки (рис. 45, 7г). Диски зеркал круглые или слегка овальные, обычно плоские, одинаковой толщины, как по краям, так и в средней части. Лишь на зеркале из кургана 7 урочища Бис-Оба на расстоянии 2 см от края диска есть утолщение, которое образует низкий, слегка выпуклый, концентрический валик (рис. 15, 4а). Он получился в результате проковки диска только в средней части. Нечто подобное мы видим и на зеркале из акбулакского кургана: его диск имеет широкий ободок, а центральная часть диска слегка вдавлена проковкой (рис. 38, 17). Акбулакское зеркало, датированное началом IV в. до н. э., может быть признано прототипом зеркал с широким выпуклым валиком, характерных для прохоровской культуры.

Савроматские зеркала описанного типа обычно связывают по происхождению с греческими или греко-скифскими зеркалами из северочерноморских колоний и курганов Скифии[647]. Действительно, в Скифии зеркала этого типа встречаются довольно часто. Появились они там уже в VI в. до н. э.[648] Однако все архаические греческие зеркала, найденные в северочерноморских городах, отличаются от скифо-сарматских зеркал этой простейшей формы. Такие зеркала неизвестны и в памятниках меотов Прикубанья, широко пользовавшихся изделиями греческих мастеров. Нет никакого основания рассматривать происхождение данного типа как результат упрощения определенной греческой формы, ибо в восточных районах Евразии зеркала этого типа появились уже в конце эпохи бронзы. Такие зеркала мы видим в составе кладов начала I тысячелетия до н. э., найденных в с. Садовое и на берегу р. Сукулук Фрунзенской обл. Киргизии[649], где ни о каком греческом влиянии говорить не приходится. Зато совершенно тождественные зеркала в значительном количестве были найдены в древнеиранском некрополе В Сиалка (X–VIII вв. до н. э.)[650]. С территории древнего Ирана эти зеркала попадали в Среднюю Азию (впрочем, можно предположить, что Средняя Азия и была их родиной), а отсюда были заимствованы савроматами и скифами, которые почти не изменили их форму, ибо они отличаются от древнеиранских лишь несколько большей шириной ручек.

Заслуживает внимания и тот факт, что большая часть находок зеркал с плоским диском и длинной ручкой была сделана в оренбургских степях, где, возможно, существовал центр их производства.

Вариантом зеркал I типа являются два зеркала из кургана у с. Сара. Их форма та же, только край диска слегка отогнут и заострен путем проковки (рис. 35Б, 14; 72, 2). Они датируются временем не позднее начала V в. до н. э. В цивилизованных странах Востока зеркала подобной формы с длинной ручкой и вертикальным бортиком появились очень рано. Так, например, они были известны древним индийцам культуры Хараппы и Мохенджо-Даро[651].

Почти весь вещественный материал, который я привлекаю как исторический источник, представляет погребальный реквизит и поэтому сам по себе, в той или иной степени, связан с религиозными представлениями савроматов: с одной стороны, — культом предков и верой в загробную жизнь, с другой, — с культом солнца, огня и других сил природы. Атрибуты костюма савроматов, украшения одежды, оружия, конской сбруи и предметы туалета связаны с магией, оберегами и анимистическими представлениями.

Кроме того, в составе погребального инвентаря имеются предметы специально культового назначения. К ним относятся каменные столики или блюда, глиняные курильницы и каменные изваяния.

Памятники савроматской культуры отличаются от памятников эпохи бронзы той же территории. Возникает вопрос: какую роль в формировании савроматов сыграли племена древних скотоводов, населявших во II тысячелетии до н. э. степи Поволжья и Южного Приуралья? Можно ли считать этих предшественников савроматов, прежде всего, племена андроновской и срубной культур, также их непосредственными предками?

История знает немало примеров полного или почти полного уничтожения одних племен другими в результате длительных войн. Поэтому было бы совершенно вероятным предположить, что в период массового перехода скотоводческих племен степей Евразии к кочевому образу жизни, в конце эпохи бронзы, когда значительно увеличились подвижность племен и крупные военные столкновения между ними, некоторые древние племена были вытеснены с занимаемой ими территории или даже физически истреблены. Такова ли была судьба многочисленных срубных племен на Нижней Волге и андроновцев в Южном Приуралье? Данные археологии и антропологии говорят о другом: об активной, ведущей роли этих племен в формировании населения эпохи раннего железа.

В настоящее время мы не располагаем достаточным материалом, чтобы проследить конкретный путь развития племен срубной и андроновской культур до начала раннего железа. Однако некоторые данные археологических исследований, полученные в особенности при изучении погребальных обрядов и керамики, позволяют установить связующие звенья между степными племенами эпохи бронзы и савроматами.

Чтобы перейти к этой проблеме, рассмотрим вначале насколько позволит археологический материал, взаимоотношения между скотоводческими племенами Поволжья и Приуралья эпохи бронзы.

Этого вопроса кратко коснулась О.А. Кривцова-Гракова в своей монографии о степном Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы[762]. Она проследила влияние андроновской культуры на развитие срубной в степях Поволжья. Многочисленные примеры проникновения в Среднее Поволжье элементов материальной культуры и особенностей погребального обряда андроновских племен позволили исследовательнице сделать вывод о частичном переселении отдельных андроновских групп во второй половине II тысячелетия до н. э. в среду срубных племен (рис. 76). Как показывают археологические материалы, контакт между этими соседями, основную границу которых представлял бассейн р. Урал, установился не позднее середины II тысячелетия до н. э. на базе развития металлургии меди и бронзы. Во владении западной группы андроновцев оказались южные области Урала, богатые залежами медной руды, разработка которой была освоена этими племенами. Межплеменные связи способствовали проникновению в Поволжье андроновского металла в виде различных изделий (височные кольца, желобчатые браслеты, штампованные бляшки, нагрудные украшения и пр.). Возникшая в Поволжье металлургия бронзы, как убедительно доказал В.П. Шилов[763], все же не могла целиком удовлетворить потребности в металлических изделиях довольно многочисленного населения степного Поволжья. Развитие коневодства у андроновских и срубных племен[764] усиливало подвижность этого населения и облегчало сношения между отдельными племенами.

Бросается в глаза большое типологическое единство некоторых форм орудий труда и оружия, сделанных из металла и камня (ножи-кинжалы срубного типа, некоторые типы бронзовых топоров, шилья, наконечники стрел и пр.). Это единство объясняется не столько единым характером экономического уклада и уровня общественных отношений андроновцев и срубных племен, хотя и этот фактор нельзя игнорировать, сколько растущим усилением межплеменных связей мирного и военного характера. Развитие этих связей становится для нас еще более явным, если мы обратим внимание на другие явления, сближающие андроновские и срубные племена.

Я уже имел возможность высказать свое отношение к фактам распространения трупосожжений у срубных племен Поволжья[765]. Десяток приведенных мною случаев древних трупосожжений можно теперь увеличить почти вдвое. Кроме уже отмеченных мною ранее, они обнаружены в кургане у станции Карамыш Красноармейского р-на Саратовской обл. (на правом берегу Волги, южнее Саратова)[766] и в курганах 23 и 24 у с. Кайбелы Чердоклинского р-на Ульяновской обл. (на левом берегу Волги)[767]. Трупосожжения были совершены и на месте погребения и на стороне, причем в карамышском кургане кострище, на котором были сожжены покойники, находилось поблизости от грунтовых могил, куда были ссыпаны остатки пережженных костей. Могилы и кострище перекрыты здесь одной земляной насыпью. Еще один случай трупосожжения в грунтовой могиле зафиксирован В.П. Шиловым в 1957 г. в быковских курганах (курган 1, погребение 1), а мне удалось открыть в той же группе частичное обожжение трупа в могиле (Быково I, курган 13, погребение 6)[768].

Как известно, обряд трупосожжения совершенно чужд племенам срубной культуры Поволжья. Мог ли он возникнуть здесь совершенно самостоятельно? Думается, что нет, учитывая сильную устойчивость погребальных традиций родовых групп населения эпохи бронзы. Надо заметить, что случаи трупосожжений обнаружены в могильниках, где преобладают традиционные и очень устойчивые формы трупоположений, которые сложились уже в период полтавкинской культуры. Поэтому источник возникновения этого обряда надо искать извне, в воздействии погребальных обычаев иного населения. Некоторые исследователи, прежде всего, К.В. Сальников, И.В. Синицын и О.А. Кривцова-Гракова, связывают обряд трупосожжения с рядом андроновских групп Приуралья, для которых он был особенно характерен на раннем федоровском этапе, но продолжал существовать и в погребениях алакульского этапа[769]. Поволжские трупосожжения относятся к довольно раннему времени. Так, например, в могилах с остатками трупосожжений у с. Меркель (Макаровка) обнаружены слои красной краски[770], которая не встречается в погребениях позднего этапа развития срубной культуры Поволжья. В одном из погребений карамышского кургана находилось бронзовое копье сейминского типа, датируемое временем не позднее XIV–XIII вв. до н. э.[771] Горшок из кургана с трупосожжением у с. Старые Печеуры близок по своим пропорциям, профилю и орнаментации сосудам полтавкинской культуры[772]. Его можно также сравнить с некоторыми ранними сосудами андроновской культуры. Погребения из с. Кайбелы обнаружены в могильнике, который относится к раннему этапу срубной культуры. Следовательно, обряд трупосожжения на Волге появился приблизительно в то же время, когда он был особенно распространен у приуральских андроновцев.

Несколько поволжских трупосожжений по форме погребальных сооружений и другим деталям обряда целиком соответствует федоровским. В бассейне степной речки Карамыш (правый берег Волги), где найдены трупосожжения у станции Карамыш и у с. Меркель (Макаровка), на р. Малый Караман у с. Боаро (Бородаевка) и на р. Бузулук у с. Погромное, остатки трупосожжений вводились в грунтовых прямоугольных могилах, накатники или стены которых были обложены деревом. Одна из карамышских и бородаевская могилы в отличие от наиболее типичных могил срубной культуры, имеющих в основном меридиональную ориентировку с отклонением к западу и востоку, направлены длинными сторонами с запада на восток. Наконец, в макаровском и погромненском погребениях вместе с остатками трупосожжения положены в качестве заупокойной пищи ребра лошади. Все перечисленные особенности находят себе полные аналогии в федоровском могильнике и в других ранних андроновских погребениях Приуралья[773]. Мало того, в трупосожжениях у с. Кайбелы Н.Я. Мерперт обнаружил чуждую срубной культуре керамику и связал ее с андроновской алакульского или федоровского типа[774].

Эти погребения с сожжением могли принадлежать пришельцам из андроновской среды, которые вошли в состав местных родов (жены или пленники, живущие в чужой среде, но сохранившие свои погребальные обычаи). Интересны наблюдения Н.Я. Мерперта, открывшего у с. Кайбелы погребение с трупосожжением в кургане с обычными для этого района могилами, покрытыми деревянным накатником, в которых были погребены мужчины по обряду трупосожжения. Н.Я. Мерперт не без основания считает трупосожжения погребениями жен, взятых из другого племени. Этот обряд также мог быть воспринят некоторыми представителями местных родов.

Но связывая появление андроновцев в среде срубного населения Поволжья на раннем этапе с экзогамными браками и военными столкновениями, нельзя отрицать и возможности проникновения целых андроновских родов в некоторые районы Поволжья.

Для Среднего Поволжья это хорошо показано Н.Я. Мерпертом на примере I Сусканского поселения, где среди ранней керамики есть сосуды федоровского типа, а в керамике последующего времени прослеживается смешение срубной и андроновской посуды позднего этапа развития этих культур[775]. С I Сусканским поселением связан курганный некрополь, расположенный к югу от с. Хрящевка. В 1951 г. Н.Я. Мерперт исследовал здесь два кургана (2 и 3). В первом из них обнаружены два впускных погребения в прямоугольных могилах со скорченными костяками, лежавшими на левом боку и обращенными, что необычно для срубной культуры Поволжья, головами на юго-запад[776]. Центральная могила была нарушена дважды: при сооружении сарматской могилы и в результате последующего ограбления кургана. В засыпке могилы встречались черепки андроновского типа, которые найдены и на левобережной части Сусканского поселения. Сочетание в кургане керамики андроновского типа и чуждой срубным племенам юго-западной ориентировки, которая очень характерна для погребений андроновцев в Южном Приуралье, позволяет связать этот погребальный комплекс с пришельцами из среды андроновских племен.

Это проникновение предполагает непосредственное соседство андроновцев и племен срубной культуры, что хорошо устанавливается по археологическим данным, которые дают основание считать нижний Урал и верховья р. Самара границей андроновских и срубных племен. Этот район мог быть местом наиболее активных общений между указанными племенами. К нему примыкают бассейны крупных рек Заволжья — р. Самара с притоком и р. Большой Иргиз, — создававших благоприятные условия для жизни древних скотоводов.

Именно на р. Бузулук (с. Погромное) и на р. Самара (с. Домашки), а также близ г. Уральск (пос. Кордон Деркульский) известны отдельные погребения с трупосожжениями. Их больше всего в Саратовском Поволжье. Севернее они появляются в Куйбышевском Заволжье, на юге доходят до бассейна р. Еруслан (с. Политотдельское) и даже спускаются ниже (с. Быково). Остается неясным, продолжал ли существовать этот обряд в среде поволжских племен на самом позднем этапе развития срубной культуры.

Другая форма подкурганного трупосожжения, когда остатки сгоревшего трупа оставались на кострище, разведенном на древнем горизонте (села Одоевщина и Старые Печеуры Хвалынского уезда[777], пос. Кордон Деркульский, курган 1, погребение 2[778], с. Меркель (Макаровка), курган G 2[779]), не известна андроновским племенам. Зато такие трупосожжения открыты в савроматских могилах.

Керамика из погребений с трупосожжением, как правило, не отличается от обычной срубной. Исключение представляют курганы у с. Погромное на р. Бузулук, где наблюдается сочетание андроновских и срубных форм и орнаментики[780]. Отличаются также от всей массы типично срубной керамики, как я отмечал, и некоторые сосуды в погребениях с трупосожжением в кайбельском кургане 23 и в кургане у с. Старые Печеуры. Они в какой-то степени перекликаются с андроновской керамикой федоровского этапа.

О.А. Кривцова-Гракова отметила наличие керамики с андроновским орнаментом на ряде поселений срубной культуры в Куйбышевской обл.[781] Одно из этих поселений она относит к первому периоду срубной культуры, два — к более позднему времени.

В Саратовском Заволжье подобная керамика была найдена на поселениях срубной культуры в бассейне рек Большой и Малый Иргизы[782]. Среди посуды с геометрическими узорами И.В. Синицын выделил группу черепков, резко отличающихся от прочих техникой изготовления и орнаментальными особенностями. Ближайшие аналогии керамике этого типа, как установил И.В. Синицын, известны в памятниках андроновской культуры Западного Казахстана и особенно района Орска[783]. Отдельные сосуды, близкие по форме и орнаментике андроновским, встречаются в погребениях срубной культуры Заволжья. Таковы сосуды из трех погребений Покровского могильника (группа I, курган 7, погребения 2 и 4; курган 35), а также из ряда погребений в нижнем течении р. Еруслан (с. Потемкино, курган 11, с. Бережновка, юго-восточная группа, курган 5, погребение 21)[784] и быковских курганов[785]. В погребениях низовья р. Еруслан И.В. Синицын проследил южную ориентировку костяков. Подобная ориентировка встречается в андроновских погребениях, например, Алакульского и Алексеевского могильников[786], а также под Актюбинском (могильник Тасты-Бутак I)[787].

Появление андроновской керамики на ряде поселений и в тех погребениях Заволжья, которые совершены по обряду, чуждому срубным племенам, но зато сходному с андроновским, служит новым доказательством проникновения андроновских племен в заволжские степи. Мы встречаем следы андроновской культуры, прежде всего, в Куйбышевском Заволжье и в прилегающих к нему северных районах Саратовской обл. (бассейн рек Большой и Малый Иргизы). Видимо, проникновение андроновского населения в северные области степного Заволжья с его многочисленными реками было более значительным, чем в южные, более засушливые районы Поволжья (рис. 76).

Это проникновение, хотя слабо, но все же прослеживается и по новым антропологическим материалам[788].

Надо полагать, что продвижение андроновских групп, очевидно, сопровождавшееся в ряде случаев военными столкновениями с местными племенами, не привело к сплошному заселению ими отдельных районов Заволжья. Господство и дальнейшее развитие срубной культуры в степях Поволжья свидетельствует о том, что проникшие группы андроновцев, хотя и оказали влияние на местную культуру, но были постепенно ассимилированы срубными племенами.

Слабая изученность памятников конца эпохи бронзы в Нижнем Поволжье не позволяет в настоящее время проследить взаимодействие местных племен со своими восточными соседями. И все же в Южном Заволжье нам известны сейчас следы этого контакта. Я имею в виду чрезвычайно интересные, к сожалению, разведочного характера, исследования И.В. Синицына в Западном Казахстане в междуречье Большого и Малого Узеней в окрестностях с. Джангала (Новая Казанка). Здесь по берегам озер Камыш-Самарских разливов расположено много дюнных поселений, обследованных в 1947–1950 гг.[789]

Микролитический материал, найденный на самых древних поселениях, позволил И.В. Синицыну проследить общность культуры древнейшего населения Северного Прикаспия и Приаралья уже с конца III тысячелетия до н. э.[790]

В керамике, собранной на более поздних поселениях, сочетаются элементы срубной и андроновской культур. И.В. Синицын отмечает сходство джангалинской керамики и керамики бронзового века Приаралья.

Наиболее поздняя керамика эпохи бронзы Джангалинского р-на, в которой ярко выступают андроновские черты, особенно близка, как отмечает И.В. Синицын, керамике Алексеевского поселения и могильника на р. Тобол. Здесь встречаются также черепки с налепными валиками, характерными для керамики степных культур конца эпохи бронзы.

В обнаруженных в этом районе (на берегу озера Сарайдин)[791] погребениях также сочетаются андроновские и срубно-хвалынские черты ритуала. Покойники лежали в скорченном состоянии на левом боку, головами на восток и северо-восток. Тот же обряд известен и в Алексеевском могильнике. Северо-восточная ориентировка погребенных характерна и для срубной культуры Поволжья, особенно в пределах Волгоградского Заволжья.

Между могилами были найдены жертвенные сосуды. Жители Алексеевского поселения совершали аналогичные жертвоприношения на особом жертвенном месте близ могильника. Сравнивая джангалинский комплекс с алексеевским, И.В. Синицын даже допускает этническое единство населения бассейнов рек Большой и Малый Узени, Тобол и всего Приуралья. Это вполне вероятно, по крайней мере, для конца эпохи бронзы, так как бассейн рек Большой и Малый Узени был таким же пограничным районом, как и бассейн р. Бузулук, где особенно четко прослеживается контакт между срубными и андроновскими племенами.

Проникновение андроновских элементов в Волгоградское Заволжье, отмеченное в могильниках нижнего течения р. Еруслан, скорее всего, шло не через бузулукский район контакта племен, а через более южный район обоих Узеней, примыкающих на северо-востоке непосредственно к р. Еруслан и его притоку — р. Торгун.

Итак, в пограничных районах андроновских и срубных племен археологическими исследованиями обнаружило смешение их культур, свидетельствующее, очевидно, и об этнической смешанности самого населения. Это взаимодействие двух племенных массивов не было односторонним. Исследования андроновской культуры в степях Южного Приуралья показали, что прослеживается, даже в большей степени, обратный процесс воздействия срубной культуры на андроновскую. Кроме общности орудий труда и оружия обеих групп племен, существовало большое сходство погребальных сооружений и обряда трупоположения. Если мы не можем с уверенностью ответить на вопрос, были ли западные андроновцы родственны срубным племенам по языку, то во всяком случае родство их материальной и духовной культуры вполне очевидно. Это обстоятельство, а также приблизительно одинаковые условия их экономического уклада с преобладанием скотоводческого хозяйства способствовали развитию глубоких и разносторонних взаимосвязей между ними.

Непосредственное влияние срубной культуры и ее проникновение на восток наблюдаются далеко не на всей обширной области, занятой андроновскими племенами, а преимущественно в южноуральских степных районах и далее до р. Тобол и Южного Приаралья (рис. 76). О своеобразии культуры западной области расселения андроновцев и ее сходстве во многих элементах со срубной (курганный обряд захоронения, ряд металлических изделий, типы глиняных сосудов и их орнаментация и пр.) уже много написано исследователями андроновской культуры[792].

Ряд фактов говорит о расселении срубных племен в бассейне рек Бузулук и Белая, и о проникновении их в район Актюбинска. Раскопки курганов у с. Новая Белогорка, у хут. Кашкара, близ г. Ишимбай и у с. Большой Куганак установили преобладание погребального обряда, характерного для срубных племен Поволжья. В керамике этих курганов были Представлены и срубные, и андроновские типы[793]. В районе Стерлитамака-Ишимбая сейчас известно до 50 поселений срубной культуры. Срубные племена жили здесь по соседству с андроновскими.

О проникновении срубных племен в более южные районы Приуралья свидетельствуют не только многие элементы срубной культуры в андроновских памятниках, расположенных по рекам Илек[794], Урал (в районе Орска)[795], у сел Домбаровка и Еленовка (юго-восточные районы Оренбургской обл.)[796] и у Актюбинска[797], по и антропологический материал из андроновских могильников под Актюбинском[798].

Проникновение срубных племен на восток началось уже на алакульском этапе развития андроновских племен, т. е. в то время, когда особенно ощутимо прослеживается проникновение андроновских элементов в Заволжье. Именно по материалам из Оренбургской и Актюбинской областей особенно ярко обнаруживаются своеобразные черты южноуральского степного варианта андроновской культуры, в который органически входят элементы нижневолжской срубной культуры. То же можно сказать (даже в еще большей степени) о районе р. Тобол. Поэтому совершенно справедлив и научно плодотворен вывод О.А. Кривцовой-Граковой о том, что «этапы развития андроновской культуры в западных районах, на Урале и на Тоболе… могут быть прослежены только при постоянном сопоставлении с развитием срубной культуры в Восточной Европе и особенно в соседних областях Поволжья»[799].

Открытые степи Заволжья и Южного Приуралья при расширения скотоводческого хозяйства и использовании лошадей как транспортных животных давали большие возможности для значительных племенных передвижений. Одним из вероятных стимулов продвижения отдельных сильных племен Поволжья на восток, кроме освоения новых земельных угодий, удобных для скотоводства в различные времена года, было стремление приблизиться к южноуральским источникам металла, который все более и более становился основным сырьем при изготовлении орудий труда и оружия.

Цепочка межплеменных культурных и генетических связей во второй половине II тысячелетия до н. э. хорошо прослеживается в степных просторах от Среднего и Нижнего Поволжья до района Актюбинска. Она идет и далее к Южному Приаралью. Характерная для этого района тазабагъябская культура, которую исследователи иногда рассматривают как один из вариантов андроновской культуры, также сближается со срубной по ряду признаков материальной культуры и в антропологическом отношении[800]. Южноуральские степи как бы связывали значительно удаленные друг от друга срубные и тазабагъябские племена.

Итак, археологические данные свидетельствуют о близком сходстве срубной культуры Нижнего Поволжья, андроновской культуры в ее западном, южноуральском степном, варианте и тазабагъябской культуры Приаралья. Это сходство возникло в результате очень тесного контакта, который выражался в межплеменном обмене, экзогамных браках и особенно в передвижениях отдельных племен с востока на запад и в обратном направлении, что приводило к смешению населения в районах наибольшего контакта племен. Вероятно, это были родственные в языковом отношении племена, входившие в индоиранскую группу индоевропейской семьи языков, о чем можно судить, имея в виду дальнейшую историческую судьбу племен этой территории в начале раннего железного века.

В степном Причерноморье срубная культура продолжала более или менее плавно развиваться и составила существенный компонент скифской археологической культуры.

На Нижней Волге срубная культура, сохраняя свои основные старые черты, развивается приблизительно так же, как и в Северном Причерноморье, но в ней появляются и те элементы, которые в дальнейшем становятся характерными для савроматов.

Андроновская культура на последнем этапе развития распадается на ряд локальных вариантов со своими отличительными признаками, которые в иных случаях можно рассматривать как отдельные культуры. Этот распад связан с различными историческими судьбами племенных групп андроновской общности, с их консолидацией по более узким областям, вероятно, в рамках отдельных племенных союзов. К сожалению, позднеандроновские памятники степей Южного Приуралья, которые более всего нас интересуют в данной работе, совсем не изучены. Зато в пределах западного варианта андроновской культуры известен прекрасный комплекс памятников конца эпохи бронзы в соседней с Уралом степной области верхнего течения р. Тобол — Алексеевское поселение и могильник и Садчиковское поселение. Именно они имеют много общего с памятниками позднесрубной культуры не только Поволжья, но и Северного Причерноморья, что хорошо показано в работах О.А. Кривцовой-Граковой[801]. В эту культурную общность, вероятно, войдут и еще малоисследованные памятники поздней бронзы Южного Приуралья.

Действительно, появление новых элементов в материальной культуре бассейна р. Тобол и Поволжья конца эпохи бронзы свидетельствует о том, что связь племен обеих областей не только не прекратилась, но, напротив, усилилась, и развитие тех и других пошло в одном направлении. Единство их развития отразилось в общих формах многих металлических изделий, некоторых костяных предметов (наконечники стрел) и особенно в новых формах керамики — узкогорлых сосудах и сосудах с налепными валиками. На Волге мы встречаем близкие аналогии алексеевским и садчиковским сосудам с налепными валиками. Общая тенденция развития тобольской посуды позднеандроновского этапа и посуды позднесрубной культуры Нижнего Поволжья совершенно одинакова: и там и тут меняется состав глиняного теста, в которое все чаще и чаще входит примесь шамота, все больше и больше отгибаются венчики и округляются плечики сосудов, распространяется небрежный нарезной орнамент, одинаково украшаются налепные или оттянутые валики с усами под венчиком. Пожалуй, не будет ошибкой утверждать, что прототипами этой новой посуды послужили не столько наиболее характерные сосуды алакульского этапа андроновской культуры, сколько острореберные и баночные сосуды срубной культуры.

Валиковая керамика, тождественная алексесвской или садчиковской, встречается на всех позднесрубных поселениях типа Ивановского селища Хвалынского р-на[802] и поселения у хут. Ляпичев на Нижнем Дону[803].

Во всей степной полосе Поволжья позднесрубных поселений значительно меньше, чем поселений раннего этапа развития срубной культуры. Это особенно хорошо прослеживается в более исследованных районах Куйбышевского и Саратовского Заволжья. Новые срубные селища небольшого размера с грубой керамикой, в том числе и валиковой, обнаружены в районе с. Быково (исследования Т.Б. Поповой в 1955 г.)[804] и около с. Новоникольское (исследования В.П. Шилова в 1954 г.). Керамика с валиками конца бронзового века найдена на дюнах у станции Сероглазово на р. Ахтуба (рис. 4). Малочисленность поселений в южных районах Поволжья и их довольно тонкий культурный слой свидетельствуют о значительных изменениях в условиях жизни поволжских племен. Вероятно, это явление связано с усилением подвижности населения еще в эпоху бронзы в результате перехода к полукочевому хозяйству, а в некоторых районах и к постоянным откочевкам.

В условиях предполагаемой большой подвижности поволжских племен, а также, видимо, населения Южного Приуралья, донских и предкавказских степей, могли произойти значительнее изменения более древних племенных территорий. Как известно, отдельные племена позднесрубной культуры проникают в район Калмыкии и на берега р. Маныч, где до тех пор не было памятников раннего этапа развития срубной культуры.

В эпоху поздней бронзы в Поволжье и в более западных степных районах Северного Причерноморья особенно частыми стали впускные в насыпь погребения с сильно скорченными покойниками и бедным инвентарем. Еще В.А. Городцов определил погребения в насыпях курганов Изюмского и Бахмутского уездов как наиболее поздние среди курганных погребений эпохи бронзы[805]. К тому же выводу пришли М.И. Артамонов, исследуя манычские курганы, и А.А. Иессен, исследуя курганы на Нижнем Дону[806]. Наблюдения над стратиграфией поволжских курганов убеждают нас в том, что значительная часть погребений в насыпи относится к поздней группе погребений срубной культуры или к переходному времени. В них найдены грубые баночные и довольно редкие острореберные сосуды. Именно для этой группы погребений характерны отступления от очень строгого канона погребального обряда, столь свойственного срубной культуре Нижней Волги в целом. В этой группе становится менее устойчивой традиционная ориентировка погребений: наряду с обычной северной или северо-восточной, реже северо-западной ориентировкой все чаще применяется восточная, западная, юго-западная и юго-восточная.

Особого внимания заслуживает появление у срубных племен Поволжья западной или юго-западной ориентировки, типичной в савроматский период. Еще чаще западная ориентировка наблюдается в погребениях срубной культуры Нижнего Дона и более западных районов Северного Причерноморья. Эта новая черта обряда, вероятно, появилась на Волге в результате усилившегося контакта поволжских племен и с причерноморскими и с южноуральскими. У последних она была господствующей, судя по всем могильникам андроновской культуры Оренбургской и Актюбинской областей. Ее распространение у разноэтничных племен Восточной Европы и Азии, вероятно, связано с какими-то общими идеологическими представлениями. Можно предполагать также, что произошел непосредственный прилив на запад новых восточных групп населения, вышедших из недр андроновской общности в конце эпохи бронзы. Однако это очень трудно доказать, так как погребальный обряд чрезвычайно близок и у западноандроновских, и у срубных племен, а инвентарь в большинстве поздних погребений в насыпи вовсе отсутствует или состоит из вещей, известных в обеих культурах, чаще всего простых баночных горшков. Нет и антропологических подтверждений, так как костный материал погребений в насыпях очень плохо сохранился. Только для раннего железного века передвижение потомков андроновцев в отдельные области Поволжья и Подолья подтверждается антропологическим материалом.

Итак, на последнем этапе развития культур степной бронзы устанавливается большая общность археологических памятников на территории от р. Тобол до Днепра. Во взаимоотношениях их носителей и следует, прежде всего, искать разгадку формирования отдельных племен начала железного века этой обширной степной области — скифов Причерноморья и савроматов Поволжья и Приуралья.

В вопросе происхождения савроматов, как бы ни были важны данные антропологии, языка и письменных источников, предпочтение следует отдать наиболее многочисленным археологическим материалам, а среди них — погребальному обряду и керамике.

Антропологический материал позволяет сделать безусловный вывод об участии населения эпохи бронзы, как срубной, так и андроновской культур, в формировании отдельных савроматских групп[807]. Можно ли это доказать на археологическом материале? Думаю, что теперь собрано уже достаточно фактов.

В степях юга нашей страны к началу железного века резко меняются весь облик культуры и погребальные обряды. Новые формы хозяйства, иное направление экономических и культурных связей приводили к разрыву старых традиций, к сложению новых форм материальной культуры и иных представлений идеологического порядка.

Как я отмечал выше, уже на последнем этапе развития срубной культуры в Поволжье нарушается прежнее однообразие в погребальном обряде населения этой области. Что касается районов Южного Приуралья, где неизвестны погребальные памятники конца эпохи бронзы, можно лишь предполагать развитие там аналогичного процесса.

Именно в эту эпоху развиваются или появляются черты погребального обряда, ставшие характерными в савроматский период. Кроме того, на самом рубеже эпохи бронзы и раннего железа (VIII–VII вв. до н. э.) появляются такие погребения, которые могут быть названы переходными к савроматским.

Остановимся сначала на отдельных чертах обряда конца эпохи бронзы, которые доказывают генетическую связь населения этого периода с населением савроматского времени.

Появление западной ориентировки, ставшей у савроматов господствующей (рис. 55), я связываю в первую очередь с влиянием андроновского населения оренбургских степей и Казахстана. Развитие этой черты в погребальном обряде савроматов Южного Приуралья было прямым эволюционным процессом, идущим от эпохи бронзы. Появление западной ориентировки в эпоху срубной культуры наблюдается главным образом в Куйбышевском и Саратовском Заволжье, т. е. в тех районах, где выявляются наиболее ярко прочие черты андроновской культуры и андроновский антропологический вариант. Признавая генетическую связь этой черты обряда с андроновцами или их потомками, я не отрицаю и другого источника для некоторых районов, например, Нижнего Дона и бассейна р. Маныч. По утверждению М.И. Артамонова и А.А. Иессена[808], на р. Маныч и в низовьях Дона до конца или почти до конца эпохи бронзы сохранилось население катакомбной культуры, для которой была характерна западная ориентировка. Погребения с западной ориентировкой встречаются и в западных районах Астраханской обл., в курганах у г. Элиста[809]. Наконец, напомним, что западная ориентировка была господствующей у скифов Приднепровья, которые унаследовали ее, вероятно, от племен позднесрубной культуры Северного Причерноморья. Тесный контакт западной группы савроматов со скифами и их родство по языку и происхождению могли определять и общие черты в погребальных обрядах.

Около 1/5 савроматских погребений на всей территории расселения савроматов (рис. 55) имеет восточную ориентировку с отклонениями к югу и северу. Она редко встречается у южноуральских андроновцев, зато становится характерной для погребений с сильно скорченными костяками, совершенных в насыпях курганов Донца, Дона и Маныча конца эпохи бронзы. В Заволжье наибольшее количество погребений с восточной ориентировкой обнаружено в памятниках Волгоградской обл. Вероятно, распространением позднесрубной культуры на восток объясняется спорадическое появление погребений с восточной ориентировкой в Южном Приуралье, например, в Башкирии и на левом берегу р. Урал (лог Урал-Сай, курган 4, погребение 2). Уралсайское погребение (рис. 3, 7) обнаружено в кургане над могилой андроновской культуры и оно, следовательно, моложе этой могилы. Я отношу его к переходному времени.

Северо-восточную и северо-западную ориентировки покойников, довольно частые в погребениях савроматов волго-донских степей (рис. 55), можно объяснить двояко: отчасти как случайные отклонения от западной или восточной ориентировки, отчасти как прямой пережиток традиций местной срубной культуры. Редкая северная ориентировка в поволжских погребениях переходного времени может быть сопоставлена только с обрядом предшественников савроматов на Волге.

В эпоху срубной культуры изредка появляются погребения, где покойники лежат на боку или на спине со слегка подогнутыми ногами. Наиболее яркие примеры таких погребений представлены в курганах у с. Усатово (Экхейм)[810], на северо-восточной окраине с. Иловатка[811] и в могильнике Быково I[812]. Здесь эти погребения были основными. Покойники лежали на спине или слегка склонившись на левый бок, головами на север. В усатовском кургане правая нога покойника была вытянута, левая — согнута в колене под тупым углом; сохранившаяся правая рука согнута в локте, ее кисть лежала у подбородка. В иловатском погребении обе ноги покойника были слегка согнуты, а кисть левой руки покоилась на тазе. Подобное положение руки в других погребениях срубной культуры очень редко, а на савроматском этапе оно становится одним из существенных признаков погребального обряда. В усатовском погребении под подстилкой из поперечных дощечек дно могилы было посыпано мелом, что также встречается в ряде срубных погребений и еще чаще — в могилах савроматов. В засыпи могилы лежал полный скелет барашка, а у западного края могилы — череп коня. В этой связи следует напомнить захоронение коней и положение в могилу в качестве заупокойной пищи туш молодых барашков в савроматских могилах.

Погребения коней или отдельных частей конской сбруи в курганах срубной культуры Поволжья и андроновцев Приуралья, о чем я уже подробно писал в отдельных статьях[813], предвосхищают черты обряда кочевников-савроматов. Захоронение коней с южной стороны могилы на древнем горизонте, открытые в могилах савроматов (рис. 25; 29, 1), полностью соответствуют форме захоронения коней в курганах срубной культуры Быковской группы и у с. Комаровка[814]. У племен степной бронзы мы наблюдаем и другие отдельные особенности обряда, известные савроматам: частое положение покойников близ одной из стен могилы, присутствие золы и угольков, иногда засыпка ими покойника, подстилка из коры, тростника и травы, изредка встречаемые в могилах куски мела и реальгара.

Соответствие форм огненного ритуала, которое мы прослеживаем в погребениях некоторых родовых групп срубного[815] и савроматского населения Поволжья, не может носить случайный характер. При сравнении этого ритуала у савроматов и их предшественников на Волге бросается в глаза значительно большее развитие его у савроматов. Сожжение костра на перекрытии могилы срубной культуры хорошо прослежено в кургане 5 у с. Боаро (Бородаевка)[816] и в кургане 13 у с. Быково (погребение 6)[817]. В бородаевском кургане на кострище был целиком сожжен покойник, а устроенный в могиле сруб из досок сильно обуглился. В быковском погребении следы огня заметны слабее, но все же от горящего провалившегося перекрытия покойник так подвергся обжигу, что местами обуглились кости.

Напомню, что у савроматов заволжских степей открыты две основные формы трупосожжений на месте: подкурганное сожжение на древнем горизонте и обожжение трупа в грунтовой могиле (рис. 58). Обе формы известны и в эпоху бронзы на Волжском правобережье, в Куйбышевском и Волгоградском Заволжье. В Южном Приуралье, включая бассейн р. Бузулук, савроматских трупосожжений заметно больше, а их формы разнообразнее. Здесь же обнаружено одно достоверное трупосожжение на стороне (группа Пятимары I, курган 5), т. е. такое, какие были у андроновцев.

Наконец, господствующие формы грунтовых могил на всей территории волжско-уральских савроматов раннего периода мало чем отличаются от форм срубно-андроновских погребений. Прежде всего, нужно назвать обширные прямоугольные, иногда почти квадратные могилы, характерные для наиболее знатных представителей родов срубно-андроновского и савроматского населения, а также овальные и реже круглые могилы. Очень близки между собой и плоские деревянные перекрытия, состоящие из поперечно положенных в виде накатника стволов, плах, горбылей, досок или хвороста, часто прикрытых сверху еще травой. Как было отмечено в главе о погребальном обряде, в богатых погребениях савроматского времени открыты различные деревянные прямоугольные сооружения, построенные вокруг могилы на древнем горизонте и имитирующие жилища. Почти тождественные сооружения мы встречаем над некоторыми погребениями срубной культуры Саратовского Поволжья. Особенно близки савроматским (рис. 8, 2) деревянные сооружения, устроенные над погребениями с трупосожжениями в кургане G 2 у с. Меркель (Макаровка)[818] и у с. Одоевщина[819]. В обоих случаях эти наземные сооружения из дубовых стволов, полустволов и горбылей образовывали квадратную раму, каждая сторона которой состояла из нескольких бревен, лежащих параллельно, иногда на разных уровнях. Первоначально это, вероятно, были постройки в виде сруба с отвесными или наклонными к центру стенками — нечто вроде усеченной пирамиды. Почти аналогичную картину наблюдал И.П. Горизонтов в кургане переходного времени у Саратова[820]. Очень близки описанным выше сооружениям срубной культуры сооружения из березовых стволов в савроматских курганах у сел Усатово (Экхейм) и Боаро (Бородаевка) (рис. 7, 1, 2, 4).

Интересны надмогильные деревянные прямоугольные сооружения, обнаруженные Н.Я. Мерпертом в Куйбышевском Заволжье, в курганах срубной культуры у сел Ягодное и Кайбелы[821]. Они, как и савроматские, были устроены над могилами на древнем горизонте и выходили далеко за пределы контуров могил, а их плоские накатники состояли из бревен, положенных в два слоя вдоль и поперек. В ряде случаев их укрепляли или поддерживали столбы. Близкую картину представляли надмогильные сооружения в больших савроматских курганах у г. Ленинск на р. Ахтуба и даже в некоторых курганах на р. Илек, особенно в группе Пятимары I (см. главу III). В кургане 23 у с. Кайбелы, откуда происходят описанные выше трупосожжения, центральное погребение 38 находилось в большом почти квадратном (3×3,5 м) срубе, состоявшем из двух венцов толстых дубовых бревен[822]; сверху он был сплошь перекрыт горбылями. Этому сооружению очень близко сооружение кургана 8 могильника Пятимары I (рис. 25).

В савроматском кургане Елга бревенчатый накат обрамлял грунтовую могилу кольцом. Так же, по кругу, располагались бревна в насыпи известного Комаровского кургана 5 в Самарской луке, сооруженного над погребением срубной культуры с захоронением коня с костяными псалиями[823].

Наконец, бревенчатая рама, перекрытая сверху дубовыми плахами, над могилой срубной культуры у с. Горная Пролейка (вторая группа урочища Бердеевская гора, курган 2, погребение 1)[824] почти тождественна сооружению на древнем горизонте савроматского погребения V в. до н. э. в кургане 5 у слободы Владимировская на Дону.

Некоторые поволжские погребения срубной культуры, где отдельные черты обряда сходни с савроматским, напоминают большие савроматские могилы типа Блюменфельдского кургана А 12 по форме могилы и пышности захоронений. Примером может служить погребение в кургане 11 у с. Скатовка на левом берегу Волги в Саратовской обл.[825] Как и в Блюменфельдском кургане, здесь вырыли большую грунтовую прямоугольную яму (3×4,5 м), ориентированную в широтном направлении; мощный бревенчатый накатник был сооружен из 16 толстых бревен, положенных поперек могилы; несколько покойников были положены на травянистую подстилку; в погребении поместили необычайное для других погребений этого времени количество жертвенных животных (черепа и кости ног двух коров и трех овец) и богатый погребальный инвентарь, в том числе оружие (деревянный лук и кремневые наконечники стрел в кожаном колчане). Основной покойник этой могилы лежал на левом боку лицом и грудью вниз со слегка подогнутыми ногами головой на северо-восток, причем сопровождавшие его костяки детей лежали в вытянутом положении на спине головами на юго-запад. В головах у главного покойника лежал кусок серой глины, что также заставляет вспомнить черту савроматского обряда — положение в могилу кусков мела или белой глины. Близки скатовскому погребению по обширности могил с мощным деревянным перекрытием и богатству инвентаря погребения у с. Краснополье с костяными псалиями (курган 2, погребение 4), у с. Новая Молчановка (курган 1, погребение 3)[826] и ряд богатых погребений могильника у г. Энгельс.

Таким образом, в деталях захоронений знатных людей из племен срубной культуры и савроматов Волги мы видим много общего, что свидетельствует о сходстве их представлений о загробной жизни.

До сих пор мы говорили о тех отдельных элементах погребального обряда у племен степной бронзы, преимущественно срубной культуры Волги, которые находят или частичное, или полное соответствие в погребальных обычаях савроматов. Эти соответствия могут показаться случайными, ибо они разрознены. Возможно, некоторые из них действительно случайны, что можно будет подтвердить или отвергнуть только после накопления нового археологического материала. Однако закономерность и генетическая связь большинства из этих сходных явлений станет более убедительной, если мы обратимся к выделенным выше переходным погребениям, которые в основном уже отражают новый обряд. Показательно, что в деталях обряда или в инвентаре сохраняются многие пережитки предшествующей эпохи, а некоторые погребения по обряду почти не отличаются от погребений срубной культуры (см. главу II).

Среди переходных погребений, как и среди погребений с сильно скорченными костяками конца эпохи бронзы, преобладают впускные в курганы срубной культуры. Вероятно, население, которому принадлежали эти впускные могилы, сохраняло еще связь с древними родовыми кладбищами. Наиболее выразительная группа таких погребений (всего 11) обнаружена в первой Быковской группе курганов, значительная часть которых возникла в эпоху срубной культуры и связана с поселениями той же культуры, предварительно исследованными в 1955 г. Т.Б. Поповой и Н.В. Трубниковой[827]. Характерна западная ориентировка погребенных, у которых подогнуты ноги; покойники чаще всего положены на спину или на правый, реже на левый бок; в могилах обычны кости барана, угольки, изредка меловая посыпка дна (рис. 2, 4–7; 3, 1–3). Значительная часть этих могил лишена инвентаря; поставленные иногда в могилы глиняные горшки типологически и по характеру глины и обработки сходны с сосудами срубной культуры (рис. 62, 5, 6).

В антропологическом отношении быковская группа савроматов более или менее едина. Черепа, исследованные В.П. Чтецовым, морфологически занимают промежуточное положение между черепами андроновского и срубного типов, среди них один (курган 13, погребение 4) имеет комбинацию признаков, характерных для андроновского типа[828]. Я остановлюсь лишь на некоторых из переходных погребений, сохраняющих черты эпохи бронзы в погребальном обряде и инвентаре, ибо о них уже было подробно сказано при характеристике этих погребений в главе II.

Наследие срубной культуры особенно ярко проявляется в одной из могил у с. Новая Молчановка (курган 1, погребение 2). При костяке, лежавшем с легко согнутыми коленями на спине головой на запад, находился сосуд, близкий по форме сосудам срубной культуры (рис. 61, 6). С покойником в могилу положили части туши барана, разрубленные по савроматскому обычаю (однако не целую тушу). Ноги барана были отрублены до колен, как это часто бывает в погребениях срубной культуры (рис. 3, 5).

Среди грунтовых центральных могил на Волге интересно погребение у станции Лебяжья на р. Иловля (рис. 2, 2). Здесь перед нами картина почти целиком сложившегося погребального обряда савроматов — в могиле нет только расчлененных туш баранов и быков. Мясной рацион, предназначенный покойнику, здесь очень скромен — лишь несколько костей барана и ребра лошади, — что больше характерно для погребений срубного и андроновского населения. Погребальный инвентарь архаичен. Глиняный горшок близок сосудам быковских переходных погребений. Костяные стрелы древнее обычных бронзовых стрел, характерных для савроматских могил. Они представлены двумя типами: трехгранные стрелы с внутренней втулкой и опущенными шипами (3 экз.) и плоская ромбическая в сечении стрела с коротким выступом-черешком. Наконечники первого типа известны в срубных погребениях Волги и позднеандроновских памятниках[829]; стрела второго типа — подражание в кости каменным наконечникам стрел (кремневым и кварцитовым) срубной и андроновской культур. Наконец, костяной цилиндрик-пронизка, найденный около стрел вместе с костяной пластинкой, также находит себе аналогии в погребениях срубной культуры Поволжья, например, в курганах у сел Быково и Политотдельское[830]. Резной орнамент в виде мелких зубчиков и треугольников, заштрихованных сеткой, известен на костяных поделках срубной культуры: цилиндрических пронизках, бляшках конского убора и псалиях.

Разбор керамики я здесь опускаю, поскольку выше, в разделе о савроматской керамике (глава IV), мы подробно рассматривали генетическую связь ранней савроматской посуды с поздней группой керамики местных срубных и пришлых в Поволжье андроновских племен.

В группу переходных погребений я отношу погребения в подбойных могилах, где сохранилась такая черта погребального обряда эпохи бронзы, как скорченное положение умерших. Это погребение у сел Максютово (первая группа, курган 2, погребение 6) и Бережновка (юго-восточная группа, курган 4, погребение 3, рис. 3, 4). Могилы этой формы, как известно, впервые появились на Волге среди памятников полтавкинского типа, вероятно, под влиянием катакомбной культуры.

Открытие этих двух могил заставляет поставить вопрос: не связана ли традиция захоронения покойников в подбойных могилах, сохранившаяся у некоторых групп поволжского населения до конца эпохи бронзы, с некоторым проникновенном на Волгу катакомбного населения?

Принимая во внимание, что, по данным антропологии, какая-то часть потомков катакомбной культуры, вероятно, приняла участие в сарматском этногенезе, по крайней мере, в юго-западных областях первоначальной территории расселения савроматов, мы можем надеяться в дальнейшем найти элементы позднекатакомбной культуры у савроматов предкавказских степей и Нижнего Поволжья. Пока лишь можно предполагать, что у населения Поволжья сохранился ряд элементов катакомбной культуры (например, указанные подбойные могилы в курганах у сел Максютово и Бережновка, возможное влияние позднекатакомбной западной ориентировки, известной в памятниках Нижнего Дона и Предкавказья, на ориентировку в савроматских погребениях). Вопрос о наследии катакомбной культуры в сарматских древностях не является бесплодным, как показывают находки в сарматских могилах Поволжья глиняных курильниц с внутренним отделением[831], типологически сближающихся с курильницами катакомбной культуры.

Трудно уловить в культуре волжских савроматов и особые черты культуры андроновцев, участие которых в формировании савроматов представляется бесспорным. Конечно, дело здесь осложняется тем, что в конце эпохи бронзы происходит значительная нивелировка культуры срубных племен и западных андроновцев. Особенно это заметно в керамике, поскольку ее развитие у тех и других пошло в одном направлении. Резкого различия нет и в и погребальных обрядах. Поэтому вполне вероятно, что многие из прослеженных выше соответствий между погребальным обрядом и керамикой племен степной бронзы и савроматов можно отнести за счет срубно-андроновского населения в целом, а такие черты, как господство западной ориентировки у савроматов, каменные наброски и кольцевые ограды в группе курганов у сел Горная Пролейка и Даниловка, — прежде всего, за счет андроновцев.

Особые андроновские черты в савроматской культуре лучше выявляются на территории Южного Приуралья. Несмотря на плохую изученность последнего этапа андроновской культуры этой области, ряд своеобразных черт савроматов Приуралья можно и сейчас отнести к прямому наследию андроновской культуры. Это касается, прежде всего, керамики и каменных сооружений, например, обычая обкладывать курганы камнями, в частности кольцами каменных плит, устраивать каменные наброски, кольца и сооружать каменные кучи под могилой (см. главу III). Эти разновидности каменных сооружений мы видим в андроновских могильниках бассейна р. Урал и Казахстана.

Анализируя погребальный обряд савроматов, мы отмечали также обычай разводить костер или засыпать покойника горячими углями и вообще яркое проявление культа огня, особенно характерного для южноуральского района. Этот культ здесь прослеживается в погребениях переходного времени с керамикой замараевского типа, связанной непосредственно с позднеандроновским населением Южного Урала. Близкие формы культа огня, выраженного в трупосожжениях и поджоге надмогильных сооружений, прослежены и в могильнике Тагискен IX–VIII вв. до н. э.

Можно назвать и еще некоторые черты погребального обряда, находящие большие соответствия в погребальном обряде населения эпохи бронзы Приуралья и Казахстана.

Так, например, среди погребений дындыбай-бегазинской группы Центрального Казахстана, относящихся к концу эпохи бронзы, известны надмогильные сооружения в виде пирамидального бревенчатого сруба в четыре звена, накрытого сверху бревенчатым накатником (Дындыбай II)[832]. Сооружения этого вида напоминают некоторые деревянные конструкции в богатых савроматских могилах на р. Илек (рис. 29, 1; 31, 1), хотя сходство можно лишь предполагать, поскольку дерево сохранилось плохо. И все же находки сложных деревянных конструкций у восточного населения, генетически связанного с андроновцами, позволяют думать, что различные деревянные надмогильные сооружения савроматов могут быть наследием не только срубных племен, но и андроновцев.

Обычай савроматов погребать коня не только у края, но и на перекрытии могилы (Бис-Оба, курган 8), находит полную аналогию в Алакульском могильнике андроновской культуры[833].

Наконец, южная ориентировка покойников, известная и на р. Илек[834], и в Зауралье (Алакульский могильник) в погребениях андроновской культуры, отмечена на р. Илек в могилах переходного времени (рис. 3, 3) и в типичных савроматских могилах.

Пережитки некоторых форм материальной культуры андроновского населения Приуралья и Казахстана также улавливаются в культуре савроматов вплоть до IV в. до н. э. Выше я привел примеры, свидетельствующие о том, что многие элементы орнамента на приуральской посуде V и IV вв. до н. э. представляют сильно видоизмененные формы андроновской орнаментики.

Некоторые типы савроматских костяных и бронзовых наконечников стрел, о чем я подробно писал в специальной работе, ведут свое происхождение от евразийских стрел эпохи бронзы, известных не столько в памятниках срубной культуры, сколько в андроновских и вообще восточных конца эпохи бронзы[835]. Восточные (казахстанские, сибирские и среднеазиатские) черты культуры у савроматов, особенно приуральской группы, выступают довольно ярко в течение всего периода их развития. Это объясняется отчасти родством степных племен восточных районов Евразии, корни которого уходят в глубь эпохи бронзы, отчасти тесными взаимоотношениями в эпоху раннего железа, что я старался показать при анализе различных категорий материальной культуры (особенно керамики, бронзовых зеркал, каменных жертвенников). Еще раз мы к этому вернемся при характеристике савроматского звериного стиля и взаимоотношений савроматов с соседями.

Итак, анализ имеющегося археологического материала убеждает нас в том, что многие погребальные традиции срубного и андроновского населения Поволжья, Приуралья и Казахстана продолжали сохраняться или развиваться у савроматов и что наследие срубников и андроновцев прослеживается и в савроматской материальной культуре. Данные археологии подтверждают выводы антропологов об участии срубно-андроновского населения в формировании савроматских племен. Сейчас еще рано говорить, какая из указанных крупных групп населения степной бронзы составила решающий компонент при формировании савроматских племен. Однако мне думается, что отношения между потомками срубных и андроновских племен составляют основную линию савроматского этногенеза. Говоря об андроновцах, я имею в виду, прежде всего, их западную группу, хотя вполне вероятно включение в состав сарматских племен, особенно на более поздних этапах их развития, и более восточных потомков андроновцев, связанных с грацилизированным круглоголовым населением Средней Азии, а также отдельных групп западносибирского населения, связанных с угорским миром. Савроматские племена не были однородны по своему происхождению. Поволжские сарматы на раннем этапе развития в основном представляли прямых потомков местных племен эпохи бронзы, смешавшихся с пришлыми из Южного Приуралья и Казахстана андроновцами. Андроновцы проникали в Поволжье еще в эпоху бронзы, но особенно в начале I тысячелетия до н. э., ибо андроновский антропологический тип выявляется у савроматов значительно яснее, чем в классических памятниках срубной культуры[836].

К западу от Волги краниологический материал I тысячелетия до н. э. получен только из памятников бассейна р. Маныч[837]. Здесь в погребениях II тысячелетия до н. э. преобладал долихо- и мезокранный тип, близкий, по В.В. Гинзбургу, к средиземноморскому. В I тысячелетии до н. э. вместе с мезокранным начинает преобладать брахикранный тип, близкий астраханскому сарматскому и типу Среднеазиатского междуречья. Появление короткоголового населения в I тысячелетии до н. э. В.В. Гинзбург объясняет проникновением в бассейн р. Маныч населения Нижнего Поволжья. Почти все брахикранные черепа и особенно те, которые В.В. Гинзбург сближает с типом Среднеазиатского междуречья, найдены в погребениях с западной ориентировкой. Часть их, по моему мнению, относится к савроматскому или переходному периоду.

В Южном Приуралье к началу железного века, судя по археологическим сведениям и по антропологическому материалу, правда, еще незначительному[838], сохранились потомки местных андроновских племен. Возможно, что в процессе усиления связей древних племен Волги и Урала в бассейн р. Урал и даже восточнее проникли и племена срубной культуры. В этом вопросе следует учитывать не столько антропологические данные, сколько следы срубной культуры в Приуралье и определенную нивелировку срубной и андроновской (в ее западных районах) культур в конце их существования.

Кроме того, в Южном Приуралье существенную роль в формировании савроматов сыграли элементы более восточного происхождения, в частности, круглоголовое население степных районов Средней Азии, откуда оно, вероятно, довольно рано проникло в Астраханскую область и даже на р. Маныч. Эти явления с большей четкостью прослеживаются в прохоровской культуре.

Проблема происхождения савроматов была бы освещена неполно, если бы мы не привлекли данные письменных источников и выводы лингвистики. К сожалению, письменные источники весьма отрывочны и облечены в форму народных легенд, где фантастические представления переплетаются с туманными историческими свидетельствами, разобраться в которых нам помогает сумма всех смежных научных дисциплин — археологии, антропологии и языкознания. Что касается лингвистики, то поскольку моя работа носит историко-археологический характер, я, не касаясь истории вопроса, лишь привлекаю выводы крупных представителей языковедения — иранистов сравнительно-исторической школы, мнение которых господствует в современном языкознании. Конечно, невозможно полностью согласовать данные смежных наук на современном этапе их развития, однако сопоставление всех источников дает нам возможность наметить в основных чертах этногенез савроматов.

Данные антропологии и археологии показывают, что в физическом (соматическом) отношении ранние сарматы не были однородны в силу исторического развития и взаимоотношений различных древних племен евразийских степей, что их культура в археологическом смысле сложилась на основе разных культур, в первую очередь, срубной и андроновской. Данные же письменной традиции и языкознания говорят, если не об этническом единстве, то во всяком случае о близком языковом родстве савроматских племен как части обширного ираноязычного мира.

Греко-римская литературная традиция связывала савроматов-сарматов по происхождению с индийцами. Особенно ясно это видно из сообщений Диодора Сицилийского и Плиния Старшего. Диодор, говоря о могуществе скифских царей и покорении ими в древности многих народов, сообщает о переселении скифами из Мидии покоренных савроматов, причем эти переселенцы основались у реки Танаис (Библиотека, II, 43)[839]. Об этом же говорит Плиний: «По реке Танаису, впадающей в море двумя устьями, живут сарматы, по преданию потомки мидян, также разделяющиеся на многие племена. Первыми живут савроматы женовладеемые, названные так потому, что произошли от браков с амазонками» (Естественная история, VI, 19).

Оба автора сообщают о раннем появлении савроматов на берегах Танаиса-Дона, во всяком случае не позднее времени господства скифов в Передней Азии (VII в. до н. э.). Эти предания содержат зерна истины уже потому, что исходят от местного северочерноморского населения (скифов или сарматов). Они, вероятно, были записаны составителями периплов или вошли в анналы боспорских историков, которые и послужили затем источниками для Диодора и Плиния.

Древняя письменная традиция также связывает савроматов по происхождению и языку со скифами. Об этом говорит скифская легенда о происхождении савроматов, переданная Геродотом. На ней мы остановимся несколько ниже. О языке же савроматов Геродот сообщает: «Савроматы говорят на скифском языке, но издревле искаженном» (IV, 117). Однако Геродот не включает савроматов в состав собственно скифских племен Северного Причерноморья, помещая их у восточной границы Скифии. Псевдо-Гиппократ называет савроматов скифским народом (О воздухе, водах и местностях, 24).

Иранство скифов и сарматов и их родство между собой, о чем глухо свидетельствуют древние авторы, было аргументировано в исследованиях представителей сравнительного языкознания XIX в. на основании собственных имен и некоторых других слов скифов и сарматов, дошедших до нас в сочинениях греко-римских авторов, и но материалам эпиграфики Северного Причерноморья.

Сарматы, как показывает современное языкознание, входили в северо-восточную группу ираноязычных народов древности вместе со скифами и рядом народов Средней Азии — саками, согдийцами, массагетами, хорезмийцами и др. На заре своего исторического развития, которое уходит в глубь эпохи бронзы, скифы и сарматы, или вернее их прямые предки, были тесно связаны с прародиной иранских народов, т. е. с областью, где возник иранский язык-основа и где произошло формирование северо-восточной группы иранских языков. Можно думать, что некоторые предки скифов и сарматов жили на одной территории и были объединены единой археологической культурой.

Синтез археологических свидетельств, проделанный советскими археологами в последние годы, сделал весьма вероятной гипотезу о генетической связи скифов Причерноморья с некоторыми племенами срубной культуры, переселившимися в Северное Приазовье и на Днепр в последние столетия II тысячелетия до н. э. Продвижение племен срубной культуры с ее исконной территории степного Поволжья на запад и перерастание ряда элементов позднесрубной культуры в скифскую степную показаны О.А. Кривцовой-Граковой[840]. История савроматов Дона и Волги также тесно связана с племенами срубной культуры как с одним из предков савроматов. Это те срубные племена, которые оставались на Волге до конца эпохи бронзы и рано вступили в активные взаимодействия с соседними андроновцами. В конце эпохи бронзы могли возникать за Волгой и в соседнем Приуралье союзы племен из прямых потомков срубников и андроновцев, которые к этому времени, вероятно, значительно перемешались, образовав новые роды и племена, продвигающиеся к западу.

Гипотеза о заволжском происхождении скифов не является новой в скифской историографии. Еще В.Н. Татищев связывал скифов с Волгой, откуда они исседонами были изгнаны далее на запад[841]. Эта гипотеза основана на третьей легенде о происхождении кочевых скифов, которой Геродот наиболее доверял: «По этому рассказу, кочевые скифы, жившие в Азии, будучи теснимы войною со стороны массагетов, перешли реку Аракс и удалились в киммерийскую землю» (IV, 11). Предположение о том, что под Араксом в данном случае надо подразумевать Волгу, высказано Ф. Вестбергом[842] и было принято Леман-Гауптом[843] и К. Кречмером[844]. К тому же мнению склонялся С.А. Жебелев[845]. Э. Миннз также пришел к выводу, что в третьей легенде о происхождении скифов геродотовский Аракс может быть только Волгой[846]. Следовательно, исходной областью, откуда скифы двинулись на запад, по Э. Миннзу, были заволжские степи. Первая попытка связать срубную культуру с историческими скифами была сделана А.М. Тальгреном[847]. Гипотеза о заволжском происхождении значительной части скифов нашла свое отражение в работах М.И. Артамонова[848] и Б.Н. Гракова[849]. Оба исследователя, связывая передвижение носителей срубной культуры с Волги в Причерноморье с передвижением азиатских скифов на запад под давлением исседонов или массагетов, расходятся лишь в деталях.

Данным археологии, приведенным О.А. Кривцовой-Граковой, не противоречат и антропологические свидетельства: изученные черепа скифов Украины не отличаются от черепов срубной культуры[850].

Однако нельзя отрицать и того, что в состав причерноморских скифов влилась какая-то струя кочевых племен из глубин Средней Азии или Казахстана. Возможно, она была незначительной и заметно не отразилась на физическом типе скифов.

А.И. Тереножкин, ранее разделявший мнение о происхождении скифов в основном от срубных племен, в последней монографии также признает определенную роль этих племен в скифском этногенезе, но придает большое значение восточным элементам, однако не среднеазиатским, а сибирским[851]. Эту точку зрения высказывает и Е.К. Максимов по поводу этногенеза савроматов Поволжья[852]. Однако их сибирская гипотеза мало обоснована археологическим материалом. Для обоснования значительной роли срубного компонента в археологической культуре и скифов и савроматов гораздо больше данных.

Переселения поволжских срубников были значительны и происходили в разное время, поскольку срубная культура распространялась на обширную степную территорию Дона, Днепра и Буга постепенно. Характер этих переселений мог быть различным, в частности и военным.

Одной из причин передвижения срубников Поволжья были, на мой взгляд, военные вторжения в заволжские степи различных андроновских групп, особенно в конце эпохи бронзы. В этом вопросе я разделяю точку зрения М.И. Артамонова[853] и А.П. Смирнова[854] о военном натиске андроновских племен, которые в западных районах своей территории были уже ранее в какой-то степени смешаны с продвинувшимися в Южное Приуралье срубными племенами. Эти продвижения поздних андроновцев, вероятно, и отразились в преданиях о натиске массагетов с востока на скифов (по Гекатою, в передаче Геродота) и их северных соседей — исседонов (по Аристею), а скорее всего, и тех и других одновременно или вскоре друг за другом. Можно полагать, что исседонские и массагетские племена, вторгнувшиеся в земли своих западных соседей, т. е. в урало-заволжские степи, приняли активное участие в формировании савроматов, вошли в состав отдельных савроматских племенных объединений.

Признавая ираноязычность скифов и савроматов, мы неизбежно должны предположить индо-иранство поволжского населения срубной культуры как одного из общих предков скифов и савроматов. То же — в отношении андроновских племен. Многие ученые-иранисты ограничивают территорию, где сложился иранский язык-основа, областью древней Хоразмии[855], которую сторонники точки зрения И. Маркварта[856] отождествляют с легендарной колыбелью древних иранцев Айрьянем-Вэджо (Айранвэж) Авесты.

Однако локализация Айрьянем-Вэджо не бесспорна. Так, в частности, К.А. Иностранцев писал: «Мы рассматриваем Айрьянем-Вэджо, Ариан-Вэдж парсийских авторов, как обширную территорию скифов-саков… за всю эпоху их миграций от крайних северо-восточных пределов Ирана, приаральских и прикаспийских степей, до юго-восточных границ его, до Индии»[857].

Еще В.Ф. Миллер высказал предположение о том, что древнейшую родину иранцев следует искать в северных степях Средней Азии, на обширной территории древних кочевников[858]. В эпоху бронзы на этой территории, как известно, жили андроновцы, а несколько южнее (в Южном Приаралье) — носители тазабагъябской культуры, происхождение которой, бесспорно, тесно связано с андроновской и срубной культурами, причем со срубной даже в большей степени[859]. Некоторые исследователи предположительно связывают территорию андроновской культуры или часть ее с областью формирования индоиранской (арийской) языковой общности[860]. В эту же область, вероятно, следует включить и территорию срубных племен и родственных им тазабагъябцев.

Где бы не размещать в этой обширной области территорию сложения иранского языка-основы, прямой контакт срубных, андроновских и тазабагъябских племен, хорошо прослеживаемый археологией и антропологией в северокаспийских и приаральских степях, мог привести к формированию многих ираноязычных племен.

Скифы и савроматы — два различных этнических массива среди североиранских народов древности. Возможно, их языковое родство объясняется общностью одного из их основных предков — предположительно индоиранских исстари или подвергавшихся длительной иранизации индоевропейских племен срубной культуры Поволжья. Различия в языке скифов и савроматов могли быть вызваны тем, что в состав савроматов в период их формирования вошли потомки андроновцев в широком понимании этого условного названия — массагеты и исседоны.

Границы области расселения ранних сарматов не могут быть определены только по данным письменных источников. Значительные раскопки погребений VII–IV вв. до н. э. в Поволжье и Приуралье позволили выделить целый комплекс особых черт погребального обряда и материальной культуры, главным образом керамики, которые следует признать этническими признаками савроматов (рис. 84). На юго-западе территория, занятая племенами савроматов, ограничивается бассейном р. Маныч, Калмыцкими степями и междуречьем Кумы и Терека; на западе — побережьем Нижнего Дона. Археологические памятники скифского времени в степях Подонья почти не исследованы. Поэтому мы сейчас точно не можем сказать, как далеко вверх по Дону жили савроматы. Исследование отдельных погребений савроматского типа у слободы Владимировская в Острогожском уезде (раскопки В.Н. Тевяшова в 1900–1901 гг.) позволяет думать, что савроматы могли доходить вверх по Дону до нижнего течения р. Битюг, левого притока Дона, до районов, расположенных южнее Воронежа. На правобережье Волги савроматские погребения прослежены сплошной полосой до Саратова, а выше по Волге, включая Самарскую луку, они встречаются спорадически. Очевидно, на правом берегу Волги, между Саратовом и Самарской лукой, ираноязычные кочевники не составляли основного населения, в котором следует видеть, вероятнее всего, финноязычных жителей городищ городецкой культуры. За Волгой северная граница раннего сарматского мира может быть пока очень условно проведена по р. Кинель к верховьям р. Дема, далее, захватывая южные степные районы Башкирии, граница идет на Магнитогорск и Троицк (южнее Челябинска). Челябинскими памятниками, которые находились в области тесных общений савроматских групп Южного Приуралья с племенами иного типа, представлена смешанная культура. Однако погребения савроматского времени в челябинских курганах мало чем отличаются от некоторых южноуральских погребений степной полосы; поэтому их нельзя игнорировать при определении территории савроматов.

Открытым остается вопрос о восточной и юго-восточной границе расселения савроматов, где они соприкасались с родственным сако-массагетским миром. Пока что наиболее восточные погребения савроматского типа известны немного восточнее Орска, по р. Урал (Ново-Кумакский могильник), по всему бассейну р. Илек и в бассейне р. Орь. Археологические памятники к югу от р. Илек, между ним и северным побережьем Каспийского моря, где должны быть савроматские курганы, совершенно не изучены. На юго-востоке Оренбуржья случайно раскопан лишь одни курган раннепрохоровского времени у с. Буруктал (рис. 48, 4), а в верховьях р. Тобол, в пределах Кустанайской обл., мне известен также только один курган Кос-Оба у совхоза «Приречный»[861], похожий по типу каменных сооружений под насыпью на некоторые курганы бассейна р. Орь. Надо полагать, что в результате дальнейших исследовании савроматские погребения южноуральского типа будут обнаружены по р. Эмба и в степях Северного Приаралья. Косвенно подтверждают это предположение недавно открытые Хорезмской экспедицией погребальные памятники саков Нижней Сыр-Дарьи (Уйгарак и Тагискен), близкие по некоторым чертам обряда и инвентаря савроматским погребениям Южного Приуралья[862].

Население, которое мы обозначаем общим названием савроматы как большую группу родственных по языку и близких по культуре племен, занимало в VII–IV вв. до н. э. огромную степную территорию. Оно разделялось на ряд племен разного происхождения, со своими особенностями материальной культуры и, вероятно, со своими племенными диалектами. О многоплеменности сарматов говорят многие греко-латинские авторы, начиная с Плиния (Естественная история, VI, 19). Ранние авторы, конечно, значительно меньше знали об обширном савроматском мире, еще не ставшем активной политической силой в Причерноморье и на Кавказе. Они сохранили нам лишь одно название «савроматы», под которым понимали то отдельное племя, то большую группу племен.

В греко-скифской легенде о происхождении савроматов, переданной Геродотом (IV, 110–117), речь идет определенно об одном племени, которое на заре своей истории особенно тесно было связано со скифами Причерноморья. В ней рассказывается, что амазонки, потерпевшие поражение от греков в битве при Термодонте и захваченные в плен, напали на греков, везших их на трех кораблях, и после путешествия по волнам по воле ветра прибыли к Кремнам на Меотийском озере, в земле свободных (царских) скифов. Сойдя здесь с судов, они захватили табун лошадей и стали грабить владения скифов. Сражаясь с амазонками, скифы узнали, что они имеют дело с женщинами. Вскоре младшие из скифов и амазонки соединили свои лагери и зажили вместе. По настоянию амазонок скифская молодежь вместе со своими женами ушла из земли царских скифов за Танаис и там поселилась. От браков скифских юношей и амазонок пошло племя савроматов.

Это событие отнесено к героическому периоду греков. Для Северного Причерноморья — это приблизительно время передвижения срубных племен к Приднепровью. Легенда отражает борьбу между отдельными племенами, происходившую в северо-западном Приазовье западнее Дона, в районе Кремн, точная локализация которых не установлена. В результате этой борьбы ираноязычные пришельцы, вероятно, ассимилировали некоторые местные иноязычные племена. В легенде сказано, что скифы, вступив в борьбу с амазонками, не знали ни их языка, ни одежды, ни народности (Геродот, IV, 111). В результате ассимиляции и возникло особое племя савроматов, говоривших на «искаженном» скифском языке, т. е. на одном из диалектов североиранской группы языков. С амазонками, в которых следует видеть одно из древних приазовских племен, вступили в связь самые младшие из среды скифов (Геродот, IV, 111), т. е., очевидно, наиболее поздние из пришедших в Причерноморье племен. Учитывая все эти данные легенды, я считаю вполне вероятной гипотезу Б.Н. Гракова о том, что ираноязычные савроматы (как основа большого союза племен) образовались в результате ассимиляции скифами, отколовшимися от своего основного ядра[863], какой-то группы приазовских меотов. В свое время близкая точка зрения была высказана Ф.Г. Мищенко: савроматы произошли от смешанных браков скифов с женщинами меотов; в последних он видел покоренных скифами киммерийцев[864]. Близкого (мнения придерживался М.И. Ростовцев[865].

Меотские племена в этническом отношении вряд ли были однородными; среди их племенных названий встречаются и явно иранские, например, дандарии[866]. Вероятно, уже в ранний период иранизации Причерноморья некоторые из приазовских племен были ассимилированы ираноязычными пришельцами и с образованием савроматского племенного союза были в него включены. Недаром у античных авторов нет единого мнения о приазовском племени яксаматов-язаматов, известном еще Гекатею под именем иксибатов (Землеописание, фр. 166). Полиен (Военные хитрости, VIII, 55) связывает это племя под именем иксоматов с меотами, в то время как Эфор определенно относит его к савроматам, называя иазабатами (см. у Стефана Византийского в «Описании племен»). Один из виднейших основателей иранской теории, К. Мюлленгоф, видел в названии сарматского племени язигов более позднюю форму имени иксибатов-язаматов.

Я вполне согласен с той частью высказываний М.И. Ростовцева о савроматах, где он рассматривает савроматов как отдельное конкретное племя, связанное по происхождению с древнейшим приазовским населением, частично смешавшимся со скифами и воспринявшим их язык и культуру[867]. Однако нельзя совершенно отрывать савроматов от обширного мира различных ранних сарматских племен. Этому противоречит вся греко-римская письменная традиция и данные археологии, в частности о развитии обрядов и материальной культуры поволжского и приуральского кочевого населения скифо-сарматской эпохи.

Уже во времена Геродота кочевое население, называемое савроматами, занимало обширную территорию к востоку и северо-востоку от Танаиса-Дона и, конечно, не могло состоять только из одного племени. Легенда о происхождении савроматов говорит об очень раннем переселении родоначальников савроматского племени («амазонок» и «скифской молодежи») к востоку от Дона. Это переселение было связано с межплеменной борьбой, развернувшейся в Северном Приазовье, вероятно, в тревожное время войны скифов с киммерийцами. В легенде эти события нашли прямое отражение. Амазонки, разорившие скифские земли, опасаются оставаться в земле «свободных» скифов и уговаривают своих скифских мужей переправиться за реку Танаис и поселиться там (Геродот, IV, 115). В действительности это переселение вряд ли носило добровольный характер: приазовские роды савроматов, как и киммерийцы, вероятно, были вытеснены скифами из мест своего первоначального пребывания. Основное ядро западных савроматов поселяется за Танаисом, на расстоянии трех дней пути от Танаиса и трех дней пути к северу от Меотиды (Геродот, IV, 116), где-то в степях между Доном и Волгой, где и вызревает, ко времени северочерноморского похода Дария, савроматский союз племен, родственный и первоначально дружественный скифам.

Есть основания утверждать, что ко времени Геродота и несколько позднее савроматы представляли целую группу тесно связанных между собой племен. Во-первых, Геродот (IV, 21) сообщает об обширности их территории: они занимали пространство на 15 дней пути к северу от угла Меотийского озера. Ни одно отдельное скифское племя не располагало такой большой территорией.

Во-вторых, более поздние авторы свидетельствуют об отдельных племенных названиях в среде савроматской группы. Это, прежде всего, касается племени яксаматов или иазабатов Эфора, которое он относит к савроматам. Яксаматы, как и племя савроматов, вероятно, представляли собой рано иранизированных меотов. В таком же отношении к савроматам, как к группе родственных племен, находились сирматы. Это одно из первых савроматских племен, которое жило в Европе между скифами и рекой Танаис, в то время как собственно савроматы — непосредственно за Танаисом в Азии (перипл Псевдо-Скилака [IV в. до н. э.], § 68 и 70). Более поздний автор, Эвдокс (III в. до н. э.), сирматов отождествляет с савроматами (см. у Стефана Византийского, фр. кн. I).

Мне думается, что одно из племенных названий — савроматы — было перенесено, может быть, античными авторами, на группу родственных по происхождению и однородных по языку племен, составлявших нечто целое в этническом и политическом отношении уже не позднее VI в. до н. э. Однако мы не знаем, был ли термин «савроматы» самоназванием и притом для всех племен волго-донской группы. Сам этот термин, кажется, находит объяснение из иранского языка[868].

Имя савроматов сближается И. Марквартом[869] с авестийским именем народа сайрима (çairima, sarima. Авеста, Яшт XIII, 143, XXI, 52) как вариант имени «савромат». Авестийский гимн воспевает «мужей праведных сайрима» и «жен праведных сайрима». Авеста не дает никаких указаний на местопребывание этого народа. Возможно, речь здесь идет именно о савроматах Геродота, голос которых во времена Дария уже довольно громко звучал на арене политических событий древнего мира. Я имею в виду активное участие савроматов в борьбе вместе со скифами против Дария Гистаспа. Упоминание об этом народе в одном из гимнов Авесты свидетельствует о древних тесных связях савроматов с колыбелью иранских народов. В Авесте есть и упоминание реки Ранги (Яшт XXIII и XXIV), которую И. Маркварт сопоставляет с Волгой (авест. Raņhā, Аракс Геродота, греч. Rhā из скифского Rahā)[870].

В археологической литературе о сарматах погребения VI–IV вв. до н. э., обнаруженные в степях Поволжья и Приуралья, принято называть савроматскими. Как я уже отмечал выше, П.Д. Рау впервые связал волжско-уральские погребения с савроматами Геродота, причем определенно — только поволжскую группу; вопрос об этническом составе самаро-уральской группы он оставил фактически открытым[871]. В 1947 г. точку зрения П.Д. Рау принял и Б.Н. Граков, связав более определенно с савроматами не только поволжскую, но и степную уральскую группы погребений савроматского времени[872]. Этой же точки зрения придерживался и я в своих первых работах о сарматах[873], ее приняли К.В. Сальников, И.В. Синицын и другие исследователи.

Однако в утвердившееся в нашей литературе понятие о савроматах необходимо внести уточнение. Оно приемлемо как общее название для всей группы раннесарматских племен, объединенных единой археологической культурой и, вероятно, родством языка, поскольку собственно савроматы Геродота составляли значительную западную часть раннего сарматского мира и генетически были связаны с приуральскими племенами и с более поздними сарматскими объединениями. Иного общего названия для восточных соседей скифов античная литературная традиция не знала вплоть до III–II вв. до н. э. Многие из античных авторов позднего эллинизма и римского времени переносили старое название этой западной части сарматских племен на всех сарматов, вероятно, потому, что хорошо представляли неразрывную связь савроматов с другими сарматскими племенами и союзами племен.

Савроматы Геродота как единая монолитная группа, включавшая в себя ряд племен, занимали значительно более ограниченную территорию. Размеры этой территории хорошо были известны Геродоту от тех, кто знал земли савроматов, через которые проходил торговый путь на восток. Протяженность земли савроматов, начинавшейся в VI–V вв. до н. э. непосредственно за Доном, составляла, как известно, 15 дней пути к северу. Однако это направление должно быть изменено на северо-восточное, учитывая ошибку в географических представлениях Геродота, считавшего, что Танаис несет свои воды прямо с севера. В том же северном направлении Геродот разместил народы, к которым ходили скифские купцы. Дневной путь Геродот (IV, 101) исчисляет в 200 стадий. Большинство исследователей считают, что Геродот имел в виду олимпийский стадий[874], составляющий около 200 м (194 м). Следовательно, земля савроматов Геродота простиралась в длину от устья Дона к северо-востоку на 550–600 км. Это расстояние принято многими исследователями[875]. Приблизительно на таком расстоянии от устья Дона к востоку находится дельта Волги и начинается полоса заволжских степей, которые на северо-востоке почти доходят до Саратова. На этой степной территории, в полном соответствии с сообщениями Геродота, помещал савроматов Э. Миннз[876].

Можно и археологически определить эту область западного савроматского племенного союза. Б.Н. Граков[877], а вслед за ним и более определенно — П.Д. Рау[878] выделили две локальных области савроматской культуры — нижневолжскую и самаро-уральскую. Различия прослеживались по некоторым признакам материальной культуры и погребального обряда. В предыдущих главах я отметил все особенности, отличающие южноуральские погребальные обычаи от поволжских, своеобразие погребального инвентаря, особенно керамики, оружия, звериного стиля, предметов культа и пр., в каждой из этих областей. Ранее я высказал предположение, что эти две родственные области раннекочевнической культуры VI–IV вв. до н. э., очевидно, соответствовали двум тесно связанным между собой племенным массивам[879]. Несколько позднее я связал с геродотовскими савроматами только нижневолжский вариант культуры[880].

В самом деле, в землях геродотовских савроматов расположены только погребения, входящие в нижневолжскую группу. На юге они компактно расположены в районе г. Степной. Между Доном и Волгой они известны к северу до верховий р. Иловля, несколько южнее Саратова. В Заволжье они найдены на территории от дельты Волги до г. Маркс, северо-восточнее Саратова. Условная восточная граница нижневолжской группы немного не доходит до низовий р. Урал в районе г. Уральск, откуда река течет прямо на юг (рис. 84). Эта территория несколько шире той, которую отводит савроматам Геродот. Однако полного совпадения здесь и нельзя ожидать, имея в виду как неполноту геродотовых координат, так и неустойчивость границ кочевого объединения савроматов в продолжении нескольких веков.

Бесполезна попытка искать археологические границы первоначального племени савроматов при современном состоянии археологических источников. К тому же, вряд ли это племя отличалось от прочих племен савроматского союза какими-либо особыми чертами.

В нашей литературе было высказано мнение о заселении савроматами Прикубанья[881]. Я уже имел случай выступить против этой точки зрения[882]. Приведенный выше анализ сведений Геродота о локализации савроматов показывает, что савроматы жили значительно севернее Прикубанья. В VI в. до н. э. они были не известны в этих местах и Гекатею Милетскому, хорошо осведомленному о населении азиатской части Боспора и Кавказа. В перипле Псевдо-Скилака они помещены за Танаисом в Азии как «первый народ ее на Понте», но точнее не локализованы (Азия, § 70).

Если в письменных источниках нет прямых сведений о пребывании савроматов на Кубани, то археологические источники вообще дают отрицательный ответ. Материальная культура и обряд погребений прикубанского населения скифского времени связаны с археологической культурой северокавказских племен и резко отличаются от савроматского этнографического комплекса. Мы можем сейчас говорить (и то неуверенно) лишь о проникновении незначительных савроматских групп в состав меотского населения Прикубанья в V–IV вв. до н. э. Более ощутимо проникновение савроматов в восточные степные области Северного Кавказа. Савроматские кочевья здесь доходили в V–IV вв. до н. э., по крайней мере, до междуречья Кумы и Терека, судя по исследованиям Е.И. Крупнова у селений Бажиган и Ачикулак (рис. 84). Но все же этих материалов недостаточно, чтобы говорить о массовом переселении волго-донского кочевого населения на Северный Кавказ в столь раннее время.

Ближайшим к кубанским меотам было савроматское или сарматизированное племя яксаматов-иксибатов, которое Гекатей помещает в Азии у Понта, по соседству с Синдикой, т. е., вероятно, южнее устья Дона близ восточного побережья Азовского моря. Стефан Византийский это племя (иазабаты) помещает у Меотиды. Из рассказа Полиена (Военные хитрости, VIII, 55) о дочери царя иксоматов Тиргатао, которая была женою синдского царя Гекатея, мы узнаем, что владения ее родственников находились на значительном расстоянии от Синдики, но где-то в районе Меотиды, куда она бежала из Синдики к своему отцу в течение нескольких дней и ночей. Яксаматы не входили в состав тех приазовских (меотских) племен, которые постепенно были подчинены боспорскими царями. Обычно их локализуют в степях между реками Ея и Маныч (рис. 84)[883]. Возможно, именно это племя оставило скорченные погребения позднебронзового века и начала савроматского времени, раскопанные в районе Манычской плотины.

Уже вскоре после того времени, когда жил Геродот, часть савроматов перешла на правую сторону Дона и поселилась на европейской территории вокруг озера Меотиды (Псевдо-Гиппократ, О воздухе, водах и местностях, 24). Среди передовых савроматских племен к западу от Дона не позднее 30-х годов IV в. до н. э. появляются сирматы (Псевдо-Скилак, Европа, § 69). В степное междуречье Дона и Северского Донца, который, очевидно, соответствовал Иргису или Сиргису Геродота (I, 57; IV, 123)[884], савроматы могли проникнуть довольно рано. Археологически это время в степных районах, прилегающих к правому берегу Дона, так плохо исследовано, что мы не можем проследить первое постепенное продвижение савроматов на запад. К западу от Дона нам известны только две находки: каменный жертвенник савроматского типа у хут. Краснодворский (рис. 74, 8) и погребение IV в. до н. э. у хут. Карнауховский (рис. 50, 7). Это погребение можно связать с савроматами. Кроме того, большое влияние савроматской культуры на культуру населения воронежской группы, выразившееся даже в определенном сходстве погребальных обрядов (курганы «Частые», особенно мастюгинские и курганы у с. Русская Тростянка), свидетельствует о том, что савроматы были старыми соседями населения Среднего Дона, которое, очевидно, относилось к будинским племенам Геродота. К этим связям мы еще вернемся ниже.

Самаро-уральская группа савроматов (рис. 84) в археологическом отношении менее монолитна, чем волго-донская. Многие из ее погребальных памятников (особенно памятники VI–V вв. до н. э.) тождественны или очень близки заволжским, что объясняется, на мой взгляд, прежде всего, едиными корнями происхождения населения обеих областей, уходящими в глубь эпохи бронзы. К тому же, не было преград для тесных и длительных общений между племенами обеих областей. Эти общения, вероятно, носили довольно мирный характер до IV в. до н. э., пока не сложился в Южном Приуралье новый союз племен, ставший реальной угрозой для поволжского населения.

В Самаро-Уральской области особым своеобразием отличаются савроматские памятники бассейна рек Илек и Орь и южной части Челябинской обл., включая сюда, пожалуй, и оренбургские курганы в верховьях р. Суундук у с. Аландское. Для первой группы особенно характерно разнообразие каменных сооружений, раннее появление подбойно-катакомбных могил и распространение южной ориентировки покойников. Для второй группы типичны погребения на древнем горизонте или и неглубоких ямах, преобладание восточной и северной ориентировки покойников, засыпка могил остатками костра, различного вида сожжения и обожжения погребенных и раннее появление круглодонной керамики.

Если волго-донские племена по материальной культуре теснее связаны со Скифией, дельтой Дона и Северным Кавказом, то южноуральские — с Зауральем, Казахстаном и Приаральем (особенно с дельтой р. Сыр-Дарья), причем не только по материальной культуре, но и по особенностям погребального ритуала.

Хотя южноуральские племена ранних сарматов нельзя отождествить с сако-массагетским миром, но все же их связь с этим миром была куда значительнее, чем савроматов Геродота (см. подробнее в главе IX).

Точно связать самаро-уральскую группу савроматов с определенными племенами древних авторов, например, с массагетами и исседонами, не представляется возможным. Массагеты и исседоны, согласно античным авторам, на заре скифской истории откуда-то с востока потеснили скифов, или их прямых предков, и заставили их поселиться в Северном Причерноморье. С савроматами массагетов и исседонов роднит особое положение женщин — «гинекократия».

Однако основная масса сако-массагетских племен, судя по Геродоту (I, 201, 204) и Страбону (XI, 6, 2; XI, 7, 2), жила к востоку от Каспийского моря и за Яксартом-Араксом (Сыр-Дарьей); никто из античных авторов не поселяет их к северу от Каспия. Мы можем лишь допустить, учитывая, прежде всего, археологические данные, что часть племен этого массива могла принять участие в этногенезе южноуральской савроматской группы.

Необходимы дальнейшие полевые исследования в Приуралье и в степях между Каспием и Аралом, чтобы лучше выяснить, чем мы знаем сейчас, весь облик и характер культуры приуральских кочевников и их отношения с соседями, в частности, с сако-массагетским миром Средней Азии.

Можно предполагать, что в состав южноуральских савроматов вошла часть загадочных исседонов, территория которых, а тем более археологическая культура, нам пока почти не известны. Исседоны жили по соседству с массагетами, «напротив», возможно, к северу от них (Геродот, I, 201). Вероятно, их прямые предки скрываются среди носителей одной из культур конца эпохи бронзы, возникших на базе андроновской культурной общности. Где бы ни жили эти ранние исседоны — к востоку или северу от своих соседей массагетов, — они как отдельное самостоятельное племя или, скорее, большая группа племен не занимала степные районы Южного Приуралья.

Свидетельства Геродота (IV, 22, 23) о восточных скифах, отделившихся от царских и поселившихся в каменистой и неровной стране, послужили для некоторых исследователей основанием поместить этих скифов-отщепенцев в предгорных районах Южного Урала. Еще В.Ф. Миллер видел в восточных скифах не отщепенцев, а часть основной орды царских скифов, древнейшим местопребыванием которой, по его мнению, были предгорья Урала[885]. Близкой точки зрения раньше придерживался Б.Н. Граков. Он рассматривал заволжские и приуральские погребения как памятники племен скифского происхождения, появившихся здесь в результате скифской миграции[886].

Однако по свидетельствам Геродота определить страну скифов-отщепенцев трудно. Недаром одни ученые помещали их в Приуралье, другие — значительно восточнее, вплоть до верховий Иртыша[887]. Поэтому я смотрю отрицательно на попытку связать хотя бы какую-то часть южноуральских кочевников со скифами-отщепенцами.

Вероятно, в среде южноуральских савроматов находились некоторые из племен, чьи имена позднее стали известны греко-римским писателям. В первую очередь и вполне определенно можно говорить об аорсах. Центр их во II в. до н. э. находился в Северном Прикаспии. Это, надо полагать, и были верхние аорсы Страбона, часть которых составляли аорсы предкавказских равнин. Именно в южноуральской среде савроматов очень рано вызревают черты общесарматской прохоровской культуры IV–II вв. до н. э. Она распространилась со второй половины IV в. до н. э. и в степном Поволжье, южные районы которого, безусловно, в конце I тысячелетия до н. э. были заселены аорсами.

Если я прав, определяя основную массу диагональных погребений как погребения роксолан, то родоначальников роксоланского союза следует искать где-то на Урале или даже восточнее, ибо древнейшие диагональные погребения V–III вв. до н. э. стали теперь известны в бассейнах рек Урал и Илек и в низовьях р. Сыр-Дарья.

По мере роста производительных сил, развития металлургии меди и железа, особенно увеличения стад домашних животных и роскошной утвари, перешедших в собственность отдельных семей, создаются благоприятные условия для обмена внутри обширной савроматской группы племен и для внешней торговли. Савроматы находились на той ступени экономического развития, когда еще не завершилась победа частной собственности над общественной, и отдельные родовые группы могли обеспечить свой быт натуральным скотоводческим хозяйством, которое давало кочевнику пищу, одежду, средства передвижения. И все же не каждая семья и даже родовая группа, которая занималась домашним производством одежды, пищи, глиняной и деревянной посуды, примитивных украшений, могла изготовить металлические орудия, утварь и оружие. Поэтому она должна была поддерживать связь с теми родами и отдельными мастерами, в руках которых сосредоточивались добыча и обработка меди и железа, изготовление металлических, каменных и искусных костяных изделий. Это способствовало развитию внутреннего межплеменного регулярного обмена, который уже существовал в степях Поволжья и Приуралья в эпоху бронзы.

В условиях кочевого и полукочевого быта меновые отношения значительно расширились в результате усиления общественного разделения труда и роста частной собственности. «Кочевые народы первые развивают у себя форму денег, так как все их имущество находится в подвижной, следовательно, непосредственно отчуждаемой, форме и так как образ их жизни постоянно приводит их в соприкосновение с чужими общинами и тем побуждает к обмену продуктов», — указывал К. Маркс[1177]. Денежным эквивалентом у савроматов при обмене, вероятно, был скот и, может быть, для приуральской группы, медь в виде слитков или даже отдельных изделий, например, наконечников стрел. Монетного обращения не было. Находки отдельных боспорских и ольвийских монет в Нижнем Поволжье не связаны с надежными савроматскими комплексами. К савроматской эпохе достоверно относится только одна медная монета города Агригент конца V в. до н. э., найденная, кажется, на р. Иловля к западу от Камышина, судя по монетной летописи Б.В. Зайковского и по определению А.Н. Зографа. Античные монеты, если и попадали к савроматам, то не как денежный эквивалент.

Из всех видов производства у савроматов, вероятно, только производство металлических изделий, главным образом связанных с войной, изготовление ювелирных золотых изделий, каменных жертвенников, сложных костяных поделок в зверином стиле выделились в особые промыслы, которые уже не носили характера домашнего производства. Продукция отдельных мастеров обеспечивала нужды не только их непосредственных родственников, но и всего племени, и служила предметом межплеменного обмена внутри савроматской территории. Недаром местные наконечники стрел, мечи, бронзовые зеркала, каменные алтари, металлические, в том числе и золотые, украшения определенных типов не имеют узкого ареала. Они встречаются в пределах всей савроматской территории, а еще чаще — в пределах территории двух основных племенных союзов. Конечно, нельзя находки отдельных вещей, связанных с савроматским производством, объяснять только межплеменными меновыми отношениями. Они могли распространяться в результате враждебных столкновений между племенами как трофейная добыча или дань.

Савроматское производство не было товарным, но развивавшийся регулярный обмен превращал некоторые продукты этого производства в товары. Отдельные главы разбогатевших семейств становились временно или даже постоянно торговцами и эксплуатировали рядовых общинников, усиливая имущественное и социальное неравенство в савроматском обществе. Грабеж и торговля, сосредоточенные в руках савроматской аристократии, одинаково служили ее обогащению. Предметы роскоши иноземного производства, которые мы встречаем в особо богатых курганах Южного Приуралья, попадали в руки богатых и в результате торговли и после войн и набегов.

Военно-племенная аристократия савроматов, еще тесно связанная с родовым строем, начинает вести торговлю, как будет показано ниже, на границе своего племени и, вероятно, в более отдаленных странах, посылая туда караваны.

Меновой характер торговли у восточноевропейских варваров скифо-сарматского времени, когда скот, продукция скотоводческого хозяйства и рабы обменивались на разные вещи иноземного производства, был отмечен Страбоном. Номады вели обмен товара на товар (География, VII, III, 7). Торгуя с Танаисом, они «доставляли рабов, шкуры и разные другие товары кочевников», получая взамен «платье, вино и прочие предметы, свойственные цивилизованному образу жизни» (География, XI, II, 3). Можно предполагать, что подобный характер носила торговля и у савроматов.

Торговые отношения и иные культурные связи с соседями не только способствовали разложению родового строя у савроматов, но и наложили заметный отпечаток на весь облик их материальной культуры и идеологических представлений.

Близкое сходство скифской степной и савроматской культур определялось главным образом родством их происхождения, нашедшим свое легендарное отражение в рассказе Геродота о происхождении савроматов и близости скифского и савроматского языков. Эти культуры сложились, одна — в Северном Причерноморье, другая — в степях Поволжья и в Приуралье, к концу VII в. до н. э. в очень сходных условиях экономического и социального развития и быта их носителей. Те и другие унаследовали от племен срубной и андроновской культур некоторые черты погребального обряда, сходные типы керамики, бронзовых двухлопастных и костяных трехгранных наконечников стрел, трехдырчатые костяные псалии и пр. Другие общие черты культуры, которые нельзя объяснить родством с племенами степной бронзы, могли быть принесены из азиатских областей Евразии уже в начале железного века. Весь комплекс вооружения, конского убора и предметов звериного Филя в скифское архаическое время был почти одинаков у скифов и савроматов (особенно это касается западных поволжских савроматских племен), ибо он складывался под влиянием одних и тех же, хотя и не установленных до сих пор твердо источников. Путь формирования этой археологической триады, вероятно, был сложным, а ее распространение по всей Евразии — чрезвычайно быстрым и потому неуловимым по археологическим данным.

Скифы как вполне сложившиеся племена, судя по письменным источникам, выступают только с VIII в. до н. э. В это время они уже были в Северном Причерноморье, где вступили в борьбу с киммерийцами. Приблизительно в то же время, когда в Поволжье появляются переходные погребения с чертами обряда, свойственными и ранним скифам и ранним савроматам, из общего североиранского массива племен выделяется западная савроматская группа, вероятно, в результате борьбы с причерноморскими скифами. Об этой борьбе говорит геродотова легенда о происхождении савроматов. Окончательная стабилизация савроматской конфедерация племен за Танаисом произошла только в VI в. до н. э., когда полностью сложилась их культура, близкая, но далеко не тождественная скифской, когда четко выявился их своеобразный погребальный ритуал, также отличающийся от скифского. Это касается и самаро-уральской группы савроматов.

Среди древних народов Евразии, говоривших на «скифском», т. е. североиранском, языке, скифы и савроматы выступают на юге Восточной Европы как два разделившихся родных брата со своими собственными именами.

Достоверная история савроматов, живших за Танаисом, начинается с мирных, союзнических, отношений между ними и скифами. Накануне похода Дария, т. е. в VI в. до н. э., скифы и савроматы вступили в тесные экономические отношения. Уже тогда скифы проложили сухопутный торговый путь на восток через земли савроматов в далекую страну плешивых (аргиппеев), ибо во время войны с Дарием (514 г. до н. э.), как справедливо отметил Б.Н. Граков[1178], союз со скифами заключили те племена, по территории которых проходил этот торговый путь, а именно: будины, гелоны и савроматы. Этот путь шел от Ольвии на северо-восток через скифские, будинские и савроматские земли. О нем был информирован Геродот от ольвийских греков и самих скифов. Эту торговлю вели скифы «при помощи семи переводчиков на семи языках» (Геродот, IV, 24). Участвовали ли в торговле греческие купцы, нам не известно. Основной целью скифских купцов, вероятно, было получение меди, золота и пушнины в далеких странах — восточных областях савроматов где-то на Урале и даже за пределами савроматской земли, в Казахстане. Попутно они могли обменивать предметы ольвийского и собственного производства у гелонов, будинов и савроматов. Подробное описание этого пути и убедительное археологическое доказательство торговли скифов с савроматами дал Б.Н. Граков[1179].

В этой торговле савроматы предпочитали товары скифского производства, изготовленные в Ольвии или в других производственных центрах Скифии. Они больше всего отвечали вкусам и потребностям богатых номадов Поволжья и Приуралья. К ним, прежде всего, надо отнести так называемые ольвийские зеркала в скифском зверином стиле. Все находки таких зеркал перечислены в работе Б.Н. Гракова и отмечены мною в разделе о зеркалах. Они относятся ко второй половине VI или к рубежу VI и V вв. до н. э. Сюда, может быть, следует также присоединить архаические зеркала с валиком и центральной ручкой (рис. 51, 1а). В Скифии подобных зеркал известно значительно больше.

Вероятно, из Скифии в северные районы савроматов попадали некоторые образцы костяных и бронзовых зооморфных псалиев. К ним относятся пара бронзовых и костяной псалии (рис. 77, 1, 2).

Перечисленные вещи архаического скифского типа, лишенные самобытных савроматских черт, происходят главным образом из северных окраин земель поволжских и заволжских савроматов. Это не случайно. По-видимому, в VI в. до н. э. здесь проходил основной торговый путь скифов. Из Ольвии он шел в лесостепные области Скифии через Средний Дон, т. е. по землям будинов, которые были северо-западными соседями савроматов. Вещи скифского типа известны в лесостепи между Доном и Волгой, в пределах нынешних Пензенской и Саратовской областей, где жили племена городецкой культуры. Отсюда происходят скифские акинаки VI–IV вв. до н. э., железный наконечник копья, бронзовые наконечники стрел, бронзовые и железные удила, котлы, трехдырчатый костяной псалий и пр.[1180] Вполне вероятно, что часть этих вещей была перенята от скифов, ходивших в земли савроматов и далее на восток. Скифы могли переправляться через Волгу где-то в районе Саратова и вдоль заволжских рек попадали на Бузулук и далее на Урал. Именно на этом схематично отмеченном маршруте обнаружены скифские псалии и скифо-ольвийские зеркала: псалий из Ртищева и зеркала из сел Хмелевка и Суслы, ручка зеркала из кургана Елга на р. Бузулук, псалий из-под Бугуруслана, наконец, зеркало в кургане Биш-Оба под Орском (рис. 82).

Надо думать, что скифы сообщались с савроматами не только по этому основному торговому пути. Зона прямого контакта с савроматами была значительно шире, ибо кочевья царских скифов где-то на Дону или Северском Донце соприкасались с кочевьями савроматов.

Скифо-ольвийские зеркала, найденные в с. Улан-Эрге (Красное) (рис. 72, 12, 13), т. е. в нынешних калмыцких степях, вряд ли попали сюда по описанному выше пути. Кроме этих зеркал, я склонен считать импортными вещами также золотую бляшку в виде головки грифона из кургана у с. Ивановка (рис. 77, 3) и бронзовые бляхи с изображением барсов из элистинской группы «Три брата» (рис. 5, 2б). Они выполнены в скифском, понтийском и прикубанском, зверином стиле VI–V вв. до н. э. Поэтому не исключена возможность, что зеркала и бляхи были приобретены савроматами в результате контакта со скифами на Нижнем Дону или с племенами Северного Кавказа и меотами Прикубанья.

Остается неясным, торговали ли скифы или греки эллинскими колониальными товарами в VI–V вв. до н. э. Это могли быть бусы, но их до конца IV в. до н. э. очень мало в известных савроматских могилах Поволжья. Бусы из погребений Южного Приуралья в большинстве, как я уже писал, вряд ли северочерноморского происхождения. В погребениях Поволжья совсем нет греческой посуды (расписных сосудов или амфор), которая была бы древнее III в. до н. э. Сообщение Ф. Баллода о находках на Водянском городище близ с. Дубовка вместе с ольвийскими и пантикапейскими монетами античных расписных ваз и терракот[1181] нельзя признать вполне достоверным, так как эти вещи не сохранились, и никто из специалистов их не видел. Отсюда, действительно, происходит медная ольвийская монета с головой грифона (определена А.Н. Зографом), но она точно не датируется, а найденные здесь же свинцовые пломбы с греческими надписями, по определению В.В. Латышева[1182], относятся к V в. н. э. Вероятно, в первые века нашей эры у с. Дубовка существовали поселения, даже, может быть, торговая фактория, и переправа через Волгу, которая связывала заволжские степи с Доном, близко подходящим к Волге именно в этом районе. Ранее могли здесь переправляться скифы и савроматы, входя в прямое общение друг с другом (рис. 82).

Сами греки вряд ли вступали в непосредственные сношения с савроматами до тех пор, пока боспорские правители не вывели свою колонию в устье Танаиса. В исторической литературе, правда, существует мнение об участии греков в скифской торговле с восточными странами[1183]. Но оно основано лишь на сообщениях о том, что греческий поэт VII в. до н. э. Алкман уже знал далеких исседонов (эсседонов) (фр. 136А, см. Стефан Византийский, Описание племен), к которым в VI в. до н. э. якобы проникал Аристей (Аристей, Аримаспея, фр. 2–4; Геродот, IV, 13–16). Однако информаторами о далеких восточных народах, скорее всего, были скифы, ходившие к исседонам. Об этом ясно говорит Геродот: рассказ об аримаспах и стерегущих золото грифонах со слов исседонов передают скифы, «а от скифов знаем и мы» (IV, 27).

Б.Н. Граков предполагает, что скифский сухопутный торговый путь просуществовал до IV в. до н. э.[1184], после которого союзнические отношения между скифами и савроматами прекратились. Изменение этих отношений объясняется нарастанием военной активности савроматов на своей западной границе. Уже не позднее конца V в. до н. э. савроматы заняли скифские земли к западу от Дона. В IV в. до н. э. при скифском царе Атее северные берега Азовского моря, вероятно, были уже прочно закреплены за савроматами. Скифам пришлось мириться с таким положением, ибо Атей был занят объединением скифских земель и войной с Филиппом Македонским, а савроматы еще не казались тогда скифам грозным противником. Археологически наиболее ранние савроматские погребальные памятники послегеродотовой эпохи в Приазовье еще не выделены. Может быть, их следует искать, как предполагает Б.Н. Граков[1185], среди известных здесь простых могильных ям с плоским деревянным перекрытием и широтной ориентировкой. Эта гипотеза получит бесспорные доказательства, если в дальнейшем будут обнаружены могилы с расчлененными тушами баранов — наиболее характерным признаком савроматских погребений.

Вероятно, отдельные представители савроматских родов жили среди скифов, о чем говорят редкие находки погребений с расчлененными тушами баранов в степном Приднепровье, а также две женские могилы с оружием в Никопольском могильнике. Б.Н. Граков дает правдоподобное толкование этим памятникам, объясняя их появление здесь браками скифов с савроматскими женщинами[1186].

Общение со скифами, как мирного, так и военного характера, не могло не оказать определенного влияния на развитие материальной культуры савроматов. Это касается, в частности, и звериного стиля, особенно поволжской группы савроматов. В работе о савроматском вооружении[1187] я уже писал о некоторых типах бронзовых наконечников стрел, которые могли быть заимствованы савроматами только из Скифии.

Скифского же происхождения некоторые модели мечей, как, например, мечи с когтевидными и плоскими овальными навершиями, распространившиеся в IV в. до н. э. вплоть до Оренбургских степей. Отличия в деталях от скифских мечей говорят о том, что савроматы подвергли скифские модели соответствующей переработке. Появление на Урале, под Оренбургом, в конце IV в. до н. э. зеркала с длинной плоской рукояткой в овальным навершием (рис. 41, 3к) произошло также не без влияния скифской модели, характерной для скифских царских курганов и погребений дельты Дона. Эти скифские влияния на развитие оружия и некоторых предметов туалета вызваны, прежде всего, непосредственным общением со скифами в Приазовье, а также совместным проживанием савроматов, меотов и скифов в дельте Дона.

С другой стороны, некоторые вещи, найденные в Скифии, связаны с савроматским влиянием. Таковы, например, бронзовые литые колесики-амулеты из Приднепровья[1188], характерные для савроматов и заимствованные от них будинским населением Среднего Дона. В Никопольском могильнике найден меч без металлического навершия[1189]. Эта модель меча была знакома савроматам Поволжья. В лесостепной Скифии уже в VI–V вв. до н. э., когда функционировал торговый путь в земли савроматов, появляются необычные для самих скифов длинные мечи[1190]. В IV в. до н. э. намечается тенденция к увеличению длины скифского акинака, и во всей Скифии распространяются наконечники стрел с острыми, опущенными вниз шипами. Оба процесса, вероятно, происходили не без влияния савроматского вооружения.

Будины были непосредственными северными соседями савроматов. По Геродоту, они жили выше савроматов, в местности, сплошь покрытой разнородным лесом, являлись исконными обитателями этой страны и вели кочевой образ жизни (IV, 21, 108, 109). Кроме того, по тем же сведениям, будины представляются соседями собственно скифов. Как соседнее племя они вступили в союз со скифами против Дария и воевали в составе того же скифского отряда, в который входили и савроматы. Через землю будинов, вероятно, проходил и скифский торговый путь (рис. 82). Сообщение о прямом контакте будинов со скифами не позволяет нам локализовать будинов далеко на востоке, например, на Волге, где-то в районе Саратова, или даже севернее, как делали некоторые исследователи[1191]. Издавна существует и предположение о локализации будинов западнее Днепра[1192]. Оно основывается на противоречивых сведениях Геродота, когда тот говорит о переселении северо-западного племени невров в землю будинов (IV, 105). Однако при такой локализации, совершенно отрывающей будинов от савроматов, мы будем вынуждены полностью отречься от гораздо более ясного и конкретного свидетельства Геродота о земле будинов. Поэтому скорее всего, савроматы жили по соседству с будинами на Среднем Дону, хотя область расселения будинов могла быть значительно шире, ибо будины, по Геродоту, были большим и многочисленным племенем. Лесистый ландшафт будинской земли и кочевой образ жизни будинов как будто бы противоречат друг другу. Однако в лесостепной зоне между Северским Донцом и Доном, где, как мне кажется[1193], и надо помещать основную группу будинов, могли проживать одновременно оседлые и кочевые или полукочевые племена. Археологически доказано, что эта зона была занята в основном оседлым населением. Сведения Геродота о кочевом образе жизни будинов представляются весьма неточными; они могут касаться лишь какой-то части будинов, живших на границе лесостепи и степи. Относительно подвижной образ жизни, видимо, вели наиболее богатые роды и семьи, владевшие большим количеством скота. Эта богатые аристократические роды будинов, в культуре которых ярко выражены скифские и савроматские элементы, вероятно, и оставили на Среднем Дону известные «Частые» и мастюгинские курганы. Локализация будинов на Среднем Дону в скифской историографии восходит к Карлу Риттеру[1194]. В русской историографии к тому же мнению склонялся в 20-х годах XIX в. П. Коппен, который помещал будинов в пределах современной Воронежской обл.[1195] На Среднем Дону помещает будинов и Б.Н. Граков[1196]. За последнее время культуру племен, погребенных в «Частых» и мастюгинских курганах, специально изучает П.Д. Либеров. Он также склонен связать среднедонское население скифского времени с будинами.

Я остановлюсь подробнее лишь на вопросе связей савроматов с той частью будинских племен, которые вошли в непосредственный контакт с савроматами и испытали на себе большое влияние последних.

С савроматской культурой эпохи ее сложения и расцвета в V в. до н. э. связываются погребения раннежелезного века у слободы Владимировская Острогожского уезда, находящиеся между левым берегом Дона и правым берегом р. Битюг (рис. 82, 8а)[1197].

Савроматы, заселявшие степные левобережные районы Среднего Дона, могли проникать и севернее — в лесостепь. Об этом свидетельствуют некоторые погребения, исследованные П.Д. Либеровым и А.И. Пузиковой в селах Русская Тростника и Мастюгино (рис. 82, 8, 9)[1198]. Вероятно, под влиянием савроматов здесь появляется чуждый для коренного местного населения обряд трупосожжения, в частности, и на древнем горизонте[1199]. Он прослежен у с. Мастюгино и в более южном могильнике у с. Русская Тростника.

Савроматов и население Среднего Дона сближает еще ряд общих черт погребального обряда: деревянные перекрытия в виде плоского, иногда двойного накатника или более сложного сооружения, выходящего далеко за пределы контуров большой могильной ямы[1200], обряд подожжения этого перекрытия, случаи трупоположения на древнем горизонте (с. Русская Тростянка, курган 1) и западной и юго-западной ориентировки в мастюгинских курганах, обильная мясная заупокойная пища (кости лошади и овцы), положение в могилу разрубленных туш баранов. При сравнении я имею в виду главным образом богатые савроматские могилы, ибо и на Дону исследованы в основном захоронения родо-племенной аристократии. Интересно, что мы обнаруживаем в погребениях савроматов и будинов Среднего Дона разрубленные туши баранов. Ведь это наиболее характерная черта савроматского погребального обряда. Только савроматы обычно не клали в могилу голову барана. В воронежских курганах, напротив, среди костей животных несколько раз найдены черепа баранов.

Еще более поразительна по своему сходству с типичной савроматской посудой керамика из некоторых впускных погребений мастюгинской группы, где покойники лежали в вытянутом положении головами на запад и юго-запад. В одном из этих погребений найден горшок[1201], представляющий один из наиболее распространенных на всей савроматской территории тип горшков с вытянутым яйцевидным туловом и коротким, воронкообразным венчиком (рис. 63); его орнамент из наколов также известен у савроматов (рис. 36, 2а). Другой большой прилощенный и орнаментированный сосуд грушевидной формы с узким цилиндрическим горлом[1202] похож на сосуды той же формы из «Частых» и мастюгинских курганов, но там они обычно снабжены одной или двумя ручками и не орнаментированы[1203]. Мастюгинский сосуд сопоставляется, прежде всего, с архаической группой крупных протосавроматских и савроматских лощеных сосудов Поволжья VII–VI вв. до н. э., которые иногда имеют налепные валики по тулову и резной орнамент (рис. 60). У мастюгинского сосуда вертикальные налепные валики расположены по плечикам между вертикальными прочерченными бороздками, которые соответствуют таким же бороздкам на сосуде VII–VI вв. до н. э. из кургана 2 у с. Меркель (Макаровка) (рис. 60, 6). Другой орнаментальный мотив мастюгинского сосуда в виде двух рядов ямок, расположенных по основанию горла и ниже по тулову, известен только на савроматских сосудах VI в. до н. э. (рис. 63, 2; 64, 1). К сожалению, глиняная посуда в воронежских курганах встречается довольно редко, и далеко не все формы ее нам известны. Не позднее IV в. до н. э. на Среднем Дону появляются чаши на поддонах, снабженные иногда по бокам отверстиями[1204]. Возможно, они играли роль курильниц. Чашевидные курильницы на ножках встречаются в погребениях Поволжья и Приуралья в IV в. до н. э. и позднее.

Кроме территории савроматов, только в бассейне Дона, в частности, в его среднем течении, найдены в небольшом числе литые бронзовые колесики, характерные для савроматской культуры (рис. 71, 3–5). В этих же двух областях известны длинные ножи с невыделенной плоской рукояткой (рис. 11А, 10; 32, 1б; 35А, 5, 7)[1205]. На Среднем Дону получили большое развитие железные и бронзовые поясные и колчанные крючки, которые также были широко распространены у савроматов, особенно в Южном Приуралье[1206]. Многие из этих крючков совпадают по форме.

Зооморфные вещи, принадлежавшие будинской аристократии, похороненной в воронежских курганах, представлены бронзовыми предметами местного производства. Кроме мотива фантастического животного (грифона), мы видим изображения оленя, медведя, кабана в той трактовке, которая была свойственна предметам звериного стиля савроматов, ананьинцев и древнего населения Сибири в большей степени, чем зооморфным предметам Скифии и Кубани. Этот стиль не тождествен савроматскому, но, безусловно, связан с ним в своем генезисе и развитии.

Непосредственное проникновение савроматов в будинские земли подтверждается новыми антропологическими материалами Воронежской экспедиции, изученными Г.Ф. Дебецом. В беседе со мной он указал на большое сходство черепов из могильников Среднего Дона и сарматских черепов.

Савроматы, рано проникшие в лесостепные районы Среднего Дона, вероятно, подверглись ассимиляции со стороны местного населения, культуру которого нельзя полностью отождествлять с савроматской. По форме погребальных сооружений, представленных в «Частых» и мастюгинских курганах[1207] большими прямоугольными ямами со срубом или деревянной облицовкой, с массивным деревянным перекрытием, поддерживаемым столбами, по погребальному обряду с южной ориентировкой покойников культура будинов Среднего Дона более всего близка посульской и, может быть, северскодонецкой группам лесостепной культуры[1208]. В отличие от савроматских памятников здесь много золотых вещей, известных в степной Скифии эпохи царских курганов, и предметов греческого, вероятно, боспорского, экспорта.

В археологической литературе не раз прослеживались связи среднедонской культуры с ананьинской и даже с культурами Сибири, однако поразительные черты сходства с савроматской культурой приходится фактически отмечать впервые.

Сходство некоторых обычаев и черт материальной культуры будинов и савроматов не случайно. Оно может быть объяснено определенными генетическими связями, которые, вероятно, уходят еще в эпоху бронзы, а также взаимопроникновением и постоянным общением между этими соседними народами, которых связывал, между прочим, и скифский торговый путь. Эти связи не прекратились и позднее, когда в Поволжье распространилась прохоровская культура. Именно в это время в поволжских могилах появляются курильницы на ножках, золотые перстни с полусферическим щитком[1209] и железные и костяные плоские черешковые стрелы с раздвоенным черешком (рис. 52, 8в), известные в воронежских могилах IV и III вв. до н. э.

На схеме распространения савроматских памятников указало несколько пунктов на правом берегу Волги, в тех районах Саратовской обл., которые с начала железного века были заселены племенами городецкой культуры (рис. 82). Они представляют случайные находки; некоторые из них происходят из случайно разрытых погребений, обряд которых не установлен. Однако южный, степной, характер некоторых вещей говорит об определенном влиянии соседних номадов на население городищ, с которым савроматы могли находиться то в дружественных, то во враждебных отношениях. Савроматы проникали на правый берег Волги на участке между Саратовом и Куйбышевом, но придерживались прибрежной полосы и далеко в глубь территории городецких племен не заходили.

Они освоили правобережные степи Поволжья на параллели Саратов-Балашов, где проходила южная граница расселения городецких племен[1210]. Благодаря соседству савроматов с саратовской группой «рогожных» городищ, именно в этой группе прослеживается наибольшее влияние савроматской культуры на городецкую[1211]. Сюда проникают в основном предметы скифо-сарматского вооружения[1212]. Савроматы в свою очередь могли получать от населения городищ железо для изготовления оружия и орудий труда путем обмена или в форме дани. Даннические отношения вполне вероятны, так как проникавшие в среду населения городецкой культуры воинственные савроматы были сильнее своих соседей и, живя вместе с ними, вероятно, не подвергались ассимиляции. Культура савроматов оказывала определенное влияние на облик материальной культуры городецких племен. Оно прослеживается, как уже отмечала Н.В. Трубникова, и в распространении на саратовских городищах некоторых сосудов, чрезвычайно похожих на савроматские и раннесарматские[1213]. Не исключено, что отдельные савроматские и сарматские группы даже селились на некоторых пограничных городищах, вытеснив оттуда аборигенное население[1214], но этот вопрос требует специального исследования.

Меото-сарматские отношения давно привлекают внимание исследователей и до сих пор являются предметом научной дискуссии. По письменным и археологическим данным, меоты выступают перед нами как многочисленный и сильный автохтонный народ, занимавший прибрежные районы Азовского моря и нижнего течения р. Кубань. Они были более развиты в социально-экономическом и культурном отношении, чем сарматы. Большинство советских исследователей и по языку отличает их от скифов и сарматов, относя к адыго-черкесо-кабардинской лингвистической группе народов Северного Кавказа.

Античные авторы называли меотами все племена, живущие по восточному и северо-восточному побережью Азовского моря. Остается спорным, были ли эти племена едины по происхождению и по языку.

Меоты, населявшие район дельты Танаиса и более западные области европейского берега Меотиды (Геродот, IV, 123), по своей археологической культуре отличались от меотов Прикубанья. Их культуры сложились на разных основах. Северная группа меотов, жившая издавна среди скифов и савроматов или по соседству с ними, могла быть ираноязычной искони или рано подвергнуться иранизации. В политическом отношении часть этих меотов находилась в зависимости от скифов, о чем ясно свидетельствует Ксенофонт (434–355 гг. до н. э.): «…В Европе скифы господствуют, а меоты им подвластны» (Воспоминания о Сократе, II, 1, 10). Судя по последним исследованиям В.П. Шилова, открывшего погребение скифского царя в курганной группе «Пять братьев» близ известного Елизаветовского городища[1215], во второй половине IV в. до н. э. скифская аристократия жила около дельты Дона и занимала там господствующее положение.

Лепная керамика древних северных меотов, изученная по материалам некоторых приазовских селищ и особенно Елизаветовского городища[1216], лишь в деталях отличается от керамики степной Скифии и особенно близка керамике Каменского городища. Формы и орнаменты той и другой возникли уже в период распространения позднесрубной культуры в Северном Причерноморье.

Принимая во внимание определенные соответствия в культуре меотов северного Приазовья и савроматов, а также связь древних савроматов с Приазовьем по легенде об их происхождении, я склонен присоединиться к гипотезе Ф.Г. Мищенко — М.И. Ростовцева — Б.Н. Гракова об участии приазовских меотов в сложении западносавроматских племен. Часть приазовских меотов могла входить и в состав савроматской конфедерации, жившей за Доном. Двойственное отношение античных авторов к приазовскому племени язаматов-яксаматов, которые выступают перед нами то как меоты, то как савроматы, не случайно: оно отражает тесную связь меотов Приазовья с геродотовыми савроматами. Конечно, меоты не имели никакого отношения к этногенезу восточносавроматской группы. В этом смысле восточные савроматы отличаются от савроматов Геродота.

Гипотеза о ранних этногенетических связях меотов и савроматов в настоящее время может быть признана лишь предположением, требующим дополнительных обоснований. С большей уверенностью мы можем говорить о длительном периоде взаимодействия между этими племенами, связи между которыми установились ранее всего в дельте Дона, где меоты упоминаются античными авторами как наиболее ранние туземные племена.

Кроме Геродота, о раннем заселении меотами района будущего Танаиса в устьях Дона говорит Плиний: он помещает меотов на юго-восточном берегу Меотиды до самого Танаиса (Естественная история, IV, 88).

К сожалению, мы не обладаем достаточными археологическими данными, чтобы судить о культуре и погребальных обычаях туземного населения ранее конца V в. до н. э., когда в дельте Дона возникло Елизаветовское городище — боспорское торжище и укрепленное поселение одного из туземных племен. Туземный характер насельников дельты Дона хорошо доказан в нашей литературе на основании раскопок Кобякова, Гниловского, Темерницкого и особенно Елизаветовского городищ и окружающих их курганных могильников. Однако достаточно полное представление о культуре этого населения дают лишь археологические памятники Елизаветовской станицы.

Савроматская культура не только впитала в себя многие элементы культуры Скифии и Северного Кавказа, но и была как бы связующим звеном между ней и ананьинской культурой Прикамья и Урала. Именно через земли савроматов проникало к ананьинским племенам сильное скифское культурное начало и в какой-то степени — влияние высокоразвитой металлургии кобанской культуры. На поразительные аналогии между некоторыми видами металлических изделий, главным образом украшении, ананьинской и кобанской культур обратила внимание А.В. Збруева[1241]. Они не оставляют сомнений в том, что продукция кобанских мастеров в результате межплеменных связей, в которых сыграли свою роль и савроматы, достигала областей ананьинцев. Успешно развивая свою металлургию меди, ананьинцы изготовляли некоторые украшения и даже оружие отдельных видов по далеким южным образцам.

В еще большей мере это относится к отношениям ананьинцев со Скифией, откуда бродячие древние купцы могли доходить непосредственно до ананьинских земель в надежде приобрести драгоценную пушнину, медь и золото. Скифы, благодаря своей торговле с восточными странами, хорошо знали охотничьи племена фиссагетов (тиссагетов) и ирков, которые жили в лесистой местности к северу и северо-востоку от савроматов (Геродот, IV, 22). Фиссагетов локализуют в бассейне рек Кама и Белая, т. е. в Западном Приуралье, — на основной территории расселения ананьинских племен. Сведения об их охотничьем образе жизни, обычае приносить в жертву богам кости животных («Тиссагеты жертвуют богам кости, а мясо съедают сами». — Псевдо-Плутарх, Об александрийских пословицах, I, 10) хорошо сообразуются с многочисленными археологическими данными о быте ананьинцев. Ирки, также охотники и коневоды, были непосредственными соседями фиссагетов и жили восточнее или северо-восточнее их, т. е. где-то в пределах Среднего или Северного Урала и, может быть, лесостепного Зауралья. Фиссагетов и ирков, которым принадлежали «чудские» древности Урала, обычно связывают с древними финно-угорскими народами. В течение длительного времени племена савроматов и сарматов находились в тесном контакте с финно-угорскими племенами Урала и Западной Сибири. Об этом говорят многие языковые схождения — иранские слова в финно-угорских языках и финно-угорские — в иранских, в частности, в современном осетинском. Многие из этих схождений, по выводам современных лингвистов, отложились еще в глубокой древности, восходящей, по-видимому, к савроматскому времени или даже к эпохе бронзы[1242]. И действительно, еще в эпоху существования в степной и лесостепной зонах Евразии срубной и андроновской культур, связанных, по-видимому, с индоиранской группой древних народов, прослеживаются тесные взаимоотношения андроновцев с племенами лесной полосы Урала и Сибири. Древние финно-угры в Прикамье, на Урале и в Сибири на базе местного сырья достигли большого искусства в металлургии меди. В их среде развилась одна из ярких культур эпохи бронзы с развитой медной индустрией — сейминская культура, оказавшая влияние на формы бронзовых изделий срубных и андроновских племен (копья сейминского типа в Саратовском Поволжье и в Оренбургской обл.). Металл и готовые медно-бронзовые изделия из Прикамья, Среднего Урала и Сибири, как позволяют определить спектральные и химические анализы, распространились у степных племен эпохи бронзы и скифо-сарматского времени[1243]. Поэтому неслучайно название меди в осетинском языке, ведущем свое происхождение от древней североиранской языковой группы, было заимствовано, как считает В.И. Абаев, от финно-угорского населения Прикамья и Урала еще в древний период взаимоотношений североиранцев с финно-уграми. В свою очередь ираноязычные народы передали угро-финнам название золота и серебра[1244]. Период взаимоотношений между скифо-сарматским и финно-угорским миром на базе обмена металлами был весьма длительным и постоянным. Вскрытие этих взаимоотношений представляет купную проблему, требующую специального изучения со стороны археологов, историков и лингвистов.

Археологические данные, подтверждающие тесные взаимоотношения между савроматами и ананьинцами, довольно многочисленны. Они касаются не только материальной культуры, но и некоторых идеологических представлений.

А.В. Збруева в своей монографии, посвященной ананьинской культуре, особо подчеркнула большое влияние скифской культуры на ананьинский мир[1245]. Однако это влияние гораздо меньше зависело от самих скифов, чем от савроматов, придавших некоторые «скифские» черты материальной культуре ананьинцев. Например, хотя формы ананьинских акинаков и бронзовых наконечников стрел были заимствованы отчасти с юга, отчасти с востока, а сами они изготовлялись на месте, но рукояткам мечей, часто оформленных в зверином стиле, придан не столько скифский причерноморский, сколько савромато-сибирский облик. Вероятно, через савроматов были заимствованы мечи с навершиями в виде волют или лапы орла, мечи с перекрестьями в виде сломанного под тупым углом бруска и дуговидными, мечи прохоровского типа и со стержневидной ручкой без навершия. Все перечисленные формы, исключая две первые, не были характерны для Скифии, но составляли особенность савромато-сарматских мечей. То же можно сказать и о бронзовых наконечниках стрел. У ананьинцев часты трехгранные и трехлопастные массивные стрелы ранних типов с выступающей втулкой или с опущенными вниз шипами, наконечниками с длинной втулкой и очень короткой трехгранной головкой и т. д., т. е. стрелы, характерные для колчанов савроматских воинов Южного Урала. И у ананьинцев и у приуральских савроматов встречены бляшки с изображением короткого скифского лука (рис. 37, 1ж), железные и бронзовые колчанные крючки одних и тех же типов, свидетельствующие о сходстве луков и об одинаковом способе ношения колчанов со стрелами[1246].

В конском уборе ананьинцев также много савроматских элементов, которые сближают его преимущественно с южноуральским конским убором. Таковы железные стержневидные псалии со слабо согнутым концом, костяные псалии с двумя тесно расположенными друг к другу отверстиями, подвески из кабаньих клыков, бляшки — распределители ремней с головками грифонов, когтем орла или стоящей фигурой животного, некоторые пряжки и ворворки[1247].

Большим сходством отличались украшения женского костюма, амулеты и предметы туалета, распространенные у ананьинцев и савроматов в одно и то же время. Назовем хотя бы бронзовые колесики и ажурные круглые бляшки, связанные с солярным культом[1248], круглые височные спиральные кольца, перстни и проволочные восьмеркообразные серьги[1249], раковины Cyprea moneta, зеркала с валиком и центральной ручкой на обороте в виде петли или столбика[1250]. В памятниках ананьинской культуры иногда зеркала по сарматскому обряду подвергались деформации[1251].

Наконец, ни в одной из современных савроматам культур нет зооморфных предметов, настолько сходных с савроматскими вещами, выполненными в зверином стиле, как мы находим в ананьинском искусстве — в видах изображаемых животных, в композициях и приемах стилизации. Эту общность нельзя объяснить ничем, кроме очень близких религиозно-магических представлений ананьинцев и савроматов.

Несмотря на резкое различие савроматских и ананьинских погребальных обрядов, отражающее принадлежность тех и других к разным этническим образованиям, культ огня у некоторых савроматских групп, заселявших главным образом степные области Южного Урала, проявлялся в таких же формах, как и у ананьинцев. У обеих племенных групп существовал обычай засыпать покойников остатками еще не остывшего жертвенного костра, что иногда приводило к частичному обугливанию трупа покойника[1252]. И ананьинцы и сарматы на всех этапах их развития применяли уголь и золу как средство для очищения трупа; ими не только засыпали покойника, но и посыпали дно могилы, прежде чем похоронить умершего. У тех и других известны также случаи трупосожжения. Иногда ананьинцы хоронили своих умерших, как и савроматы, не в грунтовых ямах, а на древнем горизонте, насыпая над ними земляные курганы[1253].

Таким образом, отмеченные общие явления в материальной культуре и идеологии свидетельствуют о значительно большей близости ананьинской и савроматской культур, нежели ананьинской и скифской. Этому благоприятствовали постоянные и тесные общения савроматов и ананьинцев, ибо южные районы расселения ананьинцев, на Нижней Каме и особенно в бассейне р. Белая, лежали в непосредственной близости от савроматских степей.

Естественно, что в северных окраинных районах савроматов мы чаще всего встречаем вещи ананьинского типа или ананьинского происхождения. Так, например, из Куйбышевского Заволжья происходит бронзовый клевец[1254], аналогичный ананьинским и тагарским клевцам. Биметаллический клевец ананьинского типа найден на горе Сулак под Оренбургом (рис. 77, 16). Самим савроматам этот вид оружия совершенно чужд. В коллекции вещей, собранных у станции Марычевка, имеется наконечник копья[1255], близкий по форме ряду бронзовых и железных наконечников копий ананьинского круга[1256].

Южноуральская группа савроматов, очевидно, наиболее тесно была связана с племенами, жившими в бассейне р. Белая, где их памятники известны южнее Уфы[1257]. Северная граница расселения савроматов, по современным археологическим данным, полученным в результате изучения погребальных памятников, достигала бассейна р. Белая. Южные районы Башкирии находились под бо́льшим влиянием савроматов и сарматов. Отсюда нам известны не только предметы оружия и конской сбруи, характерные для савроматов, но и такие специально савроматские вещи, как бляхи в зверином стиле (рис. 80, 14), костяные ложечки, керамика, близкая по форме и орнаменту раннепрохоровской посуде Южного Урала, каменные жертвенники (рис. 75, 16). Эти вещи известны на городищах, расположенных к югу от Уфы (рис. 82, 54–56)[1258] и включаемых в южный вариант ананьинской культуры, получивший название уфимской или караабызской культуры[1259]. Не исключено, что отдельные савроматские и сарматские группы оседали на городищах, расположенных севернее Стерлитамака, смешавшись с местным населением. Во всяком случае в V–IV вв. до н. э. савроматы уже заселяли степную часть Башкирии, продвинувшись по р. Белая почти до Стерлитамака. Из степных районов Южной Башкирии уже давно были известны отдельные вещи савроматского типа. Но только совсем недавно, в 1962 г., М.Х. Садиковой удалось обнаружить курганные савроматские и раннепрохоровские погребения в Стерлибашевском (у сел Еметбаево и Елембетово) и Федоровском (ус. Юрматы) р-нах, т. е. по левобережью р. Белая, южнее Стерлитамака (рис. 1).

Не без участия савроматов попали в Южную Башкирию серебряные и бронзовые чаши иранского происхождения, найденные на речках Куганак и Юрюзань (рис. 70, 13)[1260].

Вверх по р. Урал яркие памятники савроматской культуры прослеживаются до Магнитогорска. Зауральские степи также были заселены савроматами. Территория савроматов в Зауралье вплотную подходила к лесостепи. Бассейн р. Миасс представлял зону контакта между зауральскими номадами и населением древних челябинских и курганских городищ, расположенных по рекам Миасс, Исеть, Синара и Караболка. Материалы известного городища Чудаки Юргамышского р-на Курганской обл.[1261] убеждают меня в том, что культура населения этих лесостепных городищ не может быть отождествлена с савроматской или прохоровской степными культурами. И все же культура зауральских лесостепных племен скифо-сарматского времени сложилась под большим воздействием степных номадов.

Наиболее близки степным савроматским и раннепрохоровским памятникам челябинские курганы, исследованные Н.К. Минко. Эти курганы в отличие от местных курганных могильников андроновской культуры или степных савроматских курганов не образуют компактных групп, а обычно стоят в одиночку. В этом отношении они похожи на курганы, связанные с определенными зауральскими городищами, вокруг которых они стоят одиночно, как, например, курган в урочище Елесина яма близ с. Горохово, в 1,5 км от городища Чудаки.

Судя по погребениям челябинских курганов, культура населения района Челябинска раннего железного века слагалась на основе замараевского варианта андроновской культуры Зауралья (сосуд и полое медное колечко в кургане 36 у пос. Черняки, рис. 3, 10) и, вероятно, абашевской группы Урала. Об абашевской основе говорят следующие факты. В переходном погребении кургана 1 у пос. Сосновский был найден медный нож с прямой спинкой (рис. 3, 9г), который аналогичен ножу[1262] из погребения у жертвенного места на левом берегу р. Малый Кизыл близ Магнитогорска, на месте находки Верхне-Кизылского клада, связанного с абашевской культурой[1263]. Интересен и сам погребальный обряд — сильно обожженный костяк лежал в небольшой впадине на спине, левая нога была вытянута, правая — согнута. Обожжение покойника произведено на месте[1264]. С одной стороны, этот обряд, как я уже отметил, не был чужд ананьинским племенам; с другой стороны, он совершенно тождествен обряду ряда погребений челябинской группы курганов раннего железного века.

Большинство известных ныне подкурганных погребений лесостепной полосы Челябинской и Курганской областей датируется временем не древнее V–IV вв. до н. э. Именно к этому времени складывается своеобразная, «сарматоидная», культура, названная К.В. Сальниковым гороховской[1265], носителями которой были насельники городищ типа городища Чудаки. Найденные на нем бронзовые наконечники стрел поздних форм, круглодонная посуда, плоские круглые пряслица из черенков, грузики из талька, судя по большому сходству с сарматскими вещами из поволжско-уральских степей, позволяют датировать это городище IV–II вв. до н. э. Погребения в курганах у с. Пивкино и в урочище Елесина яма оставлены населением городищ лесостепного Зауралья. Сложнее обстоит дело с древним населением, оставившим курганы в районе Челябинска. Оно по своей материальной культуре и погребальному обряду занимает как бы промежуточное положение между савроматами соседних южных степей Приуралья и населением зауральских лесостепных городищ. По происхождению оно, очевидно, было смешанным, включившим в себя южные ираноязычные элементы и местные, вероятно, угорского происхождения.

Многие элементы «сарматоидной» культуры лесостепного Зауралья связывают ее с одновременными культурами Западной Сибири и Северного Казахстана. П.А. Дмитриев отметил сходство челябинских курганов с мысовскими, расположенными под Тюменью[1266], которые в свою очередь близки курганам Тобольского, Омского районов и Барабинской степи[1267]. Их объединяет северная ориентировка покойников, часто погребенных на древнем горизонте, круглодонная посуда и большое сходство других видов погребального инвентаря. Они расположены в широкой зоне контакта двух племенных массивов — ираноязычного на юге и, вероятно, угорского на севере. П.А. Дмитриев даже был склонен отнести оба культурных массива к двум различным группам сарматского населения[1268]. Нельзя утверждать, что все лесостепные памятники Зауралья и Западной Сибири принадлежали сарматам или иным родственным, ираноязычным, племенам, однако частичную инфильтрацию этих племен на север можно вполне допустить, особенно для территории Челябинской и Курганской областей. Здесь они переходили к более прочному полуоседлому или оседлому образу жизни, оставаясь преимущественно скотоводами.

В лесостепном Зауралье распространяются из савромато-сарматской степи не только различные виды оружия, украшения, бронзовые зеркала, медные котлы, предметы звериного стиля, но и характерные каменные жертвенники на ножках (рис. 70А, 3; 71, 16; 74, 2). Все эти предметы, формы которых были заимствованы с юга, вероятно, изготовлены на месте, ибо городища были центрами жизни не только скотоводов, но также кузнецов и литейщиков. Эти производственные центры могли обслуживать и степное население.

Особенно ярким доказательством степного влияния являются каменные жертвенники, найденные в курганах у пос. Черняки под Челябинском, у с. Катайское на р. Исеть близ г. Каменск-Уральский, у с. Багаряк в северной части Челябинской обл. (рис. 36, 3а; 74, 2). Все они находят себе ближайшие аналогии в Оренбургских степях, которые были основным районом распространения каменных жертвенников на ножках. В бассейнах рек Миасс и Исеть известны также савроматские зеркала с длинной плоской ручкой (рис. 36, 3б) и медные литые котлы. Один из них, найденный в кургане у деревень Карчажинская и Красноярская (рис. 70А, 3), типологически сближается с котлами из Соболевского кургана и из кургана у с. Мазурки (рис. 70А, 5, 6), а другой, из кургана у с. Замараевское Шадринского р-на[1269], тождествен по форме котлам из Красногорского кургана и из кургана у с. Заплавное (рис. 41, 4а; 70А, 4). Мы наблюдаем исключительное сходство в вооружении племен лесостепного Зауралья и Оренбургских степей, особенно для IV в. до н. э., когда в обеих областях начинают распространяться одинаковые мечи раннепрохоровских форм — с серповидным навершием и сломанным под тупым углом или дуговидным перекрестьем[1270], трехлопастные и трехгранные стрелы с опущенными вниз острыми шипами. В это же время появляется круглодонная посуда близких типов со сходным орнаментом.

Предметы звериного стиля в челябинских курганах близки ананьинским или связаны с зооморфными вещами степей. К первой группе относится медная круглая бляха из кургана 15 у пос. Исаковский (рис. 80, 10), аналогичная ананьинским бляхам, изображающим свернувшегося в кольцо хищника[1271]. Ко второй — челябинская пряжка с изображением сцены нападения хищника на верблюда (рис. 80, 19), аналогичная бронзовой пряжке из Центрального Казахстана (не опубликована). Сцены борьбы хищника и травоядного известны и у савроматов Оренбургской степи и в Сибири. Изображение верблюда, редкое само по себе, также известно в это время в указанных областях.

Наконец, сам погребальный обряд челябинских курганов складывался не без влияния савроматского обряда Оренбургских степей. Это особенно касается появления здесь западной и южной ориентировки погребенных и полных трупосожжений, отмеченных в кургане 36 у пос. Черняки и в кургане на 11-й версте от Челябинска[1272]. Аналогичные погребения на древнем горизонте с остатками трупосожжений, относящиеся к более древнему времени, чем челябинские, обнаружены в курганах у сел Сара и Аландское Оренбургской обл.

Из всех приведенных данных мы можем сделать вывод, что древнее население, оставившее нам курганы челябинской группы, было особенно близко по культуре степным племенам Южного Урала. Вероятно, к IV в. до н. э. оно состояло из потомков автохтонного зауральского лесостепного населения и продвинувшихся к северу степняков. Зауральские и южноуральские степи были знакомы этим племенам. Они со своими стадами, вероятно, проникали сюда, занося элементы своей культуры, производственного опыта, вступали в военно-политические объединения степных номадов. По-видимому, под влиянием их обряда в степях Южного Урала с IV в. до н. э. спорадически появляется северная ориентировка погребенных, отмеченная в курганах на р. Жаксы-Каргала под Актюбинском. Приобретает широкое распространение посуда с примесью талька в тесте, среди которой значительное место занимают круглодонные формы, чуждые керамике ранней группы степных номадов. Появляются жертвенники новых форм, как, например, каменное блюдо с рыльцем из пос. Неценский (рис. 75, 5) или блюдо с головой барана из с. Камардиновка (рис. 75, 4), относящееся к группе «жертвенных камней» Среднего Зауралья, бо́льшая часть которых происходит из бассейнов рек Исеть, Миасс и верхний Тобол[1273].

Население лесостепного Зауралья нельзя отождествлять с савроматами или ранними сарматами южных степей. Можем ли мы его связать с какой-либо крупной племенной группой древности, упомянутой в письменных источниках? Я более всего склонен к давно высказанному предположению о принадлежности этого населения к исседонам Аристея и Геродота. Мнения древних авторов и опирающихся на них современных исследователей о локализации этого многолюдного племени весьма противоречивы: его помещают то на Кавказе, то в Восточном Зауралье, то в Киргизии и даже в Тибете. Наиболее достоверными представляются самые ранние версии, восходящие к Аристею и Геродоту. По Аристею, исседоны — это люди далекого азиатского севера, они «живут вверху, в соседстве с Бореем», т. е. где-то севернее Каспийского моря, и явно смешиваются с соседями — «одноглазыми» аримаспами; они «многочисленные и очень доблестные воины, богатые конями и стадами овец и быков. Каждый из них имеет один глаз на милом челе; они носят косматые волосы и являются самыми могучими из всех мужей» (Аримаспея, фр. 2–4). Исседоны — соседи многочисленных массагетских племен, живших, по Геродоту и Страбону, за Каспием и Араксом-Яксартом (Сыр-Дарьей) «напротив исседонов» (Геродот, I, 201, 204; Страбон, XI, VI, 2; XI, VII, 2). Их, следовательно, надо искать к северу и востоку от массагетов на огромной территории от Зауралья до северных и центральных областей Казахстана.

Скифы во время своих восточных торговых походов не проникали далее земли исседонов, близкими или далекими соседями которых были полулегендарные народы, связанные с Рипейскими (Уральскими) горами и Ледовитым океаном, — аримаспы, аргиппеи, грифы и гипербореи. У нас нет никаких оснований вести скифский торговый путь вплоть до Алтая и Тибета. По приведенным выше археологическим данным, он теряется где-то на Южном Урале. Следовательно, надо думать, что скифы знали лишь западные области исседонской земли, примыкавшей с востока к Уралу. Поэтому не лишена вероятности гипотеза о связи хотя бы части исседонских племен, выступающих в письменных источниках многочисленными сильными и доблестными воинами, с зауральской лесостепью и, в частности, с бассейном р. Исеть, в названии которой видят отзвук их племенного имени[1274].

Преобладание скотоводства у зауральских племен, высокое развитие коневодства, прослеженное при раскопках городища Чудаки, подтверждается сообщениями Аристея о том, что исседоны были богаты конями, стадами овец и быков. К.В. Сальников обратил внимание на интересную находку обломков чаши из человеческого черепа в кургане Елесина яма близ указанного городища[1275]. Он не без основания поставил эту находку в связь с обычаем исседонов, упоминаемым Геродотом, изготовлять священные чаши из черепов предков (IV, 26).

Границы территории предполагаемых многочисленных исседонских племен нам не ясны. К востоку от Зауралья они могли расселяться в южной полосе Западной Сибири и сопредельных районах Казахстана, где мы встречаем сходные «сарматоидные» памятники с круглодонной керамикой, очень близкой по форме и орнаменту сосудам челябинских курганов и памятников Оренбургских степей.

По современным данным, восточные пределы савроматских и раннесарматских земель простирались до степей по рекам Тобол и Тургай. Об этом мы можем судить лишь на основании очень отрывочных данных. В Кустанайской обл. С.И. Руденко в 1921 г. раскопал разграбленный курган на озере Кайранкуль. В нем были найдены две бронзовые бляшки с парным изображением голов горного козла (рис. 80, 11)[1276], аналогичные золотым бляшкам второго покровского кургана (рис. 16, 2з).

Другой комплекс вещей, который можно связать с савроматской культурой, был обнаружен во время грабительских раскопок кургана в 1901 г. где-то в Тургайской области. Оттуда происходят: золотая пронизка с изображением головы сайги (рис. 80, 17), каменный алтарь на трех ножках (рис. 74, 17), костяной наконечник стрелы, «большое полулуние из меди» (может быть, часть зеркала)[1277]. Наконец, следует упомянуть находку круглодонного сосуда V–IV вв. до н. э. в каменном кургане близ центральной усадьбы совхоза «Приречный» на левом берегу р. Тобол в Джетыгаринском р-не Кустанайской обл.[1278]

Восточнее, на равнинах Казахстана, мы встречаем иные культуры кочевников и полукочевников, хотя и связанные определенным образом с савроматской и, вероятно, родственные ей. Сама прохоровская культура, сложившаяся к IV в. до н. э., формировалась не без участия древнего населения Казахстана.

С савроматами Южного Урала наиболее тесно были связаны те группы населения Центрального и Северного Казахстана, в погребальном инвентаре которых встречаются каменные «краскотерки». «Краскотерки» не были простыми туалетными предметами. По своему назначению они, вероятно, близки каменным алтарям савроматов.

У оренбургских савроматов встречались, кроме жертвенников на ножках каменные блюда и плоские плиты, натертые охрой (рис. 75, 9), близкие по форме казахстанским «краскотеркам». Повсюду их находят в могилах женщин, исполнявших, по моему мнению, в семье и роде роль жриц домашнего очага и огненного культа.

В последние годы археологи Казахстана обнаружили и раскопали много погребальных памятников ранних кочевников. Памятники южных областей Казахстана они резонно связывают с саками и усунями. В северных областях обнаружен ряд интересных могильников скифо-савроматского времени, своеобразная культура которых в какой-то мере была связана и с сакской культурой Семиречья, Алтая, Сыр-Дарьи, и с одновременными культурами Западной Сибири, зауральской лесостепи, и с савроматской культурой Южного Урала. Судя по пестроте погребального обряда номадов Северного и Центрального Казахстана, они не составляли одного этнического массива, но, вероятно, иногда объединялись в единые племенные союзы, вступали в сношения с савроматами, оказывая влияние на развитие савроматской культуры и подвергаясь ее воздействию.

Возможно, в ближайшем будущем археологам Казахстана удастся выделить в этом массиве ранних кочевников ряд племенных групп с их локальными культурами.

Особенно много общих черт с культурами савроматов Южного Урала и предполагаемой исседонской группы зауральской лесостепи обнаружено в могильниках VII–IV вв. до н. э. Среди инвентаря оказались круглодонные сосуды, каменные «краскотерки», бронзовые зеркала с бортиком и центральной петлей, железные акинаки и бронзовые наконечники стрел со втулкой и с черешком. К этой группе памятников относятся могильник Айдабуль II Зерендинского р-на Кокчетавской обл., состоящий из каменных курганов с подбойными могилами, в которых погребенные лежат головами на запад[1279]; могильник Соколовка I Северо-Казахстанской обл. с земляными курганами, под которыми находились прямоугольные могилы с широтной и меридиональной ориентировкой костяков[1280]; могильник у совхоза Жол-Кудук Павлодарской обл. с земляными насыпями, подбойными могилами, могилами с уступами и западной ориентировкой погребенных[1281]; могильники у совхозов «Иртышский» и «Чернореченский» Павлодарской обл.[1282] и пр. С савроматскими памятниками Южного Урала эти могильники сближают не только одинаковый инвентарь, одни и те же формы могил и ориентировка погребенных, но и сходство в позах погребенных, в проявлениях культа огня, положение с покойниками части туши барана, наличие пережитков матриархата. На основании подобных данных К.А. Акишев и Е.И. Агеева высказали предположение, не оставлены ли эти могильники савроматами, откочевавшими за золотом в пределы Северного Казахстана[1283]. Однако вряд ли это так, ибо в культуре номадов Северного Казахстана мы видим многие элементы, которые получили развитие у сарматов только в более позднее время. Уже в VII–V вв. до н. э., согласно датировке казахстанских исследователей, которая не вызывает у меня возражений, на севере Казахстана появляются подбойные могилы, распространяются круглодонная посуда с узким цилиндрическим горлом, акинаки с оригинальным рожковидным навершием, бронзовые зеркала с длинной узкой ручкой, восходящие по форме к зеркалам конца эпохи бронзы. Не менее архаичны зеркала с бортиком и петлей в центре, бронзовые трехгранные и трехлопастные черешковые стрелы[1284]. Развитие сходных элементов в прохоровской культуре Южного Урала уже в V в. до н. э. говорит о том, что она складывалась при активном участии казахстанских номадов. Они оказали также воздействие на зауральских «исседонов», у которых не позднее IV в. до н. э. начинает преобладать посуда, близкая североказахстанской. Не исключено, что номады Северного Казахстана также принадлежали к исседонскому союзу племен.

Приблизительно одинаковые образ жизни и уровень экономического и общественного развития, генетическая связь с носителями близких, вероятно, родственных, культур эпохи бронзы, выступающих под общим названием андроновской культуры, породили большое сходство в археологическом облике савроматов и номадов Казахстана. Взаимные инфильтрации и постоянные межплеменные связи усиливали это сходство, особенно проявлявшееся в распространении на савроматской территории и в степях Казахстана одинаковых или очень близких видов наступательного оружия, конского убора, украшений, бронзовых зеркал и различных предметов звериного стиля. Нет надобности перечислять здесь аналогичные типы вещей, ибо они уже были отмечены при анализе материальной культуры савроматов и в монографии[1285].

Определенное родство материальной культуры савроматов и древнего населения более отдаленных областей Евразии — Минусинской котловины и Алтая — в значительной степени определялось непосредственными связями с Казахстаном и сако-массагетским миром Средней Азии, с которым савроматские племена соседили на юго-востоке в продолжение многих столетий.

Многие общие явления в культуре савроматов, массагетов и саков вызваны теми же причинами, которые породили культурное сходство савроматов с номадами Северного и Центрального Казахстана. Все эти древние народы были потомками скотоводческо-земледельческого населения степей в эпоху бронзы, племенами огромного индоиранского или, точнее, сако-скифского массива, часть которого составляла савромато-сарматская группа племен. Однако историческое развитие саков и дахо-массагетских племен отличалось от пути развития савроматов и номадов Северного Казахстана. У савроматов, в основном кочевников и полукочевников, сохранялся родо-племенной строй на стадии его интенсивного разложения с признаками матриархальных отношений. Массагеты и саки, издревле вступившие в тесный контакт с древними земледельческими цивилизациями юга Средней Азии, переходили к оседлости и земледелию, сооружали сложные ирригационные сооружения, строили города. Они были создателями первых рабовладельческих государств Средней Азии. Правда, и в сако-массагетской среде многие племена, жившие по периферии Хорезма, Согда и Бактрии, продолжали вести кочевую и полукочевую жизнь; в социально-экономическом развитии они недалеко ушли от савроматов, имели с ними много общего в обычаях, в чертах материальной культуры. Поэтому при определении причин заметного сходства культур савроматов и сако-массагетских племен в целом часто трудно объяснить, что идет от родства происхождения, что от близкого образа жизни, что от межплеменных взаимосвязей. Вероятно, надо иметь в виду все эти факторы.

Анализируя различные категории материальной культуры савроматов, а также разбирая вопрос о происхождении савроматских племен, я не раз отмечал большое сходство ряда культурных явлений и вещей у савроматов и народов Алтая, Памиро-Алая, Семиречья, Хорезма и Дахистана. При специальном, конкретном изучении культур этих областей с точки зрения их взаимоотношений с савроматским миром можно было бы найти значительно больше сходных явлений и фактов. В своей монографии я не ставлю задачи и не имею возможности привлечь по этому вопросу исчерпывающий материал. Проблема взаимоотношений скифо-сарматского мира юга Восточной Европы и сако-массагетского мира Средней Азии поставлена уже давно. Однако многие стороны этой сложной проблемы еще не разрешены. За последние годы исследователи Средней Азии, особенно археологи Хорезмской экспедиции, получили новый и значительный археологический материал для освещения этой проблемы. Сейчас интерес к ней все больше и больше привлекает внимание археологов Средней Азии, Сибири и Казахстана.

Приуральская группа савроматских племен, безусловно, испытала наибольшее, подчас прямое воздействие сакских и массагетских племен, ибо между ними не было непроходимой стены. Отдельные массагетские группы, вероятно, не раз входили в объединения приуральских кочевников под руководством какого-нибудь вождя. В свою очередь савроматы бывали в Хорезме, их отдельные группы жили вместе с родственными сако-массагетскими племенами на периферии Хорезмийского царства.

Последние годы Хорезмская археолого-этнографическая экспедиция под руководством С.П. Толстова произвела большие исследования в нижнем междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи и пустыне Кызыл-Кум, которые дали весьма ценный материал для изучения проблемы «варварских» степных племен, тесно связанных с Хорезмом[1286]. Новые материалы показали, что эта проблема не может быть решена без изучения культуры савроматских племен, особенно их восточной, южноуральской, группы. В самом деле, на поселениях и в погребальных комплексах этой территории (Тагискен, Уйгарак, Чирик-Рабат, Бабиш-мулла, Баланды и пр.), занятой в древности «массагетами болот и островов» (по Страбону) или, как считает С.П. Толстов, апасиаками (водными саками)[1287], найдены лепные сосуды, очень близкие или даже тождественные восточносавроматской грубой лепной керамике[1288].

Вероятно, в состав «массагетов болот и островов» входили также кочевники южноуральского происхождения, которые не теряли связей со своими сородичами, жившими к северо-западу. Эти этнические связи, во всяком случае для конца эпохи бронзы, как будто подтверждаются антропологическим материалом. Т.А. Трофимова считает, что на восточной окраине Хорезма в эпоху бронзы жило смешанное население, ибо один из европейских типов сближается здесь с европеоидным типом степной бронзы Нижнего Поволжья и Южного Приуралья[1289].

Еще не удалось проследить, насколько велико было сходство погребальных обычаев, свидетельствуют ли они об этническом родстве савроматов и «массагетов болот и островов». Погребальный обряд апасиаков еще не изучен с такой полнотой, как обряд савроматских групп. Но уже теперь можно сказать, что у тех и других существовал обряд трупосожжения, совершаемого на месте, или подожжения внешней деревянной или иной конструкция над могилой. У савроматов этот обряд был очень древним. Хотя количество савроматских трупосожжений вообще невелико, но самые выразительные из них обнаружены в Оренбургских степях, где встречены также случаи сожжения надмогильных сооружений. Культ огня играл очень большую роль у савроматов и сарматов, у хорезмийцев и их северо-восточных соседей.

Интересно, что среди погребальных сооружений апасиаков, обнаруженных на Чирикрабатском городище и в Тагискене, имеются очень похожие на савроматские сооружения в погребениях Южного Урала. Так, например, подкурганное сооружение в виде обширной квадратной камеры (7,5×7,5 м) с длинным дромосом со ступеньками, идущими от полы кургана[1290], соответствует большим дромосным могилам V–IV вв. до н. э. Мечетсайского курганного могильника (рис. 20, 1). Сочетание квадратной и круглой планировки в мавзолеях Тагискена[1291] соответствует планировке каменных подкурганных сооружений IV в. до н. э. на р. Орь (пос. Матвеевский, курган 3, рис. 48, 1). На Уйгараке в некоторых погребениях обнаружены трупоположения на грунте и деревянные конструкции над ними[1292]. Близкий обряд отмечен в урочище Тара-Бутак (рис. 17, 1). Широкое использование травы и камыша для перекрытий и в качестве подстилок в могилах, легких погребальных лож из травы, а также дощечек или планок известно и у савроматов и у саков Сыр-Дарьи.

Наконец, наиболее ранние диагональные погребения, относящиеся еще к V в. до н. э., ныне открыты только на р. Илек (рис. 18, 3; 30, 1) и в Тагискене[1293].

В материальной культуре сырдарьинских саков и савроматов Южного Приуралья сходство прослеживается не только в лепных глиняных сосудах, каменных жертвенниках, зеркалах некоторых типов, но и в оружии, предметах конского убора. Особенно заметно сходство в мотивах и стилизации вещей звериного стиля, о чем можно судить по данным раскопок Хорезмской экспедиции в Уйгараке и Тагискене в 1962–1963 гг.

Много общего в погребальном обряде савроматов и кочевников степных районов Средней Азии; курганные погребения, оставленные этими кочевниками, приписывают сакам. Мы наблюдаем одни и те же типы могил, господство западной ориентировки погребенных, хорошо выраженную роль огня в погребальном обряде, сходство деревянных и каменных надмогильных сооружений.

Так, например, в некоторых погребальных сооружениях Оренбургской степи, особенно на р. Илек, в Мечетсайском могильнике и могильнике Пятимары I, и в близких по конструкции сооружениях некоторых сакских подкурганных погребений Казахстана, на р. Или (Бесшатырские курганы)[1294] или в Чиликтинской долине[1295], выражена одна и та же идея культа мертвых (предков), хотя между этими памятниками и нет полного тождества. У савроматов бассейна р. Илек и у саков отмеченных районов насыпи курганов окружены каменными кольцами или оградами, устроены дромосы, ведущие в прямоугольные подземные камеры, или сооружены наземные деревянные сооружения в виде срубов и клеток.

Саки Семиречья и Памира жили слишком далеко от савроматов, чтобы можно было предполагать существование постоянных непосредственных взаимоотношений между этими племенными объединениями. И все же между ними существовали связи, характер которых нам пока не известен. В настоящее время еще не удается выяснить причины распространения там и тут каменных переносных жертвенников одинаковой формы, некоторых форм лепной керамики, например, сосудов с трубчатыми носиками-сливами, проникновения вплоть до Заволжья бронзовых котлов, известных в Семиречье (рис. 70Б, 10, 11), бронзовых наконечников стрел одинаковых типов, например, четырехгранных наконечников с внутренней втулкой и острыми шипами (рис. 21, 1а; 26, 3з). Наконечники этой своеобразной формы, в целом довольно редкие, найдены главным образом у савроматов бассейна р. Илек и в сакских могилах по р. Или[1296]. Кроме того, особенно следует отметить поразительное сходство в предметах конского убора и звериного стиля у восточной группы савроматов и алтайских кочевников, которых исследователи обычно связывают с частью того же обширного сакского мира Азии[1297].

Конечно, иной характер носили связи савроматов с Хорезмом — ближайшим для южноуральских кочевников могучим культурным центром. Взаимоотношения сарматов и Хорезма — это большая и самостоятельная проблема истории древнего мира, требующая специального исследования. Хорезм с его родственным савроматам населением должен был в первую очередь привлекать и политически, и экономически вождей кочевников Северного Прикаспия, хотя савроматская земля никогда не была периферией Хорезма. Поэтому я не согласен с положением С.П. Толстова о политической зависимости савроматов (сарматов) от Хорезмийских царей, которые якобы распространяли свою власть до берегов Волги и направляли мощное движение сарматов на запад[1298].

Однако С.П. Толстов совершенно прав, когда не отгораживает савроматов от дахо-массагетского мира Хорезма и постоянно обращает внимание на проблему взаимоотношений сарматов с их могучим юго-восточным соседом, связанным с ними родством, уходящим еще в эпоху бронзы.

Савроматы Поволжья, которые в VI–IV вв. до н. э. в политических и экономических вопросах ориентировались, скорее всего, на Скифию и Северный Кавказ, не имели прямых связей с Хорезмом. Зато существовавшая в Южном Приуралье во всяком случае уже с V–IV вв. до н. э. более или менее сплоченная конфедерация родственных племен, вероятно, издавна связывала свои судьбы с племенами сако-массагетской группы, которая была своего рода питательной средой для Хорезма, участницей создания государства в низовьях могучих рек Средней Азии. Поэтому закономерно рассматривать историю восточной группы савроматов, земли которых, возможно, достигали северных пределов Хорезмийского царства, в тесной связи с историей приаральских сако-массагетских народов и самого Хорезма.

Хорезм некогда составлял определенное политическое звено в системе Ахеменидской державы. Можно думать, что восточносавроматские воины как союзники Хорезма входили в состав хорезмийского войска, во всяком случае по временам, и жили в Хорезме и даже в Иране. Не потому ли в сокровищнице Персеполя мы встречаем наборы стрел, чуждые самому Ирану, но известные в развалинах хорезмийских крепостей и особенно в колчанах приуральских савроматов VI–V вв. до н. э. Возможно, их принесли с собой хорезмийские воины, находившиеся на службе у Ахеменидов. В этих хорезмийских военных частях могли быть и савроматы.

Развитие военного искусства савроматов, апасиаков и Хорезма надо рассматривать во взаимосвязи. Почти все бронзовые наконечники стрел из Хорезма тождественны савроматским. В 1962 г. в Тагискенском могильнике был найден очень длинный меч (длиной более 1,20 м), который по форме и размеру может быть сопоставлен только с савроматскими длинными мечами. А зооморфный рисунок на золотых обкладках его рукоятки и ножен находит соответствия в зверином стиле Приуралья VI–V вв. до н. э. Апасиаки IV в. до н. э. также применяли длинные и массивные мечи с овальным навершием и узким бабочковидным перекрестьем, известные среди наступательного вооружения савроматов. Находки подобных мечей, а также части чешуйчатого железного доспеха (погребальное сооружение апасиаков в Чирик-Рабате)[1299] и чешуйчатых панцирей в ряде богатых могил савроматов свидетельствуют о появлении тяжеловооруженной конницы в сако-массагетской среде Приаралья и о ее влиянии на развитие военного дела савроматов, у которых в IV в. до н. э. складываются предпосылки для появления данного контингента войск из родо-племенной аристократии. У савроматов и сарматов, с одной стороны, и хорезмийцев, — с другой, вырабатываются одинаковые военные приемы и привычки. Так, например, уже в савроматское время некоторые воины Поволжья и Приуралья стали носить колчаны со стрелами по-хорезмийски, т. е. на правом боку[1300], тогда как обычно савроматские воины носили колчаны на левом боку.

Военно-политические связи савроматов и Хорезма переплетались с экономическими. Правда, у нас нет точных данных о проникновении товаров хорезмийского производства в сарматские земли до IV–III вв. до н. э. Такие бесспорно хорезмийские товары, как красноглиняный кувшин с львиноголовой ручкой[1301] или большие красноангобированные вьючные фляги раннекангюйского времени[1302], обнаруженные Оренбургской экспедицией в 1957 и 1961 гг. в курганах по правому берегу р. Илек, относятся к периоду прохоровской культуры. К этому времени, вероятно, уже был проложен постоянный караванный путь из приуральских степей в Хорезм и другие страны Средней Азии и Переднего Востока. Западный участок пути связывал земли прикаспийских аорсов с Закавказьем и Мидией.

Однако уже в V в. до н. э. южноуральские савроматы были знакомы с гончарной посудой Средней Азии. К сожалению, до нас дошли только отдельные обломки такой посуды. Наиболее полно представлены обломки небольшого плоскодонного сосудика с узким горлом и отогнутым нависающим венчиком из желтой, хорошо отмученной глины, без заметных примесей, найденные вместе с сосудиками из «финикийского» стекла в богатой ограбленной могиле кургана 4 в могильнике Пятимары I (рис. 32, 1е, ж). Поверхность сосуда покрыта розоватым ангобом, а в верхней части его сохранились следы росписи коричневого цвета, остатки небрежно нанесенных геометрических фигур, среди которых еще видны треугольники и ленты, или зигзаги.

Сосуды с ангобом и геометрической росписью в это время изготовлялись и в Хорезме, и в Дахистане, и в Фергане. Точной аналогии для илекского сосуда подыскать не удалось. Можно лишь предполагать, что он был изготовлен в Хорезме и оттуда попал к савроматам. Архаическая керамика Хорезма, особенно мелкая посуда, имела красно-кирпичный или песочно-желтый цвет в изломе и примесь толченого гипса или алебастра[1303]. По форме ближе всего к илекскому сосуду стоит хумча со светлым ангобом и росписью из городища Калалы-Гыр I, которое датируется концом V или рубежом V и IV вв. до н. э.[1304] Еще раз подчеркну, что илекский сосуд, использованный савроматами V в. до н. э., вероятно, в качестве туалетного, далеко не тождествен опубликованной хорезмийской посуде, но по всем признакам формы, по выработке и характеру росписи его нельзя исключить из круга хорезмийской керамики или, точнее, из круга среднеазиатской керамики ахеменидского времени, т. е. второй четверти и середины I тысячелетия до н. э.[1305]

Трудно определить происхождение фрагментов стенок гончарных сосудов, найденных в центральной могиле раннего V в. до н. э. кургана 8 могильника Пятимары I и в могиле с трупосожжением того же или несколько более раннего времени у с. Сара. Обломок стенки большого красноглиняного сосуда из могильника Пятимары имеет хороший обжиг и плотный черепок, внутри он дымчато-серого цвета, а обе поверхности оранжевые, снаружи фрагмент хорошо залощен. Из курганов у с. Сара известны два обломка тонкостенного сосуда с едва заметным легким ребром; он сделан из оранжевой глины с мелкими крупинками песка и кварца, глина на ощупь шероховатая. Сосуды, которым принадлежали описанные обломки, явно не местного изготовления, они также не похожи на амфоры греческой работы. Вероятнее всего, они были азиатского происхождения.

Савроматы в V в. до н. э. могли получать из цивилизованных стран Средней Азии не только высококачественную керамику, по и другие предметы среднеазиатских мастерских. Среди них, видимо, были украшения — изделия из золота, бусы и пр. Как я уже отметил, сюжеты многих золотых вещей в зверином стиле, особенно тисненых бляшек, близки сюжетам костяных и бронзовых литых вещей местного производства и поэтому могут быть признаны изделиями савроматских ювелиров. Другие же украшения из золота с зернью, цветными вставками и цепочками сложного плетения (серьги из урочища Биш-Оба, курганов группы Пятимары и у с. Любимовка, рис. 10, 1е; 15, 3а; 24, 5; 32, 1д) входят в обширный крут ювелирных вещей, известных на Ближнем Востоке, в Закавказье и Северном Причерноморье. Если они и были изготовлены савроматами, то по образцам, попавшим к ним из цивилизованных стран. Отсюда нельзя исключить и Хорезм, хотя вопрос о характере хорезмийских украшений из золота остается открытым. Во всяком случае Хорезм можно считать одним из наиболее вероятных посредников в распространении передневосточных предметов у северных степных кочевников. Подтверждают этот вывод наборы стеклянных и каменных бус в савроматских могилах Южного Урала. Наименее вероятным было бы отнести их к причерноморскому импорту. Но в Средней Азии, в частности, и в Хорезме, мы находим аналогичные украшения, особенно каменные бусы с белым содовым рисунком, производство которых издавна существовало в Индии и в ахеменидской Персии. Совершенно аналогичные шпульковидные бусины с белыми поперечными полосками были найдены в тарабутакском погребении савроматской жрицы раннего V в. до н. э. (рис. 17, 9) и в доме из архаического поселения близ Дингильдже[1306].

В нашем распоряжении теперь есть выразительный материал, который свидетельствует о прямых или опосредствованных связях савроматов со странами Ближнего Востока. Вопрос о подобных сношениях между странами Ближнего Востока и кочевым населением Южного Урала поставлен М.И. Ростовцевым[1307] и развит А.А. Иессеном[1308].

Я уже отмечал определенное сходство предметов ювелирного искусства, найденных в богатых савроматских погребениях Оренбургских степей, с золотыми украшениями Ближнего Востока, особенно ахеменидского Ирана. М.И. Ростовцев писал, что такие вещи, как золотые нашивные бляшки в виде розеток из кургана Биш-Оба (рис. 10, 1 а-в) или четырехугольные золотые бляшки из покровских курганов (рис. 16, 2и), — не греческих типов и имеют восточный облик. Покровские бляшки М.И. Ростовцев связывал с группой ассиро-вавилонских украшений и допускал даже их импортное происхождение. Сама форма биконических золотых серег из кургана Биш-Оба (рис. 10, 1е) также может восходить к форме ассирийских серег, которые могли быть общим прототипом подобных украшений, найденных не только и Биш-Обе, но и в Скифии и на Северном Кавказе.

Вообще почти все золотые изделия второго покровского кургана по форме и стилю отличаются от золотых изделий, известных в Северном Причерноморье. Восточный облик этих вещей говорит о южном пути их проникновения в Приуралье как вещей привозных или сделанных по ближневосточным образцам.

Гривны, которые я связываю с савроматами (рис. 71, 15, 16), и костяной зооморфный наконечник из кургана Биш-Оба (рис. 10, 1ж; 80, 4) также восходят к ахеменидским прототипам из Ирана и Средней Азии. Если они и были изготовлены самими савроматами, то по хорошо известным им южным вещам.

Савроматские каменные алтари на ножках также не местного происхождения, хотя их специфические черты и говорят о местном изготовлении. Они восходят к формам алтарей саков Семиречья и особенно алтарей ахеменидского Ирана.

Имеем ли мы право обращаться непосредственно к далекому от савроматов Ближнему Востоку и усматривать в определенном сходстве отмеченных вещей существование каких-либо связей с этой областью? Может быть, все эти вещи были изготовлены в Средней Азии или по среднеазиатским образцам на месте? Находки в богатых савроматских могилах вещей, которые, без сомнения, изготовлены в Индии, Иране или на территории Малой Азии, заставляют нас признать Среднюю Азию, в частности, Хорезм, посредниками между далекими евразийскими степями и древними цивилизациями Востока.

К таким импортным вещам относятся бусы, особенно каменные с содовым белым рисунком (рис. 17, 9; 47, 5г-4), крупные рифленые бусы из алебастра (рис. 38, 9), раковины Cyprea moneta (рис. 71, 8, 7). Сердоликовые и сардониксовые бусы из курганов урочища Тара-Бутак и у с. Сара рубежа VI–V вв. до н. э. с прекрасной шлифовкой, просверленные алмазным сверлом, распространялись из северо-западной Индии, где с глубокой древности было развито производство таких бус. Такие же веретеновидные бусины, оправленные в золото, известны в некрополе Суз ахеменидского времени. Как бы в подражание этому приему, тарабутакские бусины из ожерелья также были оправлены в золото, хотя и весьма грубо (рис. 17, 9).

Говоря о возможном переднеазиатском (персидском?) происхождении ряда золотых вещей второго покровского кургана, я учитываю находку вместе с ними ахеменидской халцедоновой печати, оправленной в золотой колпачок с петлей для подвешивания (рис. 16, 2б). На ней изображена сцена сражения человека с короной на голове, вероятно, царя, и чудовища-грифона. М.И. Ростовцев слишком широко датировал эту печать, относя ее то к VI–V вв. до н. э., то к V–IV вв. до н. э., то к III в. до н. э.[1309] Опубликованные Э. Шмидтом и Г. Остеном персидские печати с таким же сюжетом и той же композиции относятся к концу VI — первой половине V в. до н. э.[1310] Этой дате соответствует и весь комплекс находок покровских курганов, не выходящих за пределы V в. до н. э.

К тому же времени относится самшитовый гребень из группы Пятимары II на р. Илек (рис. 34, 1а; 71, 17), о котором я писал выше, подчеркивая его безусловно переднеазиатское происхождение (территориально, вероятно, южные районы Прикаспия или южное Причерноморье).

В бассейне р. Илек найдены также обломки туалетных сосудов из «финикийского» стекла. Они найдены в том же покровском кургане, откуда происходит ахеменидская печать. Сосудик, форма которого по обломкам не восстанавливается, был сделан из синего стекла с белыми и красными прослойками. Два сосуда были найдены в богатой могиле кургана 4 могильника Пятимары I. Один из них имеет ребристую поверхность, сделан из вишнево-красного стекла с черными, белыми и желтыми полосками и зигзагами. Форму другого сосудика удалось восстановить полностью (рис. 32, 1е). Это небольшая плоскодонная чашечка с открытым устьем, высота ее 3,5 см, диаметр дна 5,2 см, устья — 7,5 см. По бортику и дну проложен утолщенный валик. Чашечка сделана из прозрачного ярко-синего стекла. На валиках имеется узор в виде косых охристо-желтых полосок, образующих плетенку. На стенке сосудика нанесен орнамент из зигзагов между двумя охристо-желтыми горизонтальными полосками. Горизонтально расположенные зигзаги занимают все пространство между прямыми полосками, они сделаны белой и желтой краской вперемежку, начиная сверху. Этот орнамент нанесен от руки очень свободно — зигзаги не одинаковы, их вершины то острые, то скругленные; прямые полоски также разной ширины. Рисунок покрывает чашечку лишь снаружи, он слегка выпукл и отслаивается, оставляя на стекле углубленные следы, т. е. он наносился еще на неостывшее, мягкое стекло чашечки. По технике изготовления и по орнаменту эта чашечка не представляет исключения среди многочисленной серии сосудиков «финикийского» стекла, но форма сосудика в виде открытой чашечки является весьма редкой. Мне не удалось найти аналогичной формы в просмотренных коллекциях вещей из Северного Причерноморья и Кавказа и в специальной литературе о «финикийском» стекле. Производство сосудиков из так называемого финикийского стекла в интересующее нас время было широко налажено на Малоазийском побережье, в Египте и Средиземноморье. Поэтому я предполагаю переднеазиатское (малоазийское?) происхождение этой чашечки лишь на основании общей картины преобладания восточного, а не греческого импорта в Оренбургских степях. По технике изготовления, по характеру самого рисунка чашечка может быть отнесена к группе древней стеклянной посуды VI–IV вв. до н. э.[1311] Могилу, в которой она была найдена, нельзя отнести ко времени позднее IV в. до н. э. Обнаруженные в ней предметы звериного стиля — роговая пластина с изображением зверей и бронзовый уздечный набор (рис. 32, 1з; 33) — свидетельствуют больше о V, чем о IV в. до н. э.

В V в. до н. э., когда в богатых могилах бассейна р. Илек появляются описанные выше импортные вещи, в южноуральские степи и на Каму начинают поступать бронзовые и серебряные чаши иранского происхождения. А.А. Иессен перечислил и картографировал все эти находки[1312]. Среди них наиболее ранние, найденные в Южной Башкирии, на речке Куганак (рис. 70, 13), и на горе Песчаной в верховьях р. Юрюзань[1313], условно могут быть связаны с савроматами или их ближайшими северными соседями, ибо они происходят из пограничных мест, разделявших савроматов и племена ананьинской культуры. А.А. Иессен обе находки датирует V в. до н. э. и, ссылаясь на работу Г. Лушея о древних фиалах[1314], относит куганакскую чашу к специфически персидской группе фиал.

Илекским савроматам в то же время были известны металлические чаши. Одна из них найдена в кургане V в. до н. э. группы Пятимары I (рис. 29, 3е). Это серебряная неорнаментированная чаша с округлым дном без выпуклости и широким отогнутым бортиком. Ее диаметр 16,5 см, высота 3,5 см. Она очень проста и в целом не выходит из круга форм металлических чаш Ближнего Востока ахеменидского времени.

Наиболее поздними являются два известных серебряных блюда с богатым орнаментом, найденные в Прохоровском кургане[1315]. Судя по исследованию Г. Лушея, они были изготовлены в Иране на рубеже IV и III вв. до н. э.[1316]

Близко по форме прохоровским блюдам бронзовое блюдо, найденное в кургане 3 у пос. Матвеевский на р. Орь в Актюбинской обл. (рис. 48, 2в). Оно сохранилось лишь, частично. На дне есть выпуклость, а на горизонтально отогнутом бортике, как и у прохоровских блюд, находятся два отверстия, расположенные на расстоянии 5 см друг от друга. Я уже отмечал, что курган 3 у пос. Матвеевский относится к ранней группе памятников прохоровской культуры и, вероятно, несколько древнее курганов у дер. Прохоровка.

Таков перечень восточных импортных предметов. Они попадали к савроматам в течение довольно ограниченного отрезка времени, главным образом в пределах двух веков (V и IV вв. до н. э.). Они были собственностью богатой военной и жреческой родо-племенной аристократии Южного Урала, особенно той, которая оставила нам большие курганы на левом берегу р. Илек.

Каким образом попали эти вещи к южноуральским кочевникам? Вряд ли стоит предполагать, что они представляли военную добычу, полученную в результате возможного участия савроматских воинов в сражениях на стороне Ахеменидов или против них. Набор импортных вещей включает металлическую утварь и особенно украшения одежды и предметы женского туалета. Это характерные «предметы, свойственные цивилизованному образу жизни» (Страбон), которые обычно в древности служили объектом обмена между цивилизованными странами и «варварами».

А.А. Иессен обратил внимание на весьма существенный факт. Все предметы, которые связаны с ближневосточным экспортом в Южное Приуралье, неизвестны у кочевников поволжских степей. Следовательно, они попали сюда не из Северного Причерноморья и не через Кавказ. Наиболее вероятный путь проникновения большинства этих предметов — южный, проходящий через Хорезм по Оксу и Яксарту в Персию и Индию. Действительно, уже в античное время река Окс (Аму-Дарья) представляла собой торговую артерию. Современник Александра Македонского и участник его великих восточных походов, Аристобул, называл Окс «величайшею из виденных им в Азии рек… она удобна для судоходства… по ней многие индийские товары сплавляются в Гирканское море» (вероятно, по Узбою — К.С.) и даже попадают таким образом в Закавказье и Черноморье (Страбон, XI, VII, 3). Не этим ли путем из Индии попадали к савроматам раковины Cyprea moneta и сердоликовые и сардониксовые бусы с содовым узором? Они известны и в Хорезме.

Допуская существование обменной торговли у савроматов Южного Урала, мы должны признать большую посредническую роль Хорезма в этом обмене между савроматами, Индией и ахеменидской Персией.

Все переднеазиатские вещи найдены на ограниченной территории южноуральских степей, связанных бассейнами рек Орь, Илек, Урал, на участке между Орском и Оренбургом, на реках Дема и Белая (рис. 82). Родо-племенная аристократия бассейна р. Илек V–IV вв. до н. э., экономически крепкая и достаточно сильная в военном отношении, могла сосредоточить обменную торговлю в своих руках. Можно предположить, что уже в это время действовал караванный путь из Оренбургских степей вдоль по рекам Эмба, Узбой и Аму-Дарья.

Верхние аорсы Страбона, первоначальное ядро которых, по моему мнению, сложилось уже в V–IV вв. до н. э. в Приуралье, завладев «большей частью Каспийского побережья… торговали индийскими и вавилонскими товарами, получая их от армян и мидян и перевозя их на верблюдах» (Страбон, XI, V, 8). Это свидетельство относится ко II–I вв. до н. э., когда аорсы проникли в Восточное Предкавказье и по Каспийскому побережью в Дагестан. В савроматское время путь через Дербентский проход еще был закрыт для северных кочевников. Свидетельство Страбона важно для нас в том отношении, что оно говорит о большом опыте аорсов в транзитной торговле. Думаю, что этот опыт был ими получен еще на своей родине, в южноуральских степях, откуда протоаорсы прокладывало первые пути в страны Ближнего Востока через дружественный им Хорезм.