— Это конец? — спросила Саша. — Нам не выбраться?

Ответом ей стал очередной залп с бронепоезда, заставивший нырнуть в ил и прижаться к речному дну. Вода заливала уши и чуть приглушала грохот взрывов, все равно невыносимо громкий. Закричал человек… и, кажется, второй. Снаряды падали с перелетом — остатки полка прятались от огня под высоким берегом, на отмели. Но некоторые рвались в кронах деревьев — и их осколки все-таки находили жертв. Неподалеку от этого ненадежного укрытия Пару пересекал железнодорожный мост, к которому отряд вывела идущая вдоль реки проселочная дорога.

Обстрел длился чуть меньше минуты, Саше едва хватало дыхания, чтоб переждать его в воде. Чем ниже лежишь, тем меньше шансов угодить под осколок.

Едва взрывы стихли, Саша вынырнула, торопливо глотнула воздуха и задала начальнику полкового штаба, единственному здесь опытному военспецу, новый вопрос, не дожидаясь ответа на предыдущий:

— Да зачем они палят вообще? Не видят, что мажут?

— Вероятно, с бронепоезда обстреливают единственную видимую им цель — наш обоз, — невозмутимо ответил Белоусов, вытирая лицо от тины. — Полагают, и справедливо, что мы не могли уйти от него далеко. А есть ли у нас укрытие, им не видно.

— Но закончатся же у них снаряды когда-нибудь?

— Безусловно. Но раз они продолжают обстрел, следовательно, уверены, что до подхода погони снарядов им хватит, — Белоусов глянул на часы. — По моим оценкам, до этого момента менее двух часов.

— Можем штурмовать мост?

— Под обстрелом автопушки Виккерса с бронепоезда? Гиблое дело. Уйти из-под ее огня сможем только на той стороне реки, и то не сразу. А на переправе попадем под пулемет с моста. Там всего лишь ручник, при удаче прорвется, даст Бог, половина из нас. По темноте шансы были бы выше, но погоня поспеет раньше.

Саша кивнула. Водная гладь и большая часть берега за пределами отмели превосходно простреливались с моста. Тела полудюжины бойцов пятьдесят первого полка, попытавшихся прорваться к рельсам, плавно покачивались среди кувшинок.

Словно почуяв, что говорят о нем, пулемет на мосту дал короткую очередь в сторону отмели. Не достал, только взбаламутил воду.

— Раненых вытащим? — спросила Саша.

— Никак. Иначе мы не спасем никого. Придется бросить и тех, кто уже ранен, и тех, кто только будет.

— Бросать никого не станем!

Саша быстро огляделась. Обидно чертовски! Им всего-то надо было пересечь рельсы. Отсюда до них и половины версты нет. Шапкой докинуть можно, сказал бы покойный Прохор. По ту сторону железной дороги за деревьями видно было залитое солнцем поле. В высокой траве — золотая россыпь зверобоя и белые пятна аниса. Простор, свобода, мятеж — рукой подать. Но с таким же успехом все это могло бы быть на Луне. Полк оказался между молотом и наковальней. Огонь автопушки бронепоезда и пулемет на мосту намертво отрезают путь вперед, а погоня приближается с каждой минутой. Изгиб реки защищает отмель от обстрела с моста, а высокий глинистый берег худо-бедно прикрывает от прямого попадания снарядов. Но с этой-то высоты погоня и перебьет их, как цыплят.

— Тогда это конец, — спокойно ответил Белоусов.

— Значит, конец. Скажу им.

— Не теперь!

Автопушка дала новый залп. Белоусов нырнул в ил сам и потянул за плечо Сашу, едва успевшую вдохнуть.

Наверху, в брошенном обозе, истошно заржала умирающая лошадь, перекрыв на несколько секунд грохот разрывов. Удивительно, что по ней не попали раньше, Саша была уверена, что коней перебили первым же залпом. Но хоть осколки в этот раз под берег не залетели. Полк снова оказался почти в безопасности на целых полторы минуты.

Едва грохот разрывов затих, Саша встала во весь рост. Широко расставила ноги, чтоб устоять на скользком дне — вода доходила почти до колена. Вытерла ладонью лицо, отбросила назад грязный ком волос. Сплюнула ил.

В тишине ударил льюис — разведкоманда пятьдесят первого полка вела бой на подходе к мосту. Верно, нашли там какое-то укрытие от пулемета, но и сами достать укрывшихся за вагонами защитников моста до сих не могут.

— Можем прорваться к ним? — спросила Саша у Белоусова без особой надежды. — Как-то помочь им?

— Никак. Пойдем вдоль берега — нас с моста перестреляют вернее, чем на броде.

Остальные ее люди были здесь. Их осталось меньше четырех сотен. Пятая часть ранены… теперь уже больше. Все залегли на широкой илистой отмели. Тяжелых раненых оттащили под самый берег, на песок; прочим приходилось вжиматься в жидкую слизь. Все густо покрыты вонючей грязью, измотаны, голодны — так же, как она сама.

До следующего залпа минута. За это время Саша должна сказать своим людям, что привела их сюда на верную смерть.

Будь у них сейчас артиллерийские орудия, они сняли бы стрелков с моста и прорвались. Но оба полковых орудия брошены три дня назад в Тыринской Слободе. Таким был первый Сашин приказ и первое в цепи событий, приведших их в эту западню.

Три дня назад они не стали задерживаться в Тыринской Слободе даже чтоб похоронить убитых. Саша поцеловала Ваньку в последний раз и оставила его тело под дождем, на жирной сырой земле. Ее губы были такими же холодными, как его лоб. Саша твердо приняла решение: спасаем тех, кто еще жив — всех до единого. Ни одного раненого не бросили, даже тех, кто уже отходил. На телеги все не поместились, многих понесли на наспех сколоченных носилках. А вот оба артиллерийских орудия оставили, Белоусов лично привел их в негодность, вытащив затворы.

Красная армия разбита, Советское правительство арестовано, гражданская война проиграна. Части Красной армии, отказавшиеся сложить оружие и проследовать в фильтрационные лагеря, объявлены мятежниками и подлежат истреблению. Комиссар пятьдесят первого полка убедила своих людей не сдаваться и цену за это заплатила страшную, но думать сейчас следовало о другом. Белые — теперь их следовало звать правительственными войсками, но все по привычке говорили «белые» — превосходно знали, где находится полк, и наверняка уже отрядили погоню, потому нельзя было терять ни минуты.

Отходили в направлении Тамбовской губернии — там, по отрывочным сведениям, шло восстание против Нового порядка. Только после того как полк тронулся в путь, Саша спросила Белоусова, есть ли у них маршрут.

— Карт южнее Оки в штабе не было, — ответил Белоусов. — Александра Иосифовна, я сейчас хоть с закрытыми глазами нарисую вам десятиверсткой каждый поворот и мостик на пути от Гольдапа до Кенигсберга. Но я и помыслить не мог, что мне придется вести свой разбитый полк бездорожьем где-то между Цной и Доном. Вот перед нами река Пара. Будем держаться ее, двигаясь на юг, и выйдем как раз примерно в западные уезды Тамбовской губернии.

Предстояло делать верст по тридцать с лишком в день. Вдоль реки тянулась разбитая проселочная дорога. Провианта не было, и Саша посылала отряды в каждую встретившуюся по пути деревню. Она не хотела думать о том, что там происходит. Ей надо было накормить своих людей. После этого нечего было и пытаться приютить в деревнях хотя бы тяжелых раненых.

Умерших в пути не хоронили, так и оставляли лежать возле обочины, наскоро прикрыв ветками. Везти трупы до привала не было возможности — силы и лошадей, и людей были на исходе. Разыскать отступающий полк по этому страшному следу смог бы и ребенок. По пятам шла погоня — силами не меньше трех полнокровных рот пехоты и взвода конницы, доложила Аглая, возглавлявшая полковую разведкоманду. Две дюжины верховых двигались по другому берегу Пары, держась на почтительном расстоянии. Не пытались вступить в бой, но и не упускали полк из виду — ждали, пока подтянутся основные силы. Пятьдесят первый был теперь полком только по названию, от личного состава осталась едва ли треть, и далеко не все могли хотя бы держать винтовку.

— Вы ведь понимаете, Александра Иосифовна, — сказал Белоусов на одном из привалов, отведя Сашу в сторону, — что восставшие в Тамбове будут, возможно, рады пополнению из опытных бойцов, но вот лично вас, комиссара РККА, едва ли хорошо примут. Восстание началось осенью восемнадцатого, против Советов, из-за продовольственной разверстки. Продолжилось, судя по нашим сведениям, борьбой против Нового порядка. Но это не значит, что конфликт тамбовских крестьян с большевиками исчерпан.

Саша кивнула. Она думала об этом. Пыталась вспомнить, что именно произошло на Тамбовщине. Кажется, крестьяне там решили, что нормы продразверстки завышены, и несколько продотрядов перебили. Якобы продразверстка обрекала их на голодную смерть — не дожить до весны и не отсеяться. Могло ли такое быть на самом деле? Всем приходилось несладко, но Советская власть никого не лишала самого необходимого, не должна была… Вроде бы зимой продотрядам посылали подкрепление… или только собирались послать? Почему Саша так плохо изучала фронтовые сводки! Вот, она ведет свой полк на соединение с восстанием, не зная наверняка, против кого, собственно, оно направлено.

— У нас с повстанцами теперь общий враг, — ответила Саша с уверенностью, которой отнюдь не ощущала. — Старые раздоры должны быть забыты. А потом, нам все равно некуда больше идти.

— Восставшие могут захотеть отыграться на вас за все обиды, которые претерпели от Советской власти.

— А могут и не захотеть, — пожала плечами Саша. — Двум смертям не бывать… В любом случае давайте сперва до них дойдем.

На втором привале забили и съели самую слабую лошадь. Хоть огонь разводить можно было без опаски — белые и так прекрасно знали, где они.

Командир полка Князев до сих пор оставался в состоянии, которое полковой врач назвал «кома». Рана на месте ампутированной руки не нагнаивалась, жар ушел, но и в себя он не приходил. Хорошо, хоть дышал и глотал воду.

Белоусов всю дорогу составлял кроки, считал пройденный путь и уточнял маршрут, расспрашивая местных. К исходу третьего дня предупредил:

— Мы почти вышли к главному ходу железной дороги, где-то между Ряжском и Моршанском. Линия, скорее всего, охраняется. Могли предупредить по телеграфу о нашем приближении. Предлагаю вставать на ночлег прямо сейчас и выдвинуть вперед разведку.

— А эти? — Саша мотнула головой в сторону, откуда шла погоня.

— Риск есть, конечно… Но до темноты они вряд ли успеют нас догнать и наверняка не станут атаковать ночью после форсированного марша. Мы же снимемся с бивака еще до рассвета, как только вернется разведка. Завтра придется поднажать. И так плохо, и эдак нехорошо. Но соваться на железную дорогу, не зная обстановку — увольте.

Разведчики задержались, вернувшись сильно заполночь, и сообщили, что в трех верстах впереди железная дорога и мост через Пару. На мосту люди. Сколько, чьи они, хорошо ли вооружены — этого толком выяснить в темноте не получилось. Слишком близко не подходили, боясь обнаружить себя.

— Нам все равно нужно перейти рельсы, — рассудила Саша. — Сворачиваем лагерь, ночь кончается. Я выйду вперед с разведкой, мне нужно посмотреть самой.

В синих сумерках тронулись с ночевки. Шли вдоль берега, укрываясь от моста зарослями. Сажен за триста остановились. Саша и Белоусов с разведкомандой отправились на рекогносцировку.

По обе стороны от моста, насколько хватало глаз, под откосом насыпи валялись разбитые вагоны. Опрокинутые вверх колесами скелеты двухосных товарных торчали в стороны щепой ломаных досок. Цистерна, тоже сгоревшая, даже в слабом утреннем свете сияла рыжей окалиной. Останки классного пассажирского угадывались по обугленным тележкам. Если такой вагон на ходу сходил с рельсов, разбивались плафоны керосиновых ламп освещения. Пропитанные краской и лаком деревянные кузова и рамы вспыхивали, как солома. Пассажиры сгорали заживо, редкие счастливчики успевали выбраться. Поверх обугленного дерева уже проросла свежая трава. Кто бы ни пустил под откос этот поезд, с тех пор прошло несколько месяцев, а захоронить обгоревшие тела никто так и не удосужился.

Сам же мост был цел. Между переплетами фермы рдели огоньки самокруток, а у вагонов мелькали силуэты вооруженных людей. Занялась заря, и защитников удалось приблизительно пересчитать. Их оказалось около четырех десятков.

Решать следовало быстро. Пересечь рельсы надо в любом случае. Можно пытаться обойти мост. Но вдоль реки идет проселочная дорога, пусть и скверная. Попытка провести обоз по бездорожью задержит их, а погоня приближается. Кроме того, железные дороги охраняются пуще всего. Если идти вдоль рельсов, велики шансы нарваться на станцию с гарнизоном или, чего доброго, на бронепоезд.

— Будем прорываться под мостом. Сомнем их, — сказала Саша вполголоса, когда они, оставив наблюдателей, вернулись к расположению остатков полка. — Вряд ли это регулярная армия. Скорее ополчение, местный охранный отряд. Больно уж беспечно себя ведут.

Охранными отрядами называли милицию, учрежденную Новым порядком для защиты богатых от бедных.

— Были бы войска, наверняка поставили бы секреты на подходах, — поддержала Аглая.

— Александра Иосифовна, предложил бы частью сил ударить во фланг, — сказал Белоусов. — Не слишком забирая, на версту-полторы, пока еще не вполне рассвело. Пусть выйдут сейчас, дадим им минут двадцать форы и атакуем мост…

— Поняла, принимается! Полк, слушай мою команду!..

В обход послали Лексу во главе сотни бойцов. Отсчитав по циферблату «Танка» десять минут, Саша отправила вперед Аглаю, добавив к ее команде при двух льюисах еще один взвод из надежных ребят. И как только от моста раздались первые выстрелы, сама с оставшимися медленно двинулась вперед. Противник ответил плотным винтовочным огнем. Вдобавок у него оказался французский ручник, размеренный стук которого ни с чем не спутаешь.

Перестрелка длилась минут десять. Ударить обороняющихся во фланг не вышло. Запыхавшийся посыльный от Лексы сообщил, что его отряд быстро отступает — на них идет бронепоезд, и скоро он будет здесь.

Вот тут еще можно было, наверно, бросить все силы на штурм моста. Но это означало покинуть обоз с ранеными на произвол судьбы.

Солдаты загудели. Посыпались предложения «оставить раненых», «броситься всем разом вперед», «уходить на тот берег, дотуда бронепоезд не добьет». Самые борзые рванули через брод, не дожидаясь приказа — и полегли под огнем пулемета.

— Отставить! — заорала Саша, срывая голос, перекрикивая пулеметную очередь. — Все туда, под берег! Раненых — на себе!

Лучше сдохнуть, чем бросить своих! Ее услышали. Первый залп бронепоезда лег с перелетом. Все успели укрыться под берегом. Повозки и лошадей пришлось бросить.

И вот теперь путь вперед был отрезан, а погоня приближалась.

Минута до следующего залпа. Саша должна сообщить своим людям, что привела их в ловушку. Как сказать такое?

Этого могло не случиться, если б они попытались обойти чертов мост. Если б Саша не решила уничтожить орудия в Тыринской Слободе. Если бы, наконец, позволила своему полку сдаться на милость победителя, пока была такая возможность.

— Ну что, все разом перейти пробуем, комиссар? — спросил один из солдат. Они думали о том же, о чем Саша только что спрашивала Белоусова: если бросить раненых и ломануться через брод, ручной пулемет с моста не скосит всех, быстрые и сильные выживут.

Саша выплюнула остатки ила. Все теперь смотрели на нее.

— Мы — люди краскома Князева. Князев хоть раз бросил своих?

У ног Саши застонал раненый солдат. Чуть поодаль — другой, за ним третий…

Сейчас интонации важнее слов. Если они побегут, то сметут ее, она их не сдержит. Если она не станет верить в то, что говорит — так и будет.

— Краском Князев тяжело ранен. Вы бросите его? Он не оставил бы никого из вас!

Нашла глазами носилки с Князевым. Только б он был еще жив… Даже из своей полусмерти он удерживал пятьдесят первый полк так, как одна она никогда не сможет.

— Так чего делать-то будем, комиссар?.. А??? — сразу несколько голосов.

— Держаться вместе. Помогать друг другу. Сражаться до последнего, когда придут по наши души, — Саша чеканила каждое слово. — И если нам конец, мы встретим его свободными. Между следующими залпами кто держится на ногах, напоите тех, кто не держится. Из ручья только, не из реки, — ручей показал ей Белоусов, сама она не заметила. — Проверьте повязки у раненых, затяните туже, если надо. Кого посекло осколками, тем тоже помогите, если еще возможно. Пять минут — перекур. Потом командиры рот — ко мне.

Четкость распоряжений и уверенный тон сработали. Напряжение чуть спало. Переждав следующий залп — осколки снова ни в кого не попали — Саша пошла к ручью, чтоб чистой водой умыть хотя бы лицо.

Льюис разведкоманды уже несколько минут молчал. Неужто полегли там все? Отсюда и не увидишь их позицию…

— Курить есть, комиссар? — спросил один из бойцов.

— Давно уж нет…

— Последняя, — боец достал из кармана мятую самокрутку. — Бери, комиссар.

— На всех, — сказала Саша. — Ну, насколько ее хватит.

Глубоко затянулась колючим сырым табаком. Передала самокрутку дальше.

Следующий залп застал ее возле носилок Князева. Лежа рядом с ним, Саша дрожащими пальцами дотронулась до его шеи. Не сразу нащупала пульс, слабый и редкий.

— Прости, командир, — сказала одними губами, зная, что он не слышит ее, и не только грохот разрывов тому виной. — Немного я накомандовала. Но хоть умрем мы так, что тебе не будет стыдно за свой полк.

Обстрел закончился. От тишины зазвенело в ушах. Саша поднялась и обернулась к Белоусову — он всегда оказывался рядом, когда был нужен — чтоб посоветоваться, какие приказы отдать ротным.

— Посыльный к комиссару!

Бойцы расступились, пропуская к Саше незнакомого парня. Он сжимал в руке грязный белый платок.

— Это с моста, — быстро сказал Саше Белоусов. — Аглая, видимо, смогла установить контакт.

— Вы каковских будете? — спросил парень, не поздоровавшись. На нем была армейская гимнастерка, перехваченная ситцевым кушаком.

— Пятьдесят первый полк Красной армии на партизанском положении! — ответила Саша. — А вы?

— Красные, вон оно чо… мы думали, вас уже всех перебил Новый, мать его, порядок. А мы, сталбыть, атамана Антонова армия.

— Атамана… так вы не охранный отряд, не беляки?

— Беляков мы треплем в хвост и в гриву, — гордо заявил парень. — Охранные энти их отряды по березам развешиваем, чтоб неповадно было супротив народу своего идти. Люди нужны нам. Можем пропустить вас под мостом и дать провожатых до штаба. Только вот… ладно, с атаманом столкуетесь.

— Так и бронепоезд ваш? — спросила Саша.

— Эх, нам бы бронепоезд… Это белый. Мы как увидали, что он по вам палит, тогда смекнули, что вы, видать, не ихние. До того вас держали за беляков. А там и девка ваша до нас докричалась, что свои, мол, партизане.

— Почему ж бронепоезд по вам не палил?

Парень почесал в затылке.

— Небось за своих нас приняли. Вчерась тут был еще охранный отряд, так мы их сняли. Они необстрелянные были, не ждали от земляков удара в спину-то.

Саша кивнула. И прежде на гражданской войне не всегда удавалось отличить врагов от друзей. В этом хаосе и красные, и белые немало положили своих, приняв за чужих. Здесь из-за восстания обстановка еще сложнее.

Это могло быть ловушкой. Могло не быть. Но все лучше, чем оставаться здесь.

— Бронепоезд за нами не поедет?

— Да нехай едет! Шпалы все выгорели.

— Командуйте выступление после следующего залпа, — сказала Сашу Белоусову. — Сейчас всем лечь!

Как только обстрел стих, помогла встать и подставила плечо одному из раненых — надо было показать пример всем, кто еще держится на ногах. Без повозок переход будет тяжелым. Но они не бросили никого до сих пор и не бросят сейчас.

— Атаман… то есть командир Антонов зовет к себе вашего комиссара!

Саша потерла виски. Всего четверть часа назад она без сил села прямо на землю, привалившись к чьему-то забору. Одежда за день с грехом пополам обсохла, а мокрые сапоги стерли ноги в кровь. Встать и пойти куда-то сейчас было смерти подобно.

До темноты полк шел запутанными лесными тропами, через холмы и овраги. Без провожатых и думать нечего было пройти этим путем. Постоянно обходили ловушки и обменивались сигналами с невидимыми засадами. Погоня за ними не пошла — правительственные войска, по всей видимости, опасались соваться в район восстания. Остановились наконец в небольшой, на несколько десятков дворов, затерянной в лесах деревеньке. Саша едва успела выдохнуть — и вот снова надо было куда-то идти…

Белоусов подал ей руку, помогая встать. Протянул свою фляжку — он уже успел найти здесь чистую воду.

— Вам нельзя идти к ним одной, Александра Иосифовна, — тихо сказал он, когда она напилась.

Саша окинула взглядом, насколько удалось в сгущающихся сумерках, своих полуживых от усталости людей.

— Мне надо идти одной, — ответила она. — Не стоит выказывать предводителям восстания недоверие или страх. А вы нужны здесь. Попробуйте организовать… питьевую воду всем, для начала. Там — что получится. Ну, вы много лучше меня знаете. Только никакого насилия в отношении местных. Здесь это сразу смерть. Я договорюсь насчет провианта и медицинской помощи.

Она все еще опиралась на его руку. Отпускать ее не хотелось смертельно. Но надо было.

— И спасибо вам, Кирилл Михайлович, — Саша слабо улыбнулась. — Без вас мы бы не дошли. Без вас я бы не… я бы давно уже не справилась.

— Будьте предельно осторожны, Саша, — сказал Белоусов.

Только пару минут спустя Саша сообразила, что никогда прежде Белоусов не обращался к ней просто по имени.

Штаб располагался в небольшой избе на отшибе, видать, заброшенной — огород вокруг нее выглядел запущенным. Дверь была низкой, даже невысокой Саше пришлось согнуться. Ощупью пробралась через темные, заставленные кадками и инструментом сени. Провожатый открыл перед ней дверь в горницу. Саша замешкалась, и тогда он взял ее за плечи и втолкнул внутрь.

Горница скудно освещалась парой лучин. Глаза защипало от от густого табачного дыма. В нос ударил резкий запах перегара. За уставленным бутылями столом сидело несколько мужчин. Один из них встал, в три шага пересек комнату и подошел к Саше вплотную. Лица его она не могла рассмотреть в полумраке, но по запаху и движениям поняла, что он сильно пьян.

— Комиссар, — протянул он с интонацией, заставившей Сашу отшатнуться к двери, уже закрывшейся. Потом коротко замахнулся и ударил ее под дых.

Саша вскрикнула и согнулась пополам, хватая ртом воздух.

— Дьявольщина! Это что же, девка? — человек быстро ощупал ее, чтоб подтвердить свое предположение. — А я за парня принял. На добрую драку надеялся. Что вы мне не сказали, черти, что комиссаром баба у них! Бабу я бить не стал бы. Я за равноправие полов, конечно, но не до такой же степени… Нехорошо вышло.

Саша все еще задыхалась и не могла ответить ему ни ударом, ни словом. Все силы ушли на то, чтоб не завыть от боли. За столом нестройно засмеялись. Раздался перезвон стекла.

— Раз баба, то и давай ее сюды, Саня! — заорал кто-то от стола.

— Нет уж. С комиссарами у нас тут особый разговор, — Саша отметила, что с атаманом никто препираться не стал. — Комиссаров мы обыкновенно вешаем, — весело улыбаясь, объяснил атаман Саше. — Но тебя не станем. Проявим уважение, хоть бы и с запозданием. Тебя мы расстреляем. Завтра в полдень. Именем Революции.

Саша сидела на рассыпающихся в труху досках, обхватив колени руками в попытке согреться. Сырой земляной подвал высасывал тепло из тела. Крохотное оконце под потолком едва пропускало лунный свет. Пахло плесенью и сгнившей картошкой.

Бил атаман крепко, боль в животе все не проходила. Холод не позволял уснуть, несмотря на усталость. Хотелось пить, есть и курить, но сильнее всего — сдохнуть поскорее, чтоб все это наконец уже закончилось.

Замкам здесь, видимо, не особо доверяли и на всякий случай связали Саше руки — хотя относительно гуманно, спереди. Но дотянуться зубами до узла не получалось.

Маузер забрали, а вот часы оставили на запястье. Решили, видать, что еще успеется. Ее вообще не обыскивали. Если б она спрятала на себе оружие, его бы не нашли. Но оружия не было. Сюда она пришла не для того, чтоб кого-то убить.

За дверью раздались приглушенные голоса и шорох. Петли скрипнули. Саша зажмурилась: вошедший нес масляную лампу, свет резанул привыкшие к темноте глаза.

— Ты живая тут, девонька? — голос женщины, немолодой. — Я воды тебе принесла.

Саша протянула вперед связанные руки и приняла глиняную миску. Едва удерживая ее, жадно выпила все, до дна. Это действительно была вода, холодная и чистая.

Женщина забрала опустевшую миску и вложила Саше в руки что-то другое. Сперва Саше показалось, что осязание обманывает ее. Но запах подтвердил: это был ломоть ржаного хлеба. Он еще хранил тепло печи. Пахло от него домом, безопасностью, детством — тем, что было давно утрачено.

Саша знала, что надо заговорить, установить контакт, но голод оказался сильнее. Женщина терпеливо ждала, пока Саша доест.

— Спасибо вам, — сказала наконец Саша, проглотив последний кусок. — Кто вы, почему вы здесь?

— Я из Христовых людей, — ответила женщина. — Мы чтим заповеди Христа, а Он сказал: кто посещает заключенного в темнице, тот посещает Его.

— Христовы люди, — что-то смутно знакомое. — Хлысты?

— В миру нас зовут так. Боятся нашего истинного имени. Ведь тогда придется признать, что Никонова Церковь от Христа отпала, а мы с Ним.

Саша попыталась припомнить, что слышала о хлыстах. Старая секта, распространенная… да, как раз в этих краях. Что у них там? Ритуальные бичевания, пляски какие-то, свальный грех… или, наоборот, они опаивают чем-то людей и оскопляют?

Вот только этого не хватало. Будто мало на войне всякой мерзости, теперь хлысты эти еще…

И все же пришедшая к ней женщина повела себя по-людски.

— Как вас зовут? — спросила Саша. — Для чего вы здесь?

— Моя община зовет меня матушкой, — ответила женщина. — Но для тебя это лишнее. Ты можешь называть меня Матроной Филипповной. А пришла я, чтоб кое о чем расспросить тебя.

Саша сжалась. Разумеется, всюду одно и то же. На что она вообще надеялась.

Она прекрасно знала, что женщины могут быть ничуть не менее жестокими, чем мужчины. Ей приходилось встречать людей, не верящих в это. Некоторые из этих людей были уже мертвы.

— Да ты совсем озябла, девонька, — Матрона сняла с плеч пуховый платок и укутала им Сашу. Этот материнский жест разительно не вязался со всем, что происходило здесь. — Не бойся меня. Многое здесь опасно для тебя, но только не я. Я буду спрашивать, а ты вольна отвечать или нет. Как сердечко подскажет тебе.

Женщина села прямо на земляной пол напротив Саши. В мерцающем свете масляной лампы лицо Матроны было похоже на лики старых икон: сухое, туго обтянутое бронзовой от загара кожей, почти лишенное морщин. Саша не могла понять, сколько же ее собеседнице лет. Точно больше сорока, но насколько больше? Пятьдесят, семьдесят?

Пахло от нее воском и сухими листьями.

— Я должна расспросить тебя о твоих снах, — сказала Матрона. — Были ли тебе видения?

— Ч-чего? — спросила Саша через несколько секунд.

Матрона чуть улыбнулась.

— Вы, мирские, не понимаете значение снов. Через них Сударь Святой Дух говорит с нами, грешниками.

Саша проморгалась. Наверно, беседу следовало прекратить. Но ведь пустили же эту сектантку к запертому в подвале комиссару. Значит, Антонов почему-то считается с ней. Возможно, она действительно обладает каким-то влиянием. А Саше терять уже нечего.

— Хорошо. Хорошо, Матрона Филипповна, я вам расскажу о своих снах. Но давайте так: вопрос за вопрос, ответ за ответ. Скажите мне сперва: что с моими людьми? Их накормили?

— Я распорядилась, — ответила Матрона. — Мы знаем, что такое голодные солдаты и чем это может обернуться. Их накормят. Тем же, что едим мы, это самая простая пища, постная. Но голодными они не останутся.

Саша перевела дух и продолжила:

— Среди наших многие ранены. У вас есть врачи, сестры милосердия, лекарства?

— Девонька, — укоризненно покачала головой Матрона. — Это ведь второй твой вопрос, а на мой ты так и не ответила.

— Да, действительно, — Саша зажмурилась, пытаясь переключиться. Как можно говорить о каких-то там снах, когда ее люди умирают без помощи в эту самую минуту! Мелькнула мысль насочинять чего-нибудь, но она не была уверена, что эта Матрона не распознает ложь. От предводительницы сектантов всего можно ожидать. — Мне снится человек, с которым мы некоторым образом связаны. Наяву у нас с ним не может быть ничего общего, не должно быть… хоть и было. Во снах все иначе, там мы с ним вместе, и даже не как, ну, мужчина и женщина, там что-то более важное. Мы словно друзья, мы очень близки, понимаете? Две части целого. Я не могу потом вспомнить, о чем мы говорим. Помню только, что все это удивительно легко и совершенно безопасно. Солнечный свет, поле, цветы… И просыпаюсь я с ощущением, будто что-то невероятно ценное навсегда утрачено.

— Видения рая, — кивнула Матрона. — Многим такие посылаются. А кто этот человек?

— Полковник Щербатов, начальник Охраны государственного порядка.

— Антихрист.

Да она же, с тоской поняла Саша, сумасшедшая. Вот почему только один человек здесь ведет себя по-людски, и тот сумасшедший вконец. Впрочем, это естественно. Кто еще в эти времена отдаст кусок хлеба чужому ненужному без пяти минут покойнику.

— Да какой он Антихрист, — возразила Саша, с запозданием вспомнив, что спорить с сумасшедшими бессмысленно. — Ну, мерзости всякие у них там. Но чтоб прямо Антихрист, это чересчур.

— Антихрист, — спокойно повторила Матрона. — Ваша красная власть была безбожная. Как и царская власть допрежь. Всякие времена — последние, и всякая власть — от дьявола. Но ни вы, ни царь, по крайности, не разрушали Россию, последнюю обитель Христа на земле. Не продавали ее по частям ее врагам. Вот с вами, мирскими, всегда так: ты навроде умница-разумница, а самого главного не видишь. Впрочем, прости меня, грешницу. Заболталась, а на вопрос твой не ответила. Ты печешься о своих и, быть может, не совсем еще пропащая. Да, есть тут у нас бывший земский врач, и есть два фельдшера. Есть женщины, сведущие в лечении ран и болезней. Я могу прислать их к твоим. Но только если ты сперва расскажешь мне все о своем завете с тем человеком.

Саша пару секунд колебалась. Эта юродивая, возможно, была врагом; но едва ли серьезным. А тот, о ком она спрашивала, был врагом совершенно точно, и крайне опасным. Давать слабым оружие против сильных — не в том ли работа комиссара? Тем более когда от этого зависит, получат ли ее люди помощь — всю, какую она может им отсюда дать.

И Саша стала рассказывать. Говорить сперва было трудно — живот сильно болел после удара, боль иногда отдавалась в груди; но скоро Саша увлеклась и позабыла об этом. По привычке она пыталась помогать себе жестами и всякий раз с удивлением обнаруживала, что руки связаны.

Рассказала о том, как встретила в Петрограде умирающего человека и вытащила его с того света, охваченная смесью сострадания и азарта. О случайном налетчике, едва не порешившем ее, которого Щербатов убил, скрепив их связь кровью. О полных невозможного счастья снах, преследовавших ее с тех пор — и его, как она позже поняла, тоже. Об их следующей встрече, где каждый из них пытался уничтожить другого и ни один не смог. О… да гори оно все в аду, о той ночи, о преступно короткой летней ночи, когда столько запретов было нарушено — и это ничего, ничего не изменило.

Саша ожидала, что трудно будет объяснить Матроне суть месмерических техник. Однако оказалось, что та была знакома с неким их подобием. Месмерическую связь она называла заветом, а связанных ею — завещанными или завещавшимися друг другу.

— Так ты, выходит, девонька — завещанная Антихристу, — сказала наконец Матрона, лицо ее оставалось бесстрастным. — Это великий грех. И раз ты до сих пор жива, значит, тебе предстоит великое же искупление. Христовы люди не карают за грехи. Бог карает. Мне были видения о птицах с железными клювами. Об огне, падающем с неба. О яде, что обращает воздух в угар, словно бы целый город делается избой, которую топят по-черному. И о тех, кто придет к нам прежде того и будет явлен. Но видно смутно, словно бы через дымное стекло… я буду молиться Сударыне Матери, чтоб Дух открыл мне больше.

— На здоровье, — вежливо ответила Саша. У нее уже уши вяли от этого мракобесия. — И спасибо за платок. Перед расстрелом попрошу, чтоб его потом вернули вам. Я рассказала то, что вы хотели узнать? Вы теперь поможете моим людям?

— Мы, Христовы люди, не клянемся. Но слово держим крепко. Твои солдаты получат всю помощь, какую мы сможем дать, — Матрона легко поднялась и, взяв лампаду, пошла к двери. В последний момент обернулась. — А что до тебя, девонька… Сашка Антонов хоть и считается со мной, но горд больно, и вашего брата ненавидит. Если я попрошу его тебя пощадить, он не послушает. Но ему интересно все необычное. Скажу ему, что ты необычна — и он захочет посмотреть на тебя поближе.

Саша вспомнила улыбку Антонова, и ее передернуло. Едва ли он стал трезвее за прошедшие два часа, скорее уж наоборот.

— Не надо, — попросила она. — Оставьте меня в покое перед расстрелом хоть. Ни к чему это, не хочу я, чтоб атаман смотрел на меня поближе.

— Конечно же, ты не хочешь. Никто бы не хотел на твоем месте. Но ты должна, — Матрона говорила так же бесстрастно, как и прежде. — Я ведь говорила тебе, что за великим грехом следует великое же искупление. И ты теперь в самом его начале. Одно могу тебе подсказать: Сашке Антонову ненавистно, когда его в глаза зовут атаманом.

— Командир вызывает тебя к себе.

Приглашением это не было. Сашу отвели в этот раз не в летнюю часть избы, а в малую, зимнюю, отстроенную вкруг печи. В крестьянских домах там обыкновенно располагалась хозяйская спальня.

Антонов полулежал на печи, застеленной лоскутным одеялом, и рассматривал заплывшую свечу через наполненный мутной жидкостью стакан. Перевел взгляд на замершую у двери Сашу.

Здесь было небольшое окно, и начало уже светать, потому она смогла теперь рассмотреть Антонова. Он оказался моложе, чем она ожидала — ненамного старше ее самой. Бороды и усов не носит, зато оброс трехдневной щетиной. Волосы, как у самой Саши, косо обрезаны у шеи и небрежно убраны за ухо. На нем новенький, щегольский даже офицерский френч — без погон, разумеется.

Антонов подошел к Саше и развернул ее спиной к себе. От него разило спиртом так, что, казалось, если поднести к нему спичку, он вспыхнет, как факел. Антонов был в стельку пьян и при этом очень силен. Левой рукой он зафиксировал ее, прижав к себе и удерживая за предплечье. Она резко дернулась, пытаясь высвободиться, но он, кажется, даже не заметил этого. Антонов достал нож, Саша резко вдохнула и замерла. Одним движением он разрезал связывающую ее руки веревку, направив лезвие вперед — прочь и от себя, и от нее.

Движения его были замедленны и неточны, однако вреда он никому не причинил. Он знает, что пьян, поняла Саша, и контролирует себя с учетом этого.

— А то будто я бабы боюсь, — пробурчал Антонов, падая обратно на лежанку. — Зазорно. Да сядь ты уже, не стой над душой.

По счастью, здесь была широкая лавка у противоположной стены. Саша села и тут же тихо зашипела от боли в руках — кровь прилила к онемевшим пальцам.

— Ничего, отпустит сейчас, — сказал Антонов. — Слышь, что ударил тебя там — не прав был. За мужика с пьяных глаз принял. Драки хорошей страсть как хотелось. Да на вот, выпей, полегчает. Если, конечно, не побрезгуешь из одного стакана со мной.

Саша пыталась быстро сообразить, что означает это предложение. Если она здесь в качестве бабы, то пить с ним не следует ни в коем случае — по царящим в этой среде понятиям это означало бы согласие на все, что он захочет сделать потом, и насильником он уже считаться не будет. Но вот для комиссара предложение выпить вместе могло быть знаком к началу переговоров, и таким шагом навстречу пренебрегать нельзя. Хотя пить теплый мутный самогон противно в любом случае.

Черт, вот угораздило же ее родиться бабой.

Решила рискнуть. Взяла протянутый ей захватанный, весь в жирных отпечатках стакан в обе руки — пальцы еще плохо слушались. Вдохнула запах и сморщилась, как только что от боли. Вспомнила, как пьет Князев: выдохнула, выпила залпом, снова вдохнула. Самогон обжег нёбо, но боль и правда отступила, и Саша почувствовала себя свободнее.

Антонов наблюдал за ней с веселым любопытством, ожидая ее хода. Саша посмотрела ему в глаза:

— И кто ж ты будешь таков, Сашка Антонов, чтоб расстреливать меня, — усмехнулась, — именем Революции?

— Так я самый революционер и есть, — ответил Антонов. — Социалист-революционер. С девятьсот седьмого года. Думала, эсеры все в очочках да с портфелями по кабинетам заседают?

— Думала, эсеры все в Директории Новый порядок обслуживают да перед французами на цырлах ходят!

Антонов хотел драку — он получит драку, пусть и не на кулаках.

— Да чья б корова мычала! Сами продали Отечество наше немцам, а туда же. Со своими предателями мы без вас разберемся! Большевичков спрашивать не станем.

— Тогда звал меня зачем? Говори прямо.

Антонов улыбнулся, обнажив ровные желтые зубы:

— Да ты не щемись, не сделаю я тебе ничего. Гнилое дело — куражиться над побежденным.

— И когда это ты меня победил? — перебила его Саша. — Что-то я не приметила. Я сама к тебе пришла, договариваться.

— Никто тебя сюда не звал. И никто тебе не рад в наших краях. Но раз уж ты здесь… давно хотел, глядя вот так в глаза, спросить кого-то из вас, гнид большевистских: почему вы предали революцию?

— Мы предали революцию, мы? — вскинулась Саша. — Это мы воплотили ее в жизнь в семнадцатом вообще-то. Мы и теперь до последней капли крови за нее сражаемся. И раз уж мы тут смотрим в глаза друг другу, то ты ответь мне: против кого? Какая партия предала революцию?

— Этого не случилось бы, если б вы революцию не присвоили! Вы сами оказались хуже царизма, который свергли, между прочим, без вашей помощи! Вы направили террор против своих же братьев по борьбе!

— Террор начался после убийства Урицкого, которого вы убили, вы!

— Потому что вы бомбили Ярославль!

— После того, как вы подняли там мятеж!

Оба они уже кричали.

— Будет. Много ли доблести в том, чтоб ворошить прошлое, — сказала Саша, чуть переведя дух. — Теперь-то что? Станешь один выступать против белых, иностранцев, бывших своих и наших, — Саша посмотрела Антонову прямо в глаза, — атаман?

— Не смей звать меня атаманом! — взвился Антонов. — Я — командир революционной армии! Мы сражаемся не ради грабежа, а за дело народа, за общую свободу! Атаман… Разве мы пустили тебя по кругу, как сделали бы бандиты или казаки? Да что побледнела, я ведь не угрожаю. Сказал же, нет у нас в заводе такого.

Саша справилась с дыханием. Оскалилась:

— И этим-то ты гордишься? Слабовато для командира революционной армии.

— Перед расстрелом тебя будут судить, открыто и честно. За преступления перед русским народом.

— Да ну? И от чьего же имени меня будут судить, позволь поинтересоваться? Я вот таких, как ты, расстреливала именем Российской Советской Социалистической Республики, — о том, что в разгар боевых действий ей доводилось убивать пленных без суда, Саша говорить не стала. — А чьим именем действуешь ты? Революции, которая только у тебя в голове и существует?

— Пока революция в моем сердце, она жива!

Саша продолжала рассматривать Антонова. Лицо его, грубо слепленное, с крупными, не вполне пропорциональными чертами производило скорее отталкивающее впечатление, особенно когда он был мрачен. Но когда он увлекался разговором или улыбался, оно, напротив, становилось по-своему притягательным.

— Красиво сказано! — Саша изобразила, будто хлопает в ладоши. — В любом уездном салоне оценили бы. Но я к презренной прозе жизни перейду, это ничего? Командир революционной армии — тот, кто объединяет революционные силы. А что делаешь ты?

— Да какая ты сила, комиссар… курам на смех. Объявлю твоим людям, что освобождаю их от твоей власти.

— По существу, ты плюнешь им в лицо. Ты убьешь — не надо вот этого про казнь — человека, за которым они пошли. Они сами могли освободиться от моей власти, если бы хотели того, — Саша вспомнила, в какую цену ей обошлось то, что они этого не сделали, и желание продолжать перепалку пропало.

— Я провел шесть лет на каторге за то, что сражался за революцию, — Антонов тоже посерьезнел. — Меня гноили в карцере, пытали, морили голодом — но не сломали. Февраль дал мне свободу. И я вернулся в родные края, чтоб защищать людей и строить будущее. Стал начальником милиции. Женился. Мог ли я тогда вообразить, что мне придется встать против своих же братьев-революционеров?

— Как же так вышло?

— Разверстка… Год выдался урожайный, много было надежд на сытую спокойную зиму. Работали крестьяне, как проклятые. Но большевики отбирали весь хлеб подчистую, оставляли продовольственную норму — это слезы, с голоду ноги не протянуть только что. И то сказать, какой продотряд как считал. Ничего не давали взамен, одни обещания свои, поперек горла уже всем вставшие. И вот один отряд сгинул в наших лесах, второй… Продотряды стали укрупняться, действовать нахрапом. Меня как милиционера мобилизовали их сопровождать. И я спросил себя, кого я на самом деле должен защищать — своих земляков или пришлых грабителей?

— Мы должны были кормить армию, чтоб победить в этой войне.

— И как, победили?

— Нет. По многим причинам, но из-за таких, как ты, которые в спину нам ударили — в том числе. Ну, а ты-то как, всех победил, молодец? Вот, кровавых комиссаров над тобой больше нет. Пришел Новый порядок, которому ты так старался расчистить дорогу. А ты все партизанишь по лесам. К чему ты ведешь своих людей — к вечному бунту ради бунта?

Антонов завозился, наливая самогон в стакан. Поднял глаза на Сашу:

— Будешь?

— Нет, мне хватит.

— Вот и какой с тебя прок, комиссар? — с тоской спросил Антонов. — Ни подраться с тобой, ни выпить толком… Кто только придумал набирать баб в командный состав.

— Ты на вопрос-то ответишь? Или нечего тебе сказать? — спросила Саша нарочито задиристо. Она поняла, что Антонов такое ценит. Кто другой на его месте давно бы осадил зарвавшегося комиссара, но у не желающего зваться атаманом командира были своеобразные понятия о чести. Он считал должным отвечать за свои решения перед любым, кто потребует с него ответа.

— Да как тебе сказать, комиссар… — Антонов нахмурился. — Не то чтоб мы белых тут шибко ждали. Но они явились не запылились. Перевешали большевиков, кого поймали. Провозгласили свой Новый порядок и в первую голову объявили свою аграрную реформу.

— Эсеровскую аграрную реформу, — уточнила Саша.

Антонов стиснул стакан так, что побелели костяшки пальцев. Из-за покрывающего стенки жира стакан выскользнул из его руки, упал на пол и разбился вдребезги.

Антонов и Саша уставились на осколки, которые усеяли разделяющее их пространство. Белый рассвет пробивался через нечистое окно.

— Да чтоб ему пусто было, — проклял Антонов не то стакан, не то Новый порядок. — На словах-то вроде все гладко выходило. Но быстро выяснилось, что земля теперь вся принадлежит кулакам. И в Советы новые прошли только они, по имущественному, мать его, цензу. Получилось так, что часть из нас получила все, за что против большевиков вышла. А часть потеряла и то, что прежде имела. Ваши-то хоть землю не отбирали…

— Разве это не то, чего вы, эсеры, хотели? Вы всегда жаждали опираться на богатых крестьян.

— Я этого не хотел, я! — Антонов повысил голос почти до крика, но кричал он теперь не на Сашу. — Я ж вырос на Тамбовщине. Я знаю, во что тут обходится людям земля. Возьми горсть ее и сожми — из нее не вода потечет, а кровь, пот и слезы тех, кто трудится на ней. Но я еще полагал по первости, может, наладится как-то. Неужто соседи миром не сговорятся. Вместе ж продотряды закапывали в землю эту самую. Но так обернулось, что получив власть, кулак стал хуже комиссара…

— И что же ты сделал?

— А у меня тут много оружия было припрятано по схронам. И что у чехов пленных конфисковать удалось, и с советских складов. Я и решил не сдавать его покамест. Меня начальником милиции-то оставили как героя антибольшевистского сопротивления. Паек хороший положили, жалованье рублями их новыми платили. Живи — не хочу. Вот только про оружие это спрашивали, да все настойчивее. Я тупое лицо делаю: никак нет, не могу знать, ваше благородие!

Саша не сдержала улыбку — так потешно Антонов это изобразил.

— Только, видать, донес кто, — помрачнел Антонов. — Новый порядок, он доносы-то поощряет, премии хорошие за них выписывает. Вызвал меня комендант и сказал: либо награбленное в годы безвластия сдавай, либо клади маузер на стол. А маузер у меня такой же, как у тебя. Получил в награду от Тамбовского Совета за разоружение эшелона белочехов, сечешь? Не для того, чтоб гниде этой его отдавать. Ну я маузер достал, будто правда чтоб на стол положить, и пристрелил коменданта. Там в окно — и ищи ветра в поле! Хорошо, жена у родни на селе была. Без нее я не стал бы уходить.

— И куда ж ты подался?

— Да к мужикам, с которыми вместе против Советов воевали. Из тех, что победнее. Покумекали мы и решили, что раз уж поднялись воевать за землю и волю, то не затем, чтоб теперь из огня да в полымя. Постановили: в борьбе обретем мы право свое. Пулеметы да винтовки у многих по амбарам припрятаны были. Ну и схроны мои сгодились. Выбили беляков из Тамбова и с железной дороги. Немного их тут было тогда. Офицеров вздернули на виселице, которую они сами для большевиков сколотить приказали. Землю назад забрали у богачей. Кто добром не отдал, тех пожгли. Объявили народную власть по всей губернии.

— Ну хорошо, объявили, — Саша потерла виски. Это было то, о чем говорила ей Аглая, когда объясняла суть аграрной реформы Нового порядка: гражданская война, опрокинутая в каждую деревню. — А дальше-то что?

— К нам уже идут со всех концов губернии. И еще с Воронежа, и с Пензы, и с Саратова даже. Из Красной армии приходят, вот как вы. Из анархистов, кто остался. Создаем Объединенную народную армию. Как только люди поймут, как Новый порядок их обманывает, начнется настоящая народная революция, не чета вашей большевистской.

— Твоими бы устами да мед пить, — усмехнулась Саша. — Надеетесь шапками Новый порядок закидать? Тамбов-то у них первый был по аграрной реформе, тут они, может, и наломали дров. А теперь с рассрочкой этот их налог прогрессивный идет, так что бедняки в кабалу, конечно, попадут, но не в одночасье все разом. Впрочем, мне-то что за печаль, ей-богу. Ты эту кашу заварил — тебе и расхлебывать. Пусти поспать хоть перед расстрелом. Осточертело бредни твои слушать.

— Да полно тебе, комиссар, — сказал Антонов неожиданно миролюбиво. — Думала уже, вот так легко отделалась? Не стану я в тебя стрелять. Вижу, что революционная совесть жива в тебе. А потом, там ребята твои… пришли, отказываются без тебя уходить. Наш, говорят, комиссар, мы и его и порешим, если сами захотим; чужим-де отдавать не станем.

Саша даже не постаралась скрыть усмешку. Разумеется, разговоры про расстрел были блефом с самого начала. Она и сама могла бы догадаться, что ее ребята не бросят ее, но не стала думать об этом. Если б она рассчитывала выжить, это сделало бы ее слабее. В эти времена источник силы — не надежда, а отчаяние.

— Черт с вами, ступайте к себе, надоели, — продолжал Антонов. — Маузер свой у караульного заберешь. Насчет харчей — к хлыстам. Да вы знакомы уже с Матроной ихней. А чтоб воровать или грабить — о том даже думать забудьте, у нас с этим строго. Тебя в полдень жду здесь. Обсудим дела насущные. Пожалеешь сразу, что не расстреляли, проще было бы. Потому как казаки на нас наступают. Ну да это завтра. Звать тебя как, комиссар?

— Александра.

— Сашка, значит. Так ведь и я — Сашка. Добро пожаловать на Третью гражданскую войну, тезка. И запомни — кроме моих, как ты выразилась, бредней, никакой другой политической программы у нас нет.

— Мы победили в гражданской войне, чтоб реализовать свою политическую программу, — даже в домашней обстановке Алмазов вещал так, будто находился на трибуне, окруженный сотнями слушателей. — Пришло время превращать Россию в конституционное, подлинно демократическое государство. Рад сообщить вам первым, господа, что вчера ко мне поступило заключение экспертов. Социологический опрос, так называется эта прогрессивная методика. Заключение показывает, что моя партия на грядущих выборах в Думу может набрать от четверти до трети голосов избирателей.

— От всей души поздравляю вас с таким успехом, — ответил Щербатов без малейшей искренности.

Первые выборы во временную Думу прошли еще в разгар боевых действий, потому охватили не все губернии. Стране в переходный период срочно нужен был хоть какой-то парламент. Сильных фракций в этой Думе не сформировалось, потому она обыкновенно просто поддерживала все решения правительства. Теперь вовсю шла подготовка к выборам в новую, полноценную Думу. Правоконсервативная партия, возглавляемая Алмазовым, претендовала на то, чтоб стать там ведущей силой.

— Конечно же, успехи русского парламентаризма и лично ваши, господин Алмазов, не могут не вызывать восхищения, — кисло сказал министр финансов Михайлов, известный в политических кругах как Ванька-Каин. — Надеюсь, однако, что политическая деятельность не слишком отвлекает вас от исполнения обязанностей министра внутренних дел. Потому что, не на публику будь сказано, заявления о победе в гражданской войне представляются мне несколько преждевременными. Медведь в лесу, а шкура продана, как говорят в народе. Все ведь видели последнюю сводку по Тамбовской губернии?

— Разумеется, — ответил Алмазов. — Но беспокоиться не о чем. На Тамбов уже выдвинулись казачьи части под командованием войскового старшины Топилина. У него большой опыт в усмирении бунтов.

— Их так называемый опыт может обернуться попыткой тушить пожар керосином, — сказал Щербатов. — Казачество никогда не отличалось дисциплиной, а гражданская война развратила этот род войск вконец. Казаки привыкли промышлять грабежом. А грабить богатых выгоднее, чем бедных. Как бы мы не потеряли поддержку состоятельных земледельцев.

— Имеет значение то, что казаки действуют быстро, — ответил Алмазов. — Против них выступает всяческий сброд: анархисты, левые эсеры, буйная сельская беднота, дезертиры всех мастей. Возможно, пара недобитых частей Красной армии, есть и такие сведения. Да они все передерутся между собой, уже, верно, передрались. Губерния будет усмирена к началу жатвы. И Москву с Петроградом тамбовским хлебом накормим, — тут Алмазов повернулся к третьему гостю, — и обязательства по продовольственным поставкам в Европу выполним в срок.

— Чрезвычайно рад это слышать, — ответил Реньо, комиссар правительства Франции и по совместительству глава торгового концерна «Улисс».

— Позвольте, я налью вам еще чая, — улыбнулась ему Вера.

В моду как раз вошли платья сложного кроя, изобилующие декором, но Вера предпочитала свой собственный стиль: чистые строгие линии, ничего лишнего. Вот и теперь на ней было элегантное черное платье с белым кружевным воротником, замечательно подчеркивающее нежный изгиб шеи. Только подол укорочен по моде, до середины голени.

Гостиная, куда хозяева и гости перешли после ужина, была обставлена в стиле модерн и по праву считалась одной из самых красивых в Москве. Окна здесь были выполнены в виде витражей. Стены покрывали деревянные панели, у потолка сменявшиеся цветной керамической плиткой. В отделке преобладали округлые очертания и легкая асимметрия. На второй этаж вела причудливо изогнутая лестница с перилами в форме перевитых стеблей.

Вера Щербатова вела хозяйство так, что в любой момент даже для самых неожиданных гостей мог быть подан легкий, но изысканный обед или ужин. Еды никогда не бывало слишком много — память о голодных годах смуты в этом доме изжили; однако приготовлена и сервирована она неизменно была отменно, Вера вышколила прислугу. Так, сегодня гостям подали консоме из перепелок и разварного осетра с цветной капустой. В гостиной предложили чай, кофе и ликеры с тонкими миндальными бисквитами.

За такими вот ужинами, в неофициальной обстановке нередко обсуждались и даже решались по существу вопросы государственной важности. После в кабинетах и присутствиях происходило лишь их утверждение.

— И у меня есть известие, которое я хотел бы сообщить вам первым, господа, — сказал француз с легким акцентом. — Завтра о нем будет доложено по официальным каналам, но вас я… как это говорится… тороплюсь обрадовать уже сейчас. Вопрос об очередной двухмесячной отсрочке выплат российского государственного долга Франции решен положительно.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, — оживился Михайлов, — и как нельзя своевременно. Наша экономика не выдержала бы сейчас этих расходов.

Щербатов разлил по рюмкам шартрез. Во время таких встреч прислугу в гостиную не допускали, хозяин дома сам ухаживал за гостями.

— Разумеется, — ответил Реньо. — Правительство Франции крайне признательно России за избавление Европы и всего мира от коммунистической угрозы. И мы, безусловно, понимаем, какой высокой ценой это оплачено. Потому разрабатываем предложения по восстановлению российской экономики. Завтра в ваше, господин Михайлов, министерство будут направлены проекты концессионных предприятий в Кривом Роге.

— Мы еще по майкопской нефти решение не приняли, а вы уже заритесь на нашу железную руду! — Алмазов повысил голос. — То, что вы называете экономической помощью, по существу не что иное, как попытка нажиться на тяжелом положении нашей страны, фактически превратив ее в колонию!

Щербатов и Михайлов быстро переглянулись. Разумеется, все в этой комнате понимали, что французские концессии — откровенное расхищение природного богатства России и избегать их надо любой ценой. Но не следовало говорить этого вот так прямо Реньо в лицо! Долговые обязательства, унаследованные от Империи и многократно выросшие в годы смуты, сковывали руки и не оставляли места для гордых и решительных отказов.

— Эти финансовые вопросы такие скучные, господа, — капризно протянула Вера. Она замечательно умела прикинуться глупышкой, когда требовалось разрядить обстановку. — Право же, оставьте их для своих кабинетов. Неужто они не успевают утомить вас в служебное время? Давайте лучше обсудим что-нибудь по-настоящему интересное. Расскажите, кто какой предлог придумал, чтоб не идти на благотворительный вечер княгини Барятинской?

— Я не был оригинален, — подхватил Михайлов. — Отговорился болезнью тетушки, которой у меня, признаюсь, отродясь не было. Эти благотворительные вечера — скука смертная. Но если нелегкая все же занесет вас туда, ради всего святого, не ешьте ничего! Лучше уж поголодать. Осетрину у Барятинских подают несвежую. С этим был связан такой конфуз…

Беседа перетекла в безопасное русло светских сплетен. Реньо спокойно курил сигару, развалившись на оттоманке. Инцидент, по-видимому, совершенно не расстроил его, а лишь развлек. Поза его была расслабленной, однако выглядел он эффектно. Несмотря на грузность, француз оставался поразительно элегантным. Неровные пятна седины в черных волосах ничуть не портили его, взгляд темных глаз обволакивал. Вера говорила, что комиссар Реньо — сильный гипнотизер. Не с его ли подачи обыкновенно сдержанный Алмазов вышел из себя на ровном месте?

— Однако позвольте откланяться, — сказал Алмазов четверть часа спустя. — В Большом дают «Кориолана», я обещал супруге, что мы непременно посетим этот спектакль сегодня. Анна обожает театр, не пропускает ни одной премьеры.

— И я пойду, — поднялся Реньо. — Как говорят у вас в России… время знать гордость?

— Пора и честь знать, — поправил Щербатов.

— Именно! — обрадовался Реньо. — Благодарю вас, месье! Я высоко ценю богатство русского языка и сожалею, что пока владею им в недостаточной степени…

Вот бы твое стремление овладеть русским богатством языком и ограничивалось, подумал Щербатов.

— Вера Александровна, у вас замечательный дом, — продолжал комиссар уже в прихожей. — Такую изысканную обстановку и в Париже нечасто увидишь!

Щербатов с трудом удержался от того, чтобы поморщиться. Вроде бы Реньо сделал комплимент, но одновременно и подчеркнул, в какую отсталую варварскую страну занесла его судьба.

— Неудивительно, что вы редко видите подобную обстановку в Париже, — лучезарно улыбнулась Вера. — Этот стиль называется «русский модерн».

Михайлов задержался после ухода других гостей. Он стал семье Щербатовых если не другом, то, по-видимому, добрым приятелем.

— Любопытно, однако, что Алмазов собрался смотреть именно «Кориолана», — заметила Вера.

— Будьте любезны, напомните, о чем эта пьеса, — попросил Михайлов. — Я, к своему стыду, не большой знаток Шекспира.

— Кориолан — герой войны, который не сумел выстроить политическую карьеру в мирной жизни, со всеми перессорился, стал изгоем и в конце концов соединился со своим врагом, чтоб отомстить согражданам, не оценившим его по достоинству.

— Я всегда полагал, это о том, что героем и подлецом человека делают одни и те же качества, — сказал Щербатов.

— Да уж, символично… Вы считаете, казаки Топилина в самом деле усмирят Тамбовщину до начала жатвы? — спросил Михайлов, подливая себе шартрез.

Щербатов отрицательно качнул головой.

— В таком случае на карьере Алмазова можно будет поставить крест, — продолжил Михайлов. — Он и так уже многим как кость в горле со своей партией, которая может сделать новую Думу совершенно неуправляемой, — в этом узком кругу никто не стеснялся называть вещи своими именами. — Не удивлюсь, если скоро будет поставлен вопрос о выводе Департамента охраны государственного порядка из состава МВД и предоставления ему чрезвычайных полномочий. Например, тамбовский кризис может изрядно этому поспособствовать, а тут еще забастовки в Иваново-Вознесенске, волнения в Кронштадте… Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорится.

Щербатов медленно кивнул. Если б он имел право руководствоваться личными симпатиями, то, безусловно, предпочел бы сговору с Михайловым союз с Алмазовым. Стремление Алмазова дать России сильный, состоящий из крупных партий, подлинно демократический парламент не могло не вызывать уважения. Проблема в том, что в настоящий момент это было неуместно. Обстановка требовала принятия суровых решений без всяких проволочек. Дума, состоящая из мелких фракций, подходила для этих задач гораздо лучше. При помощи манипуляций бюджетом и финансовых вливаний Михайлов умел быстро добиваться нужного исхода голосования практически по любому вопросу. Это делало Ваньку-Каина бесценным политическим союзником в существующих условиях, а на нечистоплотность его методов приходилось до поры закрывать глаза.

Увы, на пути к великой цели личными принципами и симпатиями приходилось жертвовать.

— Однако если поставки хлеба союзникам окажутся под угрозой, майкопскую нефть нам не сохранить, — сказал Щербатов.

— Ее уже в любом случае не сохранить, — признал Михайлов. — Эти двухмесячные отсрочки платежей — сущее издевательство. Выплачивать долг нам нечем, и это не изменится ни через два месяца, ни через год. Есть ли новости по розыску золотого запаса, хоть какая-нибудь надежда?

— Увы, пока нет, — ответил Щербатов.

Золото из казны Империи было изъято по распоряжению ПетроЧК перед освобождением Петрограда и с тех пор как в воду кануло. Большевики подложили свинью напоследок, оставив Новый порядок без значительной части золотого запаса. И если золото до сих пор где-то у них припрятано, один Бог знает, как они им распорядятся. ОГП арестовала и допросила с применением особых средств уже десятки бывших чекистов, но про судьбу казны никто из них ничего не знал. Не всех удавалось взять живьем, некоторые успевали застрелиться перед арестом. Они, вероятно, знали что-то, но эти знания умирали вместе с ними.

— А если мы просто откажемся платить по долговым обязательствам, то попадем под международные санкции, — Михайлов любил повторять общеизвестные вещи, водился за ним такой грех. — Санкции мигом убьют всякую надежду на развитие экономики. Промышленность полностью зависит от поставок оборудования из-за рубежа. Долг платежом красен — боюсь, наш любитель поговорок эту уже выучил.

— Аппетиты Реньо растут не по дням, а по часам, — согласился Щербатов. — Мало ему того, что все торговые операции «Улисса» для нас полностью непрозрачны. Вы знаете, что они продают, кому? Вот и я не знаю. Так на днях он еще подал в ОГП прошение о предоставлении всем служащим «Улисса» и их семьям дипломатического, по существу, иммунитета. Даже российским гражданам.

— И как, вы удовлетворили это прошение?

— Пока нет. Но чем ближе конец очередной отсрочки долговых выплат, тем весомее его аргументы… Пожалуй, подобных господ спокойнее числить во врагах, чем в союзниках. Потому что свои интересы они преследуют в любом случае, но в качестве врагов делают это хотя бы открыто.

— Ничего. Бог не выдаст — свинья не съест… Видите, я пообщался с Реньо и сам заговорил идиомами. Вот завершим очищение страны от красной мрази…

— Я прошу вас не употреблять в моем доме подобных выражений, — резко сказала Вера.

— Примите мои извинения, — Михайлов чуть смешался. — Не считал эти слова чем-то неприемлемым в обществе… в газетах так пишут. Но раз вы находите их слишком грубыми, я стану лучше следить за языком. Не предполагал, однако, в женщине, служащей в ОГП, подобной чувствительности.

— Дело не в чувствительности и не в грубости выражения, — ответила Вера. — Дело в том, что подобные слова заставляют забывать, что наши враги — такие же люди, как и мы.

— Потому что так проще уничтожать их, — пожал плечами Михайлов.

— Проще, — согласилась Вера. — Но никто не обещал нам, что будет просто. Да, мы вынуждены убить сотни тысяч людей — коммунистов и тех, кто поддерживал их. Миллионы, возможно. Потому что иначе не установить мир. Но если мы забудем о том, что они — люди в первую очередь, мир, который мы построим на их костях, окажется страшнее самой лютой войны.

Щербатов не в первый раз наблюдал подобные дискуссии. Вера как рыба в воде чувствовала себя в любом обществе, но парадоксальным образом всегда была удивительно независима в суждениях. Большинству людей проще не только делать, но и думать то же, что и окружающие. Вера же обо всем составляла собственное мнение. Это было присуще ей с детства. Зачем учить мертвые языки, когда мы не понимаем и половины наречий, на которых говорят в нашей стране? Почему высшее счастье для женщины — любовь, семья и дети? И вот теперь: мы не имеем права расчеловечивать тех, кого уничтожаем.

— Подобная интеллектуальная честность не может не вызывать уважения, особенно учитывая характер вашей службы, Вера Александровна, — осторожно сказал Михайлов. — Вы безжалостны не только к врагам Нового порядка, но и к самой себе. Хоть моя деятельность и не связана с уничтожением врагов Нового порядка напрямую…

— Отчего же не связана? — удивилась Вера. — Высокая смертность в концентрационных лагерях связана с их недостаточным финансированием в первую очередь.

— Ну, вы ведь сами видите, что творится, — Михайлов неопределенно повел рукой. — Нам бы сейчас сохранить то, без чего у России нет будущего. Тех же, из-за кого страна и упала в эту яму, можно считать людьми, можно не считать, однако кормить их чересчур накладно в любом случае. Мне, однако же, пора откланяться. Андрей Евгеньевич, надеюсь, что в самом скором времени смогу сообщить вам новости касательно проекта преобразования МВД. Охрана государственного порядка — вопрос министерского уровня, не департаментского.

— Согласен с вами. Жду новостей, — ответил Щербатов.

— Кстати, мне, пожалуй, стоило бы восполнить досадные пробелы в образовании, — сказал Михайлов уже в прихожей. — По меньшей мере в том, что касается Шекспира. «Ромео и Джульетта» идут в Малом театре.

— Это превосходная постановка, — улыбнулась Вера. — Рекомендую вам ее посетить.

— Буду счастлив, если вы составите мне компанию, — Михайлов взглянул Вере прямо в глаза.

— «Ромео и Джульетта» в Малом прекрасны. Но я их уже видела, — ответила Вера.

Михайлов поклонился с достоинством, но заострившаяся складка у губ выдала его досаду.

— Софи телефонировала сегодня, — сказала Вера, когда они с братом остались наконец вдвоем. — Просила передать тебе, что на этой неделе свободна завтра и в четверг. Будет рада тебя повидать.

— Вот это первая по-настоящему хорошая новость за весь день, — Щербатов улыбнулся. — В таком случае не жди меня завтра к ужину.

По мере того как карьера Щербатова шла в гору, женщин, желающих так или иначе разделить с ним его жизненный успех, вокруг него становилось все больше. Их внимание, разумеется, льстило его самолюбию, но вместе с тем утомляло и создавало неловкие ситуации. Софи отличало от прочих то, что ей не было ничего от него нужно. Щербатов заинтересовал ее сам по себе, а не как источник жизненных благ. Ровесница полковника, она недавно вступила в счастливую пору жизни. Невзгоды и опасности смутного времени остались позади. Дети подросли и стали учиться в пансионатах, благо работа кадетских корпусов и институтов благородных девиц была возобновлена. Наконец у Софи появилась возможность пожить в свое удовольствие. С мужем она давно разъехалась, сохранив прекрасные отношения, и к разводу и новому браку не стремилась. В деньгах Софи не нуждалась, и тем приятнее было радовать ее подарками, которых она не просила. Легкий и беспечный характер делал ее привлекательнее многих признанных юных красавиц. Жизненный опыт подсказывал женщине, что любовника не стоит обременять своими заботами и душевными метаниями.

Этот ни к чему не обязывающий роман стал для Щербатова настоящей отдушиной. О случайной связи с женщиной из вражеского лагеря удалось позабыть почти безболезненно.

— Я очень за тебя счастлива, дорогой мой, — сказала Вера.

Саша с тоской оглядела оставшееся полковое имущество. Прежде его ревизия длилась всякий раз не меньше недели, причем участвовала в ней вся интендантская команда. Теперь ревизия сложенных в небольшом сарае припасов не заняла бы и четверти часа у одного человека. Проще говоря, почти ничего не осталось, обоз ведь пришлось бросить при отступлении. Один из углов сарая занимали какие-то артиллерийские приборы — Белоусов настоял, что их необходимо забрать с собой. Без орудий толку от них не было. Полк утратил всякую автономность и полностью зависел от внешних источников.

Какой из Антонова командир, Саша пока не видела. По крайней мере в первой половине дня он бывал трезв, да и пьяный не терял берегов. Саша приходила в его штаб в каждый из пяти проведенных в лесах дней. Перезнакомилась с людьми Антонова. Многие из них оказались скорее анархистами, чем эсерами, но откровенных бандитов среди них вроде не водилось. И действительно подходили выборные от крестьян. В основном тамбовские, но было несколько человек и из сопредельных губерний. Антонов жарко рассказывал им про создание Объединенной народной армии и свержение Нового порядка по всей губернии, и его слушали, но насколько воспринимали его слова как руководство к действию, Саша пока не могла понять. Пока это больше походило на прожекты, мечты, чем на реальный работающий план.

На советах обсуждали нападение на казаков — на обоз в первую очередь, поскольку ситуация с боеприпасами была катастрофическая. Но пока не было известно, откуда казаки подступят, конкретных планов составить не представлялось возможным. Приходилось выжидать.

Сейчас главной бедой был голод. Грабить население Саша запретила под страхом расстрела. Того, что местные давали сами, едва хватало, чтоб полк мог прожить впроголодь. Саша получала такую же порцию, как и все — миску пустой несоленой каши в день. Желудок постоянно ныл, и перед глазами время от времени темнело.

Деревня, приютившая полк, называлась Алексеевка. Встали на свежем покосе — больше негде было; острые стебли кололи ноги даже через подошву сапог. Два десятка самых тяжелых раненых удалось разместить по домам, прочие лежали прямо в поле, на еловом лапнике. Здоровые спали на голой земле. Не было ни одеял, ни теплой одежды. Пока еще погода стояла жаркая и дожди не зарядили. Саша боялась думать о том, что делать, когда похолодает. «Что-нибудь придумаем», — эту фразу она повторяла много раз на дню. Хорошо хоть многие ее ребята сами выросли в деревне и сейчас помогали местным с покосом и сушкой сена.

Главным источником какого-никакого снабжения оставалась секта хлыстов. По счастью, в их картине мира Новый порядок почему-то оказался Царством Антихриста, и все вставшие на борьбу с ним заслуживали поддержки — даже разбитый полк под командованием неопытной бабы.

Радовало только, что вопрос с ранеными понемногу решался. Самые слабые отошли, и их хотя бы похоронили по-людски, для этого пришлось раздвинуть ограду деревенского кладбища. Прочие постепенно выздоравливали. Доктор и фельдшерицы мало что могли сделать без медикаментов, а вот присланные Матроной женщины, к огромной Сашиной радости, лечили не молитвами и снятием порчи, а настоями и мазями. Во многих случаях эти народные средства худо-бедно помогали. Тех, кто сделался негоден к продолжению службы, Саша пыталась пристраивать в крестьянские хозяйства. Кое-где мужиков не хватало настолько, что даже увечным работникам были рады.

Князев каким-то чудом до сих пор оставался жив, хоть в сознание и не пришел. Его мощное тело до последнего сопротивлялось смерти. Женщины из хлыстов поставили вокруг его головы свои пахнущие болотом свечи, после чего он вроде бы стал дышать глубже и ровнее. Но Саша догадывалась, что счет идет уже не на дни, а на часы и что полк теперь на ней.

У самой Саши не осталось даже зубной щетки и сменной сорочки. Всего имущества у нее теперь был маузер с одной обоймой, «Танк» на запястье и дистанционная трубка от снаряда, которую дал ей Ванька в их последнюю встречу.

— Это отдай кашеварам, — Саша показала Лексе на два мешка с просом и горшочек растительного масла. — Проследи, чтоб все по-братски поделить потом, и без драки, как третьего дня… А мне снова идти к сектантам на поклон, некуда больше. Нам бы хоть до начала боевых действий продержаться. Там, если повезет, обоз захватим, хоть что-то будет.

— А ежели не свезет, всяко останется меньше голодных ртов, — закончил Лекса.

Саша вздохнула и отбросила назад свалявшиеся в жирный ком волосы. Из-за погоды спать ночью на голой земле было почти терпимо, но днем жара допекала. Темный от грязи пот стекал за шиворот. Здесь была речка, и солдаты купались, но Саша раздеться не рискнула. Обстановка и так была напряженная, ее люди могли сцепиться с местными из-за любой мелочи.

— Алексей, а ты, как Князев, из Костромы?

— Не совсем. С-под Кинешмы.

— Скажи… у вас там знают про такую штуку, как заветы?

— Бабья дурь, — быстро ответил Лекса.

— Ну все-таки, расскажи. Я не стану сердиться или смеяться, обещаю. Мне правда нужно знать.

— Ну, завет — это когда надо что-то сделать. Вроде как слово, только данное не другому человеку, а… ну, туда. Цветов там каких в заветное место отнести или хлеба с молоком, и непременно чтоб в нужное время.

— Традиция, обычай?

— Когда обычай. А когда человек просто… знает. Из сна, или еще как. Ежели завет не исполнить, худо будет. Были у нас на селе два слепых старика, брат и сестра. Так они по молодости клад заветный нашли в поле, золото. Обрадовались сперва, а потом был им сон: положите голову на место клада. Они рыбью голову положили — сон повторился. Положили собачью голову, потом коровью — все так же. Человечья голова с них причиталась по завету. Они не исполнили — и проснулись однажды слепые оба. Так и доживали. Судьбу на кривой козе не объедешь.

— Может, они просто самогоном дрянным траванулись, а историю про сны задним числом сочинили…

— Да всяко могло быть. А ты с чего вдруг спрашиваешь, Саша? Тебя тревожит что-то, — Лекса обвел рукой скудное полковое имущество, охватывая этим жестом все накопившиеся проблемы, — кроме вот этого?

Поражение на любовном фронте сделало не отличавшегося прежде особой чуткостью рыжего детину восприимчивым к бедам окружающих.

— Да хлысты эти, — раздраженно сказала Саша. — Мы теперь зависим от них, а я ничего не могу о них понять. Чего они хотят от нас или, может, от меня лично? Вот ты знаешь, что означает «быть завещанным»?

Лекса коротко глянул на Сашу исподлобья.

— Нельзя становиться завещанным! Ежели кого завещали, за тем потом явятся.

— В мистику решила удариться, комиссар? — Аглая стояла в дверях сарая. — Нашла время. У нас мародер. Смирнов из второй роты. На горячем попался. Двое моих ребят видели, как он петушку шею скрутил.

— Лекса, выйди, — резко сказала Саша.

В тесноте амбара Лекса обошел Аглаю так, словно она была гранатой без чеки.

— С ума сошла об этом орать? — набросилась Саша на подругу. — Смирнов — это молодой такой, лопоухий?

— Он.

— Значит, так. Что он там украл, верните хозяевам с извинениями. Смирнову этому по шее пару раз наподдайте. Напугайте как следует, скажите, я с ним сама буду разбираться. Вечером проведу среди него воспитательную работу. И чтоб ни полсловечка никому. Кто из твоих его заловил?

— Не выйдет замести сор под ковер, комиссар, — Аглая прислонилась к бревенчатой стене, скрестила руки на груди. — Полку уже объявлено, что Смирнов арестован. И за что. Все, кто не в караулах, собираются на покосе. Только тебя и ждут.

— Ты понимаешь, что ты наделала? — выдохнула Саша.

— Прекрасно понимаю. Знала, что у тебя принципиальности не хватит действовать открыто, по законам революционного времени. Теряешь хватку, комиссар. Саботируешь свою работу.

— Я саботирую свою работу, я? — взвилась Саша. — Да где бы мы все были, если б не моя работа? Я наизнанку выворачиваюсь, чтоб мы тут выжили! Я делаю все, что могу!

— Но не все, что должна. Люди задают вопросы: за что мы будем воевать? Кто наши новые союзники? На что теперь рассчитывать? И ты не даешь им ответов. Ты ведь знаешь, что втихую уже вовсю идет воровство? И если ты его не пресечешь жестко, дойдет до грабежей, которых ты уже не сдержишь никакими средствами.

— Но почему именно этот недотепа должен был попасться… Сколько ему лет, девятнадцать? Двадцать?

— Твой вопрос содержит в себе ответ. Недотепа, потому и попался, — Аглая говорила очень спокойно. — Не в том суть. Ты так много и красиво рассказываешь, как для тебя важна твоя работа комиссара. А выполнять ее ты собираешься или нет?

— Гланька, — растерянно сказала Саша, — черт бы тебя побрал, что ты творишь?

В те ночи, когда им обеим удавалось поспать, они всегда ложились рядом. Перед рассветом прижимались друг к другу, сберегая крупицы тепла.

Аглая всегда была более принципиальной и ярой коммунисткой, чем ее комиссар. «Ты хочешь быть святее папы римского», подтрунивала над ней Саша. Но это же было шуткой, черт возьми, это было шуткой.

— Я выйду ровно через пять минут, — сказала Саша после небольшой паузы. — Проверь пока, что все, кто не на дежурстве, в сборе. Убедись, что никого не забыли. Иди. Уходи.

Когда дверь амбара закрылась, Саша засекла по часам время и медленно сползла по стене. Села на пол, обхватила колени руками, опустила голову как можно ниже. У нее было пять минут, чтоб пересобрать себя.

Почему ее приказ не воровать у местных втихую нарушался, она прекрасно понимала: потому что она сама поощряла мародерство на пути сюда. Новый приказ, с какой бы интонацией она ни повторяла его, многие восприняли как номинальную уступку новым союзникам, про которых никто ничего не понимал. Не понимал, потому что она не объяснила. Потому что она слишком сосредоточилась на выживании и позабыла, что выживание в настоящем невозможно без будущего.

Аглая… как она могла… как мы дальше будем с ней… нет, не теперь. Прямо сейчас важно другое.

Почему из всех ее людей попасться на воровстве должен был именно этот мальчик? Почему не те, например, кто вечно вертелся вокруг этой мрази Мельникова, чья пуля убила ее Ваньку? Вот кого она бы перестреляла с охотой, дай только повод. Почему пацан? Спасти его теперь невозможно. Прошедшие гражданскую войну люди понимают только язык насилия. Лишь так она может донести до них, что ее приказ не был пустой формальностью.

Никогда прежде ей не доводилось расстреливать своих за дисциплинарные нарушения. Вообще-то в обязанности комиссара это входило, но в пятьдесят первом было заведено, что со своими людьми Князев разбирался исключительно сам.

Чтобы требовать дисциплины в настоящем, она должна создать образ будущего. Собрать из осколков: из бредней Антонова, из услышанного на военных советах, из всего, что знает про Новый порядок. Черт, она же так мало знает и совсем ничего не понимает! Она так же потеряна и напугана, как и они. Она чертовски устала.

Но отступать некуда.

На последней минуте Саша закрыла руками лицо. Потом медленно опустила ладони, открывая лицо человека, который точно знает, что нужно делать и зачем. Одним движением поднялась на ноги. Впечатывая каждый шаг в землю, пошла к месту сбора полка.

— Пропустить, — сказала в спины плотной толпы собравшихся. Солдаты, толкая друг друга, расступились перед ней.

Смирнов стоял в центре поляны. Его издалека можно было узнать по тому, как торчали из-под фуражки его уши.

Самое скверное, что Смирнов обрадовался, увидев ее.

— О, таарищ комиссар, — зачастил он. — Я им втолковываю, а они не слушают… Не крал я ничего! Не влезал же никуда, замков не ломал. Иду себе мимо забора, никого не трогаю, тут глядь — куренок бежит! Ну я его и заловил. Не себе ж, товарищ комиссар! В общий, значицца, котел нес.

Они не так чтоб приятельствовали, но были неплохо знакомы. Любопытный Смирнов нередко допекал комиссара вопросами обо всем на свете, обычно довольно наивными.

Паренек даже не попытался отрицать свою вину.

По обе стороны от Смирнова стояли разведчики, которые его поймали и привели. В свою команду Аглая отбирала людей не только за боевой опыт, но и за идейность.

— Ничейный, говоришь, куренок, Смирнов? А ну-ка, вот что нам скажи. Где ты родился?

— Так на селе ж, с-под Юрьевца я.

Убить его несложно. Сложно убить его так, чтоб после никого больше не пришлось убивать за воровство.

— На селе вырос, значит. И будешь нас уверять, что воображаешь, будто куры ничейные бывают? Вот прямо так по улицам бегают, лови кто хочешь и кушай на здоровье?

Смирнов потупился.

— Ты знал, что берешь чужое?

— Да.

— Ты слышал мой приказ: не воровать, не грабить?

— Слыхал…

— Ты знаешь, что бывает на войне за невыполнение приказа?

— Ну товарищ комиссар…

Высечь бы этого недоумка, чтоб неделю пластом лежал, подумала Саша. Чтоб до конца жизни забыл, как зариться на чужое. Тогда у него хотя бы будет какое-то «до конца жизни».

Эта мысль напугала Сашу больше, чем то, что ей предстояло сделать. Как кто она думает? Против чего она тогда воюет вообще?

— Знаете, почему Тамбов первым поднялся против Нового порядка? — продолжила Саша, возвысив голос. — Потому что сюда первым пришел Новый порядок! Не прошло и трех месяцев, как люди здесь поняли, чего он стоит на деле, и восстали против него!

Обвела притихших слушателей требовательным взглядом. Те, на кого она смотрела, неосознанно расправляли плечи.

— Теперь Новый порядок пришел в десятки губерний по всей России. И в каждой из них начинается, уже началось то же, что происходит здесь. То, что вы видите. То, частью чего мы все уже стали. Люди понимают, как их обманывают. И люди восстают. Они не стали терпеть царизм. Станут ли они терпеть власть, которая хуже царизма? Новую самозванную власть, не имеющую корней, уже растерявшую то немногое доверие, которое по ошибке получила в первый момент? Власть, которая явно и неприкрыто делает богатых еще богаче, а бедных загоняет в могилу?

Саша поняла, что ее ладони сжаты в кулаки — и у многих из тех, кто слушал ее, тоже.

— Революция жива! Она отступила, чтоб перегруппировать силы и объединить всех, кто готов сражаться за нее! И в этой борьбе мы — авангард. Мы — ударный отряд. Уцелевшие части Красной армии вслед за нами начали присоединяться к восстанию.

— Так что ж теперича, Антонов этот нами командует, что ли? — спросили из заднего ряда.

Саша колебалась последнюю секунду. До сих пор она не могла принять этого решения. Формально оно означало измену делу большевиков — самовольный перевод вверенной ей части под командование эсера. До этого момента Саша смутно надеялась, что вопрос решится каким-то образом: Князев очнется, прибудет связной от уцелевшего командования РККА, кто-то примет решение за нее. Но ничего подобного не произошло, а тянуть дальше было нельзя.

— Командир Антонов возглавляет Объединенную народную армию, — это название звучало на военных советах, правда, пока никто, кроме самого Антонова, его не употреблял. — С сегодняшнего дня пятьдесят первый полк входит в ее состав.

По толпе пошел гул, перешептывания. Саша сама не была готова к такому заявлению, а они — тем более. Теперь отступать было некуда. Плохо, что она сообщила это вот так, перед казнью. Но теперь оставалось только выжать из этой ситуации все.

Саша поймала момент, когда гул немного утих, и продолжила:

— Пятьдесят первым полком, как и прежде, в отсутствие Князева командую я. И мой приказ, который все вы слышали, был таков: не грабить и не воровать. Потому что мы с этими людьми теперь — одно. Они — такая же часть Народной армии, как и мы. Мы покамест ничего не сделали для них, но они делятся с нами чем только могут. Любое преступление против них — все равно что преступление против нас. А за преступления надо держать ответ!

Смирнов, только что красневший, стремительно побледнел. Взгляд его заметался по лицам товарищей. Голос стал высоким:

— Я ж не со зла, комиссар! Я ж заради всех!

— Заради всех, — повторила Саша. Теперь каждая ее фраза звучала так, словно падали одна на другую гранитные плиты. — Заради всех ты ответишь за свой поступок так же, как ответил бы любой из нас. Потому что если все станут делать то, что сегодня сделал ты — нам никогда не победить.

В кроне одиноко стоящей среди покоса березы защебетала певчая птица.

Зажмуриться бы, но нельзя.

— За нарушение приказа рядовой Смирнов приговаривается к расстрелу. Приговор привожу в исполнение немедленно. Именем Революции.

Только б он не дернулся. Только б обойтись одним выстрелом.

Саша давно перестала считать, сколько убила людей. А вот патронов в обойме ее маузера оставалось десять. Теперь — девять.

Одного хватило.

Подобрала с земли труп несчастного петушка, совсем еще почти цыпленка с едва проросшим гребешком. Тут и трех фунтов мяса не будет.

— Это надо вернуть хозяевам.

— В дом не входи, девонька, — сказала Матрона. — От тебя разит табаком и смертью.

Про табак было обидно, курить стало нечего с самой переправы через Пару. Хотя люди Антонова несколько раз пытались угостить Сашу махоркой, и затянуться хотелось так, что аж скулы сводило, но она всякий раз вежливо отказывалась. В этой среде статус ничьей бабы делал ее уязвимой, и все знаки внимания следовало отклонять. Аглая вот на второй день вывихнула руку одному анархисту и предупредила, что в другой раз сломает; этого хватило. Но Саша не могла похвастаться таким крутым характером, да и драться умела намного хуже. А главное, не хотелось обострять и без того непростые отношения между отрядами из-за такой ерунды. Проще было взять уже наконец кого-нибудь из своих в мужья, чтоб закрыть этот вопрос. Но все недосуг.

Хорошо хоть Антонов женат на своей зазнобе и по крайней мере в этом плане проблемы не представляет. У него можно было б и махорки перехватить, вот только он, как назло, не курит.

В глазах хлыстов употребление табака и алкоголя было почему-то куда как более тяжким грехом, чем убийство.

— Ладно, во дворе поговорим, — не стала спорить Саша. — Нам снова нужна еда, Матрона Филипповна.

Матрона носила юбку и рубаху из темной, в мелкий горошек, ткани. Фабричный ситец, не домотканина. На голове — белый платок. Повседневная одежда пожилой крестьянки. Лицо вроде бы самое обыкновенное, но нет-нет и промелькнет в нем что-то не то птичье, не то от старых икон.

— Конечно же, вам нужна еда, — кивнула Матрона. — Что принесла на обмен?

Саша протянула ей пару маленьких золотых сережек из личных запасов Аглаи. Аглая молча швырнула их, так что Саша едва успела поймать. После казни Смирнова они разговаривали только по делу, когда без этого нельзя было обойтись.

Эти серьги — последнее, что у них оставалось. Свои часы Саша уже предлагала, и их Матрона почему-то отвергла. А вот золото и серебро брала.

Сектанты на вид вроде бы жили так же, как и православные крестьяне. Одевались похоже, ну разве что еще скромнее. Но скоро Саша поняла, что среди хлыстов большинство составляли незамужние или холостые, и даже у семейных пар детей было мало или не было вовсе. И хотя в домах сектантов обычные признаки крестьянской роскоши, такие как граммофоны или кузнецовский фарфор, не водились, хозяйства были на удивление крепкие и справные. Трезвые, работящие и аскетичные в быту хлысты мирские богатства отнюдь не презирали, хотя и не вполне понятно, с какой целью копили их. Саша догадывалась, что большая часть припасенного добра хранится не на виду. Леса Тамбовщины превосходно подходили для устройства разного рода тайников и схронов. Потому, помимо прочих соображений, Саша считала грабеж местного населения неоправданным в среднесрочной перспективе.

— Дам вам завтра проса три мешка и овса столько же. Пуд хлеба для вас напекут ночью. Сверх того меда и масла коровьего по четыре фунта. И чан моченой брусники. Приходи на восходе с ребятами, заберете.

Саша приободрилась. Это было более чем щедро, золото по нынешним временам столько не стоило. Такого запаса хватит дня на три, и можно даже немного увеличить пайки. А там что-нибудь придумаем.

— Спасибо вам, Матрона Филипповна. А можно еще у вас попросить суровой нити моток, нашим сапоги чинить нечем. И соли хоть сколько-то.

— Нить найду. А соль в недостатке нынче. Мы никогда не верили правительству и коммерсантам с их посылами и умеем своими хозяйствами жить. Но вот соли в наших краях не водится, завсегда у купцов выменивали, а они теперь не доходят до нас.

Саша никак не могла понять, какое же у Матроны образование. Облик и речь ее были вполне обычными для деревенской бабы, но временами проскальзывало что-то нетипичное. Иногда она непринужденно употребляла слова, которые могла прочесть разве что в газетах. Матрона не относилась к жизни за пределами ее общины в духе «ой, чего там городские напридумывали-то». Но и чем-то интересным или важным не считала.

— Я попробую достать для вас соль, — без особой уверенности обещала Саша. — Если что нужно, вы мне говорите. Кто знает теперь, как все повернется. Сейчас вы нам помогаете, а после, глядишь, и я сгожусь на что-то.

Саша замялась. Ей предстояло задать вопрос, который сама она считала глупым и чудовищно неловким. Но ее ребята чрезвычайно переживали на этот счет, их нервозные шуточки допекли ее вконец, и она пообещала им разузнать правду на живо волнующую их тему. А комиссар должен держать свои обещания, даже такие нелепые.

— Скажите, Матрона Филипповна… меня бойцы наши просили узнать… в вашем вот этом движении есть же такой обычай, как оскопление людей… и есть истории, как человек, ну мужчина в смысле… выпивает чего-то там и засыпает, а просыпается уже без хозяйства своего. Много ходит таких баек. Я понимаю, глупость какая-то… мне чтоб ребят успокоить, а то волнуются они шибко. Нет же в вашей общине такого обыкновения?

Матрона посмотрела на Сашу, как смотрят на надоедливого, но все же любимого ребенка.

— Скопчество — большой духовный подвиг ради Христа. Отречение от тела во имя спасения души. К такому сурово готовятся много лет. Никто не станет приводить к сугубому очищению человека неготового, тем паче помимо его воли. Это, ну как тебе объяснить… все равно что дитя несмышленое в университет отправить на учебу. А откуда сказки берутся… ты ж сама следователь, девонька, могла б и догадаться. Верные Христу веками таились от церкви Никоновой и ее приспешников. Можем и к литургии выйти, и под исповедь встать, и любое рвение в их антихристовой вере изобразить, коли придет нужда. А вот скопчество — этого не скроешь. Потому придумана байка: усыпили, мол, и оскопили силой. А в нашей общине и вовсе никого не скопят, нам другой положен путь от Сударя Святого Духа. Да полно тебе краснеть, девонька, нет в любопытстве большого греха. У меня банька натоплена, вода горячая осталась. Пойдешь?

— Да-а, — выдохнула Саша. Невозможность соблюдать хотя бы элементарную гигиену изводила ее едва ли не сильнее, чем голод.

Баня у Матроны была построена отдельно от дома. В просторном предбаннике — накрытый белой скатертью стол и лавки. Пол устилали лоскутные половики. Икон здесь не было.

В парилке, уже слегка остывшей, густо пахло полевыми травами. Саша различила зверобой, пижму и мяту. В деревянной плошке было налито густое темно-коричневое домашнее мыло. Внутри печи помещалась чугунная чаша с восхитительно горячей водой. Рядом — ведро с холодной водой и деревянная шайка, в которой их можно было смешивать.

Саша прикрыла глаза, чтоб полнее ощутить струи горячей воды на покрытом старыми и свежими травмами теле. Она уже не могла вспомнить, какой синяк, какая ссадина где получены, от кого, за что. В последний раз помыться по-человечески ей довелось в Рязани, перед встречей с Щербатовым. Теперь горячая вода и травяное мыло смывали с нее горечь, разочарование и усталость, накопившиеся с тех пор.

— Следы на спине от чего? — спросила Матрона. Разомлевшая Саша и не услышала, как она вошла.

— Таких, как я, преследуют так же, как и таких, как вы, — ответила Саша. — Это плеть.

— Нет, девонька. Это следы крыльев.

— Что? — Саша забыла долить холодной воды и едва не ошпарилась.

— Эти шрамы, — сказала Матрона буднично, — от срезанных ангельских крыльев. Твоих… Давай пару поддам, совсем остыла баня.

Камни шипели, комнатушку заволок пар и лица Матроны Саша сейчас не видела. Она искренне понадеялась, что и та ее лица — тоже…

— Посредственный из меня ангел, — ответила Саша, чтоб прервать молчание.

— Всякий бес был прежде ангелом. Вот, принесла тебе рубашку дочки моей. Ей уже без надобности. Наденешь — выходи в предбанник, я тебе обед собрала.

Крестьянская рубашка доходила до колен и плохо подходила для ношения под формой, зато наконец-то будет не так холодно по ночам. До сих пор Саша носила тонкого полотна сорочку, которую купила для нее Вера в Рязани — другого исподнего не было.

В предбаннике был уже накрыт стол: крынка с квасом и миска с овсяным киселем. Саша секунду колебалась, имеет ли она право есть то, чего не едят ее люди. Но не могла же она оскорбить отказом от угощения человека, от которого они все сейчас зависели. Она просто не станет забирать свою порцию из общего котла сегодня.

— Что случилось с вашей дочерью? — спросила Саша, когда поняла наконец, что продолжать выскребать ложкой миску не только неприлично, но и бессмысленно.

— Оставила веру Христову и уехала в вашу революцию, — спокойно ответила Матрона. — Революция забрала ее. Взамен прислала тебя.

— Мне очень жаль. Я могу что-то сделать для вас?

— Ты можешь, и ты сделаешь. Оба вы были явлены: твой однорукий командир и ты.

— Явлены — это как?

— Это вас я видела во снах — тех, кто придет и встанет между Христовыми людьми и царством Антихриста.

— То есть, — осторожно поинтересовалась Саша, — вы сперва видели эти сны, а потом уже встретили нас и поняли, что сны были о нас?

Матрона только слегка улыбнулась.

— К сожалению, Князев едва ли уже будет явлен, что бы это ни значило, — сказала Саша. — Похоже, его время вышло.

— Вчера ночью мы радели о нем. И Святой Дух открыл нам, что однорукий воин восстанет.

— Радели — это молились?

— И молились тоже. Сейчас ты не поймешь, пока рано. Просто знай, что скоро снова сможешь занять свое место за плечом у мужчины, как привыкла.

— Вы будто бы осуждаете это, — пожала плечами Саша.

— От бабьей доли ты отреклась, а мужскую долю не тянешь. Потому твое место за плечом кого-то более сильного. Собственной истории у тебя нет. У тебя нет ничего своего: нет народа, нет веры, нет мужа, нет ребенка, нет даже имени.

— Имя-то есть у меня! Александра я.

— Это не твое имя. Ты жидовка, у вас имена другие. Но и еврейское имя, которое ты когда-то носила — это на самом деле имя мертвеца, так ведь? Твои ребята судачат об этом.

— Ну такой вот я несовершенный человек, — Сашу все это чрезвычайно утомило.

— О нет, ты совершенна, девонька. Ты — совершенное орудие, вернее, станешь им в свое время. Да не оглядывайся ты на дверь. Я ведь говорила тебе уже — к великим жертвам никто никого не принуждает. Ты сама найдешь меня и сама себя предложишь, когда будешь готова.

— Вы знаете, — сказала Саша, заправляя волосы за ухо, — я все-таки не совсем по этой части. Я не хочу становиться жертвой.

— Но ты именно по этой части, — ответила Матрона. — Или ты только другими людьми готова жертвовать заради всех?

Уже на подходе к лагерю Саша поняла: что-то изменилось в атмосфере. Словно кто-то убрал невидимый придавливающий их всех к земле купол и пространство наполнилось воздухом. И даже до того, как Саша смогла расслышать слова часового, она уже знала, какую новость он сообщит.

Князеву выделили единственную кровать в единственной избе, которую полку разрешили занять полностью. Он уже сидел в постели и слушал доклад Белоусова. Саша ворвалась в дом, грубо растолкав столпившихся в дверях людей, и бросилась Князеву на шею. Спрятала лицо у него на груди. Он крепко обнял ее правой рукой. Она почувствовала движение его корпуса, рефлекторную попытку задействовать левую руку — и пронзившую его тело боль ощутила как свою. Отстранилась, с тревогой всмотрелась в его лицо.

— Ну будет, будет, — сказал Князев. — Жив я, видишь. Дак и неча по мне реветь. Послушал вот, каких вы дров без меня наломали… Кирилл Михалыч, у тебя все?

— Одно считаю нужным добавить, — сказал Белоусов. — Все решения комиссара Гинзбург были приняты с моего ведома. В мои обязанности входило советовать ей и удерживать ее от ошибок. Ввиду несопоставимости нашего опыта в ведении боевых действий и принятии стратегических решений… если комиссар должна понести взыскание за свои поступки, прошу учесть, что большая часть ответственности за них лежит на мне.

— Да хорош уже рыцарствовать, Михалыч, — отмахнулся Князев. — Я оставил Александру замест себя, значит, ее решения были все равно что мои. Выйдите все, мне надо потолковать с комиссаром.

Саша уселась на шаткий деревянный стул.

— Значит, ты привела нас сюда, — сказал Князев, когда они остались вдвоем. — Боевые потери — восемнадцать человек, не считая раненых, которые умерли в пути. И ты полностью потеряла артиллерию и обоз.

— Все так, — Саша сплела пальцы. — Это Аглая спасла полк у моста. Если б она не докричалась до антоновцев, мы все бы там и полегли.

— Мы говорим теперь о том, что ты сделала, не она. Почему ты не приказала идти на прорыв? Вы ведь не могли знать, что на мосту антоновцы и они пропустят вас. Ты обрекла людей на верную смерть. Почему?

Саша на секунду опустила веки, потом посмотрела своему командиру прямо в глаза.

— Моей целью не было сохранить их жизни. Никогда не было. Моя цель — пятьдесят первый полк должен продолжать служить Революции. Своей гибелью послужить, если потребуется. Стать примером для всех, кто пойдет за нами. Солдаты, бросившие раненых товарищей, прорвавшиеся по трупам своих — они Революции уже не нужны. Революция, ради которой идут на все, перестает быть той Революцией, ради которой стоило идти на все. Это мое решение, и я готова держать за него ответ.

Там, под берегом, Саша говорила, что Князев никогда не бросил бы раненых. Но что бы он в самом деле приказал, если б пришлось выбирать — всем погибнуть или только слабым? Саша не знала. Предпочла бы не знать. Белоусов говорил ей, что практики войны сильно отличаются от красивых лозунгов и героических романов.

— Дак теперь мы все будем держать за него ответ, — сказал Князев. — Наказывать тебя я не стану. Нет нужды. Есть вещи похуже расстрела. Ты и сама знаешь: все, что случится здесь с нами дальше — это последствия твоего решения, — Князев откинулся в койке, и Саша чуть выдохнула. — А пока расскажи про этого Антонова и его окружение. Я уже послал к нему сообщить, что приду завтра на их совет. Что он за человек? В самом деле скорее командир, чем атаман?

— Атаман, изо всех сил старающийся быть командиром, — ответила Саша. — В голове каша у него. Экзальтирован несколько. Типичный эсер, поэт-висельник. Пьет, как уж водится… Но за народное дело болеет, и люди идут за ним.

Саша выложила все, что приметила за деятелями из окружения Антонова. Пересказала, что слышала на советах об ожидаемом нападении казаков и планах по противодействию ему. Изложила, что ей удалось понять о ресурсах, которыми Антонов располагает — в том числе о поддерживающих его хлыстах.

— Хлысты — это занятно, — хмыкнул Князев. — У нас на Костромщине много их было, хоть и пытались они не выделяться в те годы. Их послушать — не от мира сего, блаженненькие. А на деле все у них крепко схвачено. И связи торговые, как у любых старообрядцев, и капиталец еще как водится за ними. Есть тайные хлысты среди попов, и даже, по слухам, среди епископов. Поговаривают, сам Распутин, ныне святой мученик, был из ихних. Вот только чего им надобно, тут черт ногу сломит.

Дыхание Князева стало тяжелым. Саша поняла, что он устал.

— Ладно, пойду, коли отпускаешь, — сказала она. — Дело к ночи, а завтра много работы.

— Аглаю пришли ко мне, — сказал Князев. — Пусть доложится… и за семьей своей завтра же человека отправлю. Не дело это, в такое время не знать, где мои и что с ними.

Саша коротко кивнула и пошла к двери.

— Как же вышло, что ты Ваньку не уберегла? — вдруг спросил Князев. Саша потупилась, не зная, что тут ответить. — Как жить теперь станешь, Александра?

— А я с тех пор и не живу, — ответила Саша, не поднимая глаз. — Я работаю.

Отряд шел по краю ржаного поля. Антонов с частью своих командиров возвращался в штаб. Саша встретила его в селе, где была расквартирована часть пятьдесят первого полка. Ну как расквартирована… спрятана, скорее. Казачий полк прибыл на Тамбовщину две недели назад. Командовал им Топилин, носивший звание войскового старшины, однако и казаки, и повстанцы звали его атаманом. Народная армия уничтожила два разъезда и небольшой отряд, но про столкновение с основными силами казаков нечего было и думать. У восставших были люди, винтовки и даже пулеметы, но практически не было боеприпасов. Приходилось отступать, прятаться, уходить дальше в леса, куда конным дороги не было. Вот и теперь держались кромки леса, готовые залечь, едва дозорный сообщит о приближении всадников. Села и небольшие городки, где жили семьи восставших, остались на милость казаков.

Антонов споткнулся о выступающий древесный корень, длинно и грязно выругался. Саша глянула на него с сочувствием, но говорить ничего не стала. Что можно сказать командиру народной армии, которая не способна защитить свой народ?

Задумавшись, Саша задела сапогом несколько колосьев. Зерно с сухим шелестом посыпалось на землю.

— Этот хлеб, он ведь перестоял? — спросила Саша у Антонова. — Его еще можно убрать, спасти?

— Поздно, — хмуро ответил Антонов.

— Но как так вышло, почему зерно пропадает?

— Сенька! — окликнул Антонов своего порученца. — К нам навроде с этого села третьего дня приходил кто-то? Сыщи. Пусть расскажет комиссару, чего тут произошло.

Четверть часа спустя Сенька подвел к Саше молодого еще плечистого мужика. Лицо его трудно было рассмотреть из-за лиловых, начинающих понемногу желтеть следов побоев.

— Да что случилось, то и случилось, — без особой охоты сказал мужик. — Казаки были.

— Это они тебя так избили? — спросила Саша.

— Да если б только так… Саблями они наших рубили. Пуль жалеют на нашего брата.

— Как же ты выжил?

— А так, — мужик задрал рубаху, показывая свежий рубец через весь левый бок. — Промазал казачок, вот как. Много народу положили, по всем и не попадешь. Ну я мертвым прикинулся, сжал зубы, перетерпел. Баба из хлыстов зашила тут уже. Сказала, свезло, никакие кишки не задеты.

— А что ж семья твоя хлеб не убрала?

Мужик равнодушно глянул в светлое небо и ответил без всякого выражения:

— Им уже без надобности тот хлеб.

— Казаки убили их? Господи…

— Ну, казаки… Жену я сам порешил. Пожалел. Мучилась больно, весь живот распороли ей, и не добили даже. А мать… — он осекся. Не хотел продолжать.

— А дом вот этот тоже казаки сожгли? — быстро сменила тему Саша, указывая на еще дымящееся пожарище слева от тропы.

— Этот? Это председателя сельсовета нашего был дом. Его не казаки. Его мы сожгли. Дверь снаружи подперли бревном и запалили. Хороший дом был, и горел хорошо.

— Но почему?

По полю прошел легкий ветерок и воздух наполнился шелестом высыпающегося из колосьев зерна.

— А это председатель казакам показал, с чьих дворов люди в леса поуходили. Списочек аж составил, грамотный был шибко. С нашего двора никто и не бывал в партизанах отродясь, а прост запашка моя старосте больно глянулась. Теперь-то уж все ушли в леса, кто от казаков уберегся.

— А у нас на селе казаки тож с кулака нашего списочек энтот требовали, — вмешался идущий рядом молодой парень. — А он в отказ: так и так, не стану на соседей своих донос клепать. Мне, мол, с ними жить еще. Есаул засмеялся так: а вот и не жить! Шашкой и порешил на месте. Юшки было…

— Наш-то мироед мигом списочек подал, — влез в разговор третий мужик. — Рад, мол, услужить, господа хорошие. Одна нога тут, другая там. Ан не глянулся атаману его списочек. Покрываешь, грит, партизанов-то. И отдал дом его на поток. И то, богатых-то антиреснее грабить, нежели бедноту.

Саша, не отрываясь, смотрела на пересохшие колосья и гибнущее в сырой земле зерно.

Ночь полнилась танцующими огоньками. Иногда они загадочно мерцали в вышине, иногда кружились веселым хороводом совсем рядом. Саша не помнила, как и почему оказалась здесь, возле какого-то бревенчатого сруба у края… наверно, поля. Ночь, ласковая и теплая, сама вела ее, и причин сопротивляться не было.

Впервые за невыносимо долгое время Саша не тревожилась ни о чем. Она и не знала прежде, что выпивка приносит такое облегчение. Первую рюмку пила через силу, как обычно, чтоб не обидеть собравшихся. Антонов знакомил ее со своими товарищами с северных уездов Тамбовщины. Это была важная встреча… Каким-то образом рюмка в ее руках снова стала полной, и опять пришлось пить. А дальше пошло само, и с каждым разом все легче. Саша смутно помнила голос Князева: «Эй, комиссар, тебе не хватит? Ты пить-то умеешь вообще?» Саша не поняла, о чем это. Потом вдруг сделалось душно, срочно захотелось выйти на воздух, и вот она оказалась здесь. Где — здесь? Да какая разница.

Невдалеке — или все же вдалеке? — горел костер, от него доносились нестройные голоса. Люди. Люди — это хорошо. Это забавно. Идти, правда, стало сложно, все постоянно оказывалось не там, где находилось какую-то секунду назад. Но это тоже было забавно. Мерцающие огоньки плясали перед глазами.

— Саша, — знакомый голос. Белоусов. — А ну-ка, посмотрите на меня.

Саша посмотрела куда-то в его сторону. Широко, радостно улыбнулась.

— П-почему, — задала она вдруг показавшийся важным вопрос, — вы в-все время один?

Проигнорировав вопрос, Белоусов взял ее за локоть.

— Грехи мои тяжкие… Я не могу вам позволить здесь разгуливать в таком состоянии. Мы с вами пойдем к колодцу, Саша.

— З-зачем?

— Узнаете…

Идти, даже опираясь на его руку, было непросто.

— Саша, прошу вас, идите уже. Я могу, конечно, взять вас на руки, но моя спинная грыжа мне этого не простит. А зачем вам начальник штаба, согнутый, как столетний дед?

— Меня н-никто никогда не носил на руках, — сообщила Саша.

— Не удивлен. Вы весьма эмансипированы. Даже чересчур. Так, мы пришли, недалеко, слава Богу. Стойте здесь, ближе к колодцу не подходите. Сруб низкий. Еще споткнетесь, чего доброго.

Со скрипом повернулся колодезный ворот.

— Хорошо, добрые люди оставили здесь ковш. А то пришлось бы прямо из ведра. Пейте, Саша.

Саша взяла в руки холодный мокрый берестяной ковш и отпила из него несколько глотков.

— Еще.

— Я н-не хочу больше воды.

— Нужно. До дна.

Саша покладисто выпила все. Белоусов снова наполнил ковш из ведра и вложил ей в руки.

— Но я больше не могу. М-меня же вывернет.

— В этом и смысл. Вы сейчас не понимаете, но вам нельзя оставаться в таком состоянии. Потому пейте воду, иначе мне придется заставить вас.

Это звучало пугающе, и Саша сочла за лучшее продолжить пить. Потом ее в самом деле вырвало.

— Повторите, — сказал Белоусов. Что-то такое было в его тоне, отчего Саша послушалась.

После второго раза стало легче, но и тяжелее одновременно. Саша умылась, прополоскала рот. Прорезалось понимание, что совсем скоро ей станет ужасно стыдно. Хотелось этот момент оттянуть, но он неумолимо приближался.

— Что дальше? — тихо спросила Саша.

— Вы побудете под моим присмотром, пока не придете в себя. Давайте сядем на это бревно, например. Вот так. А теперь вам надо поесть.

Белоусов достал из кармана зачерствевшую краюху хлеба.

— Но это же ваше, — сказала Саша. К еде здесь все относились очень серьезно.

— Не спорьте, — сказал Белоусов. — Если вы не поедите сейчас, то завтра не встанете. Поверьте, я за двадцать лет в армии всякого насмотрелся и стал разбираться в таких делах куда лучше, чем мне хотелось бы. Завтра вы должны быть на ногах.

Саша взяла хлеб, разломила на две части и одну вернула Белоусову. Они ели в молчании, запивая водой из ковша. Ночь постепенно отступала, сдавая позиции рассеянной заре.

Способность осознавать действительность начала возвращаться. Лоб наливался тяжестью, что предвещало скорую головную боль. Отчаянно хотелось продлить состояние безмыслия и безмятежности еще хоть ненадолго. Но пить самогон она бы уже не стала, даже если б ей предложили. Впрочем, кажется, был другой способ.

Она знала, что нравится мужчине, который сидит сейчас рядом с ней. Месмерические техники для этого не требовались, женщины всегда угадывают такие вещи. Вел он себя тактично и сдержанно, никогда не допускал ничего двусмысленного. Но женщину этим не обманешь. Нет, она давно вышла из возраста, когда девушка за каждым задержавшимся на ее фигуре мужским взглядом немедленно прозревает великую любовь и стремление бросить весь мир к ее ногам. Ничего особенного в этом его интересе не было.

Но ведь ей сейчас и не нужно было ничего особенного.

Удивительно, но Белоусов был чисто выбрит… он брился каждый день, всегда, в любых условиях. Саша тряхнула головой, улыбнулась, подалась к нему и потянулась губами к его губам.

Он осторожно взял ее за плечи и мягко отстранил от себя. Отвел от ее лица упавшую на глаза прядь.

— Сашенька, вы даже представить себе не можете, насколько я польщен. Если б вы сделали что-то подобное, находясь в другом состоянии… Однако сейчас ничего в таком духе произойти не может. Вы все еще нетрезвы.

Стало вдруг очень холодно.

— Простите, — тихо сказала Саша. — Вы, должно быть, перестанете меня уважать теперь.

— Нет, отнюдь. Хотя вам и в самом деле нельзя было столько пить, да еще натощак. Поймите, я ведь не морализирую… Князев пьет, и однажды это, возможно, погубит нас всех. Когда-нибудь. Но если станете пить вы, то можете погубить все, что делали всю свою жизнь, в течение какого-то часа. Вы ведь не в Красной армии более. Здесь для ваc недопустимо терять над собой контроль.

Саша уперла локти в колени и спрятала лицо в ладонях.

— Я знаю, что вы через многое прошли, — продолжал Белоусов. — Я видел людей, которые ломались и от меньшего. Но вам не пить теперь нужно. Вам нужно оплакать дорогого человека, которого вы потеряли. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мои жена и дочь погибли во время эпидемии холеры в девятьсот восьмом.

— Господи…

— О таком говорить не принято, но мужчины тоже иногда плачут. И слезы помогают справиться с горем.

— Я хотела бы плакать, прежде это так легко у меня выходило. Но я не могу. Ни плакать, ни смеяться не могу после того, как Ваньку убили из-за меня. Внутри все будто заморожено. И, кажется, теперь всегда будет так.

— Не всегда. На самом деле вы уже начинаете возвращаться к жизни. Вы оказались достаточно сильны для того, чтоб сохранить полк. Значит, сможете и себя сохранить от распада.

— Скажите, Кирилл Михайлович, что вас держит здесь? Не на этом бревне в смысле, а в Красной армии? Вернее, в том, что от нее осталось?

— Стечение обстоятельств, более всего, — Белоусов пожал плечами. — Знаете, Саша, а ведь мы с вами могли оказаться и по разные стороны фронта. Хотя Белое движение всегда было мне отвратительно, причем в равной степени и слабо связанные с реальностью деятели, которые возглавляли его в начале, и циничные прагматики, которые пришли к власти в итоге. И те, и другие могли привести страну разве что в рабство к иностранным державам. Но и большевики нравились мне ничуть не больше. Для вас Россия была лишь плацдармом для развертывания Мировой революции, быстро обернувшейся химерой. Потому когда Князев не смог поладить уже со вторым комиссаром, а белые соблазняли его полковничьей должностью, я без особого волнения ждал, что он решит. Для меня имело значение только то, что в полку я на своем месте. И тогда появились вы. Некомпетентная, невежественная, неопытная. Но при всем том вы, как могли, заботились о людях и уважали их. И со временем я стал надеяться, что не все, возможно, так уж скверно с той силой, которую вы представляете. Постепенно революционная дурь выветрилась бы из буйных головушек, жажда мести угасла бы и разрушенная страна была бы, пусть и большой кровью, отстроена заново. Но теперь не будет и этого.

Он никогда прежде не был так откровенен с ней. Неудивительно, ведь до недавнего времени его положение в полку зависело от того, что она напишет в очередном политдонесении. А теперь ей стало некуда их отправлять.

— Вы не хотели уходить с полком на партизанское положение, Кирилл Михайлович. Что заставило вас изменить решение?

— Признаться, я серьезно колебался. Бунт, партизанщина — это ведь драка из положения лежа. Что бы вы там ни говорили солдатам о том, что восстание будет шириться… я знаю, как работают системы. Нас перемелют в порошок и сметут. А я ведь имел основания рассчитывать на амнистию. Я, разумеется, не герой Великой войны, как Князев, но все же определенные заслуги числятся и за моей скромной персоной. Вышел бы в отставку, преподавал бы тактику каким-нибудь кадетам… и каждый божий день помнил бы, что бросил на произвол судьбы людей, с которыми служил бок о бок все эти годы. Причем именно тогда, когда они нуждались во мне, как никогда прежде. Знаете, Саша, я ведь на редкость далек от всякого рода прекраснодушной романтики. Но в тот момент отчетливо понял, что лучше уж погибнуть на другой день под пулеметным огнем в обреченном отступлении, чем благополучно жить до глубокой старости с таким знанием.

— Без вас я не справилась бы тогда. И теперь не справлюсь. Вот только, кажется, я сейчас все испортила, чертова дура… А ведь говорили же мне — не пей, коли не умеешь. Как мы с вами только станем работать дальше…

— То, что вы теперь переживаете — это похмельный стыд. Обычное дело, с кем не бывает, — улыбка делала лицо Белоусова моложе и вместе с тем добрее. — Но, право же, ничего ужасного вы не совершили. Если вы вдруг захотите вернуться к этому… разговору после, я был бы рад. Но у меня будет одно условие: сперва мы заключим брак.

От неожиданности остатки хмеля улетучились из головы.

— Это что, предложение? — спросила Саша.

— Ну да, — он снова улыбнулся. — В других обстоятельствах я бы не решился. Все же я много старше вас, мне перевалило за сорок. И моя ординарная карьера достигла своего потолка, в то время как ваша могла бы быть на взлете. Хотя, как знать, быть может, теперь как раз благоприятное время для таких карьер, как ваша. Но вы сейчас уязвимы, неуравновешенны и нуждаетесь в поддержке, которую я мог бы вам предложить.

— Есть много причин, по которым мне нужны вы, — сказала Саша. — Но я не вижу ни одной причины, по которой вам была бы нужна я. От меня не выйдет ничего, кроме тревог и неприятностей.

— Я знаю, что вы такое, Сашенька. И, право же, слишком давно живу на свете для того, чтоб надеяться изменить другого человека. Но мне нужно быть нужным.

Оказалось, что сведения о регистрации брака полагается вносить в личные карточки воинского учета, которые, как и все полковое имущество, были утрачены при отступлении. Так что формальную часть пропустили. Они заключили брак по древнейшему из известных человечеству обычаев: объявили себя мужем и женой в присутствии всех случившихся рядом свидетелей. Сашу мучило похмелье, но переносить эту короткую процедуру она не стала — боялась потерять решимость.

Их поздравляли, но никто особо не удивился. Они давно и слаженно работали вместе, и ничего не могло быть естественнее, чем продолжение этого сотрудничества в частной жизни. «Я уж думал, вы никогда не догадаетесь», — сказал Князев. Аглая скривила губы и хмыкнула. Они с Сашей так и не примирились и рядом, как прежде, больше не спали, а ночи становились все холоднее. Что ж, хотя бы это для Саши не будет больше проблемой.

Праздновать было некогда, дарить нечего. К вечеру, однако, солдаты поднесли Саше кисет, наполненный табаком почти на две трети. Крошки табака были разномастные. Судя по примешавшемуся к ним мусору, собирали подарок, выворачивая карманы.

Для ночевки молодоженам выделили отдельный небольшой сеновал — невиданная роскошь в условиях, когда люди спали бок о бок, в душной тесноте.

Сено было совсем свежее, оно еще пахло разнотравьем. Обычно Саша любила этот запах, но сейчас в нем было что-то удушающее. Между сеном и крутым скатом крыши пространства оставалось слишком мало. Ночь выдалась лунная и ветреная, из-за быстро бегущих облаков помещение полнилось причудливыми тенями.

Саша не чувствовала ничего, кроме смертельной усталости. Впрочем, она давно уже ничего другого не чувствовала — пьяная эйфория не в счет. Сегодня она дала некоторые обещания человеку, которого глубоко уважала. Потому она потянулась к нему — и замерла.

Под ее левым плечом, прикрытый тонким слоем сена, находился посторонний предмет. Округлая форма, обтекаемый контур…

— Не двигайтесь, — резко сказала Саша. — Здесь граната.

Кто, кто мог ненавидеть ее настолько, чтоб положить ей в постель гранату в ее первую брачную ночь?

Много кто мог.

— Не бойтесь, Саша, — сказал Белоусов подчеркнуто спокойно. — Тикания мы не слышим, следовательно, это не взрывное устройство замедленного действия. Таким образом, причин спешить у нас нет. Где-то здесь должна быть растяжка. Раз мы не задели ее до сих пор, значит, вполне можем не задеть и в дальнейшем. Как вы, Саша?

— Нормально, — голос дрогнул. — Только сердце бьется так, что, кажется, граната взорвется из-за этого стука.

— Это естественная реакция. Мы можем подождать минуту, пока вы успокоитесь — если вы сможете не двигаться, даже не переносить вес. Сами по себе, пока не выдернута чека, гранаты не взрываются.

— Я спокойна, — Саша наконец перестала хватать ртом воздух.

— Вы отлично держитесь, Саша. Теперь медленно поднимите левую руку. Если почувствуете хоть какое-то препятствие — сразу же замирайте. Теперь так же плавно повернитесь на правый бок, спиной ко мне. Вот так, превосходно. Не двигайтесь больше. Сейчас я посмотрю, что там. Не волнуйтесь, я имел дело с такими ловушками. Если я наткнусь на растяжку, то сразу почувствую.

Он сдвинул верхний слой сена.

— Саша, это не граната, — голос Белоусова изменился, нарочитое спокойствие исчезло. Саша по его интонации поняла, что он улыбается. — Это куриное яйцо. Вот, посмотрите.

Саша уставилась на крупное белое яйцо так, словно впервые увидела подобный предмет. Осторожно взяла его в руки.

— Однако вы не раздавили его, — сказал Белоусов. — То есть зачет по саперному делу, можно сказать, сдали, хоть и не в самый для этого подходящий момент жизни.

— Но откуда здесь яйцо? — спросила Саша. — Это ж сеновал, а не курятник. Сюда и человеку-то непросто забраться, а, как известно, курица — не птица. И пометом совсем не пахнет.

— Полагаю, нам его подложили нарочно. Народный обычай. Добрая женщина, которой принадлежит этот дом, сокрушалась, что мы с вами пренебрегли всеми свадебными традициями. В крестьянской среде к их соблюдению относятся чрезвычайно серьезно. Видимо, эта милая дама решила выполнить хоть что-то из положенного, раз уж сами мы, оторванные от корней горожане, не способны на то.

— Но как странно, яйцо в постель… Ведь мы бы просто раздавили его, если б я не чувствовала себя постоянно человеком, которого многие хотят убить.

— По всей видимости, его и полагалось раздавить. Это символ плодородия, что-нибудь в таком духе.

Саша засмеялась.

— Представляете, каково оно, — говорила она сквозь смех. — Вот первая брачная ночь у людей… они волнуются, это же, по идее, первый раз, мало ли чего… а тут раз — и оба в яйце… все в яйце!

От смеха Саша упала на спину в сено, едва не выронив доставившее столько переживаний яйцо.

Она смеялась впервые после Тыринской Слободы. Чудовищное напряжение последних дней, страх провала, невыносимая ответственность — все это сейчас отпустило ее. Кажется, лед внутри начал наконец таять.

— Яйцо — это ведь подарок? — спросила Саша, отсмеявшись.

— Подарок. Не нам, допустим, а скорее духам-покровителям этого места… Но определенно не предполагается, что мы его вернем.

Саша осторожно очистила яйцо с острого конца. Выбрала в сене стебель попрочнее, перемешала желток с белком. Отпила половину и протянула яйцо мужу.

— Да, кстати, насчет плодородия, — вспомнила Саша. — Наверно, раньше надо было сказать это. Но вы ведь понимаете, что детей у меня… у нас быть не должно.

— Разумеется, я знаю. Об этом не беспокойтесь.

Возможно, в будущем, хотела было добавить Саша. Когда-то она надеялась, что однажды у нее будут дети от доброго и честного человека, которого она уважала бы. Такого, как тот, что был сейчас рядом с ней.

Врать она не стала. Оба они знали, что будущего у них нет. Да и черт бы с ним. У них было настоящее. Среди войны и отчаяния, среди горя и зла они оба были живы, и у них была целая ночь, чтоб дать друг другу это почувствовать.

Бесценное время не стоило больше тратить на разговоры.

Они и не тратили.

— Александра, здравствуйте!

— День добрый, — машинально ответила Саша и в ту же секунду узнала голос. Вздрогнула и обернулась, в движении выхватывая и снимая с предохранителя маузер.

Вершинин стоял в десяти шагах от нее. Он широко улыбался, будто повстречал доброго приятеля после долгой разлуки. Руки держал перед собой открытыми ладонями вперед.

Место для встречи он выбрал идеально. До ближайшего часового — пара сотен саженей, и вокруг лес. Если она закричит, ее не услышат. Но как он прознал, что она окажется на этой лесной тропе, между селом, где стояла часть ее полка, и деревенькой, где размещался временный штаб? Князев и Белоусов настаивали, что она не должна ходить без охраны, но она обыкновенно пренебрегала этим.

Первым делом она заметила кобуру у него на поясе.

— Очень медленно, — сказала Саша, — расстегните ремень и бросьте его вперед, мне под ноги.

— Вы ведь понимаете, что имей я намерение вас застрелить, здороваться я не стал бы? — уточнил Вершинин, однако приказ ее выполнил. — У меня еще нож в кармане галифе. И кортик во френче, в потайной петле. Вам как удобнее, чтоб я сейчас их отдал или позже?

Ситуация становилась нелепой, но снова ставить маузер на предохранитель Саша не спешила.

— Позже, — процедила она сквозь зубы. — Как вы меня нашли?

— Вы ведь сами видели, как деньги открывают не хуже ключа любые двери. Так вот, распутать лесные тропы они помогают точно так же. Что ж вы так пистолет сжимаете, еще выстрелите куда-нибудь… Вам не нужно меня бояться, Александра. Я пришел как друг.

— Друг? — вскинулась Саша. — Ну, знаете. Я как-то иначе себе представляю дружбу. По вашему приказу меня пытали до полусмерти. А потом вы меня продали.

— Зачем вы рассказываете эту историю вот так, — поморщился Вершинин. — Можно же представить вещи в ином свете. Я сохранил вас живой и существенно более целой, чем должен был. А потом, рискуя собственной драгоценной шкурой, спас от участи, худшей чем смерть, и доставил в место, оказавшееся для вас совершенно безопасным в конечном итоге.

— Вон оно как, — усмехнулась Саша. — Ладно, черт с ним, с нашим общим не особо-то героическим прошлым. Сейчас вам чего надо? Вы здесь как представитель контрразведки?

— Я более не служу в контрразведке. Я ведь многим рискнул в той нашей маленькой афере — и просчитался. Уверен был, что ваш полковник просто решил от вас отделаться. Не понимал только, отчего таким жестоким способом. Жалел вас, грешным делом. А жалеть-то мне следовало себя! ОГП вцепилась в историю вашего исчезновения, как бульдог. Полетели головушки. Сам я едва успел смотать удочки и понес значительный ущерб. Но это мои проблемы, не ваши. Для вас имеет значение, что я действительно здесь как друг. Потому что другом вам сейчас будет всякий, кто поможет вам решить проблемы со снабжением. Я знаю два слова, которые заставят биться быстрее ваше революционное сердечко: русский трехлинейный.

— Да, нам пригодились бы винтовочные патроны, — сказала Саша насколько могла небрежно. Вершинин попал в яблочко, пустые патронные ящики уже снились ей. — Но вы-то с чего вдруг воспылали желанием помочь делу революции?

— Тут дело в специфических особенностях военной логистики… Александра, мне всегда приятно вас видеть, но непременно ли мы должны беседовать вот так, на ногах? Вам обязательно держать меня под прицелом?

— Именно так.

— Как вам будет угодно. Желание дамы — закон. Смотрите, я держу руки на виду — только б вы не волновались. Но, право же, я не представляю для вас никакой опасности. Проделать весь этот путь, только чтоб вас убить… не обижайтесь, но за вашу смерть никто не заплатит суммы, которая окупила бы такие затраты.

— Не заговаривайте мне зубы. Что там с логистикой?

— С военных складов относительно несложно списать массу полезных вещей, — объяснил Вершинин. — Особенно пока идут боевые действия. Ну, вы знаете, все горит, взрывается, постоянно переходит из рук в руки. Подходящая обстановка для того, чтоб списывать любого рода ресурсы и перемещать на, скажем так, неофициальное хранение. Сложности начинаются на стадии сбыта. Спрос, разумеется, есть. Пока живы такие люди, как вы, спрос на боеприпасы и снаряжение будет стабильным. Вот только, к глубокому моему сожалению, не весь этот спрос платежеспособен. А у вас есть связи. Потому, что бы ни происходило между нами в прошлом, теперь мы нужны друг другу.

Саша постаралась припомнить, о чем они с Вершининым говорили в Рязани. В тот момент, конечно, ее больше интересовало, как избавиться от его общества, чем как извлечь из него выгоду. Что она тогда поняла — Вершинин сильнее, быстрее и, самое опасное, умнее ее. Саша понадежнее перехватила маузер.

— После взятия Петрограда мы не досчитались некоторых из хранившихся в казне ценностей, — напомнил Вершинин. — Расследование показало, что многие из них были изъяты по распоряжению ПетроЧК. Добраться до этих вещей ни ОГП, ни контрразведке не удалось до сих пор.

— И вы полагаете, я сделаю то, чего не смогла вся королевская конница и вся королевская рать?

— У меня есть одна большевистская явка, — сказал Вершинин. — Надеюсь, ваши бывшие коллеги до сих пор не считают ее проваленной. Она грамотно устроена, это весьма людное общественное место. Если там засветится человек, которого узнают в лицо — с ним могут попытаться выйти на контакт. Для этого вы мне и нужны.

Саша кивнула. В его словах был резон. Вот только даже если большевики и располагали царским золотом, она-то теперь вряд ли могла считаться большевичкой. Восстание хоть и объявлено общим, по существу оставалось крестьянским, то есть анархистским и эсеровским. Присоединившиеся к восстанию части РККА с точки зрения большевиков скорее всего стали перебежчиками. И то, что у РККА больше не было командования, сути вопроса не меняло.

Однако стоять дальше вот так, держа Вершинина под прицелом, было как-то уже совсем глупо.

— Мне надо обдумать это, — сказала Саша. — Подождете в штабе. Там есть превосходный подвал, меня тоже в нем первое время держали. Место намоленное.

— Хозяйка — барыня, — улыбнулся Вершинин. — Я прибыл верхом. Мой конь привязан вот в той роще. Его зовут Робеспьер, я надеюсь въехать в свое персональное лучшее будущее, оседлав Робеспьера. Овес для него в седельной сумке — я знал, куда еду. Там же вы найдете пачку папирос — это лично вам, подарок. Эх, надеюсь, ваши люди не сожрут благородное животное прежде, чем вы разрешите наш вопрос.

— Ты что же это, веришь контрразведчику на слово, комиссар? — спросил Антонов, прищурившись.

— Ему не верю ни на грош, — вздохнула Саша. — А вот в его любовь к золоту верю вполне. Лично видела, как он ради денег из кожи вон лезет.

— Дак это золото и впрямь есть у твоих большевиков? — хмыкнул Князев. — И они вот так за здорово живешь его отдадут?

— Оставшись здесь, мы этого не узнаем, — ответила Саша.

Они, как часто в последние дни, совещались втроем в маленькой, зимней части штабной избы. Стало смеркаться. Саша зажгла две свечи в чугунном подсвечнике и снова села на лавку по левую руку от Князева.

— А ежели этот контрразведчик без затей сдаст тебя в ОГП? — спросил Князев. — Это куда как более простой способ получить золото.

— Да, но нет. Кажется, у ОГП нет причин платить за меня столько, чтоб это оправдало затраты и риски Вершинина. Ну, что я им расскажу? Что мы тут с хлеба на квас перебиваемся? Тоже мне, военная тайна. А Вершинин же кому-то заплатил, чтоб меня разыскать, узнать про мои передвижения и так эффектно передо мной появиться. Как черт из табакерки. И с каким удовольствием его здесь порешат, ему известно. Значит, он полагает, что игра стоит свеч.

— Только вот мы не знаем, что там у них за игра, — не унимался Князев. — Смотри, Александра, как бы тебе заместо игрока не сделаться ставкой. Вдруг полковник твой довольно заплатил, чтоб тебя вернуть?

— Нет, — ответила Саша. — Этого нет.

— Да почем ты знаешь?

— Чуйка у меня на него. Не нужна я ему больше.

Он такой же твой полковник, как и мой, хотела сказать Саша, но сдержалась. Она-то с Щербатовым всего лишь переспала, а Князев воевал с ним бок о бок полтора года. И вот что началось — «твой полковник».

— Какой еще полковник? — встрял Антонов. Саша и Князев переглянулись.

— Дело прошлое, — ответил Князев за обоих. — Кто старое помянет, тому глаз вон. Но не нравится это мне.

У Саши оставалось две папиросы из привезенной Вершининым пачки — прочее она успела раздать. По крайней мере насчет папирос он не обманул — первый сорт с фильтром, пачка плотного цветного картона, она и до войны-то нечасто могла такие себе позволить. Одну папиросу закурила сама, другую отдала Князеву, ему давно уже нечем было набивать свою трубку.

— Да полно тебе, Федя, — улыбнулся Антонов. — Сашка — целый комиссар и сама может решать свою судьбу. Считает нужным ехать — пусть едет. Патроны нам нужны до смерти, мы ничего не можем без них. Меня другое беспокоит. Чего большевики с нас потребуют за свое золото? Я знаю эту породу, они снега зимой не дадут за так.

— Я сама большевичка, между прочим, — вскинулась Саша. — Нет, ну мы можем тут сидеть и лелеять старые обиды. Это сколько угодно. Дождемся, пока нас, безоружных, возьмут голыми руками. А можем вместе с другими революционерами искать способы борьбы с общим врагом…

— Да угомонись ты, — махнул рукой Князев. — Чую, нечисто тут что-то. А все ж не в том мы положении, чтоб харчами перебирать.

— Без боеприпаса много не навоюешь, — согласился Антонов. — Неволить не станем, Сашка, но коли готова, так езжай. Вдруг что выгорит.

Саша переводила взгляд с одного мужчины на другого. С самого начала она опасалась, что они не поладят между собой, очень уж разными они были людьми. Антонов — прирожденный бунтарь и профессиональный революционер. Он был не чужд рисовки, позерства даже. Одевался, сколько это было возможно в полевых условиях, щегольски, держал себя с некоторой лихостью. Даже с друзьями говорил задиристо, словно подначивая. Образован он был поверхностно, нахватался знаний скорее в эсеровских кругах, чем в реальном училище, которого так и не окончил; однако обладал живым и острым умом. Была в нем при этом глубокая и подлинная боль за народ, потому тамбовские мужики охотно держали его за своего. Антонов не выглядел простым, и все же был прост.

Князев, напротив, простым выглядел, но отнюдь не был. Саша плотно работала с ним полгода и то не все в нем могла понять и предугадать. Обширные познания в военном деле, которые он получил в основном самостоятельно, сочетались в Князеве с феноменальной интуицией, что позволяло ему противостоять полководцам с самым блестящим образованием. Он не умел нравиться людям, но умел вызывать у них преданность.

Между собой командиры сошлись гораздо быстрее и проще, чем Саша опасалась. Антонов знал, как вести за собой людей, а Князев — на что. Как нечто само собой разумеющееся они постановили, что восстание должно любой ценой распространяться, захватывать транспортные узлы и целью своей иметь сам Тамбов, чтоб с этого плацдарма перекинуться на соседние губернии. У Антонова и прежде была такая идея, но только Князев превратил ее в план.

Оба они были не дураки выпить, что, похоже, помогало им понимать друг друга.

Теперь Сашу в Князеве тревожило другое. Он ни разу не пожаловался, но по многим едва различимым признакам Саша понимала, что увечье глубоко уязвляет его. Прежде, несмотря на грузность, он легко и быстро двигался, теперь же то и дело замирал на секунду — его тело потеряло привычное равновесие. Иногда Саша замечала, как он машинально пытается двинуть левой рукой, и всякий раз что-то сжималось внутри нее. Она старалась держаться рядом, стать ему вместо утраченной руки. Левый рукав его гимнастерки она зашила сама — криво и косо, но как уж сумела.

— Может, не след тебе все же уезжать, Александра, — сказал Князев медленно, с необычной для него неуверенностью. Он скорее умер бы, чем прямо сказал бы, что она нужна ему.

Саша обрадовалась. Ехать куда-то с Вершининым и становиться пешкой в его мутной игре не хотелось чудовищно. А вот прикончила его она бы с удовольствием — иссеченную спину до сих пор простреливало болью при любом неловком движении. Не говоря уж о том, что она только что вышла замуж, хоть это и не должно иметь решающего значения в делах революции… Но раз Князев просит ее остаться, она, разумеется, останется.

«Твое место за плечом кого-то более сильного. Собственной истории у тебя нет», — говорила ей Матрона. Саша поморщилась. Почему она вообще до сих пор помнит эти слова? Что может полоумная сектантка понимать в их армейских делах? Ведь цель Саши с самого прибытия в пятьдесят первый полк в том и состояла, чтоб встать за плечом у Князева. И вот, теперь она нужна ему, как никогда прежде. Разве это не хорошо?

Да, но нет.

Оба они, Князев и Саша, значат теперь для революции больше, чем раньше. Следовательно, они должны становиться сильнее. Видимо, для этого им надо сделаться независимыми друг от друга. Так будет лучше для общего дела — и для каждого из них.

— Я поеду, — сказала Саша. Голос отчего-то стал хриплым, и она откашлялась. — Попробую достать золото и прислать боеприпасы. А там, глядишь, и прочее, что нам нужно.

— Как связь держать станем? — сразу перешел на деловой тон Князев. — Ну вот раздобудешь ты золото, отдашь Вершинину этому — и как узнаешь, что мы получили взамен? Связных не сможем к тебе прислать, без документов они до Петрограда не доберутся.

— Почтовое сообщение работает, — сказала Саша. — Пишите мне на почтамт до востребования. Хоть в этом успехи Нового порядка играют нам на руку.

— Письма и при царе вскрывали в черных кабинетах, — сказал Антонов. — Теперь, вестимо, и вовсе ни одного не пропускают.

— Значит, будем шифровать, — сказал Князев. — Александра, иди к Аглае. Попроси, чтоб показала тебе шифр, какой успеешь выучить.

— Что зашифровано, то может быть и расшифровано, — пожала плечами Саша. — Но, кажется, нет другого выхода… Осталась у нас бумага?

— Была вроде, — Антонов достал из-под лавки неряшливую пачку разномастных документов, стал рыться в ней. — Черт, все исписано. Оставались же еще чистые тетрадные листы, точно помню! Наташка, дуреха, извела, что ли, под свои святые письма…

Антонов души не чаял в молодой жене, и все же слегка стыдился перед товарищами ее простодушия.

Саша подняла вверх указательный палец:

— Святые письма! То, что нам надо.

Святые письма — суеверная традиция, в которой участвовали тысячи, может, уже десятки тысяч людей по всей России. Письма сообщали о своем чудесном происхождении и сулили невиданную удачу всякому, кто перепишет их и разошлет знакомым или посторонним людям. Тем же, кто откажется их распространять, письма грозили всяческими бедами. Саша знавала даже образованных людей, на которых это действовало и они старательно переписывали текст. Среди грамотных крестьян, мещан и солдат святые письма гуляли повсеместно.

— Святое письмо может найтись у любого, никаких подозрений оно не вызовет, — пояснила Саша. — Даже если на почте его вскроют, особо вчитываться в текст не станут. А главное, там есть содержательная часть, которую можно записывать как угодно, оно все время разная. Такой-то праведник переписал письмо столько-то раз и вышло ему такое-то счастье. Любые имена и числа можно вставлять. Так будем связь держать!

— Дело, — одобрил Князев. — До почтампта в Моршанске наши уж как-нибудь доберутся. Ступай теперь к Кирилл Михалычу, обсудишь с ним, чего нам прежде всего надобно.

— Мы имеем в виду, — ухмыльнулся Антонов, — потребности полка тоже не забудь с ним обсудить, молодая жена.

— А я вот вас содержал в куда как лучших условиях, — сказал Вершинин, с неудовольствием оглядывая подвал.

— Не гундите, — ответила Саша. — Вас по крайности не бьют. И это не оттого, что ни у кого тут руки не чешутся. Хотели оказаться ближе к народу — привыкайте к земле. Вот, принесла вам ваше одеяло, чтоб вы не околели совсем. А это ужин. Не кривитесь, у нас все так едят.

Саша разобрала седельные сумки Вершинина. С завистью оглядела его легкие, удобные, качественные вещи. Все они хранились в обитом кожей и окованном по краям жестью деревянном сундучке со множеством отделений — дорожном погребце. Там компактно размещались посуда столовая и для приготовления пищи, предметы личной гигиены, письменные принадлежности. Имелся даже самовар на четыре стакана, который можно было растопить от нескольких щепок. Но самое ценное — кольт и полсотни патронов к нему. Оружие в превосходном состоянии, хоть и видно, что пристрелянное. Саша подумала, что неплохо бы расстрелять Вершинина из его же пистолета, чтоб привыкнуть к нему, не тратя патронов понапрасну; однако отбросила эту мысль как мелочную и несообразную моменту.

— Я тронут вашей заботой, Александра, — Вершинин отставил в сторону миску с жидкой просяной кашей. — Но все же хотел бы ответа по существу. Принимаете ли вы мое предложение? Золото в обмен на боеприпасы и снаряжение? Мы работаем?

— Я не решила, — Саша пожала плечами. — Мои товарищи полагают, что вы просто сдадите меня за малую мзду в Охрану государственного порядка…

— Ваши друзья так трогательно о вас заботятся, — Вершинин широко улыбнулся, в один шаг пересек разделяющее их пространство. Он сделал какое-то очень быстрое движение — и Саша прежде, чем успела что-то понять, оказалась в его захвате. Ее руки заломлены за спину, его ладонь плотно закрывает ей рот.

Саша попыталась высвободиться, ударить его каблуком в голень, затылком в лицо…

— Нет, не выйдет, — мягко сказал Вершинин ей на ухо. — И не вышло бы. Да и времени на эти жалкие попытки я бы вам не оставил. Оглушил бы, ударив по голове… да вот хотя бы вашим же маузером. Вы ведь не можете до него дотянуться. А я — с легкостью. Вообще вы меня, конечно, оскорбляете, входя сюда вот так, с маузером за поясом… Бить по голове я не буду, это не самое сильное ваше место, Александра. Но попробуйте все же применить голову и понять, что если б я имел такое намерение, то проделал бы все это там, где вас и поджидал. Вы бы даже понять ничего не успели. Ваши караулы — дрянь, вас хватились бы, когда вы уже рыдали бы в ОГП, умоляя следователя выслушать все, что вам известно. Если б мне заплатили, я сдал бы вас. Без разницы, живой или мертвой. Но для моих целей вы мне нужны свободной. И думающей головой, хоть вы, фанатики, этого и не любите. Через полминуты я вас отпущу. Если станете кричать или стрелять, значит, я фатально ошибся в вас и поставил не на ту лошадь, сам виноват.

Саша рухнула на земляной пол, когда Вершинин ее выпустил.

— Да черт бы вас побрал, Вершинин, — отрывисто говорила она, пытаясь отдышаться. — Почему вы меня хватаете при каждой встрече? Может, какие-то вытесненные желания так реализуете, нет? Почему нельзя было сказать все то же самое без насилия?

Вершинин сел на пол рядом с ней.

— Нельзя было, — ответил он без своей обычной веселости. — Люди с вашим жизненным опытом понимают только язык насилия.

— Да чтоб вам пусто было, — Саша выдохнула и успокоилась. Вершинин никак ей не навредил, даже особо не причинил боли. — Давайте сперва договоримся о важном. На берегу.

— Вот это дело, — оживился Вершинин. — Сколько?

— В смысле, сколько? — не поняла Саша. — А, вы про деньги… Нет, я о важном. Я хочу, чтоб вы все время были со мной честны и открыты во всем, что касается наших общих дел. Не использовали меня втемную.

Вершинин забарабанил пальцами по полу рядом с собой. Саша заметила, что золотые перстни он больше не носит.

— Это чересчур наивно даже для вас, — сказал он после небольшой паузы. — Давайте я объясню все как есть. На берегу. Буду честен настолько, насколько это возможно. Работать станем так: я не интересуюсь, где и каким образом вы достанете золото. Вы не интересуетесь источниками моих поставок.

— То есть все же игра втемную?

— Мне это удивление непонятно. Вас ведь допрашивали в ОГП. Кому как не вам знать, что противостоять их средствам невозможно. Теперь они это называют протоколами. Под зеленым протоколом люди просто отвечают правду на все прямо заданные вопросы и, вроде бы, особо не меняются после. Но есть и красный протокол — человек рассказывает сам все, что имеет отношение к делу. Даже то, что забыл, то, о чем только смутно догадывается; полностью, ясно, по существу и с чрезвычайной охотой. После превращается в безмозглую куклу.

— Протоколы, — поморщилась Саша. — Новый порядок и сам ад превратит в придаток бюрократической машины… Но должны же быть способы противостоять этому.

— Избавьте меня от вашего месмеризма. В эти игры я не играю. Я не стану рисковать своими деловыми контактами только для того, чтоб вы чувствовали себя лучше. Так что нет, вы не будете знать, кому уйдет ваше золото. Но будете знать, что за него получите. И еще одно. Мы будем много торговаться. Собственно, это основное, чем мы с вами станем заниматься. Но расторжением сделки вы меня шантажировать не будете. Никогда. Вы ведь уже знали, что уедете со мной, когда вошли сейчас в эту дверь. Это сразу было ясно, вы совсем не умеете блефовать. Вы пытались на меня надавить. Не делайте так больше. Мы в этом предприятии вместе — с этой минуты и до его завершения, каким бы это завершение ни оказалось.

Каким бы завершение ни оказалось… Но что будет, если она не сможет достать ему золото? Он сдаст ее в ОГП? Нет, это опасно для него же — она будет слишком много знать о его делишках. Скорее просто убьет, чтоб она с гарантией никому уже ничего не рассказала.

— Что мы станем делать, если получить золото не удастся?

Вершинин тихо засмеялся:

— Александра, ну научитесь хоть немного владеть лицом. На нем сейчас все ваши мысли о моем коварстве читаются, как в открытой книге. Да, я не рисовался, когда говорил, что мне глубоко безразлична ваша судьба. Но в деловом партнерстве есть определенные правила. Я не предаю своих партнеров, если они не предают меня первыми. Это вредно для деловой репутации. Потому, если мы поймем, что вы сделали все, что только было в ваших силах, но свою часть сделки выполнить не можете — мы мирно разойдемся. Я выплачу вам три сотни новых рублей за беспокойство. Этого не хватит, чтоб обмундировать вашу жакерию, — Вершинин кивнул куда-то за крохотное окно под самым потолком. — Однако себе шубку справить сможете. Все расходы по поддержанию легенды — на мне. Разделить бы, по-хорошему, но что с вас возьмешь, вы тут с пуговки на петельку перебиваетесь… придется в вас инвестировать. Купленные вам вещи при любом раскладе останутся у вас. Хоть на женщину станете похожи. А изображать нам предстоит не самых бедных людей. Я стану удачливым коммерсантом, а вам придется побыть моей сестрой.

— «Там, в краю далеком, я буду тебе сестрой», — засмеялась Саша. — По рукам.

Рука Вершинина оказалась теплее ее руки, пожатие — жестким.

— Выезжаем на рассвете послезавтра, — сказала Саша. — Как мы доберемся до Петрограда?

— Через Моршанск. Оттуда ходят поезда до Москвы, а из Москвы уже легко попасть в Петроград. До Моршанска день конного пути или два дня пешего. Скажите, Александра, неужто вы намерены держать меня в этом сыром подвале весь завтрашний день?

Саша усмехнулась.

— Этот подвал защищает не кого-либо от вас, а, собственно, вас. Я скажу, что будет, если вас выпустить. Вы отойдете по нужде и случайно напоретесь на штык. Раз пятнадцать. А потом утонете в выгребной яме. У многих тут накопились счета к контрразведке. Вы неплохо потрудились для этого.

Саша весь день учила наизусть список вещей первой необходимости. Сперва задача не выглядела сложной — у полка не было ничего, а нуждался он во всем. Но на самом деле что-то было необходимо критически, а что-то — просто необходимо.

Делать записи Саша не стала. Не хватало только приличной даме, в которую ей придется на время перевоплотиться, попасться с перечнем оружия и патронов в сумочке. Хотя, учитывая допросные протоколы ОГП, она могла бы с таким же успехом иметь при себе отпечатанные на ремингтоне списки. Но Саша надеялась, что до этого не дойдет.

— Удовлетворительно, — сказал наконец Белоусов, выслушав все, что она запомнила. — В конце концов, за полгода в армии ты кое-как выучила, что к чему. Довольно с тебя на сегодня. Время позднее. Устала?

Наутро после заключения брака они все-таки перешли на «ты».

— Еще бы. Хорошо хоть вещи собирать не надо, у меня ничего нет, — Саша подошла к мужу, обняла его, спрятала лицо у него на груди. — Кроме тебя, у меня в целом мире ничего нет.

Его рука у нее на спине замерла, коснувшись шрамов. Два из них — почти вертикальные, самые глубокие — до сих пор ощущались даже сквозь плотную ткань гимнастерки.

— Насколько же отвратительно, — сказал Белоусов, — что ты обязана ехать с этим человеком.

— Я страшно не хочу, — отозвалась Саша. — Это его обаяние, оно меня не обманывает. Я помню, сколько наших ребят он убил или замучил до смерти. Но я не могу не ехать, — она подняла на мужа красные от недосыпа глаза. — Я ведь расстреляла мальчика за то, что он украл курицу. А то, что я могу привезти — это стоит всех куриц на всей Тамбовщине. Я не имею права упускать такую возможность из-за страха или брезгливости.

— Тут не в брезгливости дело, — сказал Белоусов. — Дело в том, что этот человек опытнее, жестче и, не обижайся, умнее, чем ты. Он играючи может манипулировать тобой в своих интересах, которых мы даже не понимаем. Золото ему, разумеется, нужно, но не обманывайся: оно может оказаться не единственной его целью. Неизвестно, на кого он в действительности работает…

— Я знаю все, знаю. Я бы так хотела обещать тебе, что обязательно вернусь. И чтоб ты мне обещал, что дождешься меня… живым.

— Если б мы были героями чувствительного романа, — сказал Белоусов, — нам таких вещей нельзя было бы произносить ни в коем случае. В романах после такого не возвращаются либо не дожидаются.

Саша глянула на циферблат «Танка». До рассвета оставалось четыре часа.

— Мы можем обмануть судьбу, — улыбнулась она, — и заняться тем, о чем в романах не пишут.

— Ты не знаешь нынешних романов! В них пишут об этом даже более, чем о чем-либо другом.

— В романах, которые люблю я, ни о чем таком не пишут. Эта часть жизни героев не принадлежит читателю!

— А вот если б вы достали себе коня, мы бы еще вчера были в Моршанске, — недовольно сказал Вершинин. — Сейчас ехали бы в Петроград вторым классом вместо того, чтоб наблюдать эти чертовы красоты среднерусской природы. Спали бы под крышей, а не под ливнем. До чего вы довели вверенную вам часть! Ни одной лошади. И у крестьян ее реквизировать вам вдруг какие-то принципы не позволяют. Позорище, а не полковой комиссар.

Саша ответила только раздраженным взглядом исподлобья. Огрызаться ей надоело еще вчера. Она следила за дыханием, стараясь не терять темп. Промокшая за ночь одежда стала тяжелой. Чтоб сберечь силы Робеспьера, ехали на нем по два часа каждый. Саша скверно держалась в седле и не всегда сразу ладила с незнакомыми лошадьми, но этот каурый орловской рысак с белым пятном во лбу оказался если не умнее, то всяко покладистее нее.

Теперь была очередь Саши идти пешком, и всего за какой-то час она почти выдохлась. Однако то, что Вершинин не пытался джентльменствовать, а честно делил поровну и время в седле, и ночной караул, Саше нравилось.

— Повторите свою биографию, — сказал Вершинин. Слушаться его не хотелось, но он был прав: к завтрашнему дню легенду следовало знать как «Отче наш».

— Сирина Александра Степановна, — вспомнила Саша. — Родилась в Сызрани четырнадцатого февраля девяностого года. Мещанка. Окончила Сызранскую женскую гимназию. Шесть лет прослужила учительницей в начальной школе. В пятнадцатом году переехала в Петроград к брату Сирину Николаю Степановичу, торговому представителю фирмы «Улисс»… фантазией наши покойные родители не отличались, я смотрю… я б, может, предпочла быть какой-нибудь Ариадной или, на худой конец, Федрой.

— Я не доверяю вашим рефлексам. Вы реагируете на свое имя машинально, как и большинство людей. Имя Александра широко распространено в мещанской среде. Назовите наших родителей, — сказал Вершинин.

Саша назвала их имена и даты жизни, ошибившись только в девичьей фамилии матери. Вершинин недовольно нахмурился.

За болтовней они не забывали смотреть по сторонам, особенно с тех пор, как покинули леса и выехали на открытую местность, перемежаемую редкими рощами. Саша то и дело щурилась — после того, как ее взяли в плен, оглушив ударом по голове, у нее стало портиться зрение. Кругом, сколько хватало глаз, тянулись поля. Рожь и овес были сжаты — страда завершилась. Поля покрыты стерней, где еще золотистой, где уже сереющей. День выдался пасмурный. Ночью прошел дождь, путники промокли до нитки и теперь мерзли под гуляющим по полям ветром. На каждый сапог налипло фунта по три грязи. Коня вели по краю поля, чтоб не оставлять следов на размокшей дороге. Вершинин беспокоился, что мокрая попона натирает Робеспьеру спину.

— А меня как Александру Гинзбург разве не разыскивают? — спросила Саша.

Вершинин глянул на нее со странной смесью любопытства и жалости.

— Не особо-то вас ищут, — ответил он после паузы. — Вы значитесь в розыскных списках третьей очереди. Среди птиц вашего полета — рядовых чекистов, председателей уездных советов и прочей шушеры. Там сотни человек, женщин среди них несколько десятков. А персонально вас особым порядком не разыскивают. В комендатурах списки лежат, но сверять задержанных со словесными портретами — дело муторное, никто не любит эту волокиту. Фотография старая в досье, вы сильно изменились с тех пор. Вас должны были сфотографировать у меня в контрразведке, но почему-то, — Вершинин усмехнулся, — этого не было сделано. А вы вдобавок кошмар сыскаря: рост средний, сложение обычное, черты лица нормальные. Никаких особых примет. Ваши шрамы не внесены в картотеку. Следовательно, человек, который совершенно точно их видел, в составлении словесного портрета не участвовал, то есть личной заинтересованности в ваших поисках не проявил. Не знаю уж, хорошая ли это новость для вас…

Саша поняла, что совсем перестала вспоминать о Щербатове в последние недели. Столько всего навалилось, а после — торопливое замужество, оказавшееся таким счастливым. Теперь уж и не верилось, что недавно она была почти одержима мыслями об этом мужчине. Сны с его участием, кажется, повторялись, но она забывала о них раньше, чем успевала толком проснуться. Видеть его наяву она не хотела больше, теперь по-настоящему не хотела.

— На круп, быстро! — отрывисто сказал Вершинин. — Казачий разъезд впереди.

Саша едва успела забраться на круп Робеспьера. Вершинин дал ей секунду на то, чтоб она села и ухватилась за него, развернул и резко пришпорил коня.

Они скакали назад. По обе стороны от дороги — жнивье, совершенно ровное поле. Нет даже высокой травы, в которой можно было бы укрыться. Саша никогда не ездила без седла, тем более галопом. Ощущение было такое, будто ее поместили в камнедробилку. Тряска отзывалась в каждой косточке. Саша крепко сжала зубы, опасаясь откусить себе язык. Все силы уходили на то, чтоб держаться бедрами за коня, а руками — за сидящего перед ней человека. Она понимала, что если упадет, Вершинин не вернется, чтоб подобрать ее. Удивительно, что он вообще дождался, пока она сядет и ухватится за него. Если б он ее бросил, то наверняка ушел бы от погони — да и зачем бы казаки стали преследовать конного, раз уже заполучили бы пешего для допроса. Вдвоем на одном коне шансов у них не было.

И все же Вершинин не бросил ее. Стало быть, не врал, когда говорил, что не предает деловых партнеров?

Саша оглянулась. Казаков было четверо. До них оставалось не более полутысячи шагов, и расстояние сокращалось на глазах. Один из них, почти не замедляясь, целился в беглецов из карабина. Саша услышала выстрел, но не свист пули. Пока еще слишком далеко.

Отстреливаться смысла не имело. Даже если б она могла освободить руки и не свалиться с коня, даже если б прицелилась в этой сумасшедшей тряске, все равно только зря бы потратила пулю. Карабин бьет на две сотни шагов, пистолеты — в лучшем случае на пятьдесят.

— Мы проезжали рощу. До нее верст пять, — сказал, не оборачиваясь, Вершинин. — Там устроим засаду. Держись!

Саша сгруппировалась, как в ожидании удара — и удар не заставил себя ждать. Как ее позвоночник только выдерживал это. Бедра, должно быть, превратились в сплошной синяк. Синяки же она, наверно, оставляла на теле Вершинина — так крепко, до судороги в руках, в него вцепилась. Волосы били по щекам и шее.

Роща уже виднелась. Она была совсем небольшая — молодые березки по обе стороны от дороги.

Преследователи снова стали стрелять. Теперь Саша слышала свист пуль. Она опять обернулась. Легко было рассмотреть масть каждого из коней, папахи, лампасы на шароварах. Только лиц было не различить, все они казались одним лицом, перекошенным и оскаленным в азарте погони.

— Ляжешь слева от дороги, — сказал Вершинин громко, чтоб его голос перекрыл конский топот. — Стрелять только после меня. Берешь двоих, кто будет ближе к тебе.

— У меня девять патронов.

— Значит, не мажь.

Въехали наконец в рощу. Трава высокая, можно укрыться, но от пули трава не защитит. А березы совсем тонкие, с отчаянием поняла Саша. Ствол березы не укроет полностью даже ее, что уж тут говорить о плечистом Вершинине.

Дорога круто повернула, потом еще раз. Вершинин осадил коня. Спешились у обочины. Саша не удержалась на ногах, упала на четвереньки и тут же встала, с силой оттолкнувшись от земли.

Слева от дороги березы стояли часто, но тонкие, такие тонкие… Саша метнулась к самой толстой из них и залегла, взяв маузер наизготовку. Жаль, кобуры нет, примкнула бы, был бы приклад. Придется стрелять с рук. Руки, на удивление, не дрожали.

Вершинин с силой хлестнул Робеспьера нагайкой по крупу. Конь заржал и ускакал дальше по дороге, оставляя в грязи четко видимые следы.

На стороне Вершинина с укрытиями дело обстояло еще хуже, чем на Сашиной. Он залег за стволом поваленного дерева.

Топот коней, ржание, чья-то неразличимая фраза… Саша затаила дыхание и сосредоточилась на том, чтоб не пропустить выстрел Вершинина. Выглядывать из укрытия она не решилась, чтоб не обнаружить себя.

Отчаянно хотелось стрелять, но Саша заставила себя выждать.

Погоня поравнялась с ними, обдав брызгами грязи и тяжелым запахом конского пота. Едва враги оказались спиной к ним, Вершинин выстрелил, и Саша — через полсекунды после него.

Промах. Снова промах. Саша быстро вдохнула, выдохнула и третьей пулей попала в ближайшего казака. Лошадь встала на дыбы и унесла прочь его тело.

Саша продолжила стрелять во второго из предназначенных ей. Промах. Следующие два выстрела попали в шею лошади, но всадник успел соскочить с седла. Раненая лошадь хрипела и билась в агонии, перекрывая обзор, из-за этого Саша не могла толком прицелиться в казака. Седьмая и восьмая Сашины пули его не достали, бессмысленно ушли в тело истекающего кровью животного. Казак использовал это время, чтоб заставить пасть на землю еще живую лошадь своего погибшего товарища и теперь укрылся за ней, как за щитом.

Вершинин попал в обоих своих казаков. Один еще кричал и корчился в предсмертных судорогах, взбивая жидкую грязь, другой лежал без движения. Сырой воздух наполнился запахами крови и пороха.

У Саши оставалась последняя пуля. Ее враг был жив, вооружен, едва ли даже ранен, и надежно укрыт живой и умирающей лошадьми.

Саша осмотрелась. Вокруг ни камня, ни веточки, только трава… заметила холмик вокруг кротовой норы. Взяла ком земли и бросила в сторону от себя.

Пуля ударила в ствол березы, за которой она пряталась. Сашу осыпало трухой и сухими листьями. Враг прекрасно знал, где она.

— Юленька, вы должны уйти, — отчетливо сказал Вершинин из своего укрытия. — Бегите, Юля.

Не ее имя. Однажды Вершинин уже называл ее так, чтоб обмануть врага. Совет — или это приказ? — не имеет смысла. Это мало того что не в духе Вершинина, так еще и безнадежно. Роща совсем небольшая, солнечный свет пронизывает ее насквозь. За деревьями проступает поле. Раз его видно, значит, оно превосходно простреливается из карабина.

Вершинин хочет, чтоб она что-то сделала. Но не то, что он сказал. Просто так под пули он бы ее не отправил.

Со стороны Саши березы тонкие, но стоят часто. А у Вершинина, кроме одного этого ствола, нет укрытий. Кусты, совсем молодые деревца… Едва он попробует переместиться, сменить позицию на подходящую для стрельбы по противнику — попадет под обстрел.

Время работало против них. На выстрелы мог подъехать другой разъезд, а беглецам помощи ждать неоткуда.

Вершинин хочет, чтоб она отвлекла врага, поняла Саша. Но как она может это сделать?

Саша наметила дерево в трех шагах от себя, чуть дальше от дороги. Тонкое, но если быстро упасть к его корням, худо-бедно укроет. Перекатилась по земле к выбранному дереву. Недостаточно быстро! Выстрел. Левое плечо обожгло, гимнастерка стала мокрой и теплой. Еще одна пуля разнесла тонкий ствол в щепки через секунду после того, как Саша упала на землю и скрылась наполовину за корнями, наполовину просто в траве.

— Эй, девушка, — сказал казак. Судя по голосу, он был еще довольно молод. — Бросай пистолет и выходь. Не бойсь, не обижу. Казаки с бабами не воюют.

Саша видела слишком много для того, чтоб поверить ему. Но то, что он заговорил, следовало использовать, чтоб сбить его с толку.

Казаки, вспомнила Саша, суеверны.

— А ведь нагадала тебе цыганка, — выкрикнула наугад Саша, — что девка тебя погубит, от девки смерть твоя придет!

— Брешешь, сука! Цыганка мне другое нагадала!

Пока он говорил, Саша перекатилась по траве к следующему укрытию — небольшой низинке за густым кустарником. Пули легли часто, но с запозданием. Саша всем телом вжалась в землю, сырую от хлещущей из раны крови. Пули теперь свистели прямо над головой. Здесь ей уже не встать…

Еще выстрелы — теперь не в нее.

— Александра, можно выходить, — Вершинин. — Ты ранена?

Саша уставилась на свое плечо, покрытое смешанной с кровью землей.

— Нет, — ответила Саша. Она попыталась встать, но голова закружилась, колени подогнулись. Мысли путались. — То есть да. Но нет.

Тело сделалось будто набитым ватой. Напряжение, которым она держалась во время погони и боя, схлынуло в один миг, превратив ее в тряпичную куклу.

Вершинин подошел к ней, помог подняться. Быстро прощупал ее плечо под гимнастеркой. Посмотрел ей в лицо.

— Это ничего, Александра. Ничего. Навылет, и кость цела — считай, царапина. У нас теперь есть вторая лошадь, так что скоро будем на месте. Сейчас.

Через минуту вернулся с фляжкой и бутылкой мутной жидкости. Дал Саше напиться воды из фляжки, а содержимое бутыли щедро плеснул ей на плечо. Саша сморщилась. Пары дрянного спирта перебили запах крови.

— Откуда здесь самогон? — поинтересовалась Саша.

— Это они везли, — Вершинин кивнул на трупы. — За выпивкой, видать, и ездили. Молодые все… были. Не разъезд это, на наше счастье. Или на беду, тут как посмотреть. Разъезд возглавлял бы урядник, переживший уже две войны. Небось он не позволил бы им увлекаться погоней так, чтоб угодить прямиком в засаду. Либо прекратил бы преследование, либо, напротив, вызвал бы подкрепление.

Вершинин деловито разрывал на полосы чью-то рубашку, чтоб перевязать Саше плечо.

— Я сберегла последнюю пулю, — сказала Саша.

— Это хорошо, — ответил Вершинин без своей обычной насмешки. — Но ее время еще не пришло.

Саша проснулась в настоящей кровати и долго, долго не могла себя заставить встать. Перина, подушки, стеганое одеяло, чистые простыни… Немыслимая, царская роскошь.

Было уже за полдень. За окном мычала корова, кудахтали куры, перекликались женские голоса. В обстановке городские вещи перемежались с деревенскими. Комод с выдвижными ящиками вместо сундука, но при этом домотканые половики на полу. У одной стены лавка, покрытая ярким лоскутным ковриком, а в простенке между окнами — трюмо с зеркалом. Рядом — швейная машинка «Зингер». Большой таз, два ведра с водой и медный ковш — вчера хозяйка сказала, что Саше с ее раной в баню идти нельзя, придется мыться здесь.

Чужеродным предметом в этой комнате выглядел объемный коричневый чемодан-кофр с кожаными ручками. Дорогая, господская вещь. Его содержимым Саша решила заняться чуть позже.

Завершение вчерашнего дня Саша помнила смутно. Вершинин усадил ее на Робеспьера — умное животное спокойно ждало их за поворотом дороги. Сам поехал рядом на казацкой лошади. От кровопотери и пережитой встряски у Саши все плыло перед глазами, она с огромным трудом держалась в седле. Левое плечо горело. Как они подъехали к Моршанску, она не заметила. Лес каким-то образом превратился в сад с рядами яблонь, их ветви гнулись под тяжестью плодов. В дом Вершинин внес Сашу на руках, идти сама она не могла.

Хозяева, средних лет супруги, встретили их спокойно и деловито. Ничему не удивлялись, не задавали вопросов. Видимо, гостей они ожидали. Из их разговора с Вершининым Саша поняла, что это местный стрелочник и его жена.

Хозяйка помогла Саше раздеться, сноровисто обработала и перевязала рану. Видно было, что для нее это дело привычное. Кажется, для гостей накрыли ужин, но усталость пересилила голод, Саша смогла только выпить молока и провалилась в сон на двенадцать часов. Ночью пила воду, почти не просыпаясь — хозяйка поставила полный ковш возле кровати. Пока она спала, ее тело превращало эту воду в новую кровь взамен той, что была пролита. Теперь она чувствовала себя еще слабой, но уже куда лучше. Боль в плече поутихла и стала вполне выносимой.

Она бы вообще никогда не стала покидать эту чудесную кровать, но голод разбудил ее и заставил встать. Первым делом смыла с себя грязь и кровь. Мыло здесь было фабричное, с запахом земляники. Вытерлась подготовленным для нее льняным полотенцем. Руки следовало подольше подержать в теплой мыльной воде — за недели полевой жизни грязь въелась в кожу возле ногтей. Саша отложила это на потом. Решительно открыла чемодан.

Вещей здесь было намного больше, чем ей нужно, чтобы одеться сейчас. Естественно, ведь зажиточная дама без сменных костюмов путешествовать не станет. Одного только белья, расшитого пусть и простыми, но все же кружевами — полдюжины комплектов. Фильдекосовые чулки. Хорошо хоть корсетов мещанки обыкновенно не носят… Саша понадеялась, что Вершинин не сам подбирал все эти вещи, а попросил какую-нибудь женщину. Они, конечно, здорово сблизились во время вчерашних приключений, но все же это было бы чересчур. Выбрала темно-синюю юбку и полосатую блузку сложного кроя с рюшами и большим бантом. Теперь придется одеваться на мещанский манер, легенда обязывает. Зато широкие рукава-фонарики замечательно маскировали повязку на плече. Юбка была ей великовата и потому доходила почти до ступней. Теперь носили до середины лодыжки. Но это к лучшему, так прикрыты все синяки, полученные во время скачки.

Кто-то предусмотрительно положил в чемодан три пары туфель разных размеров, так что Саша смогла выбрать себе обувь по ноге.

Вышла в большую комнату с русской печью. На окнах здесь висели белые занавески и на подоконнике стояла герань, будто бы у немецких бюргеров. Там, где крестьяне обычно вешали лубки и фотографии родных, была дешевенькая репродукция «Царевны-Лебедь». Перед иконами в красном углу горела, как положено, лампадка.

На покрытом клетчатой скатертью столе под вышитым рушником Саша нашла небольшой чугунок с отварной картошкой, пару вареных яиц, желтое сливочное масло и пшеничный хлеб — из булочной, не домашний. В фарфоровой вазочке — яблочное варенье, сваренное на сахаре, не простецкое медовое. Здесь было больше еды, чем ей сейчас нужно. Саше понадобилась вся ее сила воли, чтоб жевать, прежде чем глотать.

Вошел Вершинин, тоже уже переодетый в городское. Он носил костюм-тройку, не слишком-то хорошо пошитый, но добротный, и лакированные штиблеты.

— Дай посмотрю на тебя, — сказал он вместо приветствия. — Повезло, что обошлось без следов на лице. Разбитое лицо у приличной дамы привлекло бы ненужное внимание. Осталось попросить любезную хозяйку дома подровнять тебе волосы. Модной стрижки не выйдет, но хотя бы перестанешь выглядеть так, будто палач положил тебе голову на плаху и срубил топором девичью косу. Не удивлюсь, если примерно так и обстояло дело… Ничего не попишешь, придется тебе какое-то время в целях конспирации побыть женщиной.

Белоусов перешел с ней на «ты» после того, как они стали спать вместе, Вершинин — после того, как они стали вместе убивать людей. Вот как, значит, оно работает у господ офицеров.

— Иди к черту, Рома, — улыбнулась Саша, решив звать его просто по имени. — Я всегда была женщиной, и всегда буду. Хотя я никогда не пользовалась косметикой и не любила украшений. Просто быть женщиной не значит носить бантики и рюшечки, чтоб радовать мужчинам взгляд и прочее.

— А что значит быть женщиной? — полюбопытствовал Вершинин. — Просвети же мужлана, Александра, не сдерживай себя.

— Ну, это значит быть эксплуатируемым классом даже внутри эксплуатируемого класса.

— Так и знал, что лишь мертвая марксистская догма будет мне ответом!

— Ладно, объясню, чтоб ты понял. Ты ведь из провинции, Рома?

— Я родился в Саратове, — Вершинин чуть подобрался. — Но ведь добился-то я поболе, чем многие столичные жители с их протекциями и ручательством по кругу!

— Быть женщиной — это как быть провинциалом. Ты вроде бы такой же человек, как и прочие. Но то, что другим достается по праву рождения, тебе приходится вырывать зубами, постоянно кому-то что-то доказывая, — Саша, по обыкновению, жестикулировала так, что едва не сбила со стола крынку с водой. — И все равно тебя не принимают всерьез. Так оно и будет, если ты станешь просто ждать, хлопая ресницами. Только в борьбе женщина может обрести право быть субъектом исторического процесса.

— Это чрезвычайно мило звучит в устах женщины, известной тем, что стояла за плечом сперва у Урицкого, потом у Бокия и наконец у Князева. Я никого не пропустил в твоем списке?

— Не переживай, ты-то в этот список не попадешь, — ответила Саша, заправляя волосы за ухо. — Расскажи мне лучше, что это за дом и на каких условиях мы здесь живем. А то я, кажется, заняла хозяйскую спальню…

— О, поверь, эти люди не остаются внакладе. Их гостеприимство чрезвычайно щедро оплачивается, в настоящее время — из бюджета нашего предприятия. Пока мы в деле, ты также можешь им пользоваться по мере надобности. Дом расположен весьма удачно, граница сада вплотную подходит к лесу. Здесь можно безопасно оставлять вещи и лошадей. Ничего не пропадет, люди проверенные. Оружие мы с собой не возьмем. Из пистолетов от всей ОГП мы все равно не отстреляемся, а вот их ношение чревато неприятностями. Часы твои дороговаты для мещанки… ладно, Картье нередко подделывают, выдашь за фальшивку, если что.

Саша несколько секунд колебалась. Кажется, их отношения уже вошли в ту стадию, когда не зазорно просить.

— Можно устроить, чтоб хозяева купили мне папирос?

— Я уже устроил. Вот. Привыкай к дамским.

Вершинин протянул Саше пачку тонких папирос второго сорта и закурил сам. Похоже, он относился к той разновидности курильщиков, которые курят иногда в свое удовольствие, но если табака нет, особых страданий не испытывают. Саша чрезвычайно завидовала таким людям, сама она без курева на стенку лезла.

— Папиросы и прочие мелочи дополнительной оплаты не требуют, — объяснил Вершинин, глубоко затягиваясь. — Однако и более серьезные просьбы хозяева выполняют охотно — за особую цену, разумеется. Кобуру и патроны для твоего маузера я уже заказал, заберешь в следующий приезд. Из дома лучше лишний раз не выходить.

— Соседи донесут? Разве такое может оставаться незамеченным — лошади появляются и исчезают, люди приходят и уходят…

— Едва ли кто-то донесет. Контрабандисты — братство с суровыми законами. Тех, кто доносит на соседей, вскоре находят умершими, причем весьма неприятной смертью. И это единственная награда, ожидающая доносчика — ведь представители власти, к которым может попасть рядовой гражданин, сами, как правило, имеют долю в нашем деле.

— А ОГП не пресекает железнодорожную контрабанду? Мы правда сможем отправлять сюда свои грузы целыми вагонами?

— О, у железных дорог давние и глубоко въевшиеся традиции коррупции, — Вершинин оживился, оседлав любимого конька. Саша подметила, что от рассуждений о всеобщей продажности он получает настоящее удовольствие. — Когда уважаемым людям преподносят достойный подарок, грузы появляются, исчезают и полностью меняют свою природу в сопроводительной документации. Вот где подлинное волшебство, куда там вашему месмеризму… Полковник Щербатов достаточно умен, чтоб не пытаться откусить кусок, которого не сможет проглотить. ОГП занимается только политическими делами.

— Но ведь доставка боеприпасов мятежникам — это политическое дело. Твои контрабандисты пойдут на это?

— Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, — улыбнулся Вершинин. — Это слова одного умного римлянина. Римляне уже две тысячи лет назад знали все о том, как устроены люди и общество. Любопытно, однако, готовы ли к переменам твои товарищи по ВЧК. Как-то, думаешь, они тебя встретят?

— Да как и все, — Саша пожала плечами. — Станут обвинять в предательстве и угрожать расстрелом.

— И как же ты намерена их убедить?

— Как обычно, — улыбнулась Саша. — Что-нибудь придумаю.

— Вот здесь мы жили. Да входите вы, Щербатов, не бойтесь. Никто тут мацу на вашей крови варить не станет, вы для этого недостаточно невинны. Наша калитка, — Саша провела рукой по доскам. — Я совсем забыла ее скрип… А вот дом.

Домик некрашеного дерева был совсем небольшим, но занимал почти четверть обнесенного забором участка. Дюжина цветущих слив, качели, пара грядок с зеленью. Саша уже поднялась по невысокому открытому крыльцу и вбежала в дом. Щербатов, чуть помедлив, последовал за ней. Почему нет. Это ведь сон, здесь возможно все.

— Руки помойте обязательно, — сказала Саша и указала на глиняный горшок с носиком, висящий над почерневшим медным тазом. — Мама знаете как расстраивается, если кто-то руки не моет при входе в дом.

С порога они попали в крошечную кухню, половину которой занимала простая беленая печь без изразцов. Полки уставлены чугунной и глиняной посудой, не новой, но отменно чистой.

Следующая комната заполнена обувью всех фасонов и размеров. У стены выстроены по размеру колодки. Густо пахнет сапожным клеем и гуталином. Простенок между окнами завешан инструментами. Щербатов чуть сморщился от запаха, Саша заметила это и засмеялась, но небольшое окно распахнула настежь.

За мастерской располагались две комнатки. По центру первой стоял стол, на нем в маленькой керамической вазе — букет из незабудок и лютиков.

— Смотрите-ка, субботняя скатерть, — обрадовалась Саша. — Значит, сегодня у моей семьи будет ужин! Был бы.

В застекленном серванте каждая на своей салфетке хранились три фарфоровые тарелки, одна из них надтреснутая. Две полки заняты книгами — дешевыми изданиями, их читали столько раз, что названия на форзацах уже невозможно было различить. Рядом с ними — шкатулка, вазочки, медный подсвечник с с двумя прогоревшими до середины свечами. Его Саша достала и поставила на стол.

— Три свечи мы себе позволить не могли, — пояснила она. — А уменьшать число субботних свечей — плохая примета. Держались на двух. Да сядьте вы уже, Щербатов. Как говорит один мой товарищ, не стойте над душой.

— Не уверен, что это уместно, — сказал Щербатов.

— Ах, оставьте, — Саша поджала губы, пародируя утонченные манеры. — Этот дом — часть моей жизни, и вы, в некотором роде, тоже, такой уж нам вышел расклад. И это же не по-настоящему все равно. Так что не жантильничайте.

Щербатов осторожно сел на шаткий, рассохшийся деревянный стул. А вот Саша не могла усидеть на месте, она поминутно вскакивала, брала в руки разные вещи, проводила по ним пальцами, вдыхала их запах, рассказывала о них.

— Вот зеркало из приданого папиной матери, она была дочь резника, могла себе позволить. А эту тарелку, настоящий кузнецовский фарфор, разбил мой двоюродный брат Гирш, ух как бабка орала! Отец потом склеил, но трещина осталась. А это фабричного ситца занавески, новые. До них были домотканые, но совсем истончились, ткань стала как бумага.

Саша осталась такой, какой он запомнил ее: оживленная, энергичная, подвижная, словно ртуть. Распущенные, доходящие до пояса волосы мешали ей, и она наскоро заплела их в косу. Одета она была в мешковатый ситцевый сарафан. Даже в его воображении она не стала носить элегантное платье, которое выбрала для нее Вера, а жаль: сарафан скрывал очертания ее сильного, крепкого, ладного тела.

— О чем вы мечтали, когда жили в этом доме?

— Да как и все, — Саша пожала плечами. — Чтоб меня повысили до мастерицы на гончарной фабрике и дали полную ставку. Чтоб Юдифь меньше болела, она так кашляла нехорошо… Чтоб в мужья мне добрый и честный человек достался.

— Вы не мечтали жить лучше, путешествовать, достичь чего-то необыкновенного?

Саша посмотрела на него с удивлением.

— Как можно мечтать о том, чего не может быть у всех? — спросила Саша. — Кто сможет радоваться тому, что есть у него, если этого нет у других? Я мечтала, чтоб всем было лучше. Чтоб все жили в новых просторных домах… я проект такой видела, жаль, мы не успели построить… огромные окна, просторные общие галереи, солнечная терраса на крыше. Жилые ячейки светлые, потолки высокие — никакого тебе туберкулеза. Электрический свет, домовое отопление, ватерклозет и душ на каждом этаже. Фабрики-кухни, детские сады, скверы для отдыха. Дом будущего для людей будущего. Я хочу, чтоб так жили все.

— А здесь семья из четырех человек размещалась в двух небольших комнатах? — спросил Щербатов.

— Отчего же — из четырех? Из восьми. Папина сестра и ее сыновья с нами жили, и бабушка, пока не умерла.

— Как вы уживались в такой тесноте?

— О, всякое бывало, — Саша засмеялась. — С братцами дрались часто, в синяках ходили все. Тетка ворчала целыми днями, и с папой они плохо ладили. Мама уставала очень от нас, пусть виду и не подавала. Даже с Юдифью мы иногда ссорились, хоть и были не разлей вода, две горошины из одного стручка… Но все эти беды существовали только до субботы. Вечером в пятницу все менялось.

— Какие-то еврейские ритуалы?

— Можно и так сказать, — Саша пожала плечами. — К субботе мы готовились всю неделю. Приводили в порядок самую красивую одежду. Запасали продукты. На стол ставили лучшее из всего, что только могли себе позволить. И ели в субботу трижды! Что вы брови вскидываете, это большая редкость — поесть трижды за сутки. Сегодня что у нас?

Саша приподняла белое полотенце. Под ним стоял пшеничный хлеб, сплетенный на манер косы. Вытащила из-под тяжелого ватного одеяла чугунок, подняла крышку.

— Пшено на гусином сале! Живем! Всю неделю можно хлебать пустые щи, но только не в субботу. Видите, заранее все готовится, чтоб в саму субботу уже не отвлекаться.

— А что-то помимо еды для вас во всем этом имело значение?

— Помимо еды! — Саша усмехнулась. — Сразу видно человека, который никогда не голодал. Только одно может быть важнее еды: с кем ты ее разделяешь. За восемнадцать минут до захода солнца мама зажигала свечи. Мы зажмуривались, и мама произносила благословение. Когда мы открывали глаза, свечи уже горели и начиналась суббота.

Саша не зажгла свечей, но лицо ее будто бы осветилось изнутри. Проступила тень той внимательной ко всему нежности, которая, Щербатов знал, скрывается за ее жесткостью и упрямством.

Саша улыбнулась мечтательно, без обычного своего вызова, и продолжила рассказывать:

— После того как свечи зажжены, под запретом любая суета на целые сутки. Мы поем гимн, призывающий в дом ангела — обязательно с миром, а то всякое, знаете ли, может быть. Родители благословляют детей, мужчины произносят восхваление женщинам — хозяйкам дома, потому что на них держится мир. Потом отец делит на всех вино — мы его водой часто заменяли — и хлеб.

— Это некий еврейский ритуал?

— Да, но нет. Просто вино и хлеб. Вы, христиане, излишне драматизируете. Это все такие естественные вещи. Мы ели, разговаривали, смеялись. И всю неделю, что бы ни происходило, я знала, что обязательно настанет суббота, и мы все сядем за праздничный стол. Ссоры, бедность, неуверенность в будущем — все отступало. Мы были семьей, мы были вместе, мы были благословлены. Только это и имело значение. Вот только, — ее взгляд застыл, — ничего этого уже не будет. Моего дома нет больше. Все, что собиралось поколениями, сгорело в один час.

Порыв ветра за окном оборвал белоснежные сливовые лепестки, подхватил, закружил в вихре.

— После этого вы перестали верить в Бога?

— В Бога? — Саша коротко удивленно глянула на Щербатова. — При чем тут Бог-то… Не Бог сжег мой дом, не Бог убил моих родных. Да и в целом… понимаете, в иудаизме нет проблемы богооправдания, потому что мы не считаем Бога безусловным благом. Не пытаемся запихать Его в свои представления о хорошем, чтоб потом заламывать руки: как же так? Как Бог это допустил? У нас ведь и тот, кого вы называете Сатаной — слуга Бога. Всю эту историю с падением ангелов христиане просто придумали, притянув за уши не к этому относящиеся цитаты, а в Торе ничего такого нет. Очень уж вы боитесь смотреть в лицо реальности, в которой Бог — то, что Он есть, а не то, чем Его приятно воображать. Впрочем, — спохватилась Саша, — Бога никакого и нет, а религии придуманы, чтоб разделять людей и превращать их в рабов. Ах, да кому я это рассказываю…

Они сидели по разные стороны стола — и все равно мучительно близко друг к другу, так тесно было в этом домике. Щербатов и забыл, как забавно Саша жестикулирует, когда увлекается. Он отметил, что ее левая рука двигается намного хуже правой.

— А я-то полагал, что с тех пор, как вы утратили семью, вы сломлены и в революционной борьбе ищете спасения от одолевающей вас горечи.

Саша закатила глаза.

— Одноногую собачку не надо лепить из меня, Щербатов. У меня была семья. У меня была каждая из суббот, проведенных с ней. Это сделало меня очень сильной и невероятно прочной. Вся история моего народа — нас пытаются разбить, а мы собираем себя из осколков. Юдифь учила меня каждое утро сминать лист бумаги, а каждый вечер распрямлять его — и так же восстанавливать себя.

Ветер не успокаивался, все кружил и кружил сорванные лепестки сливы. Казалось, в погожий весенний день разыгралась метель.

— То есть вы все же сражаетесь за ваш народ, Саша?

— Да нет же! За то, чтоб не было больше народов, религий, неравенства по образованию и по имуществу. Всего, что разделяет людей.

— И чтоб мужчин и женщин тоже больше не было?

— Нет… но да, превосходная идея. Не думала об этом прежде. Такая мелочь, на фоне прочего. И все же было бы неплохо. Кстати, раз уж вы затронули эту тему, Щербатов… — Саша потерла виски, пытаясь припомнить что-то невероятно далекое, почти нереальное. — Вы не находите эти наши встречи несколько неуместными? Я теперь замужем. У вас наверняка тоже кто-то есть, вы не похожи на человека, который будет долго страдать по несбывшемуся. Между нами нет ничего, кроме войны. Я не хочу видеть вас иначе, чем через прицел. Не могли бы мы перестать встречаться таким образом?

— Месмерист из нас двоих вы, — ответил Щербатов. — И связь эту тоже проложили вы. Вы можете ее разорвать?

Саша отрицательно качнула головой.

— Есть только один способ цивилизованно закончить то, что происходит между нами, — сказал Щербатов. — Саша, если вы тоже видите этот сон и способны запомнить хоть что-то из него, я прошу вас: уезжайте из страны. Вам не станут чинить особых препятствий. Я вычеркнул ваше имя из списков тех, кого разыскивают усиленно. Полковой комиссар — невелика птица, а я чувствую себя виноватым перед вами и не хочу мстить. Ваша война проиграна. Все, чего вы добьетесь, продолжая сопротивление — жертвы, которых можно избежать. А вы ведь молоды, вы еще не начинали жить. Уезжайте. Избавьте нас обоих от жестокой и грязной развязки. Сны, надо полагать, тогда прекратятся — мы ведь не будем более повязаны общей судьбой.

— Я всесторонне обдумаю ваше щедрое предложение, — сказала Саша, скривив губы.

Во всем этом не было ровным счетом ничего смешного, на Саша выглядела так забавно, что Щербатов против воли улыбнулся.

— Отчего, — спросил он, — вас вечно так невозможно спасти?

— Тот, кто спасает — это я, — ответила Саша почти серьезно. — Спасителя спасти нельзя. Как знать, Щербатов, может, я и вас однажды спасу от того, что вы с собой делаете.

Саша вздохнула. Она предпочла бы почитать что-то другое, но именно «Суламифь» Куприна оказалась первой подвернувшейся ей под руку в магазине книгой в красной обложке.

Среда, с шести до семи вечера, булочная Филиппова на Невском проспекте, столик у окна, горячий шоколад, книга в красной обложке в руках. Такими были условия выхода на большевистское подполье, о которых знал Вершинин. Саша тщательно выполнила их все.

До сих пор никакого результата это не дало.

Маленькие круглые столики и изящные венские стулья стояли так близко друг к другу, что Саша, хотя ее зрение существенно ухудшилось в последние месяцы, спокойно могла читать газету в руках полного господина, сидевшего через два стола от нее. И все равно свободных мест в просторном зале почти не осталось. Булочная Филиппова в этот час была переполнена: дамы, гувернантки с детьми, военные, интеллигенты, приличного вида мещане. Только чистая публика, разумеется: простонародью вход на Невский проспект был воспрещен. Городовые бдили и рабочий люд пропускали сюда только по предъявлению особого пропуска. Пропуска выписывали тем, кто трудился в богатых магазинах и заведениях. У половых в белых фартуках, шустро сновавших между столиками, наверняка такие были.

Никто из всех этих людей, однако, не попытался выйти с Сашей на контакт. Пожилая дама в седых буклях, случайно задевшая Сашин стул, рассыпалась в извинениях, и Саша заговорила с ней о наплыве посетителей, однако дама беседу не поддержала. Студент с пакетом булочек подмигнул Саше и она кокетливо улыбнулась ему в ответ, но он уже спешил к выходу. Перемазанный кремом ребенок лет четырех, пока гувернантка болтала с подругой, потянул руки к Сашиной книге… да нет, ну это-то тут при чем.

К новой гражданской одежде Саша еще не привыкла. В последние годы, если не считать месяца в плену, она носила только солдатские гимнастерки на пару размеров больше, чем ей требовалось. Приходилось подворачивать рукава, зато все женское в ее теле было благополучно скрыто. Блузка же мягко облегала грудь, причем рюши, как назло, подчеркивали ее очертания вместо того, чтоб маскировать. Ничего непристойного в этом не было, многие женщины носили такой же фасон. Но Саше все время казалось, что ее грудь слишком большая, потому хотелось ссутулиться и скрестить руки перед собой. Приходилось постоянно напоминать себе, что надо держать осанку и вести себя непринужденно.

Ей нельзя выглядеть так, будто она ищет кого-то. Саша опустила глаза в книгу:

«Танк» показал пять минут восьмого. Саша закрыла книгу и подозвала полового, чтоб рассчитаться. Ждать здесь больше было нечего.

Еще толком не стемнело, но Невский уже был залит теплым светом газовых фонарей. Саша помнила, как тут все выглядело год назад: разбитые витрины, трупы лошадей, банды матросов, опасные даже для нее, следователя ПетроЧК. Теперь на каждом углу стояло по городовому в новенькой форме и начищенных до блеска сапогах. В первый день в Петрограде Саша опасалась их, но документы, которые сделал ей Вершинин, никаких нареканий не вызывали. Полицейские уже дважды проверяли ее паспорт, всякий раз принося извинения за беспокойство, и после с улыбкой желали госпоже Сириной хорошего дня. Чистая небедная одежда и правильно оформленные бумаги помещали ее в число тех, кому Новый порядок гарантировал защиту и процветание.

Стараясь не спешить, Саша шла мимо разукрашенных витрин в толпе гуляющих. Студенты и гимназисты, офицеры в орденах, элегантные дамы, чистенькие нарядные дети с гувернерами… Дворники, газетчики, чистильщики обуви — всякий род людей в особой форме. Никто так и не подошел к ней. Неужели она напрасно бросила своих ребят, чтоб приехать сюда? Быть может, те, кто устроил некогда эту явку, давно покинули город или страну, а то и вовсе не числятся более среди живых.

Мальчишка-газетчик бросился едва ли не под ноги ей. Саша вздрогнула, рука сама собой дернулась к поясу, где прежде крепился маузер. Ни к черту из нее подпольщица, с такими-то рефлексами.

Мальчик затряс перед ее лицом газетой.

— В Дворянском собрании прошел кос-тю-ми-ро-ван-ный бал! Наши доблестные казаки побеждают тер-ро-ри-зи-ру-ю-щих Тамбовскую губернию бандитов! Новейшее сла-би-тель-ное средство «Ара», спрашивайте во всех аптеках города! — выкрикнул он, чуть запинаясь на длинных словах. — Купите «Петроградские вести», мадам! Всего четыре копейки!

Газетчик просто пытался установить контакт с возможным покупателем — или все же обращался персонально к ней по особым причинам? Картуз он носил низко надвинутым, потому распознать выражение его глаз не получалось.

— Да, я куплю газету, — сказала Саша и достала из сумочки кошелек. — Но у меня нет копеек, какая досада. Только рублевые купюры. Разменяешь?

Копейки у нее в кошельке были.

— Иттить надо к старшому по смене, он размен сделает, — не растерялся мальчишка. — Это туточки, рядом, доплюнуть можно. Пять минут, мадам! Одна нога здесь — другая там. За мной, будьте так добреньки!

Он мог бы и сам сбегать за мелочью, однако пригласил ее следовать за ним. Саша кивнула и пошла в нескольких шагах позади него. Чертов мальчишка шел быстро, почти бежал, и Саше пришлось идти более поспешно, чем это прилично для дамы.

Миновали Знаменскую площадь — большевики переименовали ее в Площадь Восстания, но теперь ей было возвращено прежнее название. Электрический трамвай шел мимо Николаевского вокзала. Первый вагон, с мягкими сиденьями, отводился для чистой публики. В двух других теснились рабочие — они ехали со смены в свои туберкулезные подвалы на окраине. В центре города двери последних вагонов не открывались.

Мальчик и следующая за ним Саша миновали городового и углубились в закоулки Лиговки. Это, очевидно, уже не было «пять минут». Никто не стал бы идти так далеко только чтоб приобрести газету, продававшуюся на каждом углу.

Здесь все выглядело так же, как год назад, если не хуже. Былой шик вернули только паре центральных районов, а чуть отойди от них — окажешься в трущобах. Когда-то здесь была канализация, но, судя по запаху, она давно не работала. В углах дворов громоздились кучи мусора, между ними бодро сновали крысы. Узкие ботильоны мигом запачкались в липкой грязи.

У забора небольшой церковки сидели нищие. В основном это были мужчины, многие еще молодые, без рук или ног. Завидев прилично одетую даму, человеческие обрубки поползли к ней, показывая обмотанные грязными тряпками культи. Умоляли подать копеечку, табака, хлеба. Внятно говорить могли не все, многие подвывали и заикались. Еще одно последствие войны, о котором многие предпочитают забыть. Саша бросила им свою пачку папирос и прибавила шагу, чтоб не отстать от провожатого.

Фонарей здесь уже не было. В сгущающихся сумерках они подошли к одному из домов-левиафанов, занимающих весь квартал. Даже местные не всегда способны сходу разобраться в хитросплетении проходов, подворотен, низких арок, дворов-колодцев. Многие двери и окна заколочены. Саша уже почти бежала за своим провожатым через этот лабиринт. В одном месте он, оглядевшись, открыл ключом дверь одного из подъездов, а после запер ее за ними. Они прошли по длинному кишкообразному коридору, спустились в подвал и поднялись во дворе, верно, уже другого дома.

— Ждите тута, дамочка, — сказал мальчик и нырнул в подворотню.

Саша осталась стоять посреди двора-колодца. Заколоченные фанерой окна равнодушно пялились на нее.

Быть может, ее привели сюда, чтоб банально ограбить? Здесь человеческая жизнь не стоила и нескольких рублей из ее кошелька, не говоря уже о часах.

Прошло десять минут и дверь одного из подъездов с тихим скрипом приоткрылась. Саша поспешила к ней, стараясь не увязнуть в густых лужах. Скользнула внутрь.

— Сашка, ты!

Знакомый голос. Тарновский!

— Казимир, ты жив, Господи! Как же я рада, что ты жив!

С Тарновским Саша прослужила в ЧК бок о бок почти год. Им случалось прикрывать друг другу спину и в перестрелках с бандитами, и в кабинете начальства, оправдывая проступки друг друга. Сколько раз стреляли друг у друга папиросы и пару рублей до получки — не счесть.

Но времена изменились, и оба они изменились вместе с ними. Саша подалась было вперед, чтоб обнять старого товарища, но остановила себя. Он быстро, профессионально обыскал ее. Саша поморщилась, когда он задел раненое плечо.

Все хорошо, сказала она себе. Он же не может знать.

Они поднялись на пятый этаж по скользкой нечистой лестнице. Двери квартир были распахнуты или выбиты, кроме одной, последней. В нее Тарновский постучал — два раза медленно, четыре раза быстро. Дверь медленно открылась. Изнутри веяло затхлостью. Тарновский бросил на Сашу быстрый взгляд — обеспокоенный и слегка виноватый. Саша перешагнула порог и ступила в темноту.

Свет ударил ей в глаза.

— Сядь.

— Донченко, — Саша узнала голос. — Черт тебя дери, я же и показывала тебе этот прием с лампой, ты забыл?

С Донченко они тоже вместе служили в ЧК, но дружеских отношений у них не сложилось. Впрочем, друзей у Донченко вовсе не было, только боевые товарищи. Оперативником он был посредственным, зато на партсобраниях не спускал никому ни малейшего проступка. Даже в среде большевиков его считали излишне жестким и догматичным.

— Сядь, — повторил Донченко.

Саша вздохнула и села на шаткий табурет в пятне света.

— Как ты узнала о явке?

— О, это долгая история…

— Отвечай. Как ты узнала о явке?

Бить ведь они ее не станут. Или… Чудовищно не хотелось проверять.

— От бывшего офицера контрразведки. Провалена ваша явка.

— Что тебе нужно?

— Мой полк в бедственном положении. У нас нет…

— Отвечай на вопрос. Что тебе нужно?

Свет слепил, она не видела их лиц, ничего не видела.

— Мне нужно золото.

— Зачем нам вообще продолжать этот разговор? — Донченко.

— Донченко, ты чего… Это ж наша Сашка Гинзбург, — голос Тарновского из темноты звучал растерянно. — Давай ее хотя бы выслушаем.

— Ну, давай выслушаем, — равнодушно согласился Донченко. — Говори. У тебя четверть часа.

— У тебя всегда неплохо выходило играть доброго следователя, Тарновский, — сказала Саша. Вдохнула. Вздохнула. И начала рассказывать.

Рассказала, как отчаянно пыталась сохранить контроль над вверенной ей частью, но Красная армия проигрывала войну, потому с каждым днем это выходило все хуже. Как попала в плен — она не сдавалась, черт возьми, она не сдавалась, просто так получилось. Как благодаря стечению обстоятельств освободилась — она не предавала все, что только могла, пусть и смогла не предать не все. Как, вернувшись, обнаружила командира умирающим, а полк готовящимся сдаться. Как немыслимой ценой ей удалось их отговорить от капитуляции и увести в леса. Как они оказались между двух огней и осталось только идти вперед, в чужое эсеровское восстание. О том, каково ей посылать в бой людей, которых она не может снабдить патронами. О том, как она ухватилась за единственную надежду, какой бы смутной та ни была.

— Черт тебя дери, Сашка, — сказал после паузы Тарновский. — Скажи мне, что я что-то не так понял. Ты перевела свой полк под командование эсера?

— Казимир, а что мне еще оставалось делать?

— Тебя пытали и пичкали наркотиками, — Донченко. — Ты говоришь нам, что не сломалась, и при этом просишь золото для людей, которые делали это с тобой?

— Ну, что я могу поделать, Донченко! Жизнь — сложная штука, не на всякий случай есть методичка.

— Саша, зачем ты так с нами, — Тарновский. — Какого черта ты пришла с этим? Ты ведь понимаешь, что мы не можем тебя отпустить после всего, что ты натворила? Знаешь, что мы должны теперь сделать? А ведь здесь даже стрелять нельзя!

— Я знаю все, знаю. Казимир, мне очень жаль, я не хотела, чтоб обернулось вот так.

— Но как еще это может обернуться? На что ты рассчитываешь?

— Мы — солдаты разбитой армии. Мы ни на что не рассчитываем. Мы выживаем, день за днем. Не упуская ни одного, даже самого призрачного, шанса. Простите, товарищи, что втравила вас в это. Но это же наша Красная армия. Это мы подняли их на бой за дело рабочего класса, и это мы не смогли привести их к победе. Теперь мои ребята голодны, на них разваливаются сапоги, им нечем отстреливаться от наступающего врага. Я ищу помощи, где могу. Хотя иногда думаю, лучше для моих людей было бы, если б я позволила им сдаться.

— Нет, не лучше, — внезапно ответил Донченко. — Фильтрационные лагеря уже официально переименованы в концентрационные. Выходят оттуда единицы, и то, что они рассказывают… что угодно лучше этого, даже быстрая смерть от казачьей пули на крайний случай.

— Вопрос сейчас не в том, что ты сделала правильно или неправильно, — сказал Тарновский. — А в том, что немыслимо отдавать золото бывшему контрразведчику для передачи эсерам. Сколько мы тобой перестреляли тех эсеров, Сашка… Как вышло, что ты стала одной из них?

— На войне ты делаешь то, чего требует от тебя война, — Саша пожала плечами. — Даже если это неправильно во всех остальных отношениях. Но мы ведь всегда с тобой знали, что придем в эту точку, Казимир. Помнишь, мы говорили об этом?

Ей мешало, что она не видит его лица.

— Я помню, — ответил Тарновский. — Однажды мы так или иначе ответим за то, что делали. Неважно, насколько наши действия были оправданы интересами революции. Они остаются чудовищными. Когда за нами придут, будь это хоть через десять, хоть через двадцать лет, даже если предлог будет другой, в глубине души мы будем знать, за что. Но черт возьми, Сашка, я не ожидал, что это случится так скоро — и у меня с тобой.

— Если вы двое уже закончили, как это принято у интеллигентов, наслаждаться своими страданиями, — сказал Донченко, — ничего если мы перейдем к обсуждению нашей ситуации, как нам ее использовать в интересах рабочего класса?

Донченко прикрутил фитиль керосиновой лампы и убрал лист картона, при помощи которого фокусировал свет. Саша проморгалась и наконец увидела своих товарищей. Тарновский и впрямь носил одежду интеллигента — потертый скверно пошитый костюм-тройку. На Донченко был темно-синий двубортный глухой жилет — Саша видела такие на дворниках. И точно, в углу пыльной захламленной комнаты лежал аккуратно свернутый белый холщовый фартук.

— Этот Антонов, он на левоэсеровской платформе стоит? — спросил Донченко.

— Ну, скорее да, — ответила Саша. — Курс Нового порядка на развитие капитализма в деревне он не поддерживает совершенно точно. Но и роли рабочего класса не осознает, конечно. Сельской бедноте сочувствует и способен вести ее за собой. Он в целом политически безграмотен. Стихийный такой революционер.

— А что было сделано, чтоб вовлечь в освободительное движение рабочий класс? — спросил Донченко.

— Ну-у, — Саша потупилась, — пока ничего.

— Пропаганда социалистических идей в массах ведется?

— Я ведь даже не там сейчас. Я не могу все это делать одна!

— Ждал, когда ты это признаешь, — довольно ответил Донченко. — И вспомнишь наконец, что ты не одна. У тебя есть твоя партия. Все еще есть, и, надеюсь, все еще твоя. И вот как партия мы можем действовать вместе в этой ситуации. Усиливать свое влияние среди восставших и преобразовывать стихийный бунт в подлинно социалистический. А то ты только и можешь кудахтать, как курица: ребята голодают, ребята мерзнут. Они — солдаты. А ты — их комиссар, а не нянька.

— Да уж, отвыкла я что-то от партсобраний наших с их неповторимой атмосферой товарищеской критики, — Саша заправила волосы за ухо. — То есть ставим вопрос так: поставки в обмен на то, что восставшие примут большевистских комиссаров?

— Именно. У тебя есть связь с Тамбовом?

— Немного своеобразная, но есть.

— Тогда скажи нам пароль, по которому восставшие смогут опознавать наших комиссаров.

Саша мысленно переложила сообщение на язык святого письма. Наталья Антонова вручила ей целую пачку этих замечательных памятников народного христианства, и Саша успела освоить их стиль.

«Святая мученица царица Александра переписала осемнадцать раз это письмо, и стали посланные от нее во все концы приходить к чадам ее, говоря: „Во имя Пречистой крови, на грешную землю пролитой“. И ежели кто молвил так, принять его надлежало, как самую царицу, и все выполнять, иже прикажет. И тем закрома полнились всяким добром. А ежели кто отвергал посланцев и письмо не переписывал, тем голод был великий».

— Пароль: «Во имя Пречистой крови, на грешную землю пролитой».

— Что за мракобесие, — поморщился Донченко. — Совсем вы там одичали на своей Тамбовщине.

— Такая вот конспирация, — пожала плечами Саша. — Эх, как же я много хотела бы узнать. Кто как жив из наших. Кто остался из руководства партии. Какие успехи в подпольной работе. Но спрашивать не буду ни о чем. Понимаете, почему так?

— Да, — кивнул Тарновский. — Теперь чем меньше каждый из нас будет знать, тем лучше. ОГП применяет наркотики при допросах, чем дальше, тем интенсивнее. По зеленому протоколу допрашивают чуть ли не задержанных за безбилетный проезд в трамвае, и если хоть что-то кажется подозрительным в ответах, переходят на красный протокол. Все рассказывают обо всем, что знают, никакие волевые качества не помогают.

— Вам известно что-нибудь о средстве, которое они применяют? — спросила Саша. — Можете сказать мне, это же о них, а не о нас.

— Только слухи, — ответил Донченко. — Говорят, нечто подобное применяют сектанты. Таким образом они, как у них это называется, пророчествуют. ОГП плотно сотрудничает с Церковью и многое заимствует из малоизвестных религиозных практик. Эти их люди, лишенные воли… умиротворенные… теперь говорят — последствия красного протокола… что-то из той же оперы.

— Мерзость, — Тарновский передернул плечами. — Лучше уж сдохнуть, чем вот так!

Саша с тоской вспомнила свой оставленный в Моршанске маузер с заветным последним патроном.

— К делу, — сказал Донченко. — Гинзбург, приходи послезавтра к шести вечера в книжную лавку на Сенной. Обязательно с сумкой, которая сейчас при тебе. Удачно, что она вместительная, не ридикюль какой-нибудь. Сумку поставь на пол возле себя, потом отойди от нее, будто бы увлеклась выбором книг, не меньше чем на полчаса. Далее будем держать связь через объявления в «Петроградских вестях». Сейчас покажу тебе, как зашифровывать сообщения…

Вера старалась проявлять умеренность в еде. Недавно ей исполнилось тридцать, в таком возрасте надо уже следить за тем, чтоб фигура не расплылась. Обыкновенно она завтракала одним вареным яйцом, а спать ложилась и вовсе голодной; но в некоторые дни позволяла себе отклониться от этого правила. Сегодня ей предстояла инспекционная поездка в концентрационный лагерь, тяжелое и утомительное дело. Потому горничная Юляша подала к завтраку яичницу с беконом и оладьи с малиновым сиропом.

Вера выбрала серый английский костюм из джерси. Пристально глядя в зеркало, нанесла на лицо и шею французский крем. Ее красота, которой многие восхищались и завидовали, была результатом методичных ежедневных усилий. Из украшений надела только неброские маленькие серебряные серьги в форме змеек — давний, довоенный еще подарок Андрея. С неприкрытыми ушами она не выходила из дома никогда.

Шофер Андрея уже вывел из гаража ее кадиллак тридцатой модели. К неудовольствию брата, три месяца назад машину Вера стала водить сама и от услуг личного шофера решительно отказалась.

До лагеря в Серебряном бору было около часа езды. Прежде Вера использовала время пути, чтоб поработать с документами. Но теперь она смотрела на дорогу, на местность вокруг, на живую человеческую жизнь, и это нравилось ей гораздо больше. Вредно составлять суждения исключительно по газетам, то есть по агитационным материалам. Проезжая разные районы Москвы и ее предместья, Вера видела, что народная жизнь отнюдь не так благостна, как то пытаются изобразить официальные источники, но все же и не настолько беспросветна, как в большевистских и левоэсеровских прокламациях.

Жизнь как жизнь.

Начальник лагеря встречал инспектора в воротах. Седоусый пехотный капитан заметно припадал на левую ногу при ходьбе. Вера сняла замшевую перчатку и протянула ему руку для пожатия.

Лагерь худо-бедно постарались прибрать к инспекции. Грязь на дороге между бараками заложили досками и присыпали сверху свежими опилками. Только вот с пропитавшим все запахом нечистот ничего поделать не смогли. День, как назло, выдался теплый и солнечный. Впрочем, в дождь это все еще и раскисает…

Вышки. Восемь обнесенных колючей проволокой наскоро отстроенных бараков. Щели между бревнами толщиной в палец. Только в трех зданиях застеклены окна — в администрации, в казарме для охраны и в офицерском корпусе. Четыре виселицы скромно стоят у забора — демонстративные казни здесь не нужны, устрашать никого уже не требуется. Повешения по приговору особого совещания — рутинная ежедневная процедура, с перерывом на воскресенья и церковные праздники.

Ничего нового. С концентрационными лагерями как: видел один — видел их все.

— Пять тысяч семьсот восемьдесят два… уже, верно, семьдесят с чем-то… заключенных в наличии, — отчитывался начальник лагеря.

— Округляйте, — позволила ему Вера. — И сообщите убыль за истекшую неделю.

— Благодарю. За неделю… одну минуту… по приговорам особого совещания освобождено около пятидесяти заключенных, повешено — тридцать два. Естественная убыль составила… две, хотя скорее даже три сотни. Может, уже больше. Пересчитывать тифозников и под угрозой расстрела никого не загонишь, вы же понимаете. Воду им относим, баланду — зашли и вышли. А трупы из пятого барака третьего дня выносить перестали. Видать, на ногах никого не осталось.

Вера, разумеется, могла не ездить в инспекции лично; по крайней мере Андрей много раз пытался ее в этом убедить. Ей все доставили бы в Москву — любые сводки, любых людей. Проще было бы жить, не видя неприглядных сторон победы, ужасающих именно своей обыденностью, рутинностью, типичностью. Знать о них, но не верить в них по-настоящему. Но Вера слишком хорошо помнила, что именно такое отношение образованного сословия к народным бедам привело к событиям, породившим революцию и смуту. Она должна была сама посещать эти места с их грязью, вонью, голодом и отчаянием; только так можно было не забыть, в какую цену обходится умиротворение страны.

— В скольких бараках тиф? — спросила Вера.

— В двух из восьми. Еще в одном была вспышка, но мы успели вовремя перевести зараженных.

Это была еще неплохая статистика. Здесь, по крайности, тифозных не помещали к здоровым специально. В некоторых местах и такое практиковалось.

— Им бы круп хоть каких, Вера Александровна, — начальник лагеря решил, что с отчетностью покончено, и перешел к просьбам. — Присылают только овощи, гнилье сплошь. Воблы и той уже месяц не видали. Хлеб печем с соломой, и то по четверти фунта на рыло не всякий день выходит.

— На человека, — поправила Вера. — По четверти фунта на человека. Скажите, священники бывают здесь? Богослужения ведутся?

— Редко. В прошлом месяце был поп, и то в двух бараках отслужил молебен только. Я в епархию писал запрос — не ответили.

— Хорошо, я сама напишу в епархию. А вы обеспечьте доступ и все необходимое для богослужения.

— Всенепременно! Вера Александровна, так что все же насчет круп?

Вера вспомнила, как Михайлов разводит руками, когда заходит речь о финансировании лагерей.

— Что-нибудь придумаем, — ответила Вера.

— Дай-то Бог! Люди все ж как-никак, а своей очереди на особое совещание хорошо если один из четырех дождется. И от тифа мрут, как мухи, и без тифа, с таких-то харчей…

Концентрационные лагеря не были новейшим отечественным изобретением. Впервые их использовали англичане после войны с бурами, причем заключали даже не солдат, воевавших с оружием в руках, а все без разбора гражданское население, ставшее неудобным и ненужным Империи. Суды и казни — дорогостоящие мероприятия, и кто-то несет персональную ответственность за каждую смерть. К чему это, когда истощение, антисанитария и болезни сами выполнят эту неприятную работу? Тот, кто стал бы истреблять людей промышленным способом, вошел бы в историю как величайший злодей, его именем пугали бы детей. То ли дело — убыль по естественным причинам. Почему заключенных почти не кормили? Ну, вы знаете, времена тяжелые, и на свободе многие голодали…

И это пока еще стоит теплая погода, а скоро ударят холода.

— Когда тифозные бараки освободятся, мы их на дрова разберем, — продолжал рассказывать о текущих делах начальник лагеря.

— Даже не думайте. Все здания понадобятся, и новые строить придется. Сейчас идет выявление лиц, причастных к революционной деятельности. Без работы вы не останетесь. Еще карьеру сделаете. Не вижу радости на вашем лице. Подумайте, что бы вас ждало при другом раскладе. Жизнь на военную пенсию? Я бы вам не советовала.

— Что же, служба есть служба… Те, кого вы велели отобрать, размещены в бывшем офицерском корпусе. Дьячок прибыл, как вы распорядились.

— А где же сами офицеры?

— С офицерами… если служивших в РККА еще можно так называть, краскомы они, военспецы… с ними вопрос решен. Их дела в первую очередь особое совещание рассматривало. Кого расстреляли, кого в тюрьму отправили, а кого и отпустили на все четыре стороны. Здесь всяко не держат, в этом свинарнике. И то сказать, офицеров-то немного, они все на виду были. А рядовые… Тут одних Кузнецовых за сотню, и полтора десятка из них — Иваны. Как теперь разберешь, который Ванька Кузнецов с благородных девиц кожу живьем снимал, а который мобилизован насильно и сразу сдался, как смог. Пока дойдет до слушания дела, или сам Ванька помрет с голодухи, или свидетели.

Вера кивнула. Она много знала таких историй. Случалось, что целые батальоны не выдавали своих комиссаров — все как один твердили, что комиссар убит, а он жил среди них по чужим документам. На фронте эти люди рисковали жизнью и гибли друг за друга, и комиссары не боялись лезть в самое пекло ради своих товарищей. В плену все они продолжали действовать по тому же принципу. Тем, кто однажды пошел за большевиками, никакой веры не было больше.

— Так что, Вера Александровна, проводить вас к вашим подопечным? Они у нас не голодают, как вы распорядились, со своей кухни их кормим. Душ поставили для них по образцу тех, что в окопах были. Мыло выдаем. Среди них и болезней не было почти. Пятеро только и померли за месяц из без малого сотни, и те уже хворыми к нам поступили. Остальные только здоровее стали. Провести вас к ним?

— Позже. Я должна сперва взглянуть на прочих заключенных.

Начальник лагеря дал знак взводу охраны следовать за ними. Случись что с госпожой инспектором, он ответил бы головой.

По мере приближения к баракам запах нечистот усилился. Вера постаралась не морщиться. Только тифозные бараки были заперты на засовы. Из остальных заключенные, кто еще стоял на ногах, могли выйти на обнесенную колючей проволокой полоску земли.

— Не положено, конечно, — сказал начальник лагеря, — но днем мы им позволяем побыть снаружи. Пусть хоть небо увидят. Они смирные уже, бунтовать и не думают.

Заключенные действительно были смирными. Грязные, истощенные, они сидели на голой сырой земле, тяжело привалившись к стене барака. В их лохмотьях с трудом можно было угадать то, что когда-то было военной формой. Почти все были босы, многие ранены и перевязаны нечистыми тряпками. Немногие хотя бы подняли глаза на посетившую их элегантную даму. Их уже мало что могло заинтересовать.

Вера ни о чем их не расспрашивала. Ясно, что бы они отвечали — ведь инспектор уедет, а охрана останется. Да и что они могли сказать такого, чего она сама не видела? При желании в работе лагеря можно было бы сыскать десятки недочетов, а смысл? Кто выполнит эту работу лучше, при таком-то снабжении?

Один из заключенных, только что апатично смотревший в небо, как и прочие, резко вскочил, подбежал к колючей проволоке и рухнул перед Верой на колени.

— Матушка, пощади! — взвыл заключенный. Руками он вцепился в колючую проволоку, не обращая внимания на шипы. — Не виноват я ни в чем! Не ради себя прошу — ради деток, трое их у меня, два сына и дочка младшая!

Какая она ему матушка! Он ее старше.

Охрана подалась вперед, чтоб оттолкнуть наглеца от колючки прикладами. Вера подняла ладонь, останавливая их, и ответила:

— Раньше надо было о детках думать. Когда в Красную армию записывался, за проклятое большевистское дело воевать!

— Так я не своей волей, матушка, вот те крест! — заключенный истово закрестился. Воняло от него, как из выгребной ямы. — Чекисты с ружьями пришли, мужиков на площадь вывели и у кого две руки да две ноги, всех переписали! В сарае ночь продержали, а там под конвоем в вагон — и поминай как звали! В части только винтовку и выдали, а оттуда уж куда сбежишь. Но в господ офицеров я не стрелял, матушка! Вовсе не стрелял ни в кого. Наша рота как в поле вышла, так в окружение попала и сразу сдалась, без единого выстрела!

Вера, медленно дыша, всматривалась в его запавшие водянистые глаза. Она чувствовала его. Он говорил правду.

— Этот не лжет, — сказала она начальнику лагеря. — Выпустите его под церковное покаяние. Распорядитесь, чтоб бумаги сейчас и оформили, я подпишу.

Вера старалась говорить тихо, но другие заключенные не столько услышали, сколько каким-то звериным чутьем поняли, что именно сейчас произошло с их товарищем. Они сорвались с мест и, отталкивая друг друга, бросились к колючей проволоке. Их выкрики и мольбы сливались в нечленораздельный вой.

Охрана принялась стрелять, покуда в воздух. Начальник лагеря грубо схватил Веру за плечо и с неожиданной для его хромоты скоростью потащил к административному корпусу. Отойдя от разволновавшейся толпы на безопасное расстояние, начальник лагеря глянул на Веру с упреком, но ничего не сказал.

Милосердие, импульсивно проявленное к одному человеку, обернулось только большей жестокостью ко всем остальным. Так обыкновенно и бывало в эти времена. Самое скверное, что это усилие по сонастройке утомило ее. Вера уже чувствовала приближение знакомого головокружения, а ведь к основной работе, ради которой она сюда и приехала, она даже еще не приступала.

В бывшем офицерском корпусе по ее приказу были собраны подростки от четырнадцати до восемнадцати лет. Дети младше четырнадцати в лагеря не попадали, их сразу распределяли по приютам, за этим Отдел народного воспитания следил строго. Дети все же не воевали, они либо попадали в Красную армию вместе с родителями, либо были сиротами и солдаты подкармливали их из жалости. Подростки — другое дело, некоторые из них ожесточением превосходили взрослых. И все же, когда Вера поняла, что всех спасти невозможно, она приняла решение давать шанс именно молодым.

Мальчиков уже выстроили во дворе. Все были выбриты налысо, оттого казалось, что отличаются друг от друга они только ростом. Носили они брюки и халаты серого сукна — его так и называли арестантским. На ногах — грубо сшитые мягкие кожаные туфли. Вся одежда выполнена в одном размере, на истощенных людях она болталась, словно на огородных пугалах. И все же это было лучше, чем заскорузлые лохмотья других заключенных.

— Вы все, — обратилась к ним Вера, — служили в так называемой Красной армии и воевали против русского народа. В ужасающих преступлениях, совершенных большевиками и поставивших страну на край гибели, виноваты те, кто командовал вами, и каждый из вас лично. Вы не заслуживаете ничего, кроме каторги до самой смерти. И все же Новый порядок проявляет к вам снисхождение, так как вы совсем молоды и многие из вас не ведали, что творят.

В устремленных на Веру взглядах исподлобья смешивались враждебность, озлобленность, недоверие, отчаяние и надежда. Пока она не могла разделить, что от кого исходит.

— Те из вас, кто готов раскаяться, могут попасть в закрытые исправительные учреждения ОГП. Там вы проведете три года в труде, учебе и молитве. От вас потребуется полное послушание. Малейшие проступки сурово наказываются. За повторный проступок вас вернут сюда, да не в этот барак, а в общий. Только те, кто проявит усердие и стремление к исправлению, через три года смогут вернуться в общество. Но голодать и мерзнуть вы не будете. Так что подумайте хорошенько, готовы ли вы. Кто не хочет, тот останется здесь. Силком никого не потащим.

Парни зашевелились, стали переглядываться, кто-то даже пытался шептаться с соседями.

— Тихо, ироды! — прикрикнул начальник лагеря.

— Да что вы уши поразвесили, братва! — закричал мальчик из среднего ряда. Отчаянный, видать. Двух передних зубов у него недоставало. — Лучше уж тут подохнуть вместе с товарищами, чем заделаться болванчиком пустоглазым у этой ведьмы!

Начальник лагеря сделал жест охране, чтоб нахала вывели.

— Да пусть болтает на здоровье, — остановила его Вера. — Мест мало в воспитательных учреждениях, и каждое дорого обходится казне. Чем больше дурачков его послушает сейчас, тем больше средств мы сбережем для тех, кто еще способен одуматься.

Шустрый мальчик осекся, да и прочие притихли. Вера снова повысила голос:

— Сейчас мы проверим, кто из вас способен покаяться. Молитесь, будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что так оно и есть. Начинайте, батюшка. А вы, — обратилась она к начальнику лагеря, — дайте мне бумагу и карандаш.

Приглашенный дьячок шагнул вперед и раскрыл псалтырь.

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззакония мои…

Вера пристально наблюдала за молящимися, вглядываясь в каждого поочередно — слева направо, от первого ряда к последнему.

— Тебе единому согрешил и лукавое пред Тобою сотворил, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя…

Некоторые мальчики истово крестились, повторяли шепотом слова, один-два даже пустили слезу. Другие скучали, искали, за что бы зацепиться взглядом, некоторые откровенно глазели на Веру. Третьи замерли в оцепенении. Это все ничего не значило. Среди детей встречаются превосходные притворщики, а подлинное чувство не всегда видно со стороны.

Собрав воедино весь свой дар, Вера каждому из сотни на миг заглядывала в душу. Разумеется, глубокой сонастройки так было не достичь, но чтоб уловить преобладающее в настоящий момент чувство, ее и не требуется. Скука… раздражение… безразличие… печаль… страх… злоба… сожаление.

Тех, кто проявлял хотя бы какую-то восприимчивость к покаянной молитве, Вера вносила в список, отмечая ряд и номер. В глубине души она не была уверена, считывает она чувства других людей на самом деле или лишь внушает себе это. За последние месяцы она достаточно повидала тех, кто провозглашал себя гипнотизерами, однако никакой даже самой простой проверки их методы не выдерживали. Но практика показала, что почти все воспитанники, которых отбирала Вера, проходят испытательный срок, в то время как среди выбранных другими сотрудниками, даже профессиональными педагогами, отсеиваются в первый месяц от четверти до трети.

Уже на середине второго ряда Вера ощутила тошноту и головокружение. Перед глазами возникло цветное марево. Такой интенсивный гипноз давался ей непросто. Кажется, кровь носом сейчас пойдет… нет, обошлось на этот раз.

Когда покаянный чин окончился, Вера показала тех, кого отметила. Охранники развели агнцев и козлищ по разным помещениям. К изумлению Веры, наглый беззубый мальчик попал в число избранных. В нем она увидела нечто вроде сияния. Возможно, у него был слабый и неразвитый месмерический дар.

— Насчет этого, который агитацию тут разводил, вы уверены, Вера Александровна? — спросил начальник лагеря. — Он в свои шестнадцать лет уже командовал полком. Народу положили — страсть…

— Тем не менее он способен покаяться. Как знать, может, вырастет и станет вспоминать о своей ужасной юности с содроганием. Мол, снились люди, убитые мной в детстве.

— Скажите, а что с ними будет после этого… воспитания? — осторожно спросил начальник лагеря. — Они не превратятся в… не вполне людей?

Вера внимательно глянула на седоусого капитана. Он понимал, что этот вопрос может рассердить ее, но все равно спросил. Он искренне переживал за судьбу своих подопечных. Надо будет поставить вопрос о его производстве в следующий чин.

— Нет, что вы, — мягко ответила Вера. — Для воспитания трудных подростков разработана особая методика. Совсем не такая суровая, как для закоренелых преступников. Они будут знать грамоту и счет. После выпуска смогут работать даже со средней сложности механизмами, либо в строительстве и тому подобном. Им не возбраняется вступать в брак — после двух войн и такие женихи будут нарасхват. Они будут чуть спокойнее и медлительнее, чем люди в среднем. Академиками или, допустим, писателями им уже не бывать. Но все лучше, чем лечь в сырую землю.

Отъехав от лагеря пару верст, Вера остановила автомобиль на обочине. Вонь сюда уже не долетала. Стройные сосны уходили в ясное небо, как колонны. Пахло смолой и немного тиной от реки. Будто совсем рядом и не заперты на крохотном пятачке почти шесть тысяч человек, половина которых едва ли переживет зиму. В России сейчас тридцать семь таких лагерей, и строятся новые.

Глубоко дыша, Вера переждала приступ головокружения. Достала сахар, который возила с собой на такие случаи, и медленно съела два куска. Сахар вреден для зубов и для фигуры, но после перенапряжения только он и помогает.

Планы по массовому применению месмерических техник, которые она строила полгода назад, казались теперь донельзя наивными. Гипнотизеров, чьи методы выдерживали хоть какую-то проверку практикой, оказалось очень мало, причем почти все они были служителями Церкви. Церковь оказывала ОГП содействие, но в строго определенных рамках, весьма консервативных. Вера же мечтала о работе с людьми столь же дерзкими и открытыми новому, сколь и одаренными. По иронии судьбы единственный такой человек, которого она повстречала, оказался ей врагом. Та бойкая евреечка… Саша. И ведь были тогда все шансы склонить ее к сотрудничеству! Сперва в том, что не противоречило ее принципам, но после она бы поняла, что и все остальное тоже необходимо, потому что нет другого пути. Требовались только терпение и время. Надо же было Андрею все испортить, он надавил на нее, вынудил пойти на принцип. Как знать, если б он тогда не поспешил, возможно, сейчас Вера не была бы вынуждена делать всю эту работу в одиночестве на пределе своих сил.

Кровь все же пошла носом, пришлось выжидать, пока кровотечение закончится. В такие минуты Вера слегка жалела, что отказалась от услуг шофера. Но помимо того, что обычно ей просто нравилось водить автомобиль, у этого решения была еще одна причина: теперь Андрей не знал, куда она ездит. Брата она любила больше жизни, и все же его чрезмерная опека иногда утомляла. Потому — никаких больше шоферов, докладывающих о каждом ее шаге. Вера собралась с силами и вновь завела мотор.

Дома ее ждала стопка бумаг со службы, а еще надо было просмотреть счета и утвердить меню на неделю. Но Вера не могла переключиться на дела. Голова кружилась. Следовало поужинать, раз уж обед она пропустила, но при мысли о еде накатывала тошнота. Казалось, лагерная вонь пропитала ее насквозь. Вера приказала Юляше наполнить ванну.

Когда Вера уже начала раздеваться, Юляша постучала в дверь ванной комнаты.

— Простите, Вера Александровна, там господин Михайлов пришедши к вам. Ждет-с в малой гостиной.

— Ко мне? — удивилась Вера. — Ты не перепутала, Юляша? Он, верно, к Андрею Евгеньевичу.

— Нет, так прямо и сказал-с, к барыне, мол. Ответить ему, что вы купаетесь?

Юляша была из первого выпуска приюта, Вера привезла ее из Рязани. Старательная и честная, Юляша все же плохо понимала принятые в светском обществе нормы.

— Я же говорила тебе: никогда никому не рассказывать о нашей частной жизни, — раздраженно сказала Вера. — Никаких подробностей. Господин или госпожа Щербатовы заняты, на этом все.

— Так и сказать?

Горячая ванна с пышной пеной… обидно, конечно. Но ведь после разговора с Михайловым захочется снова принять ванну.

Вера смочила запястья туалетной водой с ароматом сирени. Не самый изысканный запах, но для Михайлова сойдет.

— Скажи, я спущусь к нему через пять минут.

— Вера Александровна, — Михайлов поднялся с оттоманки, поцеловал ей руку. — Прошу меня извинить, что я без предупреждения… я ненадолго, право же.

— Вы ведь по делу, — сказала Вера, жестом отсылая Юляшу. — Давайте без пустых любезностей.

— Вы, как всегда, зрите в корень, Вера Александровна. В конце недели правительство будет рассматривать законопроект о реформе МВД. Департамент ОГП может быть выведен из структуры МВД и получить министерский статус.

— Разумеется, Андрей и я весьма в этом заинтересованы, — медленно сказала Вера.

— Понимаю. Ваш отдел в таком случае будет преобразован в департамент. Это другой уровень финансирования и новые возможности. Не буду ходить вокруг да около. Судьба этого законопроекта в значительной степени будет зависеть от решений определенных людей, на которых я, скажем так, имею некоторое влияние.

— Это мне известно. Но ведь едва ли вы пришли ко мне за советом, верно? Скажите, могу ли я как-то поспособствовать решению этого вопроса.

Михайлов замялся на пару секунд, потом решился.

— Скажу как есть. Для вас ведь не секрет, что я давно вами восхищаюсь. Я пробовал действовать, как принято в таких случаях. Цветы, комплименты, приглашения в театр… Вам все это не интересно, да и мне, признаться, тоже. Возможно, мы могли бы подойти к вопросу как деловые люди?

Пальцы Михайлова формой напоминали немецкие сосиски. Ногти плоские, слишком коротко остриженные. Сытая московская жизнь не пошла ему на пользу, явственно наметился второй подбородок. В светлых волосах залысины. И все же у него живой, острый взгляд, он не чужд самоиронии и умеет не переходить грань между простотой и пошлостью. Что-то привлекательное в нем можно найти.

В любом человеке можно. Особенно когда так надо для дела.

— Вы весьма интересный человек, Иван Адрианович, — сказала Вера, слегка улыбнувшись. — Должно быть, у вас есть какая-нибудь коллекция?

— Коллекция? Вроде бы нет… — растерялся Михайлов. — Я, знаете ли, никогда особо не увлекался…

— Подумайте как следует. Наверняка у вас дома найдется то, что вы могли бы мне показать. Например, какие-нибудь иранские ковры.

— Ах, вы в этом смысле! — Михайлов просиял. — Ковров, боюсь, у меня нет… Но есть подборка отцовских писем из ссылки. Чем не коллекция. Уверен, вам будет любопытно взглянуть на них, история политических репрессий, ваше направление…

— Превосходно. Допустим, завтра… Завтра вечер в Дворянском собрании, скука смертная, но мне непременно надо там быть. А вот перед ним я могла бы заехать к вам, посмотреть на письма вашего отца. В четыре вас устроит?

— Более чем, — ответил Михайлов.

Вместительные сумки в руках или на плече у модно одетых женщин теперь никого не удивляли. Еще несколько лет назад авоськи или мешки были уделом простолюдинок. Дамы не носили в крохотных ридикюлях ничего тяжелее носового платка. Ключи не требовалось иметь при себе — дверь открывала прислуга. Кошелек был не нужен — в модных лавках покупки записывали на семейный счет, упрощая мужу или отцу контроль за расходами.

Но Великая война вынудила женщин занять рабочие места ушедших на фронт мужчин в учреждениях, магазинах, управлении предприятиями. Через это у многих появились и собственные деньги для приобретения практичных вещей. Оказалось, что в не особо-то изящных, но вместительных сумках удобно носить деловые бумаги, книги, косметику, бутерброды на обед и массу полезных мелочей. Швейные производства ответили предложением на этот спрос, и галантерейные лавки заполнились множеством кожаных, тканевых и вязаных дамских сумочек на любой вкус и кошелек. Потому Саша, идя через Сенную площадь с массивной черной сумкой в руках, чувствовала себя совершенно уверенно.

Сенная площадь была бойким торговым местом, почти не затронутым свойственной Новому порядку сегрегацией. Представители всех классов общества чувствовали себя здесь вольготно. Дамы и господа охотно торговались с продавцами, нередко переходя на не вполне рафинированную лексику — война способствовала упрощению нравов. Продавали тут все, от спичек до старинной церковной утвари. Городовые вроде присутствовали, но позевывали, документов ни у кого не проверяли, от торговых рядов демонстративно отворачивались. Едва ли со всей этой коммерции в казну поступали хоть какие-нибудь налоги. Саша подозревала, что если чуть углубиться в лабиринты рынка, можно разыскать и оружие, и поддельные документы. Но с легендой добропорядочной мещанки проверять это ей было не с руки.

— Красавица, купи часики, жених век благодарен будет, крепко полюбит и не бросит ни за какие коврижки, — подскочил к Саше бойкий вихрастый парень. Пара десятков модных наручных и устаревших карманных часов были закреплены с внутренней стороны его пальто, которое он распахнул с готовностью.

Красавицей ее называли только тогда, когда отчаянно стремились ей что-то продать.

— Да у тебя, голубчик, небось половина часов поддельные, а другая половина — ворованные, — усмехнулась Саша.

Парень осклабился и растворился в толпе.

В книжной лавке было прохладно и тихо. Саша приветливо улыбнулась дремлющему у входа кассиру и прошла в зал. Книги здесь стояли прямо на стеллажах, так что любой мог взять их в руки и полистать. Немногочисленные посетители пользовались этой возможностью вовсю. Некоторые, кажется, просто читали бесплатно в свое удовольствие, и это не вызывало никаких нареканий.

Литература, к удивлению Саши, четко разделялась на мужскую и дамскую, будто нижнее белье. Пожав плечами, Саша направилась к разделу для дам. Поставила сумку на пол и взяла в руки первый попавшийся яркий томик. На обложке белокурая девица в парадном платье позапрошлого века млела в объятиях знойного красавца на фоне мачт, парусов и плохо нарисованного океана. Саша открыла книгу на середине и уже через пару минут не могла поверить, что в самом деле читает этот напечатанный черным по белому текст.

В Красной армии, как и в любой армии в человеческой истории, ходила по рукам порнография — обычно в виде рисунков, но по мере роста грамотности солдат даже и как текст. Когда солдаты совсем переставали делать вид, будто прячут ее от комиссара, приходилось изымать. Так что всякой похабенью Сашу было не удивить. Шокировала не откровенность постельных сцен сама по себе, но то, что почти все они проходили с применением насилия, без согласия женщины. И это подавалось автором как что-то хорошее, приятное и правильное. Саша глянула на последнюю страницу в надежде, что героиня жестоко отомстит насильнику или хотя бы освободится от его власти, но там парочка уже успела пожениться и выбирала имя первенцу. Саша взяла другую книгу. Там описывалось примерно то же самое, только с шутками и прибаутками.

На войне творится много всякой мерзости, но восторженные описания таких вещей на превосходного качества бумаге были мерзостью уже какого-то другого плана. Саша поставила книги на место — захотелось вытереть пальцы — и перешла в отдел для мужчин, вроде бы это не возбранялось. По центру здесь стоял обширный шкаф с приключенческой литературой. Саша приободрилась, приключения она любила. Обложки обещали истории про разные времена и страны. Саша пролистала несколько книг и с удивлением поняла, что герой в них почему-то один и тот же, причем у разных авторов, и это всегда наш современник, чудесным образом попавший в прошлое. Что-то подобное было обыграно Марком Твеном, а теперь, видимо, творческий метод ушел в народ.

Про времена и страны, где разворачивалось действие, авторы писали удручающе мало. Их больше интересовали успехи собственно героя, достигнутые через применение современных знаний и технологий. Герои создавали динамо-машины и работающие от них приборы из подручных материалов и все как один знали наизусть новейшие методики гнойной хирургии и родовспоможения. Иногда они оказывались в телах исторических деятелей прошлого и исправляли их ошибки. В любом случае у них все выходило на удивление легко. Окружающие смотрели им в рот и безусловно верили им. Саша пожала плечами. Она знала, что в прифронтовой полосе любого, кто вызывает хотя бы малейшее подозрение, бьют долго и больно. Оставалось загадкой, что же мешало этим невероятно талантливым героям реализовать себя в том времени, в котором они родились.

Листать однообразные истории скоро сделалось скучно, и Саша задумалась, что хорошо бы и у нее появился друг и союзник из будущего. Не страшно, если он не сможет создать всепобеждающее оружие или лекарство от всех болезней. Саша и современным-то вооружением своих бойцов обеспечить не могла в отрыве от промышленной базы. Важно, чтоб человек из будущего рассказал о мире, не знающем нищеты, неравенства, невежества и войн. Убедил ее, что сейчас все они сражаются не напрасно, с каждым днем все глубже увязая в этой проклятой гражданской войне, которой конца-края не видно…

Последний осмотренный Сашей шкаф содержал сборники заполненных бланков для игры в преферанс. Саша не поняла, кому это может быть интересно. Сама она любила при случае расписать пулю, но в чем радость читать о чужих играх?

Прошло уже больше условленных тридцати минут. Саша вернулась к своей сумке, оставленной возле раздела дамских романов, и взяла ее в руки. Сердце подскочило к горлу: сумка ощутимо потяжелела, словно туда положили пару небольших гирь.

Заставив себя не спешить, Саша взяла с полки пару дамских романов — тех, которые листала, или других, не важно. Чтоб прикрыть новое содержимое сумки, все они годились одинаково. Расплатилась, поболтала минуту с кассиром. Изо всех сил стараясь выглядеть нормально, вышла в суету Сенной площади.

Извозчика найти не удалось, и Саша решила идти пешком. До квартиры на Литейном, которую снял им Вершинин, было недалеко, но следовало пересечь Невский проспект. Саша пошла по вечно пустующей набережной Екатерининского канала. Миновала дом, где впервые встретила Щербатова. Узнала даже деревья, на которые смотрела тогда из окна. Удивилась слегка, что это все не вызывает в ней никаких чувств. Прошлые дела. Теперь другое важно.

На подходе к Невскому, возле Казанского собора, ее остановил пожилой усталый городовой.

— Добрый день, мадам, будьте любезны вашу сумку для осмотра.

Саша надеялась, что ей удалось не побледнеть слишком заметно. В эти неспокойные времена полиция имела право как требовать документы, так и досматривать личные вещи. Вот только ее сумку до сих пор не проверяли ни разу, и она уже привыкла к мысли, что прилично одетые дамы особых подозрений не вызывают. Но, видимо, у этого полицейского сработало то, что чекисты прозвали чуйкой. Опытные слуги закона по малейшим проявлениям нервозности нередко угадывали людей, пытающихся что-то скрыть.

Вот так ее афера сейчас провалится, даже не начавшись! Сумка вдруг сделалась невыносимо тяжелой, острая боль пронзила простреленное плечо. Саша быстро взяла себя в руки. Одно средство на такие случаи у нее было, хотя она не знала, сработает ли оно.

Постаралась взять нужный тон голоса и темп речи.

— Ой, господин полицейский, вы не подумайте, что это для меня, — быстрый высокий голос должен был вбиваться слушателю в голову, словно ржавый гвоздь, вызывая утомление и желание прекратить беседу как можно скорее. — Мы приличные люди и такими вещами не балуемся. Это для сестры моей двоюродной, Нюры из Покровска. Вы только представьте, Нюрка по такому сама не своя, вот и пересылаю ей, иначе не отвязаться от нее…

— Обождите секунду, дамочка, — полицейский утратил профессиональную вежливость. — Показывайте уже, что у вас там. И да замолчите же вы наконец, Христом Богом прошу!

Саша быстро настроилась на него и чувствовала, как он устал, как гудят его ноги и ноет желудок, как немилосердно жмут казенные сапоги. На какую-то секунду ей даже стало жаль его, беднягу. Но она продолжила повторять одни и те же фразы высоким голосом, добавляя головную боль к его страданиям:

— Нюрка-то, вы знаете, спать и есть без этой ерунды не может, и денег жалко, и стыдно, что люди подумают, а что ж с ней, дурочкой, поделаешь…

Достала из сумочки только что купленные дамские романы.

— Вот, посмотрите, господин полицейский, даже страницы не разрезаны, вы только не подумайте, будто в нашей семье такое читают…

Полицейский тупо уставился на яркие обложки, потер виски.

— Вечно вы, бабы, тащите в дом такую дрянь… Вот и жена моя, ее хлебом не корми, дай только последние деньги потратить на энтот, с позволения сказать, романтизьм… Уж и по-хорошему ей талдычил, и кулаком учил — ничего не помогает… Так, дамочка, что-то же я забыл…

Саша замерла.

— Ах да, документы ваши попрошу, — вспомнил полицейский.

Документы госпожи Сириной были в полном порядке. О том, что не все позорное и отвратительное содержимое сумки было досмотрено, утомленный болтливой дамой полицейский забыл.

Только заперев изнутри на два оборота дверь квартиры на Литейном, Саша сползла по стенке, тяжело дыша. Минут десять ей понадобилось, чтоб собраться с силами и открыть наконец чертову сумку.

Три прямоугольных килограммовых золотых слитка. Двуглавый орел, проба, печать, семизначный номер на каждом. Слитки казались такими тяжелыми, что стало трудно удержать их одновременно в руках.

Теперь оставалось дождаться Вершинина, который с помощью своей коммерческой алхимии должен был превратить эти килограммы золота в центнеры свинца, а те, в свою очередь, обернутся сотнями и тысячами человеческих смертей.

Саша места себе не находила. Уже две недели Вершинин не мог сообщить ей ничего, кроме обычного «запасись терпением, процесс идет». Бездействие и невозможность повлиять на ситуацию выматывали, словно форсированный марш с полной выкладкой.

Из квартиры Саша лишний раз старалась не выходить, чтоб не рисковать без нужды. Она не знала, насколько скрупулезную проверку выдержат ее документы. Да и куда ей было идти в чужом вражеском городе?

Саша попыталась достать университетские учебники, чтоб продолжить учиться по программе философского факультета. Но учебные пособия при Новом порядке продавали исключительно студентам. К ее услугам был разве что ассортимент книжных лавок, от которого затошнило уже при первом знакомстве. Дореволюционную литературу перечитывать не тянуло — эта эпоха с ее проблемами канула в прошлое. Одна только книга из всех, что были доступны, показалась актуальной — «Государь» Макиавелли. Неумирающая классика, доказывающая, что все, кто идет к великим целям, обязаны переступать через моральные принципы. Да еще в квартире удалось найти старый сборник шахматных этюдов. Над ним Саша коротала часы.

Припомнила было гимнастические упражнения, к которым безуспешно пыталась приучить ее Аглая. Но не до конца зажившая рана на плече могла разойтись от любой нагрузки. Оставалось только ходить из угла в угол, бесконечно меряя комнаты шагами, и курить, едва успевая освобождать пепельницы.

При Советской власти в этой просторной четырехкомнатной квартире жили три семьи. Теперь их выселили на окраину. Дом отремонтировали, подключили к электроснабжению и водопроводу. Саша не знала, остался у дома прежний хозяин или появился новый, но теперь дом, как и до революции, снова сделался доходным: квартиры в нем сдавались в аренду тем, кто мог себе позволить их снять.

Кухня была оборудована электрическим очагом. Свежие продукты доставлял через день услужливый рассыльный. В любое время можно было принять ванну, в теплой уборной стоял ватерклозет. И все же на своей широкой мягкой кровати Саша спала хуже, чем на сыром лапнике без одеяла. Не делая ничего целыми днями, выматывалась сильнее, чем в полку, где ей с утра до ночи обыкновенно даже присесть было некогда.

Однажды Саша обнаружила, что юбка, которая в Моршанске была ей велика, теперь едва застегивается. Панически кинулась считать даты и пришла к выводу, что предпринятые меры предосторожности результата не дали — она все же понесла. В красках представила себе, как станет продолжать войну сперва с пузом, а потом с младенцем на руках. Но через пару дней ее тело ясно дало знать, что дело не в этом. Она просто ела слишком много.

Хотя дверь запиралась изнутри и ключ лежал у нее в кармане, она чувствовала себя так, словно снова оказалась в плену. Больше всего изводила невозможность узнать, как там ее ребята, живы ли. Она ведь так и не примирилась с Аглаей, после расстрела бедняги Смирнова они разговаривали только по необходимости и сквозь зубы. Невыносимо было думать, что Гланьку убьют и они не обнимутся никогда.

Прибыли ли уже в войска новые комиссары? Им придется труднее, чем ей в свое время. За ней стояла мощь молодого Советского государства, тогда еще нарастающая. За этими ребятами — только то, что может обеспечить она. А прямо сейчас она не может ничего.

У нее даже был канал связи! Но применять его следовало только по делу, а не для того, чтоб успокоить себя.

Вершинин не докучал ей, он редко бывал на квартире. Иногда по вечерам они играли в шахматы, Саша чаще выигрывала. В последнее время Вершинин ночевал здесь все реже, к запаху его одеколона примешался душноватый аромат духов. Видимо, у него появилась женщина. Саша надеялась, что Вершинин знает, что делает, и не поставит их работу под удар ради своей прихоти.

Что она в нем ценила — он ни разу не сказал ей ничего вроде «доверяй мне». Он знал, что поверит она только доказательству, и пришел с ним на двенадцатую ночь после передачи золота. Зажег свет в ее спальне и бросил ей в постель сложенный вчетверо лист бумаги. Посмотрел, как она моргает спросонья, улыбнулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Почерк Белоусова Саша знала лучше, чем свой собственный. Быстро проглядела вступление, ритуальный текст, переписанный лишь затем, чтоб усыпить бдительность возможного перлюстратора:

Это все никакого значения не имело. Само послание содержалось в той части письма, где рассказывалось о праведниках, переписавших его, и нечестивцах, прервавших цепочку.

Саша задумалась. Федор — Князев — главный груз — русские трехлинейные патроны. Девять на одиннадцать — почти сотня ящиков. Как и договаривались. Один ящик, видать, контрабандисты прибрали себе в качестве внеплановой комиссии. Хотя им вообще-то и так щедро заплачено за доставку.

В деревянном ящике по две запаянные цинковые коробки, в каждой — двадцать картонных пачек, в пачке — три обоймы по пять патронов. Итого шестьсот патронов в ящике. Пятьдесят девять тысяч четыреста патронов. Около тонны груза. Капля в море. Если б она снабжала только те четыре сотни бойцов, что остались от ее полка, и то было бы мало. Но в Тамбове собрались тысячи восставших, и оружие для них в тайниках Антонова могло найтись, а вот боеприпасов не было совсем.

«Прервавшие цепь» — о том, чего не хватает острее всего. Аглая — пулеметы. Диски для льюиса и ленты для максимов. Николай — интендант — обувь. Тут все ожидаемо.

Саша внимательно перечитала письмо еще раз, теперь не пропуская ничего. Если бы в тексте встретилось слово «ангел» в любой форме, это означало бы, что письмо написано под давлением и верить ему нельзя. Контрабандисты вполне могли пойти в своих интересах и на шантаж.

Никаких ангелов в письме не было. Саша перевела дух.

О себе ее муж ничего не сообщил. Неудивительно, стандартный текст следовало менять как можно меньше. Судя по почерку, писал он не за столом, а на весу, хорошо если не на ходу. И все же буквы были выведены четко, даже не без изящества. Хоть бы это означало, что он не ранен и не болен.

Саша на несколько секунд прижала письмо к лицу в безумной надежде уловить родной запах. Ничего, конечно — пахло только дешевой бумагой и табачными крошками из чьего-то, видать, кармана. Саша аккуратно сожгла письмо в пепельнице.

Вышла в гостиную. Вершинин ждал ее, просматривая газету.

— Удовлетворительно, — сказала Саша. — Одного ящика не хватает, можно пренебречь. Но все равно это очень мало. Необходимо ускорить поставки и значительно увеличить объемы. В следующий раз…

— Придержи коней, Александра, — Вершинин поднял ладони. — Для начала, не могла бы ты одеться? Не то чтоб я видел что-то новое… или особо интересное. Но мы же с тобой благопристойные мещане, дорогая сестра.

Саша состроила гримаску. В ее ночной сорочке ничего такого уж неблагопристойного не было. Но препираться не стала, сходила в спальную и накинула халат. Вершинин, наверно, имел в виду «одеться покрасивее», но обойдется.

— В следующий раз нужно… — начала она снова.

— Ты вообще живешь когда-нибудь, Александра? — перебил Вершинин. — Завтра обсудим дела, завтра. Сейчас давай же отпразднуем.

Только теперь Саша заметила на столе бутылку шампанского и два коньячных бокала — фужеров в их доме не водилось.

— Сколько ж это вино стоит? — спросила Саша.

— Александра, мы ведь знакомы не так долго. Отчего мне иногда кажется, будто мы женаты лет десять и давно успели осточертеть друг другу? Не хочешь — не пей, больше останется на мою долю.

— Ну уж нет. Зря я, что ли, под пулями по земле каталась. Хоть узнаю, чего ради вы, буржуи, рабочий класс эксплуатируете.

Вершинин открыл бутылку и разлил искрящееся вино по бокалам. Саша решительно сделала несколько глотков.

— Кислятина, — Саша чуть поморщилась. — И дрожжами разит.

— Так и знал, что ты не оценишь. Где тебе!

— А ты, ты в самом деле ценишь, Рома? — шампанское слегка ударило в голову почти сразу. — Тебе и правда это нравится больше, чем наливайка из рюмочной за углом, гривенник за стакан? Ну, честно только.

Вершинин засмеялся, разлил остатки шампанского и вскинул руки.

— Не бей меня, товарищ чекист, я все так скажу. Мне-то, купеческому сынку, и впрямь больше по душе наливайка. Прелесть шампанского не во вкусе, а в дороговизне. Ты пьешь то, чего не могут позволить себе другие. Потребляешь лучшую жизнь. И ведь даже при вашем коммунизме, упаси Бог он вдруг настанет, вы не сможете обеспечить шампанским всех! Много ли тех виноградников в Шампани?

— На юге России виноградников в достатке, — пожала плечами Саша. — Можно выпускать такое же вино, даже в похожих бутылках. Хотя лучше б послаще… Но главное — много, чтоб хватило всем. Каждый человек сможет отмечать радостные события так, как теперь это одним буржуям доступно.

— Ничего-то ты не понимаешь в настоящих удовольствиях, — сказал Вершинин, извлекая откуда-то вторую бутылку.

— Объясни мне, — развела ладони Саша. — Серьезно, зачем тебе все эти деньги? Если я что-нибудь понимаю в людях, на сытую безбедную жизнь ты наворовал еще во время Большой войны. Зачем продолжаешь рисковать, ползаешь по грязи, прячешься от ОГП? Что такого ты намерен на это золото купить, чтоб так ради него корячиться?

— Ты не поймешь, — мечтательно сказал Вершинин, откидываясь в кресле.

— Да ладно, снизойди как-нибудь на мой убогий уровень.

— Женщины, Александра. По-настоящему роскошные женщины. Ночь с ними стоит больше, чем шахтер в забое зарабатывает за год. Так и знал, что ты будешь кривиться! А ведь они и работают не меньше, чем те шахтеры.

— Да что такого уж особенного они делают?

— Они создают шик, — Вершинин отпил из своего бокала. — Вся эта красивая, радостная, беззаботная жизнь, такая недоступная, пока ты, сын разорившегося купца, подглядываешь за ней украдкой… Ты из кожи вон лезешь, чтоб ее достичь. Но когда наконец дорываешься до нее, пройдя по головам, по трупам… она оказывается химерой. Как вот шампанское. Ничего особенного. И только эти женщины — они делают ее реальностью. Пусть даже на короткое время. Это дороже стоит, чем все ваши идеалы и вечные ценности.

Саша допила и налила себе еще.

— Похоже, тебе нужны посредники между реальностью и тобой, да? — шампанское каким-то образом превращало сложные вопросы в очень простые. — Может, что-то все же не так с твоей реальностью? Или с тобой самим? Что это за пустота в тебе, которую ты пытаешься заполнить?

Вершинин засмеялся.

— В Вене есть модная забава, психоанализ называется. Но что-то я не припомню, чтоб заказывал такую услугу у красного комиссара. Ты всегда лезешь людям в душу немытыми руками?

— А перед тем, как лезть к тебе в душу, руки надо мыть, да, Рома? Там что, настолько чисто?

— Я думал, чем ты взяла своего полковника, — Вершинин сменил тему слишком резко, и Саша поняла, что задела его. — Не воображай о себе, это профессиональный интерес. Я посылаю агентов, в том числе женщин к мужчинам, — он использовал настоящее время, а ведь уже не служит в контрразведке. — Раз уж Щербатову так хотелось пощекотать нервы, закрутив любовь с революционеркой, он мог выбрать и кого-то покрасивее, не такую серую мышь. Зачем ему ты?

— Зачем же? — тихо спросила Саша.

— Я понял, что ты по сути такая же, как те женщины. Полная противоположность им только внешне. Хотя и многие из тех фам фаталь без косметики выглядели бы… ну вот как ты примерно. Ценят их не за врожденную красоту, а за способность создавать иллюзии. И то же делаешь ты, на свой манер. В них есть страсть к жизни. В тебе… другая страсть. Но я предпочитаю их, сколько бы это ни стоило. Лучше уж сорить деньгами, чем без конца лить кровь.

— Ты можешь хоть целый бассейн до краев наполнить шампанским, — медленно сказала Саша. — Усадить туда самых дорогих шлюх мира. Но сам ты по шею в крови и в дерьме. И никогда с себя этого не смоешь.

— Как и ты.

— Как и я. Но у меня, в отличие от тебя, есть великая цель. А что есть у тебя?

— Честность, — ответил Вершинин. — В отличие от тебя, перед собой я предельно честен.

Саша изучала образцы дамских пальто во французском модном журнале.

— Вот это, вроде, подходит, — решилась она и ткнула в самую, как ей показалось, простую модель.

— Превосходный выбор, мадам, — улыбнулась завитая барышня. Кажется, она не была портнихой, в ее обязанности входило только общение с клиентами. — Пальто в военном стиле. Силуэт слегка напоминает шинель. Мужчинам после войны такое нравится.

Пальто должно нравиться не мужчинам, а самой Саше, и не после войны, а в самый ее разгар. Но вникать в эти обстоятельства барышне было ни чему.

Саша решила обзавестись одеждой, которая подойдет и для города, и для фронта. Она мечтала вернуться на Тамбовщину, но Вершинин или Донченко могут вызвать ее в Петроград в любой момент. Возможно, придется перевоплощаться из комиссара в мещанку Сирину не только в доме гостеприимных моршанских контрабандистов, где есть запас костюмов на любой случай.

Да и что уж там, сшитая на заказ гражданская одежда оказалась удобнее военной формы.

— Только воротник попроще сделайте, если можно, — попросила Саша. — И вот здесь без оборки, прямой крой. Сколько это будет стоить?

— Какой желаете цвет?

— Черный.

Трауром в эти годы никого было не удивить.

— Мои соболезнования, мадам… Вот, взгляните на смету.

— Ого!

В средствах Саша ограничена не была. Сама она предпочла бы купить что-нибудь в средней руки магазине готового платья, но Вершинин настоял, что одеваться следует в дорогом ателье. Саша отнекивалась, и тогда он пригрозил, что закажет ей шубу сам, на свой вкус. Вкусы этого купеческого сына Саша себе представляла и выбрала меньшее зло.

Вершинин, при всей его страстной любви к деньгам, ни в коем случае не был скуп или мелочен. Ему нравилось, чтоб все было шикарно, и Саша, как часть его прожекта, тоже должна была выглядеть шикарно.

Но все равно выходило неприлично дорого.

— Что же так много? — спросила Саша. — Работа ладно, труд должен быть оплачен… но ткани отчего настолько дорогие?

— Шерсть мы импортируем из Англии, — невозмутимо ответила барышня. — Высший класс. А на подкладку идет французский шелк.

— Да, но… — Саша замялась. — А нет ли материалов подешевле? Мне бы и отечественное производство подошло.

— Увы, — развела руками барышня, — ткани отечественного производства нынче не поставляются. Прежде мы заказывали сукно и миткаль из Иваново-Вознесенска, но сейчас поставки все время срываются… Европейские материалы — это гарантия качества, мадам. Уверяю вас, вы не пожалеете, пальто прослужит вам много лет.

Сколько Саша себя помнила, мануфактуры Иваново-Вознесенска одевали всю Россию. Что же там происходит? В газетах никаких сообщений об этом не было.

— Хорошо, сшейте по этой смете, пожалуйста. Всего вам доброго.

Встала, чтоб уйти.

— Надо же сперва снять мерку, мадам, — удивленно напомнила девица. Саша чертыхнулась про себя. Роль давалась ей непросто, она многое забыла про нормальную жизнь.

После получения письма с фронта Саша прервала затворничество. Уже несколько дней она посещала выставки, магазины и кафе, а вчера даже сходила в синематограф. Хотя она приобрела билет на американскую комедию с малоизвестным, но ужасно забавным актером Чаплиным, сперва двадцать минут показывали фильм о зверствах большевистской ЧК. Фильм этот был игровым настолько же, насколько и комедия, но выдавали его за документальный, и публика, кажется, верила. Разумеется, в ЧК чего только не творилось иногда, особенно в провинции; но никто бы не позволил снимать это на пленку.

Саша догадалась наконец спросить Вершинина, не должны ли они посещать церковь, как положено добропорядочным мещанам при Новом порядке. Оказалось, со счета Сирина регулярно поступают пожертвования в церковную казну, и от участия в богослужениях это вполне официально освобождает. Считается, что за занятого восстановлением страны делового человека и его болезненную сестрицу молятся другие люди.

Все это время Саша пыталась понять, ведется ли за ней слежка. Пришла к выводу, что слежка если и есть, то весьма профессиональная — такая, какую она не способна выявить. Хотя более вероятно, что девица Сирина никому не интересна. Но на всякий случай Саша пыталась вступить в контакт, хотя бы на пару минут, с разными людьми. Охотно завязывала и поддерживала беседы на любые темы. Пожилых дам выслушивала, сочувственно кивая, с молодыми женщинами зубоскалила, с мужчинами была сдержанна, но мила. Если слежка все же ведется, пусть сыскари подметки собьют, проверяя каждого из ее случайных собеседников.

Как лист прячут в лесу, так Саша пыталась спрятать за этими пустыми разговорами ту встречу, на которую шла сейчас. Назначена встреча была через объявление в «Петроградских вестях»: «Немыслимо срочно и невообразимо дешево продам репродукцию Левитана!» Первые слова были условленным знаком. Цифры в вымышленном адресе расшифровывались как дата и время. Левитан же Левитаном и был — Новый порядок не жаловал современное искусство, а вот выставки художников прошлого века проходили часто.

Увидев Донченко, одетого на этот раз в весьма приличный костюм, Саша отошла к малоизвестной, не интересной публике картине и уронила на пол программку. Донченко поднял. Любезно улыбнувшись, Саша тихо сказала:

— Груз получен. Жди подтверждения по своим каналам, — Саша знала, что причин верить ей на слово у Донченко нет. — Но этого отчаянно не хватает. Следующая партия должна быть много больше. Срок — неделя. Задержимся — некому будет поставлять.

— Куда передать оплату? — спросил Донченко.

Саша объяснила. При первом посещении рынка на Сенной площади она верно угадала, что там проворачивались делишки, незаконные в разной степени — от банальной торговли контрафактом до государственных преступлений. Вершинин дал ей контакты надежных людей. Надежными он считал тех, для кого нужда была пуще закона.

— Только это будет без меня, — закончила Саша. — Мне нужно вернуться на фронт. Завтра же.

Она опасалась, что Донченко станет возражать, откажется передавать золото без ее участия. Но он только кивнул.

— Нужно, — подтвердил он. — Будешь налаживать работу комиссаров. Уцелевшие части РККА стягиваются на Тамбовщину. Отряды восставших рабочих тоже. Обеспечить снабжение, координацию, взаимодействие со штабом.

— Со штабом армии? — удивилась Саша. — Я ж полковой комиссар.

— Уже нет. Ты — комиссар Объединенной народной армии.

— Черт, — сказала Саша. — Черт.

— Не обсуждается. Так надо, и, значит, ты справишься. У революции теперь нет никого, кроме нас.

Саша не знала, какова на самом деле роль Донченко в петроградском подполье. Лучше было не знать.

— Политдонесения по штабу отправлять лично мне через связного, — продолжил Донченко. — Пока поступают отчеты от комиссаров и от тебя, будут и поставки. С личным докладом явишься через три месяца. Приказ ясен?

— Приказ, — ответила Саша почти без паузы, — ясен.

Улыбнулась так легко, как только могла, и пошла дальше любоваться пасторальными пейзажами.

— Скажи мне, кого мы потеряли, — попросила Саша.

Белоусов стал перечислять фамилии. Это заняло полторы минуты — дольше, чем Саша надеялась, но все же не так долго, как боялась. Имен близких друзей она не услышала.

Саша больше не плакала над списками погибших. Она вообще больше не плакала.

— Следовательно, у нас нехватка людей?

— Напротив, — ответил Белоусов. — Людей уже больше, чем мы вывели из Тыринской Слободы. И новые добровольцы приходят каждый день. Здесь теперь около шести сотен одних только красноармейцев, помимо нас. Князев занимается переформированием частей. Организует обучение новобранцев и ставит командирами тех, у кого есть хотя бы какой-то опыт. Как только поступили патроны, мы начали боевые действия, пусть пока и не с основными силами противника. Казаки теперь остерегаются дробить силы, что затрудняет им… грабеж населения, если называть вещи своими именами.

Они шли через разбитый на лесной прогалине лагерь, где стояла часть полка. Этот лагерь куда меньше напоминал убежище потерпевших бедствие, чем их первый. Стало больше порядка. Под рядами навесов стояли лежанки из хвороста, камыша и соломы. На них спали даже среди дня — отдыхать солдатам приходилось посменно. На поляне шли занятия по строевой подготовке. Возле озерца размещалась походная баня. Поверх ведущей через лагерь тропы набросан хворост — после недавнего дождя землю развезло. Саша заметила военно-походную кухню-самовар, вокруг которой суетились кашевары.

— Это у нас откуда? — удивилась Саша.

— Оказалось, не все части Красной армии бросили обоз при отступлении, как мы.

— Что с продовольствием?

— Тут положение несколько улучшилось. Местные жители теперь по себе знают, как действуют казаки при подавлении бунта. Потому охотно кормят армию, которая пытается выбить их отсюда. А вот с обмундированием ситуация катастрофическая. И медицинского персонала практически нет, наш полковой доктор убит.

— Мобилизуем гражданских врачей. Оперативно, чтоб слухи не разошлись и врачи не разъехались. Собери сведения, кто из них где живет. Лекарства будут. Послушай, что должно быть в следующей поставке. Я же все правильно запросила?

Саша старательно перечислила заказанное: обувь, одежда, медикаменты, вооружение, боеприпасы. Белоусов сделал пару замечаний, но в целом признал список удовлетворительным.

— Как Князев? — спросила Саша.

— В своей стихии. Всегда умел превращать растерянных новобранцев в солдат. Вот только свою семью до сих пор не разыскал, это гнетет его. Теперь гражданских много среди добровольцев, особенно из рабочих. По их сообщениям, оборудование на заводах выходит из строя, а новое не поставляется. Но рабочих на улицу не выкидывают. Грузят в вагоны и увозят в западном направлении, не предоставляя никаких объяснений. И не все хотят на собственном опыте узнавать, что Новый порядок заготовил для них.

— Солнце, под которым каждому отведено его место, — Саша передернула плечами, шрамы на спине заныли под новенькой сорочкой. — Как Антонов ладит с новыми комиссарами?

— Пока открытых столкновений не было. И все же, полагаю, ты вернулась как нельзя вовремя. Они не вполне друг друга понимают.

Они уже дошли до палатки Антонова.

— Сам-то ты здоров? — спросила Саша. — Спина не беспокоит? Я привезла тебе новое немецкое средство от боли в мышцах, его повсюду рекламируют, необыкновенно действенное.

— Становишься настоящей заботливой женой, — улыбнулся Белоусов. — Я вполне здоров, слава Богу. А ты превосходно смотришься в этом костюме. Несколько буржуазно, как вы, большевики, это называете. Но превосходно. Это подходит к твоей новой должности. Выглядишь взрослой, серьезной, уверенной в себе женщиной.

Жена моршанского стрелочника любезно сохранила заношенную форму, отстирала, заштопала простреленный рукав. Но Саша не стала в нее переодеваться, осталась в городской одежде. Только повесила на пояс маузер в новой кобуре, сменила туфли на сапоги и прикрепила к пальто красный бант. Юбка-амазонка подходила для того, чтоб ездить верхом. С казацкой лошадью она могла и не справиться, потому Вершинин разрешил ей взять Робеспьера, чтоб добраться от станции до расположения полка. Предупредил, что гибель этого животного его расстроит больше, чем Сашина.

— Мне б косынку еще красную, но в мещанском багаже она смотрелась бы подозрительно, — улыбнулась Саша. — Я ужас до чего соскучилась. Найди сеновал на ночь или что-нибудь, прошу тебя.

Обнять мужа здесь она не могла — слишком много кругом народу глазело на вернувшегося комиссара. Некоторые едва давали себе труд изобразить, будто заняты обычными делами.

Антонов был у себя в четырехугольной палатке. Вместо стола в ней использовался ящик из-под патронов, заваленный бумагами — хотя следы от стаканов и бутылок на нем тоже были. Однако Антонов выглядел вполне трезвым, хотя вчерашним перегаром от него пахло. Он сидел на шерстяном одеяле. Саше кивнул на соседнее.

Саша вспомнила, как боялась остаться наедине с ним в первую встречу. Смешно, ей-богу.

— Я прилягу, это же ничего? — спросила ради приличия. Спина после дороги болела немилосердно, ноги смертельно хотелось вытянуть. — Как жив-здоров, командир?

— Явилась — не запылилась, — буркнул Антонов вместо приветствия. — Вы, комиссары, как мыши. Не прихлопнешь одну — глядь, уже и ступить некуда, всюду кишите.

— Нет, ну а чего ты хотел? Быть атаманом или командиром Объединенной народной армии? Давай, перевешай комиссаров и выгони всех, кто им доверяет. Вернее сказать, попробуй это сделать. Мало в стране гражданской войны, нам еще и тут нужна наша собственная?

— Борзая какая стала! Угрожать мне теперь станешь?

— Чего ты хочешь — правды в лицо или сладких слов? В этой войне могут теперь участвовать только объединенные революционные силы, все вместе. Или можно просто пойти и сдаться. Говорят, из концлагерей кто-то иногда выходит…

— Да угомонись ты уже. Я знаю все, знаю. Твои поставляют патроны и прочее, а я за это должен поделиться властью. Обидно, но справедливо. Вы, большевики, и революцию превращаете в что-то навроде бухгалтерской ведомости.

— Так не пойдет, — сказала Саша, пытаясь поудобнее усесться на одеяле. Говорить лежа оказалось очень уж несподручно. — Это не по-людски. Давай, что ли, выпьем за встречу, командир… только я немного, ладно? Нам же не надо, чтоб как тогда.

— А ты учись пить так, чтоб берега не терять, — Антонов уже разливал самогон по стаканам. Выпивка у него всегда имелась. — В нашем деле без этого никак. Добрый самогон, картофельный. Ну что, комиссар, за революцию?

— За революцию!

Саша на выдохе глотнула самогон, почти не поморщившись. Закурила — папиросы она раздала солдатам почти сразу, оставила себе несколько штук. Собралась уже сказать, что картофелю в эти голодные времена можно было бы найти и другое применение, но прикусила язык. Если она станет читать Антонову нотации, подружиться с ним это не поможет. Решила спросить о другом.

— Скажи мне, командир, а что для тебя революция?

— Да где тебе понять, — сказал Антонов, отставляя стакан. — У вас, большевиков, классовое чутье одно взамест живого чувства.

— А ты мне объясни.

— Знаешь, в детстве я мечтал, что однажды проснусь, а все взрослые исчезли, — Антонов улыбнулся и прикрыл глаза. — И их ни капельку не жалко, потому что жить они все равно не умели, а умели только следовать скучным правилам. Придумали эти правила и сами же оказались у них в плену. Революция — это когда мир станет принадлежать тем, кто сможет создать его заново.

— И все становится таким свежим, будто вековую пыль стряхнули, — кивнула Саша. — Я представляла себе капитализм навроде огромной машины. Она превращает людей в свои детали, и те, кто наверху, не свободнее тех, кто внизу. Прежде многие думали, что достаточно сбросить тех, кто наверху, занять их место, и тогда всех можно будет освободить. Но это так не работает. Наверху такие же детали механизма, как и все прочие. Разрушить надо саму машину. Всю систему общественных отношений. Потому что она отнимает у людей их собственные жизни.

— Но вы, большевики, вместо этого строите новую машину, которая может еще оказаться хуже прежней.

— Не знаю. Не думаю, что это так. На переходном этапе что-то такое нужно. Диктатура пролетариата. На войне как на войне. Но цель — полный демонтаж этой машины. Совершенная свобода для всех. Впрочем, какое имеет значение теперь, чего хотели те, кто стоял во главе моей партии. Они больше не хотят ничего. Теперь взрослые — это мы.

Саша распознала во взгляде Антонова тревогу, которую испытывала и сама. Оба они оказались во главе этого восстания не потому, что планировали его и имели составленную заранее программу. Их вела череда событий, в которых они не могли принять других решений, просто не могли.

Саша вступила в партию и посвятила себя революционной работе, полностью доверяя старшим товарищам. Они написали десятки книг по экономике и политической теории, в которых Саша понимала далеко не все. Сама она едва успела прослушать первый курс философского факультета. Она верила, что старшие товарищи всегда знают, что делать, а ее задача — выполнять работу, которую ставит перед ней партия. Приходилось нелегко, зато все было ясно. Но теперь старшие товарищи погибли или по другим причинам не могли помочь ей.

— Что у нас точно есть, — сказал Антонов, — так это война. И враг. Цель — освободиться от Нового порядка и стереть в порошок тех, кто стоит за ним.

— Да, но нет же! Освободиться и стереть в порошок — это хорошо. Ненависть и желание отомстить — то, что многих привело в наш лагерь. И все же, — Саша потерла виски, — нельзя все сводить только к этому. Нельзя. Надо постоянно напоминать людям, за что мы сражаемся. За интересы трудового народа. И за свободу. Затем и нужны комиссары, чтоб мы не превратились в озверевших мстителей.

— Нам нужно подготовить и распространить манифест, — сказал Антонов. — Призвать всех, кому дорога революция, присоединяться к нам.

— Мы это сделаем. Вместе, — Саша улыбнулась ему. — Мы со всем справимся, но только вместе.

— Вроде все подошли, кого ждали, — сообщила Наташа Антонова.

Саша кинула взгляд на того, кого мысленно уже привыкла называть командиром Объединенной народной армии, хоть и не своим командиром. Антонов был замечательно трезв, спокоен и собран.

Сейчас им предстояло обнародовать то, что они разработали. На полноценный манифест оно не тянуло, но ничего лучше они не смогли придумать. До этой самой минуты Саша не то надеялась, не то боялась, что объявится кто-то из старших партийных товарищей и снимет с нее эту ответственность. Она была отчаянно не готова к тому, чтоб выступать от лица всей своей партии. Но все же она проделала тут большую работу, со многими сошлась коротко, прослыла честным, справедливым и верным слову человеком. Антонов не сразу стал относиться к ней не как к сопернику в борьбе за власть, но как к соратнику и даже другу. Прибыл бы сюда кто-то из руководства большевиков, он бы много лучше Саши знал, что говорить и делать; но как его приняли бы, неизвестно.

Саша так и не переоделась в форму, продолжала носить юбку-амазонку и городское пальто. Стрижка, которую она регулярно подновляла в городе, пока сохраняла форму и делала черты ее лица более острыми. Прежде Саша опасалась выглядеть женственно: ее могли счесть легкомысленной, слишком юной для ее должности и, что было бы смерти подобно, доступной. Но после Тыринской Cлободы что-то в ней изменилось. Теперь она знала, что никогда уже ни на кого не произведет подобного впечатления.

Собрались в соседней деревне, один из приятелей Антонова предоставил свою избу. Саша стукнулась о притолоку, входя в дверь — успела отвыкнуть в городе от сельских домов. В летней горнице яблоку было упасть негде — собралось около трех дюжин человек. Из них девять — недавно прибывшие комиссары, остальные — предводители отрядов и выборные от местных крестьян, присоединившихся к восстанию. Еще пятеро представляли командование частей РККА, отказавшихся сдаваться и прорвавшихся на Тамбовщину.

Этим людям нужны были не лозунги, какими комиссары умеют заводить толпу, а внятная программа и план действий.

Антонов представил себя и Сашу. Себя он обозначил командиром Объединенной народной армии, Сашу — ее комиссаром. После предложил всем назваться. Саша успела познакомиться едва ли с половиной этих людей и теперь старалась запомнить каждого: как зовут, кого представляет, как говорит.

— Федор Князев скоро присоединится к нам и расскажет, как мы станем воевать, — сказал Антонов. — А пока мы с товарищем комиссаром растолкуем вам, за что мы станем воевать.

Князев от участия в первой части собрания отказался, даже не потрудившись сослаться на дела — хотя дел-то у него хватало. Сказал, что политикой сыт по горло, а комиссара затем и кормит, чтоб та с этим разбиралась замест него.

Саша встала не за плечом у Антонова, а рядом с ним, по левую руку. Тут, впрочем, было слишком тесно для подобного рода ранговых игр.

— Все вы, — начал Антонов, — здесь потому, что Объединенная народная армия выступает против Нового порядка. Но быть против чего-то недостаточно. Поэтому мы ясно и открыто объявляем вам, чтоб вы могли донести это до своих людей: мы будем выступать за власть Советов.

— Прежде всем управляли так или иначе богатые или капиталисты, — Саша воспроизводила эти слова Ленина по памяти. — И теперь они пытаются вернуть себе власть, отбросив назад революцию. И если мы им этого не позволим, то первый раз в мире власть государства будет построена у нас в России таким образом, что только рабочие, только трудящиеся крестьяне, исключая эксплуататоров, составят массовые Советы. И этим-то Советам будет передана вся государственная власть.

— Советы без большевиков? — спросил один из мужиков. Таким был лозунг первого Тамбовского восстания.

— Советы со всеми, кого изберет трудовой народ, — твердо ответил Антонов. — Невзирая на партийную принадлежность.

— Большевики в тот-то раз тоже наобещали с три короба, а после заграбастали всю власть себе, — не успокаивался мужик.

— Что было, то быльем поросло, — веско сказал Антонов. — Мы теперь ученые и впредь такого не допустим. Ни большевикам всей власти не отдадим, ни эсерам, ни анархистам, ни хоть самому Христу, ежели явится. Но и выгонять не станем никого из тех, кто за Советы и против Нового порядка этого. Потому как попробовали большевики сами-одни выйти на бой — и много ли навоевали?

— В этот раз мы не будем одни, — подхватила Саша. — Пока нас немного, но каждый день приходят новые люди. Солдаты, не желающие сдаваться или убивать таких же, как они сами, бедняков. Крестьяне, которые уже лишились кровью и потом политой земли или поняли, что скоро лишатся. Приходит много рабочих, кто может добраться. Новый порядок держит их за скот. Для того здесь и нужны большевики, что среди рабочих многие к ним прислушиваются.

— Так приходить-то они приходят, — сказал один из крестьянских вожаков. — Ажно селить их негде уже. И жрать нечего. Ежели еще народу придет, как проживем тут такой толпой?

— Мы будем продвигаться вперед, — ответила Саша. — Все, что нам нужно, мы будем брать с бою. Потому что все это принадлежит трудовому народу — то есть нам с вами.

— С бою, ишь, — подал голос другой выборный. — Твоими бы устами да мед пить, комиссар. С чем в бой-то выступим? С вилами на пулеметы побежим? С молитвами под казацкие сабли? Сашкины милицейские схроны не бездонные чай. Ружья с них, поди, уже розданы, а патронов и вовсе давно нет.

Саша и Антонов переглянулись. Эта новость была самой важной, самой воодушевляющей из всего, что они могли сообщить. До сих пор они выдавали боеприпасы и снаряжение, обмененные на большевистское золото, за содержимое тайников Антонова. Если сообщить всем, что у восставших есть новые источники снабжения, они могли каким-то образом поставить стоящих за этим людей под удар. Тут у Саши иллюзий не было: все, что она скажет в этой тесной комнате, станет известно ОГП раньше, чем разойдется по ее собственной армии.

Саша не знала, от кого поступает снаряжение, но ОГП, возможно, смогла бы это выведать и пресечь. Однако легенда об Антоновских схронах уже не объясняла появление такого количества новых вещей и, главное, не внушала надежды — схроны не могли быть бездонными. Кроме того, это объясняло значимость большевистских комиссаров самому Антонову, но не тем, с кем комиссарам предстояло непосредственно работать.

С поставками дела обстояли лучше, чем Саша рассчитывала. Дважды в неделю посыльный из Моршанка сообщал, на каком тихом перегоне остановится ночью грузовой поезд. Последний раз боеприпасы, вооружение и снаряжение заняли уже почти полтора вагона. Золото для их оплаты теперь не переносили в дамских сумочках, а отгружали ящиками где-то в недрах Сенного рынка. Хорошо, что товарищи по партии сумели сберечь достаточно содержимого казны погибшей империи, а подельники Вершинина не стеснялись распоряжаться армейским имуществом в своих интересах.

То, что прибывало на Тамбовщину, не всегда точно совпадало со списком заказанного. Чего-то всякий раз недоставало, но бывало, к удивлению Саши, что некоторые позиции привозили в избытке — существенно больше, чем было оговорено и оплачено. Так, в последней поставке обнаружились два пулемета, сотня винтовок и двести ящиков патронов, которые не значились в утвержденном списке. Лишним все это, разумеется, не было. Вершинин предупреждал, что из-за особенностей подпольной логистики такое возможно. После сочтемся, сказал он. Саша с тоской предчувствовала, как отчаянно придется с ним торговаться за патроны, которые к тому моменту давно уже будут расстреляны.

— Пришло время вам сообщить эту новость, товарищи, — сказала Саша. — У нас есть союзники, которые помогают нам со снабжением. Вы все видели новые винтовки, ящики патронов, пулеметы. Некоторым из вас уже выданы сапоги и шинели для ваших людей. И это только начало. Мы будем получать оружие и снаряжение. Наша задача в том, чтоб распределить его справедливо, то есть в интересах Объединенной народной армии как целого.

— Что за союзники-то такие? — спросил один из командиров РККА.

— Я не стану называть их имена и должности, — ответила Саша. — Но когда вы увидите, сколько всего мы получаем, вы сами поймете, что за этим стоят не последние люди в нынешнем руководстве страны. Новый порядок — колосс на глиняных ногах. Ряд военных побед, которых не было бы без помощи иностранного капитала — все, благодаря чему белым временно удалось взять верх. Поддержки у Нового порядка нет не то что в массах, но и даже в самом его руководстве. Вот увидите, скоро генералы начнут драться между собой!

— Мы — авангард возрождающейся революции, — сказал Антонов. — За нами последуют, уже следуют многие. Нам бы только продержаться, пока не подойдут подкрепления. И мы вернем себе революцию, свободу и страну. Товарищи из партии большевиков нам помогут. Все, что сюда поставляется, идет через них.

— Кому это чтой-то поставляется? — спросил один из крестьянских вожаков. — Мои люди не получили от вас ничего!

Его поддержали гулом и выкриками:

— Нам тоже ничего не досталось!

— Дюжина ящиков патронов — это ж курам на смех!

— Сапоги нам выдали, так маломерки, половина бойцов уже ноги стерла в кровь! Калечите солдат на ровном месте!

— У меня ротный помер от пустяшной раны, сказали — были б лекарства, глядишь, вытянули бы его!

— Тихо все! — рявкнул Антонов. Гул замер, выкрики прекратились. Саша подумала, что ее приказ, скорее всего, такого действия не возымел бы. — Ишь, вой подняли, будто бабы, а не солдаты революционной армии. Товарищи делают, что могут. Для того к вам и будут комиссары приставлены, чтоб нужды ваши понимать и все, что у нас есть, распределять по справедливости да сообразно боевым задачам. Потому в ваших интересах как можно лучше им содействовать. Одно дело делаем! А коли станем замест того ругаться промеж собой — враг нас шутя одолеет.

— Бросьте любовь, — с улыбкой говорила Вера, — бросьте эстетизм, бросьте чемоданы мудрости, ибо в новой культуре ваша мудрость смешна и ничтожна. Снимайте же скорее с себя огрубевшую кожу столетий. Я преодолел невозможное и пропасти сделал своим дыханием. Таков ваш манифест?

— Этот манифест не вполне наш, — ответил архитектор. — Я с глубоким уважением отношусь к Малевичу, и все же конструктивизм — другое направление авангардного искусства. Супрематизм идет от понятия композиции, а конструктивизм — от формы. Право же, лучше один раз увидеть. У меня много проектов, — обратился он к Щербатову, — но Вера Александровна сказала, что более всего вас могут заинтересовать жилые дома.

Пока архитектор извлекал из портфеля чертежи и сметы, Щербатов с любопытством рассматривал его самого. Когда Вера сказала, что хочет представить ему модного авангардиста, Щербатов ожидал увидеть растрепанного художника в растянутой робе и с безумным взором. К его изумлению, архитектор оказался плечистым мужчиной в хорошо сшитом костюме и очках в тонкой оправе. Держался он уверенно, без всякой суетливости и угодливости. Он уже начал лысеть, но скрыть залысины не пытался, волосы были аккуратно зачесаны назад.

— Прошу вас, взгляните, — архитектор протянул Щербатову пачку эскизов. Они изображали белый пятиэтажный дом… по сути шестиэтажный, но первого этажа не было, дом был приподнят над землей, будто избушка на курьих ножках.

— Строение держится на опорах из железобетона, — объяснял архитектор. — Они выглядят эфемерными, но это несущие конструкции, просто они не скрыты стенами. Здесь будут расположены общественные пространства. На крыше — терраса-солярий. На каждом этаже открытая галерея, она не только соединяет между собой жилые ячейки, но и может служить для совместных занятий гимнастикой. Здесь — фабрика-кухня и общая столовая. В этом секторе можно при необходимости обустроить детский сад. В конце каждого коридора — ватерклозет и душ. Посмотрите, как будет выглядеть жилая ячейка изнутри. Два окна обеспечивают максимальное поступление солнечного света и тепла, что позволяет сэкономить на интенсивности отопления, а также незаменимо для профилактики туберкулеза.

Щербатов кивнул. Туберкулез стал одной из основных проблем в стране, не оправившейся еще от последствий смуты. Тиф постепенно удается победить. Эпидемия опустошившего Европу испанского гриппа в России так и не разразилась, хоть это и трудно объяснить иначе, чем Божьим промыслом. А вот туберкулез стал настоящим бедствием, особенно для низших классов. Отложенное последствие разрухи, усугубляемое скверными условиями жизни.

Щербатов попытался припомнить, от кого он уже слышал о таких домах, но не смог, воспоминание ускользало от него.

— Ваш проект чрезвычайно впечатляет, — сказал Щербатов. — Однако, надо полагать, возведение этого дома обойдется недешево?

— Отнюдь, — с готовностью ответил архитектор. — Для конструктивизма важна экономия на всем. Пожалуйста, взгляните на сметы. На каждом этаже по пятьдесят жилых ячеек, то есть один дом вместит более двух сотен семей. Вера Александровна сказала, что планируется застройка Пресненского района. Смета составлена с учетом рельефа, из расчета пока на четыре дома. Обратите внимание, например, что шлак, который вырабатывается в котельных, будет использован как строительный материал.

— А на декоре вы тоже решили сэкономить? — спросила Вера. — На фасаде нет ни одного хотя бы самого скромного украшения. Не станет ли смертельно унылой жизнь в этих домах будущего?

Архитектор улыбнулся несколько снисходительно.

— Видите ли, Вера Александровна, — сказал он, — вот эта ваша гостиная, например, — превосходный образец интерьера в стиле модерн, выполненный с большим вкусом. Однако сам по себе модерн безнадежно устарел, сделался признаком купеческого шика. Авангард отрицает мещанские представления о красивом и нарядном. Будущее — за четкими, чистыми, практичными формами.

Щербатов приподнял бровь. Немногие в гостиной начальника департамента, а с прошлой недели уже министра ОГП осмелились бы критиковать вкусы хозяев.

— Полагаю, мы услышали достаточно, — сказал он. — Если вы оставите мне чертежи и сметы, я отправлю их своим экспертам. Виза ОГП будет зависеть от их вердикта.

Когда архитектор откланялся, Щербатов сказал Вере:

— Не ожидал, что речь пойдет о домах для низших классов!

— Но это сейчас самое важное, — ответила Вера. — Мы, дорогой мой, используем для умиротворения страны кнут и рискуем забыть, что к кнуту всегда необходим пряник. Голодных людей нетрудно соблазнить куском хлеба, но как только острый голод остается позади, они начинают мечтать, чтоб их будущее оказалось хоть немного светлее их прошлого. Такие настроения приводят к революциям и гражданским войнам. Мы можем пытаться предотвратить это, предложив им хотя бы начало того будущего, о котором они мечтают. В первую очередь, разумеется, самым лояльным, но здесь важно продемонстрировать саму готовность идти навстречу устремлениям простого люда.

— Верно я понимаю, что Советское правительство тоже рассматривало подобные проекты? — спросил Щербатов. — Возможно, эти самые эскизы, которые я теперь держу в руках?

— Да, и предварительно одобрило их, хотя к реализации приступить не успело. Большевики, какими бы ни были их подлинные цели, умели привлекать на свою сторону в том числе и лучшие силы общества. Этому нам следовало бы у них поучиться.

— Авангардные дома могут стать одним из символов поворота во внутренней политике, знаменующего переход к прочному и стабильному миру, — сказал Щербатов.

— Именно! В моем отделе придумали название для этого поворота: Новая Общественная Политика. Кто-то даже предложил аббревиатуру: НОП.

Щербатов улыбнулся. Вульгарная советская манера все сокращать и урезать до акронимов прочно вошла в обиход, и Новому порядку проще оказалось перенять ее, чем бороться с ней. Да и многие другие большевистские нововведения оказались полезны — например, переход на европейский календарь, на который так и не смогла решиться империя. После воссоединения Церкви и государства быстро выяснилось, что никаких неодолимых препятствий для перевода православных праздников на новый стиль в действительности нет. Теперь государственная и религиозная жизнь протекали в гармонии.

— В рамках НОП нам могут понадобиться не только идеи большевиков, но и они сами, — продолжила Вера. — Те, кто сейчас стремительно набирает популярность. Наши враги начинают объединяться против нас — те, кто раньше готов был вцепиться друг другу в глотки, ненавидят Новый порядок сильнее, чем друг друга. Это опасная тенденция. Нам надо разделить их, переманить кого-то из необольшевиков на свою сторону.

Старые большевики, стоявшие во главе Советского государства, были либо перевешаны в первые дни установления Нового порядка, либо залегли на дно — скорее всего, покинули страну. Эти люди умели чувствовать момент и действовали только в благоприятных обстоятельствах. Недолгое время казалось, что с их злокозненной партией навсегда покончено. Однако скоро тут и там стали появляться новые заправилы из этой среды. Прежде они были не на виду, занимали ординарные должности и на групповых фотографиях стояли в третьем ряду, на заднем плане. Теперь они вели подпольную деятельность, будоражили рабочих и даже возглавляли крестьянские бунты. Их стали называть необольшевиками, чтоб отделить от большевиков старой школы.

— Ты имеешь в виду, с ними надо работать теми методами, которые практикуются в твоем заведении? — Щербатов нахмурился.

— Не вполне. Принципы, разумеется, те же… однако нам нужны необольшевики, которые станут сотрудничать с Новым порядком не за страх, а за совесть. И этого, я убеждена, вполне реально добиться без применения грубых методов. Потому что даже самые неистовые борцы скоро начнут понимать, что бесконечная гражданская война несет только разорение и горе всем. Однако не пора ли нам ехать?

Вера была уже одета к выезду. На ней было визитное платье из сиреневого шелка с высоким корсажным поясом, дополненное болеро. Они планировали посетить Первый московский кадетский корпус, Щербатов обещал выступить перед кадетами. Его звали на подобные мероприятия постоянно, он не мог бы принимать все приглашения, даже если б у него и не было больше никаких других обязанностей. И все же он находил важным не только бороться с проклятым прошлым, но и смотреть в будущее, потому старался включать общение с юношеством в свое расписание.

Впрочем, у сегодняшнего выезда была еще и личная причина: старший сын Софи учился в этом корпусе. Щербатов пока не был представлен детям Софи официально и смутно представлял себе, как это должно произойти. Определенно, раз для него значима эта женщина, то и дети ее не будут ему чужими людьми. Общественная жизнь усложняется, и частная тоже; должно же существовать цивилизованное решение для такого рода ситуаций. Изначально Новый порядок был весьма консервативен в вопросах семейной жизни: никаких разводов и уж тем более повторных браков при живых супругах. Но, кажется, новые времена предполагали новые проблемы и новые пути их решения, по крайней мере для высших классов. Низшим классам лучше по-прежнему жить по простым, проверенным временем правилам. Ради их же блага.

— У нас есть еще пять-десять минут, — сказал Щербатов. — Лучше припоздниться, чем прибыть раньше, это всегда ставит всех в неловкое положение. И к вопросу о неловких положениях… Дорогая моя, я знаю, что не должен вмешиваться в твою частную жизнь… Право же, я хочу только, чтоб ты была счастлива. Однако я серьезно сомневаюсь, что Михайлов — тот человек, который способен составить твое счастье. Если он докучает тебе, прошу, скажи мне лишь слово, и я поговорю с ним так…

— Отнюдь, — Вера улыбнулась. — Михайлов забавный. И чрезвычайно полезный. Он завтра будет у нас к ужину. Тебе действительно нужно поговорить с ним, только не о личных делах. У него есть достаточно интересные соображения о выпуске облигаций государственного займа на развитие промышленности. И тут требуется плотное взаимодействие министерства финансов и ОГП, чтоб сделать отказ от приобретения этих облигаций… не вполне выгодным, я бы даже сказала, неразумным поведением. Одновременно должны быть приняты меры, ограничивающие вывод частного капитала за рубеж. Ну да не буду тебя поучать, ты разбираешься во всем этом много лучше меня. А теперь нам в самом деле пора ехать.

— Революция, — сказал Щербатов, — губит лучшее, что только есть в обществе, а худшее выносит на самый верх. Последствия смуты сказываются на всем. Вам предстоит посвятить свою жизнь установлению порядка и возрождению подлинного величия России.

Щербатов обвел глазами вытянувшихся во фрунт мальчиков в черной форме, их чистые, серьезные лица.

— Вам многое дано. Безупречное воспитание, блестящее образование, превосходные карьерные возможности. И это накладывает на вас колоссальную ответственность. Из вашей среды должны выйти лучшие люди страны.

За рядами кадетов сидели гости праздника — в основном родители учеников. Щербатов нашел глазами Софи, очаровательную в лиловом платье и маленькой бархатной шляпке. Она поймала его взгляд и тепло улыбнулась.

— От каждого из вас, от ваших успехов в учебе и будущей службе зависит, станет ли Россия могущественной и независимой страной. Все мы знаем, что произошло, когда низшие классы забыли отведенное им место. Ваша миссия в том, чтоб подобное не повторилось. К революционерам всех мастей вы должны быть беспощадны, к тем же, кто готов защищать Отечество и трудиться ради него — по-отечески строги, но справедливы. Те, кто закрывал глаза на беды низших классов, повинны в страшных событиях смуты не меньше, чем те, кто разжигал революцию. Люди, которым дано меньше, чем вам — ваша ответственность. Вы должны не допускать того, чтоб они доходили до отчаяния, но создавать условия, в которых они смогут прожить плодотворную и счастливую жизнь на отведенном им месте. И помните, лучшие из них заслуживают возможность стать равными вам. Защита Отечества от внешнего и внутреннего врага — дело всего общества, и его авангардом станете вы.

— Значит, так, — веско сказал Князев. — Неделю назад на совещании с главкомом Антоновым я ему замысел наступления предложил. Вот Михал Егорыч от него, одобрение принес. Главком сам на юге, как начнется, будет командовать тамошними отрядами. Пора из лесов выходить. Как делать будем — сейчас растолкуем. Давай, разведка, начинай!

Аглая поднялась и подошла к добела выскобленному здоровенному столу, на котором Белоусов химическим карандашом и подручными предметами соорудил карту с элементами макета местности западных уездов Тамбовской губернии.

— В нашем районе неприятель располагает следующими силами, — Аглая говорила ровно, четко, будто читала с листа. — В Тамбове штаб пехотного полка, один батальон, отдельные команды общим числом порядка тысячи штыков. Десяток пулеметов, батарея полевых орудий. Командир полка входит в руководство так называемого Тамбовского района чрезвычайной охраны, также расквартированного там. Один батальон этого полка при четырех пулеметах в Моршанске, порядка четырехсот штыков. Также в Моршанске депо уже знакомого нам бронепоезда. Еще один батальон в Козлове примерно той же силы. Рота из состава батальона в Козлове отделена в гарнизон Богоявленского. Также в Богоявленском охранный отряд местного совета и бронепоезд — две бронеплощадки при двух легких трехдюймовых орудиях. Всего там порядка двухсот штыков. Кадр полка слабый, низкой обученности. Много призванных здесь же крестьян, служат в зачет уплаты земельного налога. Офицеров, особенно младших, не хватает. Некоторыми ротами командуют старшие унтера и фельдфебели еще царской службы, мобилизованные из запаса. Командование полка ведет себя пассивно. Свою главную задачу оно видит в охранении уездных городов и Тамбова, линий железных и основных гужевых дорог. В наших местах почти не появляются. Недостатка в провианте, амуниции и боеприпасах не испытывают.

— Тараторит, как по писаному, — хмыкнул в усы Михаил Егорыч, улучив паузу. — Только ты про казачков не забыла, красавица?

Порученец и друг Антонова был могучего сложения мужик, носивший поддевку и окладистую раздваивающуюся бороду. Он сидел, широко раздвинув ноги и один занимал, казалось, четверть летней части штабной избы. То, что здесь тесно и младшие командиры жмутся к стенам, ничуть его не смущало.

Помимо него, на совете присутствовали младшие командиры, семь человек. В комнате сговорились не курить, но все равно дух стоял тяжелый. Саша потерла виски — голова болела с недосыпа.

— Все в свою очередь, — строго сказал Белоусов. — Начальник разведки сообщит, когда закончит доклад.

— Что до казаков, то против нас действует отдельная сводная карательная бригада донцов под командованием войскового старшины Топилина, — не смутилась Аглая. — Общей силой примерно в тысячу сабель. Семь сотен, отдельные команды, батарея коротких трехдюймовок, полтора десятка пулеметов. Главная квартира — Верятино. Две сотни размещено в Плоской Дубраве, вот тут, под Моршанском, еще две в Лысых Горах, к северо-западу под Тамбовом. Активно действуют в лесах вдоль Челновой. Выставляют разъезды силой до взвода между основными селами под контролем кулацких советов. Нередко предпринимают рейды во внутренние районы уездов силами до нескольких сотен. В основном попросту грабят крестьян. Набраны по преимуществу из штрафованных казаков, назначение в бригаду воспринимают как наказание. В обиде, что не попали под Москву — там, по их представлениям, добыча была бы богаче. С местными, даже лояльными Новому порядку — на ножах.

— Замечалось такое, да, — снова вмешался Егорыч. — А чего с властями-то у них?

Саша поняла, что это вопрос уже к ней, и ответила:

— Среди казаков сильны автономистские настроения. Нередко высказываются в том духе, что мы тут, мол, мужичью покажем, как бунтовать, а потом вернемся к себе на Дон и заживем наособицу от Москвы, своей, казачьей республикой. Насколько мне известно, эти настроения идут от самого войскового старшины Топилина. Зато у Топилина отличные отношения с командованием в Тамбове. Активность казаков позволяет начальству района чрезвычайной охраны отчитываться об успехах в борьбе с повстанцами, не показывая носа в уезды. На грабеж, террор и автономизм казаков закрывают глаза, пока они воюют с нами. Жалобы местных кладут под сукно или отбояривают в губернское ОГП, которое и склочничает с казаками.

— Да, что касается ОГП, — продолжила Аглая. — Губернским ОГП можно было б и пренебречь. Там, помимо сыскных надзирателей и филеров, всего один комендантский взвод. Но есть еще летучий отряд, расквартированный в Сосновке. Чуть больше двух сотен человек, грузовые моторы, мотоциклеты, добротный конский состав. Плюс две дюжины пулеметов, из них половина — льюисы. Действуют конными и автомобильными командами по несколько десятков человек. Оснащают и обучают местные охранные отряды, они организованы в каждом селе. Служба в нем также идет в зачет земельного налога, но, как правило, он состоит из головки местных кулаков и их прихвостней В зависимости от размеров деревни или села отряды насчитывают от десятка до сотни человек. По существу, это узаконенные банды. Оружие и боеприпасы получают через ОГП. Кое-где лютуют пуще казаков, но в основном в пределах своей волости. Ведут террор против деревенской бедноты, охраняют зерновые склады и места погрузок зерна, привлекаются летучим отрядом ОГП для его операций. Также с их помощью ОГП насаждает агентуру в наших волостях. Иногда и с казаками находят общий язык. Вооружены винтовками и револьверами. Качество кадра везде разное.

— Да мы веревки не напасемся для этого кадра, — пробурчал себе под нос Егорыч.

Саша глянула на Аглаю с гордостью. Как она только успела разузнать все в таких подробностях? После расстрела Смирнова их отношения так и не наладились, и все же в такие минуты Саша искренне радовалась за бывшую подругу. Если кто когда и посмеивался над тем, что разведкоманду в пятьдесят первом возглавляет девушка, да еще такая молодая — за какие, мол, такие особые заслуги — то раз увидев Гланю за работой, шутники прикусывали язык.

Аглая перевела дух и продолжила:

— Подводя итог: общая численность неприятеля против нас порядка трех тысяч штыков и сабель регулярных, порядка десяти орудий, до тридцати пулеметов, два бронепоезда. До полутора тысяч в составе охранных отрядов. Начальник разведки пятьдесят первого полка доклад закончила.

— Это получается что же, на круг меньше пяти тыщ скопом? — недоверчиво сказал Егорыч.

— Точно так, с ручательством, Михал Егорыч, — подтвердил Князев. — Это то, что я главкому Антонову и толковал! Нас тут уже чуть не вдвое против них. Подзабыли они про нас, чуешь? Победу празднуют. Дак пора напомнить. Но давай не забегать поперед батьки в пекло. Зараз тебе Кирилл Михалыч дальше доведет, у него и в приказе все уже.

Егорыч кивнул. Саша догадалась распахнуть ставни, чтоб больше света падало на кустарно выполненную карту. Белоусов встал:

— Общий замысел операции комполка-51 строится на ударе силами полка по району Сосновка-Верятино с целью уничтожить летучий отряд ОГП и выбить казачью бригаду из Верятино. Затем с помощью захваченного в Сосновке подвижного состава основными силами произвести железнодорожный маневр в направлении Богоявленского и занять его. Частью сил из района Верятино занять Кулеватово. Таким образом, мы перекроем главный ход Рязано-Уральской железной дороги и водный путь по Цне. Через них идет основной зерновой вывоз из южных и западных уездов Тамбовской губернии в Центральную и Северо-Западную Россию. В качестве последующей задачи, передав Богоявленское и Кулеватово гарнизонам из числа наших местных отрядов, полк соединяется в районе Атманов Угол — Троицкая Вихляйка с остальными силами Народной армии для наступления на Тамбов. В случае успеха операции возможны политические последствия, — Белоусов посмотрел на Сашу, передавая ей ход.

— Да, — подхватила Саша. — Тамбовским зерном Новый порядок кормит не только сам себя, но и своих покровителей по Антанте. Если мы займем губернский город, мы их здорово ослабим. За нас возьмутся всерьез, тем более что Красная Армия уже практически разгромлена и у белых высвободились войска…

— Ну а на кой тогда тот Тамбов? Себе дороже выйдет… — нахмурился Михаил Егорович.

— Дело не в Тамбове, — ответила Саша. — Дело в том, что нам, покуда есть возможность, надо быстро расширять базу восстания. Нужно увеличить армию, а также снабжать ее и перевозить. Только так мы сможем дать сильный отпор. Нам нужны тамбовский пороховой завод и железнодорожные мастерские, рассказовские мануфактуры, жестяная фабрика в Козлове…

— Тю, скажешь тоже! — усмехнулся Егорыч. — У красных вон и поболе всего было, ан все равно белые в поле их пересилили! Вот нам на кой в это влезать, скажи на милость?

— Наш главный расчет — всеобщее восстание, — ответила Саша с убежденностью, которой отнюдь не испытывала. — Но для того чтобы оно состоялось, необходимы реальные успехи! Мы должны свергнуть власть Нового порядка хотя бы в отдельных местах, а потом установить народную, революционную…

— Хорош! — остановил ее Князев. — Про то с главкомом тоже говорено! Егорыч, давай ближе к делу, до «потом» еще дожить надо.

Егорыч кивнул, а Князев добавил, обращаясь уже к Белоусову:

— Михалыч, давай за нас и задачи командиров.

— Слушаюсь. Списочный состав полка 832 человека на довольствии. Активных штыков 592, остальные нестроевые и невооруженный резерв. Пулеметов под русский патрон восемь, ручных шесть. Боеприпасов по сорок патронов на винтовку, по тысяче на пулемет — это в обрез, и прямо скажем, мало. В наличии также имеются сто шестьдесят винтовок Арисака и Веттерли, для них патронов нет.

— Для них будут патроны, — вклинилась Саша. — Поставка скоро.

— Два полевых орудия исправлены, поставлены на ход, передки в наличии, зарядный ящик один, боезапас 34 снаряда, из них шрапнелей 11, — продолжил перечислять Белоусов. — Панорама одна, для другого изготовлен механический прицел. Из числа людей, проходивших действительную службу или бывших в действующей армии на германской войне, отобраны и сформированы: саперная команда 32 человека, артиллерийская — 29, искровая — 17, железнодорожная — 6. Подразделения полка расквартированы на площади почти в семьсот квадратных верст. Для выполнения поставленных задач необходимо взаимодействие с отрядами Кафтанова, Ермакова, Разуваева и Силантьева…

— Вот к слову, Михал Егорыч, насчет Илюхи Силантьева, — сказал Князев. — Он под Сосновкой очень нужен, но может и не поддержать. Мы ж для него красные, моську он воротит от нас. Видишь, от остальных командиров делегаты здесь, а от него нихрена. Но Антонова он уважает, да и к тебе прислушается.

Саша нахмурилась. Некоторые народные командиры из числа анархистов союз Антонова с большевиками так и не приняли. Самому Антонову они еще соглашались в той или иной степени подчиняться, но к Саше и ее комиссарам относились чуть ли не враждебно.

— Ты, получается, всех, кто за железкой, поднимать хочешь? — спросил Михаил Егорович.

— Ну! Она как кость у нас в горле, эта линия, — ответил Князев. — Пополам наши силы режет. А тут мы ее себе заберем и будем по ней летать туда-сюда. Пешим ходом там трое суток, а на поезде четыре часа с ветерком, шутка ли.

— Так они тебя как учуют в Марьевке в больших силах, враз поймут, к чему дело идет. Может, за те же четыре часа в Сосновку бронепоезд перетянут, и ты умоешься.

Князев мотнул головой в сторону Белоусова, тот ответил:

— Перед началом марша в район сосредоточения мы совершим массовое изъятие установленной агентуры противника. А также заблаговременно выдвинем в район разъезда Девятая верста разведывательную и саперную команды полка с одной пехотной ротой. Они подорвут железнодорожный мост через реку Иловай в день начала операции.

— Вон оно что! Ты под самое Никольское сперва выйти хочешь? — посмотрел на Князева Михаил Егорович.

— Да! Ну чтобы сей же день Аглая со своими выходила в Спасское и там сидели до начала.

— Я вот покамест не слыхал за токмаковские силы, — поменял тему Егорыч.

— Как мы с квартир подымемся на марш, Токмакову надо ударить по охране в селах вдоль Челновой. Надобно стянуть туда казаков из-под Лысой Горы и Верятино. Может, туда и летучий отряд свою команду пошлет.

— Ох ты! А Токмакову не крутовато придется? Он, значит, все на себя возьмет, а ты тем временем займешь пустую Сосновку да Верятино, — вскинулся Егорыч.

— Дак не будут они пустыми! От нас большого наступления не ждут. Две сотни из Лысой Горы, да из Верятино дай Бог одну отрядят. Токмакову их против себя надо сутки продержать, не боле. Чтобы они в эти сутки на север не глядели. А как я ударю, они все в Тамбов побегут, вот увидишь, потому как бояться будут, чтобы Токмаков их не отрезал. Нас попросту больше в любом месте будет, вдвое, а то и втрое против ихнего, — повышая голос, привстал с места Князев.

— Да и патронов у Токмакова аккурат вдвое поменьше твоего! Уселся тут перед Моршанском, все себе сметаешь, что твой кулак, дальше тебя жменя лишняя не проскочит! — заорал Егорыч.

Саша на секунду крепко зажмурилась. Она надеялась, хотя бы сейчас, при Князеве, обойдется без этого. Нет, не обошлось, не обходилось никогда. Жакерия, повстанческая армия, вчерашняя вольница, где вместо цепочек командования — зыбкая система авторитетов, договоренностей и личных связей. Вечные претензии, обиды, ссоры… кто кому приходится сватом или кумом, кто у кого свел корову или испортил девку — хоть бы и несколько поколений назад. На каждый доставленный сюда ящик патронов немедленно начинали претендовать сразу несколько отрядов, а при распределении боевых задач всякий считал, что его руками будут жар загребать. Бывало, что и до поножовщины доходило.

Местные непрерывно собачились с пришлыми и друг с другом. Пришлые не доверяли местным, подозревая их в намерении вступить с противником в сговор — ведь им еще было что терять. На самом деле Саша знала, что с каждым днем все больше крестьян переходит в безысходное состояние — когда не дожить до весны и не отсеяться. Отчаяние ведет их на бой, в котором, они знают, им не победить. Но даже это не может прекратить старые склоки и предотвратить новые.

Как же она устала.

— А где главком сказал, там и уселся! — не остался в долгу Князев. — А за Сосновку ни черта не перевезешь, потому как вдоль дороги летучие с охранкой! А по Челновой — казаки! Сам, чай, сюда добирался не в мягком вагоне!

— Товарищи, перед силами Токмакова не ставится решительных задач по разгрому противника или занятию каких-либо рубежей, — Белоусов говорил подчеркнуто спокойно, пытаясь разрядить обстановку. — Если неприятель окажется слишком силен, они могут отходить. Их задача отвлекающая, именно с учетом трудностей с боеприпасами.

Михаил Егорыч посмотрел на него, потом на Князева:

— Ладно, собачиться поздно. Давай бумаги для главкома Антонова.

— Михалыч через час пакет подготовит, — успокаиваясь, ответил Князев.

— Командиры рот и делегаты отрядов ко мне, — обратился Белоусов к младшим командирам. Он выставил на стол лукошко, из которого выложил одни за другими с полдюжины дешевых карманных часов. — За получение расписываемся вот тут. Затем по одному уясняем свою боевую задачу. Давай, Лекса, с тебя начнем…

Станцию Сосновка взяли на кураже да большой кровью, своей и чужой. Огэпэшники, вооруженные до зубов, бежать не стали, пощады не просили и не получали. Хорошо, что оставалась их в Сосновке едва сотня. Остальные ушли вверх по Челновой, на выручку тем, по кому вчерашним утром ударил Антонов.

Вторая рота Лексы в этом штурме участия не принимала, оставалась в резерве. Для нее и соединенного с ней отряда Силантьева была другая боевая задача: дойти до села Кулеватово, охрану разбить, село занять и, послав гонца к комполка, держать, сколько будет приказано — для первости сутки.

После часовой передышки полк, построившись колоннами поротно, под началом Князева вышел на дорогу в сторону Верятина. Лекса во главе своих бойцов и отряда Ильи Силантьева опять шел позади всех. Как только на околице села занялась перестрелка головной заставы с казаками, а роты, рассыпаясь на взводные колонны, двинулись на рубеж атаки, Лекса скомандовал:

— Стой! — и добавил, открыв крышку карманных часов: — Десять минут перекур!

Илюха Силантьев, из молодого сельского учителя превратившийся на германской в циничного пехотного прапорщика, подъехал, наклонился к шее коня и высказал хоть и ровным голосом, а так, чтобы многие услышали:

— Долговато простоим! И пяти довольно будет. Слышишь, как началось!

Илья был в общем-то парнем неплохим, но со склонностью к лихачеству, зряшнему форсу и, что особенно скверно — привычкой на все высказывать свое мнение, уместно оно или нет. Его не на шутку уязвило, что он должен подчиняться Лексе — ведь в отряде Илюхи бойцов было чуть не вдвое больше, хоть и вооружены они были похуже князевских полковых. Вот и сейчас он, в отглаженном полевом мундире, перехваченном ремнями плечевой портупеи, вынув правую ногу из стремени и положив ее голенищем на переднюю луку седла, насмешливо смотрел с высоты, ожидая, чем ответит ротный.

— Илюха, а ты съезди до хвоста, подгони своих. Ведь как пить дать растянулись. Так что пока подтянутся, ребята хоть постоят да покурят, — тихо посоветовал Лекса.

Отсчитав по циферблату положенное время, ротный повел весь отряд лесом вдоль берега Челновой. Обогнули окраину села, за которое уже вовсю шел бой. Еще семь с лишним верст по бездорожью надо было пройти, чтобы выйти к тому месту, где Челновая впадает в Цну. Между этими реками большое село Кулеватово седлает и водный путь, и тракт от Тамбова на Моршанск. Да вот только гладко было на бумаге… Три часа спустя отряд вышел на околицу Кулеватова и был встречен сильным ружейно-пулеметным огнем. Казаки, а это были именно они, стреляли пачками — видать, в достатке имели патронов!

Повстанцы не успели толком развернуться в цепь, вместо того ринулись назад, под прикрытие леса, оставляя на опушке убитых и раненых.

Лекса замер на секунду, хватая ртом воздух, соображая, что бы сделал Князев в такой ситуации.

— А ну стоять, черти! — заорал Лекса что было мочи. — Залегли у опушки! Стоя-а-ать, кому сказано! Рассеяться — верная смерть, перебьют по одному!

Ротный едва не сорвал голос и сам еле успел упасть, пуля разнесла ствол березы в двух пядях от его левого плеча. Скомандовал взводным отвечать редким огнем, по одному в отделениях. Срезанные пулями листья и ветки сыпались на спины. От попаданий в стволы деревьев летела щепа. В лесной сырости повис запах свежей стружки, крови и порохового дыма.

Неглубокий овражек, из которого Лекса, осторожно выглядывая, силился сквозь подлесок хоть что-то рассмотреть на окраине села, оказался тесноват, когда туда же ввалился на четвереньках Илья Силантьев. Предупреждая его тираду, Лекса предложил:

— А ну давай за мной ползком на опушку. Отсюда ни черта не разглядеть!

Выбрались и, устроившись в раскидистом кусте, попытались оценить обстановку. Казаки быстро потеряли охоту палить без передышки по невидимому противнику, но зная, что до того от силы две сотни аршин, перешли на отборную, самую похабную брань. На редкие выстрелы повстанцев отвечали дюжиной своих. Насколько хватало глаз, вправо и влево по околице, за заборами, завалинками, поленницами, в окнах домов мелькали синие с красным околышем фуражки донцев. Иные, что подурнее, выскакивали из-за укрытия в полный рост и, отмерив руку по локоть, орали что-то особенно, на их взгляд, оригинальное.

— Давай пулемет сюда! Он их тут причешет, и мы следом на штык подымемся! — злым шепотом потребовал Илюха. Пулеметчики под грузом металла как раз отстали и были где-то далеко в лесу, как оказалось — на свое счастье.

Лекса почесал затылок, чуть подумал.

— Пулеметом их тут не проймешь. Тут у них один прямо против нас, ну ты видал. А второй во-он там, направо глянь. Сажен двести до него, на чердаке домика, того, где синие наличники. Выжидает. Чуть мы подымемся, вбок и срежет. Да и патронов у нас против них — смех один.

— Труса спраздновал? — поддел Силантьев.

— Не дури. Не взять нам их, — спокойно ответил Лекса. — Поползли назад.

Углубились в лес, начали говорить почти в полный голос.

— Какого рожна эти чубатые вообще тут появились? — кипятился Илья. — Откуда их черти принесли на наши головы?

— Да теперь неважно уже, — ответил Лекса, силясь припомнить карту. — А тут, вверх по Цне, в той стороне, деревня Семикино ведь недалеко?

— Верст пять. Да на кой она тебе?

— Туда идем, ее и займем.

— Э-э, нет, брат! Чепуху городишь! — взвился Илюха. — Приказ нам был — занять Кулеватово! А раз его не взять, так давай отступать до своих обратно, в Верятино. В том Семикине вот эти казуни у тебя за спиной будут, а в морду незнамо кто и сколько. Верную гибель удумал!

Лекса запоздало и с сожалением подумал, что, может быть, стоило самому предложить отступить. Тогда Илюха наверняка бы начал спорить, и, глядишь, общим решением двинулись бы на Семикино. Но теперь уже все пошло не так, а долго препираться было некогда.

— Приказ был не занять непременно Кулеватово, а перекрыть Цну и тракт, — с нажимом сказал Лекса. — Вот мы его и выполним!

— Хрен мы выполним! Да ты хоть знаешь, что дорога из Верятино прямо в Семикино ведет? А если казачья бригада, которую Князев ваш разбил, туда и отойдет? Хоть он их знатно потрепал, все равно их в разы поболе, чем нас. Ни за грош пропадем! Своих гробить не дам!

— В Атаманов Угол они отойдут! Так Князев сказал, и дорога туда тоже есть!

Илюха только усмехнулся краешком рта. Лекса тяжело вздохнул. Вообще-то Силантьев должен был ему подчиняться: его поставил командиром Князев, а Князева — сам главком Антонов. Но с субординацией в Народной армии дело обстояло из рук вон плохо. Случались и открытые столкновения между отрядами, когда командиры не могли поладить. Лекса решил не доводить до греха:

— Что ж, вольному воля! Не хошь — я один с ротой на Семикино пойду. Раненых только забери…

Командиры пожали друг другу руки, и Илюха стал собирать своих людей для отступления.

Вторая рота пятьдесят первого полка шла на Семикино около двух часов. Со стороны Верятина далеким эхом докатывался перестук пулеметов и частый винтовочный перебор. Пару раз раскатами далекого грома среди ясного неба прозвучали орудийные залпы. Постепенно звуки боя утихли. Наконец к командиру подбежал посыльный от головного дозора — там уже приметили Семикино, до него оставалось полверсты. Лекса остановил бойцов и сам со взводными отправился к дозору.

Здесь лес не подходил так близко к околице, как в Кулеватове. Большой язык леса, тянувшийся к югу от Челновой, давно распался на мелкие рощицы и заросли кустарника. Между ними пролегали обширные открытые пространства, часто распаханные под поля. Чем ближе к Семикино, тем больше было полей и меньше деревьев — а с полями начали попадаться и крестьяне. Завидев сотню вооруженных людей, они мигом бросались наутек. Так что нечего было и рассчитывать подойти внезапно.

Разведка, как было приказано, не стреляла и себя не обнаружила. Врага, впрочем, тоже. Лекса лично осмотрел деревню, не такую уж и маленькую — больше сотни дворов. Потом наметил взводным, до какого рубежа подойти колонной, где развернуться в боевой порядок, в каком направлении и докуда наступать. Закончил напутствием:

— Пали во всякого, кто с оружием. Потому как бегуны те уже рассказали, кто мы да зачем. Которые на голову хворые да винтовки не побросали, не запрятались, пущай на себя пеняют.

Помощника ротного командира с пулеметом и двумя посыльными Лекса оставил в сотне сажен позади цепи второго взвода, а с ней пошел сам. По уму бы командиру подале держаться, но после давешней неудачи следовало ободрить бойцов, показав, что он сам от кровавого дела не лытает.

У здания церкви завязалась было перестрелка, но тут же и закончилась, никого даже не зацепило. Оценив подавляющее преимущество повстанцев, охранный отряд положил оружие. Лекса наскоро опросил насупленных, не ждущих для себя ничего хорошего пленных:

— Чего вас мало так? Всего восемь?

— Было больше, да удрали на лесную порубку, за реку. И староста с ними.

— А вы чего не удрали?

— Тутошние мы. Не набегаешься, и семьи оставлять не по-людски. Будь вас меньше, глядишь, еще отбились бы…

— Не стали отбиваться — и ладно, — Лекса широко улыбнулся. — Плетью обуха не перешибешь. Полегли бы ни за понюх табаку. Однако для ОГП вы все одно теперь, считай, дезертиры. Смекайте сами, куда вам теперь дорога, ежели не в Народную армию. Посидите покуда под замком, подумайте.

Прежде всего Лекса распорядился послать гонца к комполка, в Верятино. Затем — выставить заслоны на север, в сторону Кулеватова, и на юг — оттуда тоже может прийти охранный отряд ОГП. Заставу на тракт. Отобрать у местных все оружие и патроны. Помощник чтоб организовал харчи, да без самогона.

При мысли о еде живот привычно заныл. Своего провианта, считай, не было. Вчера каждому выдали по полфунта хлеба с примесью березовой коры, и все. С харчами вообще теперь беда, пусть и не такая, как в первые дни на Тамбовщине. Но недоедали люди давно, и это все сильнее сказывалось. На пустое брюхо всякая ноша тяжела. Патроны вот Саша Гинзбург смогла добыть. Лекса уже приноровился в ночи тихо поднимать надежных ребят, чтоб ехать с ними разгружать вагон на пустом перегоне. Боеприпасов все равно отчаянно не хватало, а ведь еще приходилось делиться с новообретенными соратниками. Но без тех поставок немного они бы тут навоевали, легли бы уже все в сырую тамбовскую землю. Однако патронами сыт не будешь, а хлебом местные делились скупо.

Сам Лекса с пулеметом и десятком бойцов расположился в кустарнике на берегу там, где, по словам местных, как раз и гоняли баржи на Моршанск. Принялся ждать, время от времени некрепко подремывая. Зарядил холодный дождь, ивняк, под которым укрылся отряд, сдерживал его недолго. Все вымокли и продрогли, но разводить огонь Лекса запретил. Вдобавок досаждала мошка. Бойцы сменились уже дважды, но сам командир оставался на посту. Хорошо, вторая смена вместе с докладом о том, что в занятой деревне все спокойно, принесла командиру обед в солдатском котелке. Ячменная каша была хороша, в ней стояла ложка и даже ощущалась соль. Семикинские бабы расстарались для непрошеных гостей — видать, переживали за мужей, запертых в сарае. Лекса крикнул вдогонку уходящей смене, чтоб пленных тоже не забыли накормить.

Он впервые за долгое время ощутил себя если не сытым, то, по крайности, не мучительно голодным. Угораздило же его родиться таким здоровенным! Большое тело беспрестанно требовало обильной кормежки, а паек в пятьдесят первом всем был положен одинаковый. От еды стало теплее, да кстати и дождь наконец прекратился. Однако день шел к закату, а на реке так никого и не появилось. Лексу одолели сомнения. Ну и вот зачем он здесь? Занял деревню, которая никому не нужна и никем толком не охранялась. Глупые потери с утра. Где свои и как у них дела — неизвестно. И самое главное — а если их отбили? Отбросили обратно за Сосновку? Тогда и по его, Лексы, голову с утра пожалуют, если не ночью. И выйдет, что прав оказался Илюха! От этого саднило еще сильнее. Может, верно говорила Гланька, рано Князев поставил Лексу командовать ротой.

От мыслей о Гланьке стало совсем тоскливо, словно разнылась дурно зажившая рана. Нелепо, саму Гланю хлебом не корми, дай только потолковать о том, что все люди теперь сделались равны. А все ж не хорош оказался Лекса, черная кость, для генеральской дочки. Рылом конопатым не вышел. Впрочем, теперь он Гланю и не винил. Сама-то она была командир хоть куда, многих мужиков за пояс затыкала. А Лекса, похоже, опростоволосился. Может, к утру и сам сгинет ни за грош, и ребят своих сгубит.

Буксир сперва не увидели, а услышали — шлепали по воде плицы гребных колес. Как по команде все повернули головы на звук, всматриваясь в подернутую сумерками даль речной поймы. Только заметив двигавшуюся над далеким кустарником вдоль берега верхушку трубы, от которой отлетали искры с почти прозрачным светлым дымом, Лекса вышел из оцепенения:

— Все по местам! Я за пулемет. Никто не стреляет — только я! Дальше по моей команде! Ждать!

Дождался, пока буксир покажется на воде всем корпусом. Прикинул место, где встретит его — меньше сотни шагов. Закрепил механизм вертикальной наводки, освободил рассеивающий механизм, взялся за рукоятки пулемета. Буксир небольшой, с белым корпусом и черной трубой. За штурвалом под полотняным навесом стоял крепкий бородатый мужик в картузе и жилете на голое тело. За собой кораблик тянул приземистую широкую баржу чуть не втрое больше него, с лихвой груженую холщовыми мешками. На барже видны люди, как минимум двое вооружены. Лекса прицелился в левую скулу буксира на уровне воды и дал длинную очередь. Раздался грохот, над водой разлетелись щепки с брызгами. Буксир начал оседать на левый борт. Рулевой скрылся в будке, а Лекса, вскочив в полный рост, заорал что есть силы, перекрикивая звон в заложенных ушах:

— А ну правь сюда, к берегу! Живо!

— Да ты что творишь, сукин сын? — мужик за штурвалом оказался не робкого десятка. — Зачем машину мне гробишь? За что, паскуда ты этакая?

— Слышь, дядя! Ты лаять лай, да меру знай! Развалю тебя щас надвое вместе с твоей конурой! Правь сюда, я сказал! — сатанея, продолжил орать Лекса. Попутно он махнул рукой пулеметчику, давай, мол, вставай за орудие труда.

Рулевой закрутил штурвал, и буксир, садясь все глубже, уже через полминуты запахал дно и стал носом к берегу. Баржу на тросах потянуло течением, развернуло поперек фарватера. В конце концов она цапнула кормой противоположный берег и стала намертво.

— Не знаю уж, кто ты таков, а нашел ты беду на свою голову, — уже спокойно заявил рулевой. — Да ты знаешь хоть, чью баржу я тащу?

— А теперь уж начхать, чья она была, — ответил Лекса, наособицу выделив последнее слово. — По приказу главнокомандующего Народной армии Антонова движение по реке воспрещается до особого распоряжения! Гаси топки! Сходи на берег с поднятыми руками! Эй там, на барже! Ружье за ствол и поднять прикладом вверх! Выходи на палубу!

Расстояние между баржей и буксиром, перегородившими всю реку, было совсем небольшим, и Лекса скомандовал бойцам:

— Вот вы пятеро, давай на баржу! Всех оттуда сюда.

Из нутра буксира выбрались еще двое, соскочили за борт и побрели по пояс в воде к берегу следом за рулевым. Бойцы роты один за другим перескочили на баржу, на носу которой собралось несколько человек. Двое держали винтовки прикладом вверх, как было указано:

— Сдаемся, не стреляйте!

— Не скули, падло, не то душу штыком пощупаю! — зло оругивали их разгоряченные победители. — Чего везете?

— Да чего с Тамбовщины-то возят? Хлеб, вестимо…

Бойцы приободрились и враз смягчились. Один намеревался уже двинуть прикладом замешкавшегося матроса, но передумал. Не только у Лексы живот давно подводило от голода. Тут три, а то и все четыре тыщи пудов хлеба! Заживем, братва!

Четверть часа спустя, когда Лекса уже собирался выходить в деревню, подошел посыльный с ответом из полка. Развернув листок, Лекса узнал почерк Князева: «Лексей Платоныч, крепко жму руку. Держи Семикино до последней возможности. Будем у тебя послезавтра к утру».

Вот оно как вышло. Лекса улыбался, запалив бумажку с ответом, от нее же прикуривая самокрутку. Теперь, глядишь, и Гланька признает его за толкового командира. Как-то она там?

— От тебя разит табаком. И плотским грехом, — сказала Матрона.

— Да, я курю. И я замужем, — кротко ответила Саша. — Если это делает меня слишком грязной для того, чтоб вы впустили меня в свой дом, пожалуйста, давайте поговорим во дворе.

— Зачем пришла?

Саша вздохнула. Вежливость к числу сектантских добродетелей явно не относилась.

— Сказать вам спасибо за все, что вы для нас сделали, — под безразличным, чуть насмешливым взглядом предводительницы хлыстов Саша поняла, что слова благодарности тут особо не нужны. — И сообщить вам про соль. Вы говорили, что у вас нехватка соли. Я скоро достану для вас соль. Пуд для начала. Хотела узнать, куда вам ее доставить.

— Так сюда и доставь, — ответила Матрона тоном, подразумевающим, что Саша и сама прекрасно знала ответ.

Матрона молча смотрела на нее, никак не пытаясь помочь. Саша злилась на себя: пока ее друзья сражаются за то, чтоб открыть Народной армии путь к Тамбову, она здесь играет в какие-то игры с полоумной сектанткой. Саша давно уже не была той романтичной девушкой, которая только и мечтала попасть на линию огня. Князеву больше не приходилось приказывать ей оставаться в безопасном месте. Она сама лучше, чем ей хотелось бы, понимала, что единственный канал поставок боеприпасов ценнее одного посредственного, да вдобавок еще близорукого в последнее время бойца.

И все равно злилась.

— Хорошо. Сюда. Так скоро, как только возможно, — Саша убрала волосы за ухо, забыв, что с новой стрижкой так делать не надо. — На самом деле я хотела узнать кое-что.

Саша специально попросила Белоусова разыскать в полку кого-нибудь сведущего в химии, чтоб спросить о составе, используемом ОГП для допросов. Бывший вольноопределяющийся, исключенный со второго курса химик, предположил, что речь может идти о растительных алкалоидах. Самый известный из них — опиум. К ним относится как хинин, спасающий от малярии, так и стрихнин — смертельный яд. Снадобья, дарующие «забвение бедствий», упоминаются еще у Гомера. Однако современной наукой их возможности изучены слабо. Донченко говорил, возможно, изначально это средство было разработано сектантами.

— Я слышала, у вас украли нечто, — сформулировала наконец Саша. — Средство, созданное вами для ваших целей, используется при проведении допросов. Слугами, как вы говорите, Антихриста, — повторять это было чудовищно неловко.

— По мощам и елей, — равнодушно отозвалась Матрона. Саша не вполне поняла, что это значит, но обрадовалась хоть какому-то ответу.

— Если вы что-то об этом знаете… вам, быть может, известны способы противостоять этому… веществу, снадобью, зелью, не знаю, как вы называете его. Эти протоколы ОГП создают угрозу всему, что мы делаем. Скажите мне, прошу вас, существует ли какой-то способ защиты.

— Кто действует по воле Сударыни Матери, — нехотя сказала Матрона, — того она от всякого зла сокроет. Но что тебе в том, девонька. Ты не готова. Ступай восвояси.

Матрона повернулась, чтобы уйти в дом.

— Подождите! — в отчаянии выкрикнула Саша. — Вы имеете в виду, что я должна во что-то верить? Вы правы, я не могу взять и поверить, это так не работает. Но ведь действуют же ОГПшные протоколы и на тех, кто не верит ни во что! Не прогоняйте меня, прошу вас. Давайте вместе подумаем, поищем какое-нибудь решение.

— Твое время еще не настало. Приходи, когда будешь готова.

— Но как я могу подготовиться, если я даже не знаю, к чему!

Матрона смотрела на нее несколько секунд с глубоким сомнением.

— Дух веет, где хочет, — сказала она наконец будто бы самой себе, потом обратилась к Саше: — Войди в дом.

Дом Матроны оказался на удивление обычным. Сени заставлены хозяйственным инвентарем и какими-то кадками. Горница просторная — предводительница сектантов жила одна, обыкновенно же в такой избе размещалась семья из нескольких поколений. Печь, лавки, цветные половики. Всюду, как положено, белые полотенца и скатерти. Икона в красном углу. Саша плохо в этом разбиралась, но на вид икона не отличалась от православных; разве что оказалась довольно темной, но такое с ними бывает от старости.

Саша постаралась скрыть улыбку. Что она ожидала увидеть здесь? Зловещие старинные гримуары? Котлы для варки зелий? Человеческие кости? Коллекцию ритуальных хлыстов?

Матрона разожгла самовар, и согрелся он быстро — видать, недавно кипел. Чай разлила в глиняные кружки. Такими пользовались разве что бедняки, состоятельные крестьяне давно перешли на заводской фарфор или стаканы. Напиток же оказался настоящим чаем из лавки, а не каким-нибудь травяным сбором. Но подала к нему Матрона мед, а не сахар.

— У тебя ветер в голове, девонька, — сказала наконец Матрона, усевшись за стол напротив Саши. — Ты печешься о многом и не видишь того, что важно. Но я попробую объяснить тебе так, чтоб ты поняла.

— Пожалуйста, — попросила Саша.

— То, что ты называешь снадобьем, открывает Духу тех, кто готов впустить его в себя. Если же применять его без духовной работы, оно превращает человека в раба.

— Да, я знаю, — Саша поежилась. — Со мной было такое. Но как можно этого не допустить?

— Сударыня Мать ограждает тех, на ком ее благословение. Если ты принесешь себя в жертву ей и признаешь себя ее орудием, она защитит тебя от всякого зла. Чтоб послужить ей, ты должна сокрушить царство Антихриста.

— Да-да, я ведь именно это и планирую сделать, — обрадовалась Саша. Похоже, они все же говорили об одном, пусть и на разных языках. — Сокрушить царство того, кого вы называете Антихристом. Раз вам так удобнее говорить, то сколько угодно. И, разумеется, многим приходится жертвовать ради этого. Можно и собой, почему нет.

Саша вдруг поняла, что странно в этом доме. На кипельно-белых полотенцах и скатертях не было никакой вышивки. Ни единого стежка. А ведь вышивка — отнюдь не только украшение. Простодушные крестьяне считают ее чем-то вроде защиты от злых духов.

— Это осуществится не так, как ты ожидаешь, — сказала Матрона, и Саше почудилось что-то вроде сочувствия в ее тоне. — Все твои солдаты, как бы ты ни вооружала их, царство Антихриста не победят. Ценою своих жизней они могут разве что купить время. Ты на народ надеешься. Но народ раздавлен нуждой и опутан сетями лжи. Немногие поднимутся воевать за правду, и тех князь мира сокрушит. Истинное орудие — ты, потому что ты завещана.

— Но что я должна сделать?

Матрона вздохнула.

— Ты должна явиться к Антихристу сама, своей волей. Не сразу — когда время твое придет. Только так можно исполнить завет. Обмануть отца лжи, ввести порождение греха во грех, сделать повелителя сил слабым. И так царство его разрушить.

— Я вас, наверно, не вполне поняла, — сказала Саша через несколько секунд. — Мне показалось, вы предлагаете мне… да нет же, быть того не может. Извините, я, должно быть, плохо спала сегодня, мне трудно уследить за вашей мыслью. Не могли бы вы объяснить еще раз?

— Ты все поняла.

— Да, но нет! Вы хоть знаете, что предлагаете мне? Что в ОГП делают с людьми? Я же за то и сражаюсь, чтоб они ни с кем никогда больше не могли такого сделать. Но уж точно не за то, чтоб позволить им меня превратить в куклу без собственной воли! Я всегда берегу последний патрон, всегда! Только потому и могу каждое утро вставать и продолжать делать все, чтоб их уничтожить!

Саша понимала, что почти кричит, но справиться с этим не могла. А ведь она так хорошо научилась владеть голосом, куда что делось? Чтоб немного успокоиться, встала и заходила по комнате, запинаясь о половики.

— Ну, положим, я сдамся. Живьем. Своей волей, — Саша передернула плечами. — Но что это изменит? Допустим, Щербатов захочет встретиться со мной лицом к лицу… хотя зачем это ему, я бы не стала на его месте ворошить прошлое. Ну, вдруг. Даже если каким-то чудом я на этот раз смогу его убить. Он не дурак, чтоб дать мне такую возможность. Но если и так — что изменится, по большому счету? Роль личности в истории, ее часто переоценивают, знаете ли. Будет другой кто-нибудь вместо него, даже и похуже, мало ли там всякой сволочи.

Матрона молчала. Саша продолжала мерять шагами комнату.

— Что еще я могу? Соблазнить его? Этого вы от меня хотите, да? Замужество, значит, грех, а запрыгнуть в койку к врагу — от меня не убудет? Да черт с вами и вашей праведностью. Допустим, так нужно для дела. Допустим, я смогу. Вся эта история, конечно, щекочет нервы… Господи, какая же мерзость. У меня ведь есть муж, которого я люблю…

Саша осеклась. Ни в чем подобном она не признавалась не то что мужу — себе самой, и вдруг сказала зачем-то чужой, непонятной, недружественной даже женщине. И ведь это было правдой, черт возьми, это было правдой.

Саша села на лавку, уперла локти в колени, спрятала лицо в ладонях.

— Вы предупреждали, что я не готова. Но к такому я не буду готова никогда. Это слишком жестоко, и не только по отношению ко мне. Щербатов… кем бы он ни был, такой подлости он не заслуживает. Много чего заслуживает, но только не этого. Моя вина, что все у нас сложилось вот так. Но даже и для меня это слишком. Такого нельзя требовать ни от одного человека.

— Такого нельзя требовать ни от одного человека, — повторила Матрона. — А ты ведь не первая, кто здесь это говорит. Тот мальчик, он так же ходил по этой комнате, как ты теперь. И так же потом на этой лавке сидел. И то же самое говорил.

— Какой еще мальчик? — растерялась Саша.

— Гришкой его звали, — равнодушно объяснила Матрона. — Завещанный мальчик был. И завет свой исполнил, хоть и пытался сперва отбрыкаться. Ничего, поехал в столицу и много всякого греха на себя принял, а там и лютую смерть. Но царство Антихриста через него пало. А теперь Никонова церковь святым его признала. Попы ему молебны служат.

— Гришка? Это Распутин, что ли? — от изумления Саша забыла отвращение и гнев. — Так верно про него говорят, что он из ваших был, из хлыстов?

— Ну, Христовым-то он никогда не был. Христовы люди не грешат, нам другой путь положен. А вот орудием Сударыни Матери он стал. Как и ты станешь.

— Обождите, я запуталась. Раз через Распутина пало царство Антихриста… У нас же Щербатов только что был Антихрист. Николай Романов тоже Антихрист, получается?

— А то, — Матрона чуть улыбнулась. Непонятливость Саши забавляла ее. — У Антихриста много лиц и имен. Твой — не первый и не последний. Много их приходило и еще придет, и всех люди Христовы побеждали и побеждать станут. Пока тысячелетнее царство Христово на земле не наступит. Но того уж ни тебе, ни мне не видать.

Саша открыла рот, чтоб что-то сказать. Закрыла рот. Допила остывший чай из кружки. Матрона вышла в соседнюю комнату и вернулась, держа в руках красную тряпицу.

— Это тебе. Положено.

Саша взяла небольшой аккуратно обметанный треугольник красного ситца. Косынка. Такие носили женщины, начавшие февральский хлебный бунт, и с тех пор так и не появилось более модного революционного аксессуара.

— Ты привыкла к насилию, девонька, — сказала Матрона. — Но к правде силком никого не тащат. Я тебя даже уговаривать не стану.

— Поймите, эта связь — она не имеет значения больше, — попыталась объяснить Саша. — Если б мы с Щербатовым встретились много лет назад, все, возможно, было бы по-другому. Может, не только у нас. Но теперь ни к чему это. Я оставила это в прошлом, и он тоже.

— Ты это знаешь? — Матрона смотрела на нее изучающе. — Что у него на душе, тебе открыто?

Саша не нашла что ответить. Она давно знала, что Щербатов остыл к ней, как и она к нему. Это знание было привычно, как давний скол на зубе, и не требовало осмысления. Она не задумывалась, откуда и почему это знает.

— Вот когда перестанешь себя жалеть и будешь готова исполнить завет, — сказала Матрона, — тогда приходи. Или делай, что знаешь. Вольному — воля, спасенному — рай.

— … в настоящее время бронепоезд… пиши «бепо» для краткости… бепо ведет огневое наблюдение разъезда Девятая верста, — диктовала Аглая. — Пехота неприятеля силою до роты на разъезде Седьмая верста. Посты охранения по берегу Иловая. Тет-де-пон на нашей стороне — взвод со станковым пулеметом. Мост и пути на Седьмой версте ремонтируют. Записал? Шифруй, отправляй.

Импровизированный штаб разведкоманды размещался в будке стрелочника у входного семафора с восточного направления. Из-за растущих вдоль путей деревьев ее не было видно от разъезда на той стороне реки, за которым в двух верстах от повстанцев стоял бронепоезд. Он появился меньше чем через час после того, как поутру разведкоманда заняла мост и разъезды по обе стороны от него и приступила к их уничтожению. На Седьмой версте только и успели подорвать стрелочные переводы и крестовины у входных семафоров, когда над головой ударили первые шрапнели. Хорошо хоть мост подорвали качественно, для этого извели оставшийся пироксилин подчистую. Пролет разрушили на сажень в самой середине, так что оба обрубка повисли на изогнувшихся рельсах.

С разъезда на западном берегу повстанцы отступили быстро. Пехота противника пыталась преследовать их, но наткнувшись на плотный пулеметный огонь, откатилась. Бронепоезду к мосту, а тем более через мост, пока хода не было, но он и со своей теперешней позиции быстро дал понять, кто в доме хозяин. Сперва густо усеял шрапнелью и пулеметным огнем подходы к мосту, вынудив разведкоманду отступить оттуда, а затем перешел на методичный обстрел гранатами всякой цели, какую наблюдатель мог рассмотреть на разъезде. К полудню деревянный вокзал, служебные постройки и дома железнодорожников горели. Пехота белых снова попыталась атаковать, уже бОльшими силами. Повстанцы, успевшие окопаться и пережить артобстрел, отбросили их огнем укрытых в зарослях льюисов. Дело дошло до ручных гранат. Стало ясно, что, несмотря на численное превосходство, неприятель не горит желанием идти вперед и норовит отойти под прикрытие бронепоезда. Так что пока не починят пути и мост, пока бепо колесами и огнем на прямой наводке не продвинется к разъезду, бойцы Аглаи его держат. Часам к четырем пополудни обе стороны угомонились, разве что бронепоезд пару раз в час отвешивал пять-шесть гранат по Девятой версте.

Поездами в два-три вагона с маневровыми паровозами белые подвозили снаряды, стройматериалы и рабочих. Аглая остаток дня наблюдала за этим в бинокль с кирпичной башни водокачки, для которой трехдюймовые гранаты оказались слабоваты. Старший из ее подрывников, бывший саперный унтер, высказался просто:

— Железнодорожному батальону на полдня работы.

Выходило, что самое позднее завтра к вечеру бронепоезд будет на их стороне моста. Если до этого не подойдут наши из Сосновки — все зря. С этими мыслями Аглая провела на водокачке остаток дня.

Посыльный побеспокоил ее около девяти вечера: приняли телеграмму от Белоусова. Начальник штаба требовал доложить обстановку. Выругавшись про себя, что вместе с посыльным ей не прислали смену на наблюдательный пункт, Аглая поспешила в будку стрелочника. Пока шла, навалилось осознание, что она уже почти сутки не спала и столько же не ела. Явившись на командный пункт, продиктовала сообщение с разведданными.

Пока связист шифровал доклад и готовил к сеансу связи полевой портативный телеграф, включенный в железнодорожную сеть, Аглая приняла доклад помощника: убитых девять, раненых двадцать семь, из них четверо тяжело. В строю остались пятьдесят два человека, считая с ходячими ранеными. Людей удалось покормить и дать им по очереди немного отдохнуть. Патронов выдал всего по десятку на винтовку, за счет этого удалось набить по три полных диска для льюисов. Охранение выставлено, но, похоже, пока противник сам их побаивается и ведет себя пассивно.

Аглая понимала, что дела их плохи, но приняла решение в доклад этого не включать — пока держимся, пусть все идет своим чередом. До утра у нее время есть, а там видно будет.

— Молодец, Серега, — сказала Аглая помощнику. — Теперь наблюдателя пошли на водокачку. Даже как стемнеет, пусть продолжает смотреть в оба. Они во время ремонта без света не обойдутся. Подготовь все. Если придется срочно отходить на Двенадцатую версту, разбирайте стрелку тут на выходном семафоре.

— Слушаюсь, — ответил Серега. — Командир, тут тебе пожрать оставили. Хлеб вон и сало. Хоть сегодня и пятница, но тебе-то что.

Смешливый вертлявый Серега при первом знакомстве многим казался несерьезным человеком, да и лет ему было всего девятнадцать. Но Аглая ценила его за сообразительность, расторопность и надежность, потому поставила своим заместителем.

— Что же, многие отказались от сала? — полюбопытствовала Аглая.

— Ну, некоторые, — Серега смешался, поняв, что сболтнул лишнего. Религиозных пережитков в своем отряде Аглая не терпела.

— Нам больше достанется, — улыбнулась Аглая. — Полезно оставаться атеистом и в окопе под огнем.

Вмешался связист:

— Готов!

— Вызывай!

Связист застучал ключом: «БРЗ, БРЗ, БРЗ», — «Береза», позывной станции штаба полка. «Я БРЗ», — застрекотал ответ по бумажной ленте. «Я ОСН ПП», — передал связист. Это значило «я Осина, есть для вас сообщение». Прочитал ответ и почти выкрикнул:

— Есть «ПД» от «Березы», передаю!

Сигнал «ПД» — готовность к приему сообщения. Аглая принялась за еду. Передача будет долгой. Раз телеграмма шифрованная, вызываемая станция должна прислать ее обратно в полном объеме, чтобы, сравнив с исходной, отправитель убедился в том, что ее верно приняли. Ну и, конечно, хотелось бы хоть каких-то сведений от Белоусова насчет его прибытия.

Связист, всю дорогу до места пребывавший в статусе ценной, охраняемой, но абсолютно бездельной персоны, теперь, за эти несколько часов, должен быть решить судьбу замысла командира полка. Без сведений с захваченного разъезда нечего было и думать соваться на него главными силами, погруженными в эшелон. На то, что удастся захватить в целости местный железнодорожный телеграф, Аглая не рассчитывала. Потому тащили с собой не только сам аппарат, но и дополнительные гальванические батареи, километры кабеля, запас краски и бумажной ленты. Решение Князева было категоричным: если сведений о положении дел на Девятой версте не поступит, продвижение полка будет остановлено.

Штаб ответил со станции Крутовской, что в тридцати верстах. Телеграмма от Белоусова сообщала: «Разгрузка разъезде Двенадцатая верста. Подготовьте встречу. Время прибытия час ночи».

— Серега! — Аглая потрясла за плечо задремавшего было заместителя. — Бери десяток человек и глянь, как там на Двенадцатой версте. Если все спокойно, установи там народную власть и дай знать сюда с посыльным. В час приходит эшелон Белоусова. Следи за местными, чтоб никакого саботажа на семафорах и стрелках.

— Всенепременно! — едва проморгавшись, Серега взял дурашливый тон. — Выборы в Совет проводить?

— Нет, побудешь пока за председателя ревкома! — улыбнулась Аглая, потом продолжила наставления. — Напомню, увидите-услышите состав, если вдруг он раньше подойдет или я задержусь, сигнал «свои» — мигающий железнодорожный фонарь белого огня. Белоусов, знаешь ли, в некоторых вопросах зануда страшный. Он сперва полоснет очередью, а потом уже станет выяснять, кто у это нас такой забывчивый. Был.

— Все устроим в самолучшем виде, не изволь беспокоиться, товарищ командир. А ты бы покемарила хоть пару часов. Дежурного на хозяйстве я поставлю.

— Принимается. А ты собирайся.

Как следует поспать не дал паскудный бронепоезд. Около половины двенадцатого он, словно спохватившись, что давненько не навещал, выпустил три снаряда, целясь по рдевшим в темноте пожарищам. Уснуть снова Аглае не удалось, так что с двумя сопровождающими она уехала на Двенадцатую версту.

Поезд пришел около половины третьего. Под моросящим дождем он медленно втягивался на разъезд с погашенным лобовым прожектором. Перед паровозом была укреплена контрольная платформа на случай, если пути перед поездом заминируют или ппопросту разберут. Открытые двери вагонов щетинились штыками винтовок. Заскрипели тормоза локомотива, по составу прокатилась грохочущая железная волна и он остановился.

— Прекращайте сигналить, Аглая Павловна! Я понял уже, что это вы, — раздался веселый голос Белоусова.

В вагонах будто разом, шепотом и вполголоса, заговорили — там тоже с немалой тревогой ждали, кто и как встретит их на неизвестном разъезде.

— Наши!

— Из вагонов не выходить! Командиры рот и начальники команд, ко мне! — распорядился Белоусов, соскочил с контрольной платформы и, светя под ноги электрическим фонарем, подошел к Аглае. Команду эхом передавали от вагона к вагону.

— Нам нужно срочно разгружаться, времени чертовски мало. Хорошо хоть погода подходящая. Пришлось задержаться в дороге, паровоз больной, — произнес Белоусов, подойдя. — Рад вас видеть в добром здравии.

— А уж я-то как рада! — Аглая улыбнулась.

Состав был непомерно длинным и тяжелым для изношенного паровоза — на шестнадцать товарных вагонов и три платформы, не считая контрольной. Маленький разъезд заполонило множество людей. Белоусов привез одной только пехоты пять сотен штыков. С торцов концевых платформ по массивным деревянным настилам скатили две пушки с передками. Из предпоследних вагонов вывели двенадцать лошадей. Роты построились вдоль главного пути.

Белоусов, Аглая и команда телефонистов, в которую она добавила пару своих разведчиков, подошли к упряжкам, когда артиллеристы доложили о готовности к маршу.

— Времени три пятнадцать. Позицию помнишь? — спросил Белоусов старшего на батарее.

— Семьсот тридцать сажен по азимуту сто девяносто, — ответил тот. — Западная опушка рощи «круглая». Направление по буссоли сорок семь — ноль, наименьший прицел сорок. Время готовности?

— Четыре тридцать. С тобой один взвод пехоты в прикрытие. Связисты тоже с тобой. Как доберетесь до позиции батареи, пусть сразу начинают тянуть провод на Девятую версту. Езжайте с Богом.

Во главе колонны, верхом бок о бок, Аглая и Белоусов повели полк на разъезд, занятый ее командой. На подходе остановились. Люди ждали, пока командиры проведут рекогносцировку. Затем ротными колоннами начали выдвигаться на исходные рубежи.

Дорогой и потом, в удобную минуту, Аглая выспрашивала:

— Как там у наших? Все живы? Что удалось?

— Потери немалые. Здесь уже полно народа из резерва. Но Сосновку и Верятино взяли. Правда, войсковой старшина Топилин оказался не дурак весьма. Отвел своих казаков на Кулеватово, крепкую позицию занял.

— Как на Кулеватово? Его же Лекса должен был занять, со своим отрядом?

— Лекса занял деревушку в пяти верстах южнее, Семикино. И с Ильей Силантьевым у них что-то неладно вышло. Как было дело, пока не знаю, но Лекса прислал донесение из Семикино. Задачу они выполнили успешно, и потери небольшие совсем у них. Уже две баржи с хлебом перехватили, так что голод в ближайшее время нам не грозит.

Аглая улыбнулась. Лекса — славный парень, и ротным командиром оказался хорошим. В глубине души она жалела, что обидела его, отказавшись быть с ним. Сказала ему, что он не по нраву ей, а ведь это было не так. Напротив, он слишком уж был ей по нраву, с ним ей было хорошо, и это делало ее слабее. Она должна быть железным продолжением ствола, началом у плеча приклада. Не время для нежных чувств. Может быть, после войны…

Правом на свободную любовь, которое Аглая еще недавно так яростно отстаивала, после расставания с Лексой она больше не пользовалась. Ночи становились все холоднее, но она спала одна. Даже синий чулок Саша Гинзбург вдруг выскочила замуж, но Аглая твердо решила отказаться от всяких женских слабостей.

— А отряд Силантьева отдельно от роты Лексы казаки разбили, — продолжал рассказывать Белоусов. — Как раз на дороге в Кулеватово, отходили и напоролись на него. Отряд полег почти весь, Силантьев убит. Мы казаков не преследовали из-за потерь и потому что надо было возвращаться в Сосновку на погрузку. В будущем донцы нам будут изрядно мешать наступать на Тамбов. Теперь Топилин сидит в Кулеватово с остатками своих казаков. Приводит себя в порядок и ждет нашей атаки. А мы тут…

Аглая проводила Белоусова на наблюдательный пункт в башне водокачки. Всю дорогу начальник штаба тащил с собой артиллерийскую стереотрубу в футляре и сейчас установил ее в направлении разъезда Седьмая верста.

Когда полк отступал из Тыринской Слободы вдоль Пары, бросив орудия, все эти стереотрубы, буссоли, полевые телефоны, панорамы тащили в обозе, а в самом конце пути — на себе. Саша, не имевшая опыта военного командования, порывалась бросить технику, чтоб не терять скорость и обогнать погоню. И если б она отдала такой приказ, пришлось бы выполнить его. По счастью, к Белоусову она всегда прислушивалась, и он смог ее убедить, что пушки полк, может, еще наживет, а без аппаратуры артиллерии нет и быть не может.

Три недели назад Белоусов вместе с начальником артиллерийской команды исходил с этой оптикой окрестности трех разъездов, ежечасно рискуя нарваться на неприятности, и исписал заметками половину блокнота. Аглая, выделяя своих разведчиков в сопровождение, извела его вопросами о том, что он делает. Белоусов пообещал, что впоследствии, если обстоятельства сложатся в их пользу, все расскажет. Теперь Аглая не преминула напомнить ему.

— Охотно поясню, Аглая Павловна. Извольте видеть, от занятого бронепоездом разъезда в сторону Богоявленского идет прямой участок пути примерно в полторы версты. У нас крайне мало снарядов, причем из них меньше дюжины шрапнелей. Потому я постарался выбрать позицию батареи, чтобы направление стрельбы лежало ровно по оси этого участка. Как только я начну пристрелку, неприятель, скорее всего, пожелает вывести бепо из-под огня. И какое-то время он будет вынужден ехать строго по прямой. Я рассчитываю, верно пристрелявшись, по той точке, через которую бронепоезд непременно пройдет, дать беглым огнем, шрапнелями. И если нам повезет с рассеиванием снарядов, мы сможем поразить его и обездвижить. Дай-то Бог.

Аглая сделала вид, будто последних слов не расслышала, и спросила:

— Шрапнель разве может повредить бронепоезду?

— Да, если поставить взрыватель «на удар». Тогда шрапнель не рвется в воздухе над целью, а бьет в броню, как сплошная болванка. Так стреляют по бронепоездам и бронеавтомобилям. На Западном фронте немцы так боролись с танками Антанты.

— Что же, — усмехнулась Аглая. — Вот спросят нас, что мы-де имеем против Нового порядка. Мы и ответим: артиллерию!

На водокачку поднялись связисты, принялись разворачивать свою технику. Через четверть часа старший команды доложил:

— Товарищ начштаба, есть связь с батареей!

Белоусов посмотрел на часы и протянул руку к телефонной трубке:

— Батарея! Первому орудию, по бронепоезду, гранатой, взрыватель осколочный, от основного направления ноль-пятнадцать влево, уровень тридцать-ноль, прицел восемь-шесть, зарядить-доложить!

Потом повернулся к Аглае, вынимая ракетницу из кобуры.

— Ступайте к бойцам. Я дам ракету, как только перейду на поражение. По этому сигналу поднимайте полк в атаку.

Аглая молча кивнула и побежала вниз по винтовой лесенке. Когда она выскочила на улицу, бронепоезд дал залп. Короткий резкий шипящий вой… граната! Годы занятий атлетикой развили реакцию, Аглая упала плашмя, но прежде, чем она коснулась земли, что-то ударило спереди и справа. Ее отбросило назад, на спину. Ушиб, ерунда, надо скорей вскочить на ноги и бежать дальше. Встать… встать не выходило отчего-то. Почему гимнастерка мокрая, ее разве облили чем-то? Ну же, подъем! Надо не пропустить ракету, надо вовремя поднять в атаку полк! Аглая сгруппировалась и дернулась вверх… бесполезно. Отчего она такая неуклюжая, отец всегда говорил ей, что она неуклюжая… Всего-то и надо подняться на ноги! Она справится, отец сможет гордиться ей! Соберись, командир, вставай!

Тут наконец пришла боль, и сразу же — темнота и тишина.

Поверхность речки была устелена листьями кувшинок — сочными, объемными, покрытыми крупными каплями. Над ними кружились хрупкие голубые стрекозы, их крылья мерцали и переливались в солнечном свете. Ивы склонили к воде свои ветки, кончики их чуть покачивались на водной глади.

Здесь царило лето, безоблачное и беспечное.

— Тут, разумеется, есть мостик, в полуверсте от нас, — объяснил Щербатов. — Надежный, с перилами, как полагается. Но в моем детстве особым шиком считалось переходить речку по этому бревну. Вы справитесь? Или мне следует проводить вас к мостику, будто барышню?

Бревно казалось крепким, но очень уж покатым и пролегало достаточно высоко. Сам Щербатов прошел по нему безо всякого усилия и теперь подначивал Сашу. Улыбнувшись, он протянул ей руку.

— Отставить, господин полковник, — Саша приняла вызов. — Доводилось мне форсировать и более внушительные преграды! Отойдите-ка лучше.

Она не знала, могут ли они во сне прикасаться друг к другу, и надеялась так и не узнать.

Подобрала подол сарафана, отбросила за спину распущенные длинные волосы и, глубоко вдохнув, ступила на качнувшееся бревно. Понадобилась вся сила воли, чтоб сохранить невозмутимый вид.

— Здесь все намного меньше, чем в моих воспоминаниях, — сказал Щербатов. — В детстве эта речушка была для меня то Амазонкой, то Миссисипи. В зависимости от того, какой роман я читал. Летом я в любую погоду бегал сюда купаться перед завтраком.

— Разве барчуки купаются в реке, как простые смертные?

— Мы в куда как большей степени похожи на людей, чем вам, должно быть, представляется. Идемте, я покажу вам дом.

Бегущая от реки тропинка скоро влилась в липовую аллею. Окружающий ее парк был несколько запущен, что придавало ему живописности. На затянутом ряской пруду уныло качался одинокий лебедь.

— Дед все пытался выписать лебедю пару, — пояснил Щербатов. — Но отчего-то ни одна самка не прижилась, за какие бы деньги их не покупали. Так и провел бедолага свой лебединый век бобылем.

Саша поняла, что лебедь должен давно быть мертв. Но здесь, во сне, это не имело значения. Как и многое другое.

Аллея вывела к небольшому светло-голубому особняку. Центральная часть была из двух этажей, крылья — одноэтажные. Парадный вход украшен обязательными белыми колоннами и обнесен балюстрадой.

Щербатов распахнул перед Сашей высокую дверь:

— Входите, прошу вас.

Саша пожала плечами:

— Почему бы и нет…

Обстановка здесь была куда проще, чем в особняке Вайс-Виклунда в Рязани. Меньше картин, украшений, причудливой декоративной мебели. Обои бумажные, не шелковые. После крестьянских домов здесь было удивительно просторно и светло из-за огромных окон — хозяева не экономили ни на отоплении, ни на стекле. В каждой комнате стояли изразцовые печи, в зале — большой камин.

Они не спеша пошли через анфиладу комнат. В гостиной громоздился рояль «Стейнвей». На обеденном столе в столовой была расставлена посуда, вся одного сервиза, расписанного красными цветами. Большое блюдо для мяса, салатница, продолговатая овальная рыбница, множество тарелок для закусок и соусников.

— Это Мейсен? — небрежно спросила Саша, пытаясь показать, будто разбирается в господских вещах.

— Фарфор-то? Это Виллерой Бох. Мейсен у нас в серванте в малой гостиной. Идемте, я покажу вам, коли интересуетесь.

Пришлось смотреть фарфор, кивая с видом знатока. Но по-настоящему Сашу потрясла библиотека. Вся комната уставлена книгами от пола до потолка, у стеллажей даже стояла стремянка, чтоб доставать до верхних полок.

— Этого же в целую жизнь не прочесть! — выдохнула Саша. — Тут хватило бы книг не на полковую даже — на дивизионную библиотеку! И все это — для одной семьи?

— Для нашей семьи, — ответил Щербатов и вздохнул. — Вы, следует полагать, сейчас заведете шарманку про несправедливость и классовую борьбу…

— Да нет, — сказала Саша. — Не заведу. Я повзрослела и не делаю больше того, что не имеет смысла. Даже когда это правильно. Вас не исправить и самыми страстными проповедями, так что ну их совсем. Расскажите лучше о своем детстве. Вы выросли в этом доме?

— Да, — ответил Щербатов. — Отец мой погиб в последней турецкой войне, так и не увидев меня. Неизвестно даже, получил ли он письмо, извещающее о моем рождении. Матушка отличалась хрупким здоровьем и ненадолго пережила его. Воспитывал меня и Веру наш дед, отставной полковник. Садитесь, Саша, прошу вас.

Саша расположилась на мягкой широкой оттоманке. Щербатов сел в кресло напротив нее.

— А где в этом доме кухня? — Саша спросила о том, что, как она полагала, заинтересовало бы любую женщину в первую очередь.

— Кухня? Где-то в хозяйственных службах. Это избы слева от усадьбы. Ее я вам, к сожалению, показать не смогу, поскольку практически там не бывал, а мы находимся сейчас в моих воспоминаниях.

— Не грустно вам жилось втроем в таком огромном доме?

— О, мы никогда не оставались втроем, — улыбнулся Щербатов. — Даже если не брать в расчет прислугу и гувернеров. Не было, должно быть, ни одного дня, чтоб у деда не гостило хотя б полдюжины человек. Многие задерживались на месяцы и даже на годы. Дом был полон бесприютными, бессемейными, обездоленными, праздными. Всех их помещал у себя дедушка, кормил, поил и одевал их; он умел давать и творить добро, и его кусок хлеба не был горек, его благодеяния не тягостны.

Саша искоса смотрела на Щербатова, пока он говорил. Лицо его утратило привычное выражение целеустремленности и решимости, складка на лбу разгладилась, взгляд посветлел. Носил он здесь простую гражданскую одежду. Тонкая белая рубашка подчеркивала спокойную мощь его тела.

Предполагалось, припомнила Саша, что как женщина она должна мечтать быть рядом с ним — сильным, уверенным, надежным. Прильнуть к нему, довериться ему, сделаться нежной и слабой, не беспокоиться более ни о чем. Она мечтала не об этом, и все же в глубине себя некоторое притяжение ощущала — на животном, верно, уровне.

— Впрочем, не одни бедные и бесприютные ютились около богатого и хлебосольного барина, — продолжал рассказывать Щербатов. — Дед чрезвычайно любил общество. Он был истинным меценатом, чутьем отыскивал талантливых людей и давал им возможность выбиться на свет из мрака невежества и неизвестности. Талантами он дорожил в своих гостях выше, чем чинами и титулами. Много перебывало у него в доме писателей, музыкантов, поэтов, художников. Постоянно шли музыкальные и поэтические вечера, даже небольшие балы и любительские спектакли. Нас с Верой друзья деда любили и баловали; хотя у нас были превосходные гувернеры, из общения с гостями мы вынесли куда больше знаний, чем из курса наук.

— Вы, должно быть, хотели всю жизнь провести в этом замечательном доме? — спросила Саша.

— Я не имел права желать ничего в таком роде. Все мужчины в моей семье служили в армии, и я, разумеется, стремился к тому же. Десяти лет отроду я отправился в Петроград и поступил в Александровский кадетский корпус. Но после сделал перерыв в военной карьере, чтоб получить высшее математическое образование.

— Готовились к службе в артиллерии?

— Видите ли, Саша… Из бесед с дедом и его сослуживцами, из споров с друзьями, из прочитанных журналов и книг, в числе авторов которых, к слову сказать, был Маркс, но был и Лебон, я вынес убеждение в несоответствии того, что мы имеем, тому, что нам предстоит, — Щербатов заговорил увлеченно, речь его стала энергичной и быстрой. — Защита Отечества и служение ему должны стать уделом не избранных, а каждого. Война будущего есть дело не одних только военных, а всего общества. Чтобы в будущем приставить к делу войны студентов, профессоров, инженеров, журналистов, театралов, да даже домохозяек и чернорабочих, мне необходимо было выйти из армейской среды, совершить путешествие в гражданский мир.

— Как иные ездят в Абиссинию.

— Именно! Что же до артиллерии, то в турецкую войну моего отца восемь из десяти павших в бою приходились на долю ружейных пуль, в Великую войну восемь из десяти погибли от огня пушек. На наших глазах менее чем за двадцать лет случилась невиданная перемена. Вы, возможно, поймете меня как революционер революционера.

Щербатов улыбнулся заговорщически. Все же, подумала Саша, он для нее больше, чем просто слабость. Они совпадали, будто два осколка разбитой чашки. Жизнь сложилась так, что это значения не имело. И все равно они совпадали.

— Бездымный порох, унитарный патрон, откат по системе Депора, тротил, телефон, радио, стрельба с закрытых позиций, — продолжал увлеченно рассказывать Щербатов. — В техническом отношении артиллерия стала самим острием войны. И наша была на высоте, во всяком случае — в ногу со временем. Но Великая война стала первой, в которой не армия против армии состязалась в искусстве и доблести. В ней целые народы и страны стреляли друг в друга батареями артиллерийских и снарядных заводов по стволам железнодорожных линий. И зарплата рабочего — такой же элемент боепитания, как и число патронов на орудие. Все это понимал я, но не понимали мои начальники. Не то удивительно, что в России случилась революция, а то, что она не случилась на два года раньше.

— И все равно вы не видели для себя путей в жизни, помимо военной службы?

Щербатов быстро глянул на Сашу:

— С вашей стороны упреки в любви к войне звучали бы неуместно, не правда ли? Да, я хотел посвятить себя военному делу во всей полноте этого понятия.

— Но после выхода в отставку вы, должно быть, мечтаете жить в этом замечательном доме?

Щербатов посмотрел на Сашу так, словно не несколько шагов по паркету сейчас разделяли их, а бездонная пропасть.

— Да, вы ведь не знаете… Я и сам получил известия не так давно. Летом семнадцатого крестьяне подняли бунт. Деда убили, усадьбу разграбили и сожгли. Все, что создавалось поколениями, сгорело в один час.

— Непрекращающийся праздник, который вы описываете, шел на глазах у людей недоедающих. Так это обыкновенно и заканчивается. Но мне жаль, правда. И еще… раз уж мы говорим… — Саша запустила пальцы в волосы, поправляя их безо всякой на то необходимости. — Я хотела бы, чтоб вы знали… Не имеет теперь никакого значения, но все же не сказать было бы не по-людски… Мне жаль, что между нами все так сложилось, это моя вина, не понимаю, что нашло на меня, я должна была лучше владеть собой…

— Господь с вами, Саша. Вы не виноваты ни в чем. То есть, разумеется, вы во многом виноваты, но что до случившегося между нами, это исключительно моя ответственность как мужчины. Я бесчестно обошелся с вами, воспользовался вашим отчаянным положением. Видит Бог, я не имел такого намерения. Однако это меня не оправдывает.

Кажется, она сожалела о том, что сделала с ним в их первую встречу, а он — о том, что произошло во вторую. Но особого значения это не имело. Оба они наломали дров, и оба знали, что ничего уже не исправить.

— Следовало бы просить у вас прощения, но это лишено всякого смысла, — Щербатов прикрыл глаза, силясь припомнить что-то страшно далекое от этого солнечного дня. — Мне известно, где вы и чем заняты. Возможности пощадить вас вы мне не оставили. Ваша маленькая попытка возродить революцию чрезвычайно скоро придет к бесславному и кровавому концу. «Жестокие игры и заканчиваются жестоко». Виноват, запамятовал литературный перевод… These violent delights have violent ends.

— And in their triumph die, like fire and powder, which as they kiss consume, — подхватила Саша. Университетским образованием она похвастаться не могла, но «Ромео и Джульетту» помнила наизусть. — В переводе эти строки звучат много слабее:

— Саш, ну почто ты одна пойдешь, — заныл в который уже раз Лекса. — Ты ведь не справишься с мужиком, с антилегентом даже. Ну давай я с тобой.

— С тобой можно прямым ходом в ОГП идти сдаваться, чтоб сапоги зря не топтать, — усмехнулась Саша. — Там соскучились по мне небось. От тебя за версту разит лесом и партизанщиной. Через полгорода идти, там казармы рядом, патрули всюду. Причем по свету, в ночи доктор никого уже не впустит. А я — приличная дама при документах. Так что не нуди. Здесь меня ждите, в овражке. Если через три часа не вернусь, значит, нет у вас ни нового врача, ни старого комиссара. Но я вернусь, я всегда возвращаюсь, от меня вам так просто не отделаться.

— Ты, главное, доктора приведи. Гланька плоха совсем, успеть бы…

Аглаю, а кстати и всю операцию, удалось спасти благодаря интуиции Белоусова. Даже погруженный в командование артиллерией, он сопоставил разрыв гранаты с временем выхода начразведкоманды из башни и послал порученца проверить, все ли благополучно внизу. Успели вовремя и поднять в атаку полк, и наскоро перевязать Аглае рану, не дав ей умереть от потери крови. Боевую задачу выполнили, а вот Аглае помочь более ничем не смогли: в многотысячной повстанческой армии не осталось ни одного хирурга. Сейчас девушка вместе с другими тяжелыми ранеными находилась в селе Дельная Дуброва, где был оборудован временный госпиталь, и их жизни зависели от того, удастся ли Саше выманить из Ряжска доктора.

Саша сжала большую ладонь Лексы своей. Его пальцы были совсем холодные, а вечер-то вроде теплый выдался. Новая гимнастерка, хоть и из самых больших в партии, была ему мала, покрытое веснушками запястье торчало из-под обшлага.

— Я знаю все, знаю, — сказала Саша. — На вот, маузер мой побереги. Потеряешь — убью. Я браунинг взяла у мужа, так что веский аргумент имеется.

— Что имеется? — не понял Лекса.

— Способ убеждения. Читал бы книжки, которые я тебе давала — знал бы. Все, затихарьтесь тут и ждите. Я скоро.

Расставаться с маузером было грустно, но его под пальто никак не спрячешь, в кармане жакета — тем более.

Саша потрепала по морде Робеспьера. Отряхнула юбку. Пятерней поправила прическу. Сменила сапоги на лаковые туфельки, а красную косынку — на маленькую элегантную шляпку. Все, дама готова. До Ряжска отсюда было меньше версты. Пошла, осторожно перешагивая лужи, чтоб не испачкать обувь. Подлесок здесь рос редкий, толстый слой опавших листьев приятно пружинил под ногами, идти в туфельках оказалось несложно.

С врачами в Тамбовской губернии была беда. Нашлись терапевты, дантисты и акушерки, а вот хирурги все, как выяснилось, сидели по неприступным военным госпиталям. Раненые умирали каждый день — те, кого при врачебной помощи вполне можно было бы поставить на ноги. И вот единственного хирурга, ведущего частную практику, удалось найти в занятом правительственными войсками Ряжске.

Ветер срывал с ветвей последние золотые листья, оставляя деревья черными и голыми. Саша вошла в город. На первой же улице ее остановил патруль. Документы и история — учительница, гостила у родственников, теперь спешит к вечернему поезду — охранный отряд вполне устроили. Благо расписание поездов Саша выяснила заранее.

Доктор Громеко жил и принимал пациентов в лучшей части Ряжска, на единственной улице, где было газовое освещение. Саша надеялась, что верно рассчитала время: не слишком поздно для визита, но через сорок минут уже стемнеет. В темноте вывести доктора из города представлялось возможным.

Дверь отворила худенькая девочка лет четырнадцати и сказала:

— Прием окончен на сегодня. Будьте любезны пожаловать завтра.

— Прошу вас, милая, мне очень срочно, — взмолилась Саша. — Я наличными рассчитаюсь.

— Обождите пожалуйста, — сказала девочка.

Саша вошла и осмотрелась. В прихожей, помимо мужских ботинок и пальто, находились вещи дамы, девочки-подростка и ребенка лет пяти, мальчика. На женском пальто, куда более дешевом, чем ее собственное, Саша разглядела следы аккуратной штопки. Лежащую на полочке шляпку украшала кисть рябины. Прихожая, как и гостиная за распахнутой дверью, обставлены скромно, но со вкусом. Обои выцветшие, краска на дощатом полу явно нуждается в обновлении, рассохшийся сервант знавал лучшие дни. Зато стол накрыт накрахмаленной скатертью, по центру — изящная вазочка с астрами.

Доктор вышел из другой двери, ведущей, по-видимому, в столовую.

— Проходите, прошу вас.

Через гостиную он провел пациентку в небольшой безупречно чистый кабинет.

— Садитесь, пожалуйста. Как вас зовут и на что вы жалуетесь?

Кресло для посетителей неожиданно удобное. Несколько полок с книгами. За окном — небольшой ухоженный палисадник с отцветающими астрами.

Саша назвалась девицей Сириной и рассказала про недомогание, мучавшее ее в Петрограде: бессонница, тревожность, головные боли. Одновременно она изучала доктора Громеко. Вопреки ожиданиям, чеховскую бородку и пенсне он не носил. Открытое, располагающее, чисто выбритое лицо, внимательные голубые глаза. Лет ему около тридцати пяти. Выглядит здоровым и крепким человеком. Это хорошо для работы в суровых полевых условиях. Но плохо для того, чтоб тащить его в леса силой.

— Стыдно, наверно, жаловаться на подобные мелочи в такие времена, как эти, — закончила Саша.

— Мы не можем ничего поделать с временами, в которые нам выпало жить. Но можем позаботиться о том, что зависит от нас — о себе.

За окном сгущались сумерки. Пора было переходить к делу.

— Я с вами не соглашусь, доктор, — сказала Саша, глядя ему в глаза. — Мы можем что-то поделать с временами, которые нам выпали. Мы можем изменить все, навсегда и для всех. Положить конец угнетению, невежеству, несправедливости. Множество достойных людей сражается за это прямо сейчас.

— Вот оно что… — протянул Громеко. — Я сразу понял, что привела вас сюда не бессонница. Вы, право же, очень рискуете, доверяясь вот так слепо совершенно постороннему человеку.

— Вся моя жизнь — риск, — Саша чуть улыбнулась. — Потому что моя работа — призывать людей сражаться за то, что правильно.

— Я, кажется, понял, кто вы… — растерянно сказал доктор. — Вы — комиссар армии Антонова? О вас ходит столько слухов…

— А что говорят? — полюбопытствовала Саша.

— Зависит от того, кто говорит. Одни рассказывают, что вы поливаете землю человеческой кровью, и на ней вырастают деревья, где вместо листьев — пули. Другие полагают, что вы связаны с ОГП или с контрразведкой.

Саша улыбнулась. Ничто из этого не было правдой, но и неправдой не было.

— Для меня это все не имеет значения, — доктор ободряюще улыбнулся Саше. — Не бойтесь, я не донесу на вас. Раз вы пришли ко мне, следовательно, вам нужен врач. И я помогу вам, насколько это в моих силах. Всякий больной заслуживает помощи. Вас ведь мучает что-то более серьезное, чем бессонница? Вы щуритесь, вам нужен рецепт на очки? Или вас беспокоит то, о чем трудно говорить? Что-то по женской части?

— Мне нужен врач, — сказала Саша. — Только не для себя. Моим товарищам необходима ваша помощь. Моя подруга умирает, ей двадцать три года. И эти больные никак не могут попасть сюда, к вам на прием. Надо, чтоб вы отправились к ним.

Доктор отрицательно покачал головой.

— Чудовищно говорить это, — сказал он. — Долг врача велит не отказывать в помощи тем, кто в ней нуждается. Но поехать с вами лечить ваших друзей я не могу. Это исключено, потому что означало бы вступление в войну. И дело не только в том, что у меня семья — хоть это, конечно, главное.

— А в чем же еще?

— Я понимаю, что в царской России было много жестокого и несправедливого. Расстрелы рабочих демонстраций, еврейские погромы… Я и тогда все это не поддерживал. Хотя что мог поделать я, ординарный провинциальный доктор? Но вы осознаете, что развязанная вами гражданская война — это заведомо несоразмерный ответ? Миллионы жертв как месть за тысячи.

— Война не оперирует такими категориями, как соразмерность или месть, — ответила Саша. — Не более, чем сходящая с гор лавина. Вы можете говорить, что комок снега, с которого она началась, несоразмерен причиняемым ею разрушениям. Можете проклинать ее или умолять остановиться. Сколько угодно.

— Но вы могли по крайности не становиться частью этой лавины!

— Я не могла. А теперь и вы не сможете, — Саша резко встала и отошла к двери так, чтоб между ними было несколько шагов. Достала из кармана браунинг. — Вы мобилизованы в Объединенную народную армию.

Громеко чуть побледнел, но голос его остался спокойным:

— Пожалуйста, стреляйте в меня, если вам так угодно. Убить меня вы можете, заставить идти против совести — нет.

— Я и не собираюсь стрелять в вас, — сказала Саша. — В колено разве что, если станете на меня кидаться. Так что без глупостей, будьте любезны. Мертвый врач не поможет моим друзьям. Но вы сами сказали — у вас есть семья. Жена, дочка и сын.

— Нет, нет, — ответил доктор, его речь ускорилась. — На это вы не пойдете, вы не осмелитесь. Вы прежде такого не делали, я же по глазам вашим вижу, что вы никогда…

— У меня был сын. Возраста вашей дочери. Приемный, но роднее его у меня не было никого в жизни. И он погиб ради того, чтоб мой полк сохранил боеспособность. Теперь для этого нам нужен врач. Вы полагаете, если потребуется пожертвовать чужими детьми, это меня остановит? Хотите проверить?

Саша удерживала его взгляд. Настраиваться на его неровное дыхание она не стала. Если б она пыталась обмануть его, это помогло бы. Но она говорила чистую правду, и здесь достаточно контакта глаз, чтоб передать свою убежденность.

— Да будьте вы прокляты, — сказал Громеко. — И часто вы, борцы за свободу и всеобщее счастье, похищаете людей силой и угрожаете убийством детей?

— Столько, сколько нужно. Сейчас вы соберете инструменты и материал. У наших огнестрельные и осколочные ранения. И еще рубленые, от сабель. И так будет в дальнейшем. Берите все, что может понадобиться при лечении. Потом я дам вам проститься с семьей. Назовите родным убедительную причину, по которой вам надо уехать на несколько дней. Поезд в сторону Москвы уходит через сорок минут. Скажите, что едете на нем, на срочный консилиум в какой-нибудь госпиталь. Давно вы живете в Ряжске?

— Полтора года…

— Тогда вы, возможно, знаете, как в этих краях обходятся с доносчиками, — это было верно про Моршанск, но Саша понадеялась, что здесь такие же нравы, ну или доктор поверит в это. — Если ваши родные сообщат в полицию, вас это едва ли спасет — у нас быстрые лошади. А им уже никто не сможет помочь. То же самое, если вы сделаете что-то глупое по дороге через город. Постарайтесь попрощаться с ними так, чтоб они ничего не заподозрили. Я убираю пистолет в карман, видите? Но с предохранителя не снимаю. И стреляю я быстро.

Все это было шито белыми нитками, но Саша понимала, что доктор растерян, и дожимала его. Сбитый с толку человек склонен повиноваться тому, кто говорит уверенно и веско.

Вышли они через двадцать минут. Доктор собрал две большие сумки. Вопреки обстоятельствам, о своих будущих пациентах он начал заботиться уже сейчас. Сцену его прощания с родными Саша наблюдала пристально, но надеялась, что сможет не вспоминать никогда — столько тепла и доверия было в семье, которую она только что разрушила.

Маршрут отхода был продуман заранее, и Саша надеялась, что эти темные грязные улочки никто патрулировать не станет. Они прошли уже две трети пути — днем отсюда лес был бы уже виден. И тут впереди появился свет. Четверо вооруженных людей. Патруль.

— В переулок, быстро, — прошептала Саша так твердо, как только могла. — Один звук — и я пристрелю вас.

— Стреляйте, — сказал доктор спокойным, почти отрешенным голосом. — Вы знаете, что патруль услышит выстрел, и тогда вам не скрыться. И мертвый врач никому уже не поможет.

— Мертвый врач не вернется к своей семье.

Уже слышен был топот сапог. План строился на том, что здесь не будет патрулей… или что ей удастся доктора запугать… или на чем, черт возьми?

— Лучше смерть, чем ваша братоубийственная война. Но мы еще можем оба остаться в живых. Хоть вы и угрожали моим детям, я не держу на вас зла. Уходите. Я вас не выдам, обещаю. Но моя жизнь принадлежит мне, я и не позволю…

Глухой удар. Доктор упал бы на землю, но возникший из темноты Лекса подхватил его, швырнул на обочину, быстро нырнул туда сам. Саша забрала сумки и последовала за ним. Вжалась в землю. Пальто из британской шерсти впитывало жирную, пахнущую навозом грязь.

Патрульные с керосиновой лампой поравнялись с ними. Один насвистывал популярный мотивчик. Другой кинул на обочину окурок, приземлившийся аккурат рядом с Сашиным лицом. Солдаты прошли мимо, не задержавшись. Через три минуты их шаги стихли.

— Пронесло, — прошептал Лекса. — Уходим, быстро.

— Ты не убил доктора?

— Не, приглушил только малость. Дышит, вона.

Рыжий детина без видимого усилия перекинул не такого уж хлипкого доктора через плечо. Саша взяла сумки.

— Я никому не скажу, — пообещала она, — что ты нарушил приказ.

— А я никому не скажу, какой ты отдала дерьмовый приказ. Чуть не сгубила все дело. Только не надо так больше, комиссар.

Саша подняла глаза от поэтического сборника. Донченко срочно вызвал ее в Петроград на эту встречу, а сам опаздывал уже на полчаса. Хорошо хоть день выдался не по-ноябрьски солнечный. Обрадовавшись последнему, скорее всего, погожему деньку, в Таврический сад высыпали гуляющие. Среди них хватало девушек разного возраста, сидящих на лавочках с книжками и изо всех сил придающих себе романтический вид. На их фоне Саша не особо привлекала внимание, хотя уже начинала подмерзать — петроградское солнце обманчиво.

Саша приехала на ночном поезде и все утро отмокала в ванне, пытаясь смыть с себя запахи леса, дыма и крови. Разбуженный Вершинин сам поджарил ей полдюжины яиц и сварил кофе. Сказал, что она позорит их почтенное семейство: смотрится так, будто брат морит сестрицу голодом. И действительно, подобранная в сентябре по фигуре одежда теперь висела на ней, как на огородном пугале.

С помощью завивочных щипцов и косметики удалось принять вид если не изящной столичной барышни, то хотя бы слегка отчаявшейся провинциальной старой девы. Такие как раз и сидят в парках с томиками стихов, причем садятся на краю скамейки, оставляя рядом с собой место для такой же, как они сами, одинокой души.

Маскировка сработала на ура — через десять минут к Саше подсел отставной военный с разговорами о погоде и столичной архитектуре. Пришлось отпугивать его излишне выразительным чтением стихов, завысив голос на полтора тона для усиления эффекта.

Донченко подошел по аллее и сел рядом с Сашей. Он скверно выглядел. Костюм его был измятым и несвежим. Тени под глазами выдавали бессонную ночь, и, похоже, не одну.

Гуляющие тем временем все прибывали, людным местом оказался Таврический сад. Солидный мужчина в приличном костюме сел на соседнюю скамейку и развернул газету. Мимо медленно проследовала чудаковатая парочка держащихся за руки влюбленных.

Саша хотела заговорить, но осеклась: девушки с томиком стихов первыми беседу не начинают. А Донченко молчал. Секунды тянулись мучительно долго.

— Товарищи довольны новостями с фронта, — сказал он наконец хмуро, даже не потрудившись придать беседе видимость легкости. — Твои люди хорошо сражаются. Надеюсь, скоро вы возьмете Тамбов. Но возникло одно обстоятельство…

— К делу, переходи к делу, — нервно сказала Саша. Влюбленная парочка остановилась в десятке шагов от них, под развесистой липой. Он что-то шептал ей на ухо, она улыбалась чрезвычайно радостно. Саше это не нравилось, что-то было не так.

— Я понимаю, что прекратить сейчас поставки — это обречь на гибель вас всех. Но нам удалось выяснить, кто на самом деле стоит за ними. Смотреть правде в глаза непросто…

— Да в чем дело?

— Я интернационалист, разумеется, — сказал Донченко, напряженно глядя на гравий перед собой. — Но все же одно дело — когда твоя страна становится авангардом Мировой революции, и совсем другое — когда ее губят гнусные капиталистические махинации.

Он что, «Капитал» сейчас станет пересказывать? Нашел время! Может, он не в себе? Парочка сильно беспокоила Сашу. Между ними не было ни похоти, ни нежности, ни дружеского участия, которое заменяет временами и то, и другое. Грубая актерская игра, подделка, фарс.

Слежка!

— Вся наша борьба может оказаться не тем, что мы думали, Гинзбург.

— Ты привел хвост, — сказала Саша, тяжело дыша. — Тебя вели. Парочка. Мужчина с газетой. Быстро говори что хотел и уходи, уведи их. Хотя нет, поздно, меня уже засекли с тобой.

Донченко всегда был более правильным коммунистом, чем она, но худшим оперативником, никуда не годным.

— Это к лучшему, — сказал Донченко после немыслимо долгой секундной паузы. — Не наша война. Не наше время. В ОГП нельзя попадать живьем, сама знаешь. Встань.

Он поднялся, и Саша вскочила на ноги, растерянно прижимая к груди раскрытый томик стихов.

— Что ты?..

Саша, как завороженная, смотрела в его глаза — обрамленные красным от недосыпа, темно-серые, будто весенний лед. Что за течение бурлило под поверхностью?

Донченко достал из внутреннего кармана пистолет, снял с предохранителя, навел на Сашу.

— И смерть, — сказал он, — бывает партийной работой.

Саша задыхалась. Жить хотелось немыслимо, но она слишком много знает про Тамбов, все про него знает: схроны, убежища, кто помогает повстанцам, где чья семья живет… Будь прокляты их протоколы, у нее нет от них защиты, ей нельзя попадать в плен живой. Почему Донченко медлит? Достал оружие — стреляй, черт тебя дери! Чтоб помочь ему, она чуть опустила голову и прикрыла глаза — жест принятия и согласия. Действуй, делай что должен! Небо увидеть бы напоследок…

Но небо само бросилось ей в лицо. Земля ударила в затылок и в спину. Что-то тяжелое рухнуло сверху, придавило намертво. Выстрел сверху — она его слышит, значит, поздно. Еще выстрел, глухой на этот раз — в упор. Человек, прижавший ее к земле, дрожал, дышал тяжело, она чувствовала бешеный ритм его сердца напротив своего. Он сам не знал, обезвреживает ли он преступницу или собственным телом закрывает жертву от убийцы.

Спокойствие. Суета, крики — словно за много верст отсюда. Нежные перья облаков рассыпаны по высокому голубому небу. Нижний слой наполнен серой тяжестью, верхний золотится и тает в солнечном свете.

Человек выдохнул, ослабил хватку, освободил ее. Тот солидный мужчина, теперь без газеты… Саша поднялась на колени. Тело двигалось, словно чужое, как марионетка с поломанным крестом.

О себе Донченко позаботиться успел. Стрелял в сердце. Кровь еще выходила толчками из раны, но глаза застыли. Какие бы течения ни бурлили под этим льдом, они замерли навсегда.

— Вы не ранены, мадам? — говорили рядом, но будто бы с другого конца парка. — Вы знаете, кто этот человек? Что он сказал вам? Почему пытался убить вас?

Саша с усилием оторвала взгляд от тела Донченко. Уставилась в открытую книгу, которую все еще сжимала в руках.

— Вы слышите меня, мадам? — повторял кто-то. Они теперь не отстанут. Саша огляделась. Их слишком много… городовые уже здесь. Бежать или отбиваться нет смысла.

И тогда Саша сделала то, чего в первую очередь ожидают от женщины в подобных обстоятельствах. Это было естественно, черт возьми, совсем легко и естественно.

Она завизжала.

— Всего несколько вопросов, и мы отпустим вас домой. Обыкновенная формальность. Вы устали, я понимаю. Но таковы правила. Постарайтесь вспомнить, встречались ли прежде с этим человеком.

— Вы третий час повторяете это и в сотый раз задаете одни и те же вопросы! — взвилась Саша. — Я уже говорила вам, что никогда прежде его не видела! Вы телефонировали моему брату на службу, как я просила? Я не знаю, чем еще могу вам помочь! Что вы надеетесь услышать? Зачем все время спрашиваете одно и то же?

Она, конечно, прекрасно понимала, что они делают и с какой целью. Повторение вопросов выводит допрашиваемого из равновесия, рано или поздно он запутается в показаниях и выдаст себя. Этой методике Саша противостоять могла, типичную обывательскую реакцию на нее знала и сейчас воспроизводила.

Сперва служащие ОГП отнеслись к ней с сочувствием, будто держали ее за жертву, а не за преступницу. Позволили умыться и привести себя в порядок, налили сладкого чаю и все время обещали, что отпустят домой — совсем скоро, вот уже сейчас, только зададут несколько простых вопросов. Пустая формальность, волноваться не о чем. Первый следователь был внимателен и будто бы пытался ее успокоить, но периодически его сменял другой, сухой и жесткий, он угрожал арестом и допросом с пристрастием. Первый будто бы искренне желал избавить ее от неприятностей, обещанных вторым, и тем самым добиться ее доверия. Классика, в ЧК тоже часто использовали эту схему.

Саша последовательно выдавала все, чего ожидают от человека в такой ситуации — растерянность, готовность к сотрудничеству, непонимание, гнев, страх, попытки разжалобить. Все это могло только купить ей время, и едва ли очень много. Биографию девицы Сириной копали пока неглубоко, ответы должны были выдержать проверку. Но Саша знала, что это ненадолго — название и адрес гимназии, где служила Сирина, она могла назвать, а фамилию директора пришлось бы уже выдумывать. Главная же беда — само ее тело не соответствовало легенде, шрамы на спине и свежее огнестрельное ранение никак не объяснялись заурядной мещанской биографией. Видимо, от личного досмотра ее спасало пока только то, что такого рода процедуры были четко регламентированы внутренними инструкциями ОГП, а следователей женского пола в этом отделении просто могло не быть. В ВЧК охотно принимали женщин, ОГП же была куда консервативнее в этом отношении, и сейчас эта патриархальность играла Саше на руку. Но скоро они найдут уже в Петрограде какую-нибудь женщину, и тогда ее песенка спета.

Здесь, в бывшей столице, регламенты соблюдали строго. А вот в Тамбове, как Саша знала, не церемонились в таких случаях; впрочем, там и особых средств не хватало, людей попросту избивали до полусмерти без всяких протоколов. Если б ее взяли в провинции, она уже выплевывала бы выбитые зубы. И с тем, чтоб раздеть женщину, там проволочек не возникало, причем задержанной еще повезло бы, если б досмотром дело и ограничилось. У ЧК в свое время были те же самые проблемы: в центре революционная законность более-менее соблюдалась, а вот на местах до власти нередко дорывались люди, одержимые ненавистью. Не вся белогвардейская агитация лгала, иногда жуткие вещи творились в провинциальных отделениях ЧК от озлобленности или из личной мести. Центр пытался сдержать это, но не всегда справлялся. То же происходило теперь в ОГП. Вывески и люди сменились, но общество-то с его проблемами осталось прежним.

А еще у ОГП были протоколы. По словам Матроны, без благословения Духа, что бы это ни значило, снадобье превращает человека в раба. Саша не могла забыть тот вкус. Когда ее отравили этим в первый раз, она не хотела ничего, кроме как выполнить все, чего от нее требовали; ее собственная воля работала на это. Есть, наверное, какая-то процедура согласования применения протоколов, не может же любой окружной следователь иметь полномочия использовать их по своему произволу. Возможно, бюрократическая проволочка продлевает ей жизнь, но надолго ли?

Есть ли смысл дальше тянуть время? Вершинин вряд ли сейчас пытается ее вытащить. Переговоры с подпольем были ее рисками, они оба знали это. Скорее всего, мещанина Сирина больше никто никогда не увидит.

Надо доделать работу, с которой не справился Донченко. Хоть он ее и подвел, она понимала его — стрелять в боевого товарища не так-то легко. Что же он собирался ей сказать? Почему это знание вывело его из равновесия настолько, что он проворонил слежку, довольно топорно организованную? Теперь она уже не узнает. Теперь она ничего больше не узнает.

Она может попытаться остановить себе сердце. Это последнее средство, непроверенное и ненадежное, но другого у нее теперь не оставалось. Управлять своим сердечным ритмом она умела, а вот сможет ли прервать его совсем — это можно было проверить только один раз. Для этого нужно, чтоб ее оставили в покое хотя бы на несколько минут.

— Мы знаем, что вы лжете, — говорил ей «жесткий» следователь. — Вы встречали прежде этого человека. Вы знаете, почему он пытался в вас стрелять. Вы сильно себе вредите, отказываясь нам рассказать об этом.

— Я не отказываюсь! Я не знаю того, о чем вы спрашиваете! — почти кричала ему Саша. — Вы обещали, что отпустите меня домой. Я ничего больше не могу для вас сделать, ничего!

Сейчас бы расплакаться — все следователи ненавидят женские слезы, она сама ненавидела. Но после Тыринской Слободы слез в ней не было, даже теперь, когда они так нужны.

Гипноз она пробовала на обоих следователях. Настроиться оказалось нетрудно, но бессмысленно: они хотели прежде всего выполнить свою работу, и сделать это хорошо. Их работа заключалась в том, чтоб вывести ее на чистую воду.

Вошел первый следователь, положил второму руку на плечо.

— Прошу вас, будьте помягче с Александрой Степановной, — попросил он. — Ей и так непросто пришлось сегодня. Я получил добро на зеленый протокол, надеюсь, мы скоро все уладим…

— У вас полчаса, — пробурчал второй. — После, если не будет результата, оформлю дамочку по полной программе.

Саша подавила усмешку. На самом деле, конечно, первый вел ее дело, а второй подчинялся ему.

— Прекрасные новости, Александра Степановна, — сказал первый, когда за вторым закрылась дверь. — Скоро вы будете дома. Вы ведь понимаете уже, в какую сложную ситуацию мы с вами попали. Но я нашел способ ее разрешить. Вы просто примете это средство, — он поставил на стол флакон, — повторите ответы на наши вопросы, и все ваши неприятности закончатся.

— Я не знаю, — медленно ответила Саша. — Не уверена. Правда, что это мне не навредит?

— Истинная правда, — улыбнулся первый следователь. — Средство многократно испытано. Если скрывать вам нечего — а ведь это так, Александра Степановна, — мы убедимся в этом, и вы будете чисты перед ОГП. Для того и разработан зеленый протокол, чтоб быстро и безболезненно освобождать благонамеренных граждан от подозрений. Это ради вашего же блага.

Саша смотрела на него внимательно и серьезно. Он был уверен в себе и легко попался в ловушку, он уже дышал так, как дышала она, он открылся ей и стал понятен.

Он хотел очистить мир от революционеров и террористов — не только ради карьеры, но и в силу убеждений. Ему хотелось бы, чтоб она действительно оказалась подпольщицей, знала что-то важное, а он смог это из нее вытянуть и обезвредить много опасных бунтарей. Начальство хвалило бы его, коллеги завидовали бы, сам он был бы собой доволен, потому что смог послужить своей стране. Но и благодарность в глазах обывателя, спасенного от террориста и потом очищенного от подозрений, ему тоже была приятна. Судьбы простых людей, брошенных в водоворот истории, трогали его. Тем более если речь о девушке, и не столько привлекательной, сколько вызывающей жалость, несчастной, нуждающейся в защите.

Она посмотрела на свои руки, затем медленно подняла на следователя глаза. Растерянная, перепуганная девица в поисках рыцаря.

— Я не знаю, должна ли я это делать, — сказала Саша. — Но я доверяю вам. Раз вы говорите, что это для моего же блага, значит, так оно и есть. Я приму ваше средство и еще раз отвечу на вопросы.

Он перевел дыхание. Ему не хотелось применять силу. Он был готов, процедура была отработана. Но когда сопротивления нет с самого начала, допрос по зеленому протоколу проходит намного проще.

— Только… сперва мне нужно… — Саша покраснела, это у нее хорошо получалось. — Мне очень нужно… умыться, ну, вы понимаете?

Три или четыре минуты. Ей хватит. Мерзко, конечно, умирать в уборной ОГП, не особо-то чистой.

— Разумеется, — следователь был благодарен ей за готовность сотрудничать и охотно пошел навстречу в этой небольшой просьбе. — Идемте, я провожу вас.

Они вышли в коридор, выкрашенный той же коричневой краской, что и допросная. Здесь тоже не было окон. Никакого больше неба.

Как-то ребята переживут зиму без нее? Но ведь если она позволит ОГП взять верх, весна не наступит никогда. Муж… недолго они были вместе. Но ведь все, кто любил ее, мертвы, в этом нет ничего такого уж страшного, не должно быть.

За несколько шагов до двери уборной к следователю подскочил секретарь, что-то торопливо зашептал ему на ухо. Саша уловила только слово «француз».

— Через двадцать минут. Мы почти закончили. Пусть обождет, — раздраженно ответил следователь и обратился к Саше: — Прошу вас, Александра Степановна, не задерживайтесь.

Распоряжение следователя запоздало или вовсе не могло быть исполнено. Фигура решительно надвигающегося на них человека не была особо массивной, но, кажется, заполнила коридор целиком. Проигнорировав следователя, словно его тут не было, человек подошел к Саше, взял ее за правое плечо, посмотрел ей в лицо.

— Мадемуазель Александра, эти люди обращались с вами грубо? Причинили вам вред? Заставляли вас что-то делать против вашей воли?

Растерявшись, Саша отрицательно качнула головой. Человек легким движением, словно в танце, переместил ее себе за спину. Вот только она, вроде бы, не позволяла ему себя вести…

— Я — комиссар Реньо, — визитер обратился к следователю. — Руководитель концерна «Улисс». Мне стало известно, что вы удерживаете родственницу нашего служащего. Ваш человек при мне сейчас телефонировал в Московское управление вашей службы и получил подтверждение. Я забираю мадемуазель Александру. Прямо сейчас. У вас три минуты на то, чтоб вернуть ее документы и личные вещи.

Саша изучала своего спасителя. Грузность его фигуры могла создать впечатление мягкости и некоторой даже неловкости — обманчивое, безусловно; двигался он легко и уверенно. Неровные пятна седины в черных волосах, безупречно сидящий костюм-тройка. Лицо рыхлое, глаза темные, как зрелые вишни, обрамлены густыми ресницами. Говорил по-русски он правильно, но с легким грассированием.

— Но, месье, эта женщина задержана по подозрению в соучастии в особо тяжком преступлении, — пытался возразить следователь. — Вопрос государственной безопасности.

— Полагаю, до вас отчего-то забыли довести, что служащие «Улисса» и их семьи не находятся в ведении ОГП. И прямой приказ вашего руководства для вас также не является аргументом. В таком случае я могу телефонировать самому Щербатову. Чем бы он ни был занят, ради моего звонка его от этого отвлекут. Надеюсь, личного распоряжения начальника ОГП окажется для вас достаточно?

— Раз вы так ставите вопрос, — смешался следователь. — Но вы понимаете, что срываете сейчас работу, ставшую итогом длительного расследования?

— А это, как говорят у вас в России, не моя… тревога? боль? Мадемуазель Александра, подскажите верную идиому, окажите любезность.

— Не моя печаль, — машинально подсказала Саша.

— Именно! Не моя печаль. Благодарю, мадемуазель. Я чрезвычайно ценю красоту и выразительность вашего прекрасного языка, но сам, к сожалению, не владею им в полной мере. А у вас, господин следователь, — Реньо глянул на часы, — осталась минута и сорок секунд на то, чтоб вернуть мадемуазель ее вещи. Обратите внимание, я даже не настаиваю на извинениях. Извинения вам предстоит приносить еще долго, но уже не нам.

Саше вернули документы и вещи. Реньо галантно подал ей пальто. Препятствий на пути к выходу им никто не чинил. Роскошный «Паккард» с поднятым верхом был небрежно припаркован прямо напротив главного входа в здание ОГП. Шофер выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу.

— Будь любезен немного обождать, Жан, — сказал Реньо. — Сперва пусть мадемуазель решит, куда хотела бы отправиться. Я рад нашему знакомству, Александра, — он пропустил отчество оттого, что плохо понимал русский этикет или вкладывал в это какой-то другой смысл? — Хоть и предпочел бы, чтоб оно произошло при иных обстоятельствах.

— Я благодарна вам за то, что вы выручили меня в тяжелую минуту, — сдержанно сказала Саша, пытаясь понять, чего ожидать от этого человека.

— О, право же, не стоит благодарности. Заботиться о своих людях — рутинная работа комиссара.

Это могло быть намеком на то, что он знает, кто она, а могло и не быть. Так называлась его должность, что тоже странно само по себе. Отчего руководитель частного концерна имеет статус комиссара, то есть представителя правительства? Впрочем, сама Саша и вовсе была комиссаром без правительства.

— Я готов отвезти вас в вашу квартиру на Литейном, мадемуазель. Одно ваше слово — и вы дома. Но, возможно, вы бы предпочли продолжить нашу беседу прямо сейчас, у меня? Понимаю, это дурной тон, предлагать такое даме, — Реньо смотрел Саше прямо в глаза. Она угадала в нем месмериста более сильного, чем она сама, и отвела взгляд. — Но разве вы не устали от этих игр, Александра? Вы серьезно рискуете ради вещей, которые, право же, того не стоят. Не лучше ли нам с вами поговорить… чисто? по-чистому?

— Поговорить начистоту, — подсказала Саша. Это прозвучало почти как согласие.

Взвизгнули тормоза. У здания ОГП затормозил автомобиль — таксомотор. Не дожидаясь полной остановки машины, Вершинин выскочил, бросился к Саше и заключил ее в объятья. Жест братский, хотя сам Вершинин, похоже, скорее был склонен придушить ее, а не обнимать.

— Дорогая сестра, как я рад, что с тобой все благополучно! Такой ужасный день! — сказал Вершинин с несообразным словам напором, словно пытался что-то сообщить ей через интонацию. Его пальцы сжали ее плечо так, что наверняка останутся синяки. — Мсье Реньо, я весьма вам благодарен за то, что вы уладили это досадное недоразумение. Теперь я забираю сестру домой. Садись в таксомотор, Александра.

— Ваши братские чувства чрезвычайно трогательны, господин Сирин, — медленно ответил Реньо. — Однако, право же, вам не стоило беспокоиться и приезжать сюда лично. В моем обществе вашей сестре ничего не угрожает.

— Тем не менее, — сказал Вершинин твердо, — она едет домой. Со мной. Сейчас.

Саша переводила взгляд с одного мужчины на другого. Оба они чуть подались вперед, согнули руки в локтях. Пальцы Вершинина наполовину сложились в кулаки. Ни дать ни взять хищники, готовые схлестнуться из-за добычи.

— Где наши манеры, — неожиданно улыбнулся Реньо. — Мы говорим о мадемуазель так, будто она сама не способна решить, куда желает отправиться и с кем. Прошу вас, Александра, сделайте свой выбор.

Саша колебалась пару секунд. Похоже, этот Реньо по-своему был не менее опасен для нее, чем ОГП. Причем если своих врагов из ОГП она понимала, знала их цели, методы и как может им противостоять, то француз был темной лошадкой. Тем важнее было услышать то, что он намерен ей сообщить. Но все же ее партнером в этом предприятии был Вершинин, и он ясно давал понять, что не хочет отпускать ее куда-то с Реньо.

— Я вам чрезвычайно благодарна, мсье комиссар, — мило улыбнулась Саша. — Но день выдался тяжелый. Я предпочла бы отправиться домой.

— О, в таком случае не смею настаивать, мадемуазель, — Реньо был сама любезность. — Искренне надеюсь, что вам не доведется пожалеть о принятом решении. Полагаю, наша следующая встреча может произойти при иных обстоятельствах. Как говорят у вас в народе: вчера не догонишь, а от завтра не уйдешь…

— Чего он хотел, этот француз? — накинулась Саша на Вершинина, едва дверь квартиры на Литейном закрылась за ними.

— Меньше знаешь — лучше спишь, — хмуро ответил Вершинин. — Тебя не это сейчас должно волновать, а то, во сколько тебе обойдется сегодняшнее происшествие. Ты чуть не запорола все дело. Размер штрафа обсудим завтра. Надеюсь, твои большевики наворовали достаточно, чтоб расплатиться за твою или чью-то там глупость.

— Чуть не запорола? — переспросила Саша. — У нас все-таки до сих пор есть дело?

— Будет золото — будут и поставки, — подтвердил Вершинин. — Но в другой раз вытаскивать тебя никто не станет, учти это. Иди уже к себе, глаза б мои на тебя не смотрели…

— Письма, в которых разные группы населения выражают благодарность и преданность Новому порядку, хороши, — говорил Щербатов министру печати. — Однако не слишком ли их стало много в последнее время? Есть в них что-то вымученное, и они несут на себе печать переходного периода. Как вы полагаете, возможно, пора осваивать новые формы агитационной работы?

— Будьте любезны, поясните свою мысль, — попросил министр печати.

Управление Охраны государственного порядка было теперь выведено из состава МВД и стало самостоятельным министерством. Все, разумеется, понимали, что в эти тревожные времена нет ничего важнее порядка. Даже среди бала Щербатов обсуждал с коллегами по кабинету министров насущные проблемы, они ценили его мнение по самым разным вопросам.

— Пришло время создавать образ стабильной и счастливой жизни при Новом порядке, — убежденно сказал Щербатов. — Нужны репортажи о процветающих крестьянских хозяйствах, образцовых заводах и фабриках, героических воинских подразделениях. Об артистах и об атлетах газеты пишут, однако не следует забывать и государственных служащих, предпринимателей, да даже учителей, врачей и домашних хозяек. Обязательно с иллюстрациями, лучше всего в цвете. Всякий приносит пользу обществу, занимая отведенное ему место — вот о чем должны ежедневно рассказывать газеты и журналы. Кстати, почему они до сих пор не сообщили, что область Войска Донского объявила об автономии?

— Но это же… как же… — растерялся министр. — Разве об этом можно вообще писать?

Новость действительно была из рук вон скверная. В семнадцатом году казаки восстановили выборность атаманов и после не спешили от нее отказываться. Напротив, их стремление восстановить стародавние традиции самоуправления усиливалось и вот привело наконец к провозглашению автономии и, по существу, открытому противостоянию. Военных действий ни одна сторона не развязывала, но все понимали, что это вопрос времени. Пока же одно то, что казаки более не участвуют в подавлении множащихся с каждым днем мятежей, уже было ударом. Чертовски не вовремя.

— Необходимо, — твердо ответил Щербатов. — Молчание было бы проявлением слабости. Надо только правильно осветить события. Древние казачьи традиции возрождаются… правительство ищет пути дипломатического урегулирования ситуации. Надеюсь, это будет во всех газетах завтра же. Потому что нет ничего хуже неподтвержденных слухов, когда они обрастают драматическими подробностями и вызывают панику. Вы ведь понимаете, что, например, здесь, — Щербатов обвел рукой залу Дворянского собрания, — нет никого, кто о событиях в Донской области не знал бы?

Гости бала дебютанток, впрочем, едва ли всерьез тревожились из-за казачьих волнений где-то в далекой провинции. Дебютантки в светлых платьях мило краснели, когда их приглашали на вальс или кадриль. Дамы поопытнее самозабвенно сплетничали, сбиваясь в кружки. Кавалеры наслаждались обществом дам, шампанским и обильно сервированными закусками. Вера переходила от одного кружка к другому, всюду оказываясь в центре внимания. Публика вовсю веселилась — за исключением тех, кто, как сам Щербатов, пришел сюда работать. Например, на правительственном совещании он не имел возможности поговорить с министром печати накоротке, отдавая ему распоряжения под видом дружеских рекомендаций.

Однако сперва следовало выполнить светские обязанности. Раскланяться, поздороваться, коротко побеседовать с десятками людей. Щербатов обошел зал, уделяя каждому из присутствующих ровно столько внимания, сколько требовало его положение в обществе.

На балах в Дворянском собрании принято было одеваться и танцевать на дореволюционный манер. На деле мода стремительно менялась, дамские платья укорачивались, на смену кадрилям и вальсам пришел фокстрот. Попытка сохранить обычаи и атмосферу сгинувшей империи все более смотрелась фальшивой театральной постановкой. Все ведь знали, на что в годы смуты приходилось идти этим изящным дамам и лощеным кавалерам ради куска хлеба.

Софи была единственной, с кем Щербатову хотелось бы провести побольше времени, но они лишь раскланялись. Их отношения, к сожалению, не подразумевали совместных выходов в свет. Он пригласил бы ее на вальс, но если б он танцевал с ней одной, пошли бы кривотолки. Это вот Михайлов не отходил ни на шаг от Веры, чем изрядно ее компрометировал. Становиться же кавалером для многих дам и девиц министр ОГП не имел ни времени, ни желания.

Щербатов подумывал уже иногда о том, что жениться ему все равно на ком-то нужно, а по его просьбе Церковь быстро оформила бы для Софи развод. Но, к сожалению, Софи была не так уж юна и рождение младшего сына далось ей тяжело; а цель брака — обзаведение наследниками.

Щербатов взял бокал шампанского и уже обратился было к министру иностранных дел, чтоб уточнить некоторые моменты, связанные с французскими концессиями. Как и предрекал Михайлов, сохранить майкопскую нефть не было никакой возможности. Щербатов надеялся, что эта первая уступка станет и последней, но теперь вовсю шел торг уже за железную руду в Кривом Роге. Однако начать беседу он не успел: его внимание привлекло необычное движение в зале. Кто-то шел к нему напрямик, рассекая веселящуюся толпу, будто фрегат — морские волны.

Женщина в глухом траурном платье, решительно неуместном посреди праздника. Анна Алмазова.

Щербатов нахмурился. С Алмазовым получилось чудовищно некрасиво. В подавлении Тамбовского мятежа генерал делал ставку на сводный отряд войскового старшины Топилина. Но восстание ширилось, народный бунт обрел черты грамотно спланированной военной кампании. Казаки сперва не справились с ситуацией, грабежами и насилием только подливали масла в огонь, а после попросту прекратили военные действия. Поставки тамбовского хлеба оказались сорваны. Это поставило крест на карьере Алмазова. После отставки с поста министра внутренних дел ему предложили должность генерал-губернатора Одессы. Южное направление было выбрано специально, чтоб назначение как можно меньше напоминало ссылку. Превосходный морской климат… жить да жить. Руководство своей партией ему следовало передать одному из людей Михайлова, который сумел бы вписать ее в новые парламентские реалии — проще говоря, сделать управляемой.

Однако Алмазов оказался слишком упрям, чтоб согласиться на эти условия. И надо же ему было вывести против ОГП своих татар, поклявшихся ему в верности на Коране. В результате короткой, но яростной перестрелки в центре Москвы два десятка сотрудников ОГП погибли или получили ранения, это не считая пары случайных прохожих. Сам генерал погиб в бою. А вот о его супруге все позабыли. Надо бы в подобных случаях ссылать родственников подальше на север, запоздало подумал Щербатов. Во избежание таких вот ситуаций. Потому что теперь-то что делать? Приказать охране скрутить и вывести даму, которая пока ничего преступного не совершила? Как-то это… неуместно. Бал все-таки.

Анна Алмазова шла медленно, впечатывая в паркет каждый шаг. Она правильно выбрала момент — в танцевальной программе начался антракт, оркестр разошелся на перерыв. Всеобщее внимание оказалось приковано к ней. Многие отвели глаза и демонстративно вернулись к своим светским беседам, подчеркивая, что не желают иметь с этой историей ничего общего; однако нет-нет да и косились на чужеродное средь бала черное пятно, да и говорить стали тише, чтоб не пропустить ни слова.

У Щербатова мелькнула мысль отойти в курительную комнату, но это было бы слишком откровенным бегством. Пришлось дождаться, пока Анна дошла до него.

— Мой муж считал вас соратником и другом, — сказала госпожа Алмазова вроде бы негромко, но ее голос достигал всех углов просторного зала. — Более того, единомышленником. Ему вы обязаны своей головокружительной карьерой. И не в том беда, что вы предали его ради своих амбиций. Во все времена политики так поступали. Много хуже, что вы предали идею, которую сами же и создали. Вместо того чтоб превратить Россию в великую страну, вы продаете ее по кускам иностранным державам. Вы ведь не остановитесь на…

Щербатов ощутил легкое движение у себя за плечом. Шуршание шелка, запах ландыша. Вера. Она посмотрела Алмазовой прямо в глаза, и та осеклась.

— Вы чрезвычайно взволнованы, Анна Николаевна, — сказала Вера вроде бы мягко, но веско. — На вас так много всего обрушилось. Вы устали. Вам надо отдохнуть. Незамедлительно.

Взгляд госпожи Алмазовой застыл, рука дернулась к горлу. Женщина качнулась и потеряла равновесие. Хорошо, кто-то из стоящих за ее спиной мужчин успел подхватить ее.

Оркестр вернулся с перерыва чуть раньше, чем это было запланировано и, почти не сбиваясь, заиграл «Дунайские волны».

— Ничего особенного, — улыбнулась Вера. — Даме стало дурно. На балах такое случается.

— Как ты, дорогая моя? — спросил Щербатов. Он видел, что Вера побледнела, и знал, какой ценой даются ей подобного рода опыты.

— Превосходно. Возвращайся к своим делам, не беспокойся обо мне.

— Нет уж. Мы едем домой, прямо сейчас. Не спорь, прошу тебя. Мне все равно сегодня уже не до светских развлечений. Идем.

По тому, как тяжело Вера, обычно такая грациозная, оперлась на его руку, Щербатов понял, что не ошибся насчет ее состояния. Не тратя времени, чтоб откланяться, он повел сестру к выходу из бального зала. Заметил в толпе Софи, и что-то кольнуло его. Что в ее лице — недоумение, растерянность, страх? Некогда. Его первый долг — позаботиться о сестре.

Дома Вера сразу поднялась к себе и сказала, что ужинать не станет, тотчас ляжет спать. Щербатов рассеянно прошелся по комнатам первого этажа. Оказывается, Вера купила панно и две китайские вазы, превосходно дополняющие интерьер, а он и не заметил. Время было еще раннее — бал дебютанток начинался днем. Щербатов понял, что это первый его свободный вечер за последние месяцы. Следовало бы отдохнуть, но он отчего-то не находил себе места. Министр ОГП не привык бывать дома один так рано; чаще всего он допоздна задерживался на службе. Светские мероприятия, визиты и прием гостей, посещение театра или церкви — все это тоже было работой. Отдыхал он разве что с Софи, однако на сегодня они о встрече не договаривались, она теперь на балу.

Наедине с собой Щербатов не оставался уже давно. Он решил почитать — времени на чтение у него постоянно не хватало. Открыл «Государя» Макиавелли, попытался найти место, на котором остановился. Кажется, здесь…

«Люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно бывает при завоевании».

Сосредоточиться на чтении не получалось. Может быть, выпить коньяку, чтоб расслабиться? Нет, пожалуй, пить в одиночестве — плохая идея. Щербатов немало знавал людей, для которых это становилось началом конца. Лучше уж вернуться на службу, хоть время и неурочное. Щербатов позвонил и распорядился вызвать машину. Автомобилизмом он, в отличие от Веры, не увлекался и автомобиля своего не держал, служебные машины его вполне устраивали.

Кабинет Щербатова был выложен дубовым паркетом. Кессоны под потолком гармонировали с его орнаментом. Как когда-то и предрекала Вера, из окон открывался вид на Храм Христа Спасителя. Сейчас его громада таяла в серых московских сумерках. Знатоком архитектуры Щербатов себя не считал, и все же это строение раздражало его своей несоразмерностью. Старым церквям, даже самым скромным, присуща гармония, которой этот помпезный собор лишен начисто. Но главное ведомство страны должно быть расположено рядом с главным храмом страны.

В корзине для входящих писем — очередное коммерческое предложение концерна «Улисс» о новых концессиях. Под этим незамысловатым прикрытием правительство Франции пыталось наложить руку на природные богатства России. Реньо всеми правдами и неправдами выгрызал новые концессии и расширение уже выданных. Даже брать этот документ в руки было противно, но Щербатов заставил себя.

Майкопскую нефть французам пришлось отдать еще в сентябре — иначе не было возможности избежать санкций за невыплату внешнего долга. Теперь Реньо пытался присвоить криворожскую железную руду. Едва ли ее удастся сохранить — ведь поставки хлеба из черноземных губерний оказались сорваны. Но в этом письме появилось кое-что новое: проект концессионного предприятия на угольных шахтах Донбасса. Нет уж, подумал Щербатов, Донбасс мы этой сволочи не отдадим…

Просмотрев последние сводки, Щербатов прикрыл глаза. Все, что он пытался создать, разваливалось у него в руках. Казаки, братья по оружию, нанесли удар в спину. Уличные бои в Иваново-Вознесенске, стачки в Ижевске и в Барнауле, выступления матросов в Кронштадте, волнения на западных окраинах, мятеж в концентрационном лагере под Тверью, антиправительственный заговор в Николаевском артиллерийском училище… И в центре всего — Тамбовщина.

Своих секретарей и делопроизводителей Щербатов сам в середине дня отпустил — бедолаги, вынужденные работать с ним вместе, сутками не видели своих родных. Однако заказанные сводки по положению в Тамбовской губернии были подготовлены и аккуратно сложены на его столе. Эту историю в газетах называли разгулом бандитизма, но в ОГП все понимали, что речь идет о народном восстании. Хуже того, о восстании, которое все менее напоминало стихийный бунт и все более — действия организованной, дисциплинированной, управляемой из единого центра армии. Летом в Тамбовской губернии более или менее хаотично действовали разного рода банды. Теперь же шла планомерная кампания по захвату и удержанию ключевых транспортных узлов и стратегически важных точек, имеющая, по всей видимости, целью взятие самого Тамбова.

Щербатов знал, чья это работа; этот стиль ведения военных действий был ему знаком. Но все равно придвинул к себе стопку досье и открыл сперва то, которое никаких личных чувств у него не вызывало.

Александр Антонов. Фотография смотрится как иллюстрация к труду Ломброзо о прирожденных преступниках. Лицо озлобленное, упрямое, с резкими крупными чертами. Полжизни провел на каторге, где постоянно получал взыскания за нарушение распорядка и свирепость. Кажется, бунт был свойством его натуры, ему даже было все равно, против чего восставать, против Советов или Нового порядка. Тем не менее он завоевал немалый авторитет не только у анархистов и левых эсеров, но и у далекого от политики сельского населения Тамбова.

Щербатов глянул в последнюю графу досье — сведения о родственниках. Женат, но жена постоянно находится при его штабе; как средство давления ее использовать не получится.

Антонова нужно арестовать, судить и казнить. С петлей на шее он будет неплохо смотреться на газетных иллюстрациях — воплощение зла и хаоса, от которого Новый порядок защищает население суровыми, но необходимыми мерами. Щербатов поставил резолюцию на досье: «Взять живым».

Второе досье — Александра Гинзбург. Фотография старая, пятнадцатого года. Юная Саша смотрит в объектив с веселым любопытством. Девушка с фотографии никого еще не убивала, но ее нет больше.

Комиссар Объединенной народной армии… комиссар от чего, скажите на милость? Обеспечивает связь с большевистским подпольем. Пользуется авторитетом среди солдат РККА и разного рода беженцев, стекающихся в губернию. Агентурные данные отрывочные, много бывает в разъездах, перемещения отследить не удается. И куда это она ездит? Ищут ее повсюду, но ее трудно опознать по старой фотографии…

Живет с начальником штаба пятьдесят первого полка. Оказывается, эта пылкая революционерка питает слабость к офицерам императорской армии, пусть даже и бывшим… Щербатов укорил себя за неуместные мысли. Имеет значение тут то, что семья не может быть средством давления, как и в случае с Антоновым.

Сашу было бы проще живой не брать. Казнь женщины плохо скажется на реноме Нового порядка. Да и если учесть их историю… ни к чему это. Саша больше не вызывала в нем ни нежности, ни желания ее спасти. Она была врагом — равной. Этого она хотела и это получила. Но проблема уже в другом. Вера говорила, что Саша нужна ей для ее работы. Прямо отказать сестре Щербатов не мог, однако подозревал, что общение с Сашей может оказаться опасно для Веры. Саша умела каким-то образом воздействовать на людей, и Вера, сама обладавшая подобными талантами, была к ним в то же время уязвима.

Щербатов взял с подставки вечное перо, занес его над досье и задумался. Если он сейчас поставит резолюцию «устранить оперативно», Вера никогда об этом не узнает. Он мог бы солгать ей ради ее же блага. После он скажет, что артиллерийский снаряд или кавалерийская атака не разбирают, кто числился в каком списке.

Только вот это означало солгать самому близкому человеку. Единственному, кому он может доверять. Вздохнув, Щербатов обмакнул перо в чернильницу и написал поперек Сашиного досье: «Взять живой». Слово «живой» подчеркнул дважды, на втором росчерке чуть поцарапав бумагу. Вера получит то, что она хочет.

Третье досье Щербатову тяжело было брать в руки. Навалилась усталость. Почему бы не поехать домой? Он ведь вовсе не планировал сегодня работать. Но завтра и в любой другой день ничуть не легче будет сделать то, что сделать необходимо.

Странно было читать о военной карьере Князева в досье — ведь почти вся она разворачивалась у Щербатова на глазах. Они два года сражались на Великой войне бок о бок. Эти подвиги, ранения, награды, производства в следующий чин — все их Щербатов помнил не хуже, чем свои собственные. Однако теперь изучал их внимательно, только бы еще на пару минут оттянуть чтение последней графы досье.

Семья.

Князев не видел своих детей несколько лет, но это не мешало ему быть сумасшедшим отцом. О жене он вспоминал только в связи с детьми, совсем по ней не тосковал и до женского пола был охоч. А вот о детях своих мог говорить часами. Каждое письмо от них было для него праздником. Сам он писал им раз в неделю, причем наособицу каждому из троих, даже младшей, не умеющей читать. Когда второй сын заболел корью, Князев поднял среди ночи полгоспиталя, чтоб ему рассказали, насколько опасна эта болезнь и какие существуют от нее лекарства. Расспрашивал Щербатова, какие книги будут интересны детям — в детстве самого Князева книг не было. Каждую копейку жалованья берег и отправлял в Кострому. Даже став офицером, курил махорку и пил только самый дешевый самогон — лишь бы его дети ели досыта.

В досье значился адрес в Костроме, по которому жила семья Князева, а вот имен детей не было, только «3 дет.». Щербатов взял перо и, тщательно выводя каждую букву, вписал: «Иван — 11 лет, Федор — 8 лет, Анастасия — 6 лет». Поставил резолюцию: «Разыскать, доставить в Московское отделение ОГП». Не дожидаясь, пока высохнут чернила, вызвал дежурного секретаря и велел принять приказы к исполнению.

Если предводителей восстания едва ли удастся взять до разгрома самого восстания, то с семьей Князева все должно выйти довольно просто. Куда уж проще…

Щербатов облокотился на стол, опустил голову на руки. Хорошо, что в кабинете не было зеркала. Не хотелось бы ему видеть сейчас свое лицо.

Это все необходимые, неизбежные меры. Восстание растет и ширится, на Тамбовщину стекаются недовольные со всей европейской части страны. Теперь, когда и казаки вышли из подчинения, ситуация стала смертельно опасной. Чтоб обезглавить восстание, пока оно не переросло в новый виток гражданской войны, хороши все средства.

Пора было ехать домой, но Щербатов знал, что заснуть не сможет. Глянул на часы: половина одиннадцатого. Поздно, конечно. Но Софи поймет. Она всегда его понимала.

Взял телефонную трубку, запросил соединение с домашним номером Софи. Дождался, пока горничная подзовет ее к телефону.

— Да, Андрей, я слушаю тебя, — сказала наконец Софи.

— Прости, что так поздно и неожиданно… Я понимаю, ты, должно быть, на балу устала. Но я бы хотел повидать тебя сегодня, сейчас. Мне… чрезвычайно нужно.

— Сегодня?

— Да. Я прошу тебя, позволь мне приехать к тебе.

Софи ответила после небольшой, заполненной тихим треском на линии паузы.

— Да, да, разумеется… Приезжай. Я буду ждать.

Что-то странное померещилось ему в ее интонациях, но, возможно, телефонный аппарат плохо передавал звук.

Сев в автомобиль и назвав шоферу адрес, Щербатов вспомнил, что в последнее время Софи не телефонировала ему и первой не предлагала встречи. Надо бы чем-то ее порадовать… он попросит Веру выбрать подарок. Сейчас одно имело значение: он сможет ненадолго забыть о тягостных служебных делах.

Саша вернулась из Петрограда неделю назад. После вмешательства комиссара Реньо ОГП будто бы не имела больше вопросов к мещанке Сириной, даже слежку не установила. И все же встречаться с Тарновским лично Саша поостереглась, связалась с ним через газетные объявления. Несколько дней напряженного ожидания — и ответ был получен, отгрузка золота продолжилась по прежним каналам. По всей видимости, не все в петроградском подполье замыкалось на Донченко.

Объемы поставок росли. Неожиданно стало расти и качество: все больше прибывало совсем нового снаряжения иностранного производства. Но всего было мало, все поступало слишком поздно. А новобранцы прибывали каждый день. Вот и теперь, когда она приехала в Дельную Дуброву инспектировать госпиталь, ее ждал посланец из Иваново-Вознесенска.

— Так что же это, я первый из наших до вас добрался, товарищ комиссар? — спросил посланец, пожилой, но крепкий еще рабочий.

— Выходит, так, — ответила Саша, спешиваясь. Один из сопровождавших ее солдат взял Робеспьера под уздцы и увел. Саша знала, что животное расседлают, напоят и зададут ему корм. Комиссару армии можно было не беспокоиться о бытовых мелочах.

— Двоих передо мной посылали. Не доехали, видать… жаль, хорошие были товарищи. Но теперь без документов никуда, всюду ловят, и для рабочих свободы перемещения нет. Я по паспорту свояка покойного доехал, он приказчиком служил в магазине.

— Давай переговорим, сядем только, в ногах правды нет. Где тут посидеть можно? — обратилась Саша к другому своему солдату.

Солдат отвел их к грубо сколоченным скамейкам под развесистой ивой. На них расположились выздоравливающие раненые — выходили, видать, подышать воздухом. Саша глазами указала им на здание — они встали и пошли туда, опираясь на костыли и друг на друга.

Саша достала папиросы, протянула открытую пачку гостю, закурила сама.

— Ну, рассказывай, что там у вас. Допек вас Новый порядок совсем?

— Поперек горла встал! Хоть и то сказать, не сразу. По первости-то многих все устраивало. Знай себе норму у станка выполняй и по воскресеньям в церкву ходи. Жалованье небольшое, но голодать все же не доводилось, слава Богу, — рабочий опасливо глянул на Сашу, но она только улыбнулась ободряюще. — Школы даже новые пооткрывали для рабочих детей — правда, начальные только. Половина уроков — Закон Божий, ну грамота и счет еще. Но обещали же, что которые дети успехи в начальном обучении покажут, тех в гимназии примут, причем за казенный счет. Воспрял народ. Для рабочего ж человека главное — детей выучить да в люди вывести, чтоб не такая беспросветная жизнь у них была, как у нас. Ради деток, их будущего много стерпеть можно. При старом-то порядке пойди накопи еще те полсотни рублей на гимназию. Выбирать приходилось, кого из детей учить, и хотя бы одного снарядить не всякая семья сдюживала.

— И что же вышло на самом деле?

— Да… то и вышло, — рабочий проглотил уже почти было вырвавшееся крепкое словцо. — В начале сентября оказалось, что лучшие в классах энтих сплошь дети мастеров да начальничков. А дети работяг так и будут у станков стоять, как их отцы, да тумаки от мастеров сносить. Кто в голос возмущаться пытался, тех под плеть. А мы ж рабочие, у нас это, как его бишь, человеческое достоинство. Но все терпели худо-бедно, пока работа была. А там…

— Работы сделалось меньше? Почему?

— Да ясно, почему. Станки ломаться стали. И то сказать, не вчера это началось. Уже в Большую войну станков новых мало поступало, а старые изнашивались. В Гражданскую и того пуще, но мы их латали как могли. На наш же, на народный фронт горбатились, не на буржуя-хозяина. А там Новый порядок-то пришел, а оборудования нового как не было, так и нет. Сокращения начались. Слух пошел, что Куваевскую мануфактуру и вовсе закроют, а она пятую часть города кормила. Народ с фронтов стал подтягиваться, и кто выйти смог из лагерей энтих, — рабочий сплюнул на землю. — Ну и с села к нам поперли, где голодно совсем. Так вот людей больше стало, а станков меньше. Куда податься нашему брату? В деревню, где и так за землю сосед на соседа войной идет? То-то родня обрадуется лишним ртам, когда сами недоедали, лишь бы кого из семьи в город на работу снарядить.

— И что же, людей на улицу выкидывали, вот так просто?

— Чего не было, того не было, товарищ комиссар. Новый порядок же. Каждому, значицца, отведено его место… Сулили, что никто не останется без работы и жалованья. Стали агитировать отправляться на новые французские скважины в Майкоп, нефть качать да нефтепровод строить. По первости-то добром звали. Фотографии в газетах печатали. Оборудование, мол, новое, заграничное. Бараки просторные, с электричеством, каждой семье по комнате, не придется тряпками друг от друга отгораживаться. Школы, больницы. Живи — не хочу… Ну многие и поехали, благо голому собраться — только подпоясаться.

— Выяснилось, наврали вам все?

— Да не так чтоб все, — рабочий почесал в затылке. — Товарищи обещали писать, что там как. Но письма с жалобами почта не пропускала. А от тех, что все же приходили, за версту брехней веяло. Слухи разные пошли: мол, в черном теле французы держат нашего брата. Но потом вернулся товарищ один, мать похоронить отпустили, и рассказал. Все похуже, конечно, чем было обещано. Бараки поплоше, электричество это их хваленое только в один протянули, и то работало раз в неделю. Нефтью воняет повсюду. Жалованье хоть и приличное, а половина на штрафы уходит — оборудование незнакомое, а мастеров этих пойми еще, по-русски едва два слова связать могут. Мастера все из французов али немцев; хоть ты тут до глубокой старости горбаться, хоть сотню доносов напиши — а расти некуда и тебе, и детям твоим. Про гимназии уже и не заикался никто, хорошие школы только для иностранцев. Нашим детям три класса оттрубить, молитвы выучить — и на скважину, нефтью дышать. Кто тут мастером был, квалификацию имел — там это никому в зачет не идет, технология другая. Все стали чернорабочие. А главное — никакого уважения к нашему человеку. Мы и тут этим не избалованы, но все ж все русские люди, свои, как-никак. А там раз француз говорит одному рабочему: мой пес, мол, поумней да почище тебя, ванька. Ну, тот не выдержал, врезал за такие слова-то. Вздернули его на другой день, даже с семьей не дали проститься. А мы же люди, товарищ комиссар. Мы не можем уже, чтоб с нами как со скотом. Тем паче чужие, иностранцы.

Саша сочувственно кивнула. Протянула рабочему папиросу и закурила сама. Табак теперь поставлялся на Тамбовщину вместе с патронами и медикаментами. Белоусову не нравилось, что драгоценное место в ящиках тратится таким образом. Он спорил, возражал. Говорил даже, что слышал от какого-то врача, будто курение вредно для здоровья. Но заядлая курильщица Саша знала, как важно оставить людям, живущим и воюющим в нечеловеческих условиях, хоть какую-то радость.

— Мы же уже раскатали губу, что есть будущее, — продолжал рабочий. — Не у нас, так у детей наших. А тут… ну, разговоры и пошли по городу, будто русских людей иностранцам в холопы продают. Слухи, с ними ж как… Выпустишь с воробушка, а вырастет с коровушку. Кто уже почти собрался на запад, те передумали. Возмущения начались. Тогда тех, кто громче других орал, уже силком солдаты в вагоны грузить стали. Кто упирался, тех прикладами били, несколько человек так и до смерти. Пошли стачки, потом и вооруженное восстание. Большевики-то оружие в тайных схронах держали все это время. Четыре дня город наш был. Потом прибыли казаки… Кого не порубили на месте, тех потом перевешали. Зачинщиков, кто пошел за ними, кто просто под горячую руку попал — не особо разбирались. Кого не порешили, тех под плеть и церковное покаяние. Два лагеря уже в городе… конт… концев…

— Концентрационных, — подсказала Саша.

— Да, так. Но их разгружают быстро, в вагоны сажают и на запад везут. Слухи ходят, нефтепровод копать — на каторгу, почитай. Но как теперь узнаешь.

— А в Иваново-то что, заново заводы открыли?

— А открывать уж и нечего было, почитай. Сгорели мануфактуры, благо октябрь сухой выдался. Которые случайно, но больше наши сами пожгли, чтоб, значит, врагу не доставались. Самые крупные аж взрывали. Куваевская знаете как громыхала, весь город трясся.

— Взрывали? — Саша нахмурилась. — Откуда взялась взрывчатка в таких количествах?

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил рабочий. — Взялась, вестимо, откуда-то. Была, может, припрятана у кого. С войны много всего лежит, в каждом втором дворе, небось, по пулемету прикопано. Всю жизнь мы у этих станков простояли и сами же истребили их. Потому как враг нам теперь Новый порядок. Два десятка заводов было в городе, шесть осталось, и те повреждены сильно. Но главное, и там уже работать наш брат отказывается. Из-под палки гоняют на заводы теперь.

— А уйти успел кто?

— Да куда уйдешь-то. Ну есть один схрон под городом, в…

— Не говори мне название, — торопливо перебила его Саша. Она всегда помнила, что при ее рисках ей лучше бы лишнего не знать. Хотя все равно знала слишком много. — И сколько вас там, не говори. Завтра сведу тебя с человеком, который устроит, чтоб ваших сюда перебросили, к нам. Иди пока, отдохни, поешь. Только особо не болтай, а то так и под монастырь своих ребят подвести можно. Паренек мой проводит тебя.

Саша крепко пожала рабочему руку. Его мозоли оставили белые полосы, почти царапины на ее ладони.

Приехала она инспектировать полевой госпиталь. Его разместили в просторном двухэтажном доме самого богатого человека в уезде — крестьянина-лесопромышленника. Здесь было около двадцати помещений, включая хозяйственные службы. Правда, покрытая расписными изразцами печь отапливала лишь четыре из них. Саша вошла в просторные, предназначенные для телег и саней сени и увидела людей, что-то собирающих из старого кирпича.

— Что строите? — спросила Саша.

— Дак это, печку ставим, товарищ комиссар, — ответил один из работавших. — Печник я, значицца. Товарищ Белоусов распорядился. Здесь отстроим, потом в летней части дома везде. А там и в другие дома пойдем. Чтоб побольше народу разместить, как холода начнутся. Топить по-черному придется, но я свое дело крепко знаю, не угорим.

— А кирпич откуда?

— А из деревень свозим, где казаки побывали. Дома-то горят, а печи стоят, что им сделается.

Саша чуть улыбнулась. Белоусов всегда готовил сани летом, а телегу зимой. Мало в чем она была уверена в эти дни, но одно знала точно: начальник штаба прикроет им спину там, где это только возможно. Непросто будет такой массе людей пережить зиму в разоренном краю. Но что возможно, то делается для этого.

Сашу встретила давняя знакомая, старшая сестра милосердия пятьдесят первого полка. Прежний полковой врач, который ампутировал руку Князеву, был убит, и теперь госпиталем заведовала эта крепко сбитая тридцатилетняя женщина. Звали ее Зоя, и образование ее ограничивалось двухмесячными курсами медсестер военного времени. После гибели на фронте мужа-рабочего она подалась в сестры милосердия не из патриотических побуждений, а чтоб прокормить детей. Дело свое Зойка знала и вверенный ей госпиталь содержала в порядке — насколько это в их обстоятельствах было возможно.

Раненые и больные лежали кто на лавках, кто на лежаках, а кто просто на полу. Но даже и в этой тесноте не было места хаосу. Над изголовьем каждого пациента была закреплена табличка с его именем и фамилией, записанными четким аккуратным почерком. Не все они были в сознании, а найти больного может понадобиться очень быстро. Дух стол тяжелый, пахло нечистотами, гноем и прелой соломой, хотя пока погода позволяла держать окна нараспашку. Только в операционной, оборудованной в бывшей хозяйской спальне, царила чистота. Доктор Громеко обсуждал что-то с фельдшером, старательно замывавшим кровавые пятна на полу. Глаза на Сашу врач поднял, но здороваться не стал. Она сочла за лучшее без необходимости ему не навязываться.

Прежний хозяин держал в доме небольшую лавку, где сбывал односельчанам мануфактуру, соль, водку и всякие мелочи вроде орехов и лент для девичьих кос. Теперь там расположился госпитальный склад. Помещения лавки, увы, хватило под эти цели с избытком, и то половина полок пустовала.

— А лесопромышленник не возражал, когда его дом заняли под госпиталь? — поинтересовалась Саша.

— Ой, он ни против чего уже не возражал, — ответила Зоя. — Но это еще до нас все случилось. Ему тут многие соседи крепко задолжали, а в революционные времена такое быстро и скверно заканчивается, сама понимаешь. Семью, однако, не тронули и даже не выгнали. Живут себе в каморке под лестницей. По первости нос воротили, а теперь судна выносят за кусок хлеба. Голод — не тетка.

— А что новый хирург, Громеко этот? Как работает?

— Золото, а не доктор. Многих с того света, почитай, вытащил. Про стерильность всем толкует, в ранах и болезнях всяких разбирается.

— А бывает, что после его операций кто-то умирает?

— Случается… Но я ж четыре года по госпиталям, Александра Иосифовна. Если б он нарочно кого-то в гроб вгонял, уж поверь, я бы заметила. Никто не Господь Бог. Но это лучший хирург из всех, что у нас были за все время.

— Хорошо… а говорит чего в свободное от работы время?

— Много ли его у нас, того времени… Да навроде ничего особенного. Стихи сестрам читал давеча: метель, свечи, ангелы какие-то. Вроде и не про любовь, а все ж про нее. Многие слезу пускали, пока слушали. Но ничего политического, если ты об том.

— А бабы из хлыстов что? Помогают вам? Есть польза от них?

— А то, — ответила Зоя с ноткой сомнения в голосе. — Одна-другая всегда тут. Никакой работой не брезгуют и мази свои несут нам. Хотя не нравятся они мне… Богомольные навроде, а не Господу Богу они молятся.

— Кому ж тогда?

— Да кто их разберет… Сударыню Мать все поминают, а ведь это не Богородица, — сестра понизила голос. — Это… Мать Сыра Земля, вроде того.

— Это ж языческое что-то, от древних времен, — изумилась Саша. — Неужто этих… богов… эти силы до сих пор кто-то почитает?

— Городская ты, Александра Иосифовна, да из жидов еще, прости Господи. Где тебе понять, как душа у русского человека устроена. Никто этих идолов не почитает и уж тем паче им не молится. Все, конечно, православные, это как водится, а ежели в Красной армии, так марксисты-атеисты, тут уж как сподручнее. От сердца многие, ты не думай. Но русский человек завсегда помнит Мать Сыру Землю. Ты ее топчешь, она тебя кормит, а после ты в нее ляжешь. Кто дерзает напрямую к ней обращаться, тем Бог судья. А пользы-то много от хлыстовок. Средства их… ненаучные конечно, отсталые. Но нам тут харчами перебирать не приходится. Примочки из отваров трав хуже, чем из марганцовки, но что поделать, марганцовка вышла у нас вся. Кстати, о том, что у нас вышло…

Зоя наконец заговорила про то, что по-настоящему ее волновало. Глаза ее заблестели, речь ускорилась:

— У нас все, считай, вышло, товарищ комиссар! Единственное, чего в достатке — это чистая вода, колодцы есть. Но что до прочего… Перевязочный материал на исходе. С эфиром и хлороформом беда, о морфии не вспоминаю даже. Новокаина нет совсем. Хлорной извести и соды дай Бог на неделю хватит, а то и меньше.

— Погоди, — сказал Саша, чуть побледнев. — Это ж все было в поставках. Неужто не дошло до вас… мне докладывали…

— Приходили твои поставки, — признала сестра. — Но это ж слезы, по нашим-то нуждам. Первой на четыре дня едва хватило, вторую с трудом на две недели растянули. Люди умирают от отсутствия простейших средств, Александра Иосифовна. Смерть до чего нужны любые антисептики, самогон хотя бы.

— О, самогон пришлю, — обрадовалась Саша. Ей давно осточертело пьянство в штабе.

— Пища никуда не годится, — продолжала Зоя. — Раненым нужны крупы хорошие для мягких каш, молоко, сахар. Про мясо не говорю даже. Соли и той нехватка. Ни белья постельного, ни одеял. Мыло экономим как можем, а все равно дней через десять выйдет. И щелоком бы обошлись, как бабки наши, так ведь и его нет.

Саша вздохнула. Всюду, ото всех она слышала одно и то же. Всего нехватка. Все прибывает в недостаточном объеме и слишком поздно. Поставки? Да издевательство одно. Всего нужно больше, больше, больше…

Саму-то Сашу в глубине души беспокоило обратное. Поставки давно уже превысили стоимость уплаченного за них золота, а значит, за них начислялся долг. Вершинин — последний на свете человек, которого можно было бы заподозрить в альтруизме. Чем-то придется расплачиваться с ним, как?

Но прирастающей с каждым днем армии этого было не объяснить.

— Я знаю все, знаю, — Саша сказала старшей сестре то же, что говорила всегда. — Спасибо тебе и всем, кто продолжает работать в нечеловеческих условиях. Что только будет в моих силах, я для вас сделаю. Ты знаешь, Зойка, наших раненых я никогда не бросала, никогда. И теперь не брошу. Просто не так все сразу возможно…

— Ну будет, комиссар, — Зоя смягчилась. — Не первый год на фронте, привыкли обходиться малым. Кого сможем, тех будем спасать, хоть бы последнюю юбку довелось на бинты порвать. Не хотелось бы, конечно, чтоб до такого дошло. Ладно, не кручинься. Я ж понимаю, сколько всего на тебе. Вот, припасла для тебя что обыкновенно, возьми.

Зоя заговорщически улыбнулась и достала с нижней полки аккуратный газетный сверток. Хотя такие предметы женщины старались обозначать экивоками даже в беседах между собой, Саша знала, что в нем.

Многое беспокоило ее перед отправкой на фронт, и вопрос ежемесячных женских кровотечений — не в последнюю очередь. Как-то она сможет здесь стирать тряпки и сушить их не на виду у всех? В общежитии ЧК у нее хотя бы была своя комната, где можно было проделывать все это незаметно.

Но после разговора по душам с первой встреченной сестрой милосердия выяснилось, что эта проблема, в отличие от многих других, в армии решалась проще, чем в гражданской жизни. В военные госпитали поставляли перевязочные материалы на основе древесной целлюлозы. Это новое сырье было гораздо дешевле хлопка и при этом лучше впитывало кровь. Медсестры использовали часть его для личных надобностей. Нехорошо, конечно, присваивать предназначенное для раненых. Но ведь быть женщиной означает с юности и до старости носить в себе рану.

— О, спасибо! Но мне теперь не нужно. Оставь себе. В городе… — Саша осеклась. Даже тем, кому доверяла полностью, она не говорила без крайней нужды, что ездит время от времени в Петроград. У ОГП уже были причины разыскивать ее, но по крайней мере не там. — Мне привозят эти вещи из города. Теперь их стали продавать в аптеках.

— Как — в аптеках? Это что же, надо входить и прямо говорить, что тебе нужно? Кто ж на такое решится? А вдруг услышат другие посетители? Да и аптекари — мужчины обыкновенно. Стыдоба!

— А есть секретное слово, — Саша улыбнулась. Этим тайным знанием поделилась с ней какая-то барышня в очереди в парикмахерский салон. — Пароль практически, как у подпольщиков. Заходишь в аптеку и говоришь: мне нужен котекс. Вот так просто! Аптекари, может, и не знают, что там в упаковке. Думают, салфетки обычные. Принесу тебе несколько штук, коль любопытно. Но это такая же целлюлоза, как и у нас. Говорят, какие-то храбрые британские медсестры написали производителю, что использовали целлюлозу и для женских нужд тоже. Представляешь, вот так в письме написать и по почте отправить? Ну, капиталисты быстро скумекали, что нажиться можно и на том, о чем никто вслух говорить не станет. Ладно, пойду я, пора, вечереет уже, а дел невпроворот. Просьбы твои все запомнила, нужду вашу понимаю, буду работать над этим. Вот только сперва к Гланьке Кузнецовой зайду. Где найти ее?

Зоя прислушалась.

— Да во дворе, под ивой. Слышишь, выступает она там. Эх, бедовая девка…

Бедовая девка Гланька действительно выступала перед ранеными, кто уже мог выходить во двор. Она читала им стихи пролетарского поэта Демьяна Бедного — обращение белого генерала к русскому народу.

Аглая лихо пародировала немецкий акцент и коверкала речь, слушатели смеялись, некоторые до слез. Саша зааплодировала вместе со всеми. После кивком пригласила Аглаю отойти. Ради своих личных дел прогонять раненых с удобной скамейки она не стала.

— Отличные стихи, подходящие, — сказала Саша. — Хорошо, не Маяковский. «Стальной изливаются леевой» — сложновато для наших ребят.

— Это сложно для них потому, что ты плохо выполняешь свою работу, комиссар, — ответила Аглая. — Ты должна была воспитывать их, растить их сознательность. Тогда они понимали бы революционную поэзию.

— Я скучала по тебе, — признала Саша. — Мне тут все говорят, что я плохо делаю свою работу. В этом ты не оригинальна. Но обычно люди сперва хотя бы здороваются. Есть тут где еще присесть, чтоб всех не сгонять со скамеек?

— Давай пройдемся. Мне полезно. Надо разминать мышцы. Наотдыхалась уже, хватит.

— Как ты? Скоро тебя выпустят?

— Теперь уж ничего. И ноги не путаются, и есть могу, и дышу почти без усилий. Правая рука пока не работает как следует… Через неделю доктор выписать обещает, если буду его слушаться и не переусердствую с тренировками.

— Доктор Громеко?

— Он самый, — Аглая усмехнулась. — Гнилой интеллигентишка, но дело свое знает. Меня ж тут уже едва не похоронить успели. Представляешь, сестра одна спрашивает, не позвать ли ко мне попа, а я ей даже ответить ничего не могу. То боль такая, что орать впору — а крик не идет, нет воздуха. То, напротив, эйфория накрывает нездоровая, перед глазами радуга и хочется любить весь мир. Будто от морфия, вот только морфия в госпитале не было. Саму операцию я уж и не помню. Рассказали потом, что доктор как прибыл, сразу помыл руки и встал к операционному столу. Хоть сам и пошатывался… видать, дорога выдалась тяжелая. Ему стали подавать самых тяжелых из тех, кого еще надеялись спасти. Я третьей была у него. Едва успели.

— Не было бы у нас этого врача, если бы не Лекса. Он из кожи вон лез, чтоб спасти тебя.

— Сводня из тебя весьма посредственная, комиссар, — Аглая усмехнулась… нет, улыбнулась, взгляд ее на секунду потеплел. — Сама замужем наконец-то и хочешь, чтоб весь мир стал счастлив, да? Давай о важном лучше. Между товарищами недоговоренностей не должно быть. Ты все еще держишь обиду на меня за то, что я тебя заставила расстрелять Смирнова?

— Нет. Но да, — ответила Саша. — Так надо было, я понимаю, не объясняй мне, не трать слова. Но ты знаешь, ведь в ЧК что делалось, подвалы эти… так надо было, я понимала, что так надо. Но рвалась в армию, о которой ничего не знала. Потому что прекратить работу чекиста было нельзя, но и продолжать ее я не могла уже. Мне казалось, на фронте все станет просто и честно. Вот свои, вот враги, убивай врагов, чтоб враги не убили тебя. И такое тут есть. Но не всегда.

— Никто не обещал, что будет легко, комиссар.

Саша огляделась. Они отошли к окраине деревни, здесь никто их не слышал. За изгородью расстилалось поле — сжатое, хотя бы здесь — сжатое. Пара солдат из охраны присматривала за ними, но с почтительного расстояния.

— Знаешь, — сказала Саша, — столько, казалось бы, изменилось за последние месяцы… Вот нас уже не сотни, а десятки тысяч. Вот, скоро мы возьмем Тамбов. Вот, а, ты ж не слышала еще, казачья область Войска Донского провозгласила автономию, и теперь атаман Топилин не воюет с нами, а просит прохода. Завтра с Сашкой Антоновым поедем к нему обсуждать условия. Вот, казалось бы… А все равно я чувствую себя так, будто бы до сих пор отступаем из Тыринской Слободы вдоль Пары, позади погоня, а впереди — бронепоезд. Никакой цели у нас нет, идем мы потому лишь, что иначе плен, который — смерть, или смерть, которая… смерть. Мы не знаем, день мы продержимся, месяц, год. Все равно нас раздавят, это вопрос времени. Нам не победить, и мы знаем об этом.

Аглая широко усмехнулась. Лучи заката заиграли в ее чуть отросших волосах. Саша только сейчас заметила, что волосы у ее подруги каштановые, с рыжинкой.

— И что с того? — спросила Аглая, подставляя лицо сырому ветру. — Имеет значение, что мы продолжаем идти. Каждый солдат знает, что подлинная доблесть проявляется в том бою, где невозможно победить, а можно лишь забрать с собой как можно больше врагов. Расчистить путь для тех, кто станет сражаться после нас. Вот только у тебя кишка тонка сподвигнуть их на такое, комиссар. В тебе все еще слишком мало ярости. И совсем нет ненависти, а в такие моменты без нее никак.

— Я буду стараться, — кротко ответила Саша. — Я буду учиться ненавидеть. А ты что-то бледная вся, испарина вон выступила. И дышишь тяжело, я ведь слышу. Идем, отведу тебя назад. Мы же не хотим сердить доктора Громеко.

До госпиталя дошли в молчании.

— Спасибо тебе за твою безжалостность, — сказала Саша. — И за то, что не стесняешься меня исправлять.

— Для того мы, коммунисты, и нужны друг другу.

Они постояли пару секунд в нерешительности, а потом подались навстречу друг другу и крепко обнялись.

Саша хотела уже велеть седлать Робеспьера, но один из приехавших с ней солдат неуверенно коснулся ее плеча.

— Такая недолга, товарищ комиссар, — боец замялся. — Может, безделица, обычная путаница, тогда прощения прошу, что отвлекаю…

— Да ты говори, говори, — подбодрила его Саша. — Все одно отвлек уже.

— В общем, пока ты была занята, прошвырнулся я по палатам. Думал, вдруг свезет кого из знакомцев живым сыскать. Смотрю, написано на табличке: «Игнат Весельцев». Я уж обрадовался. Знаю я Игната, служили мы в одном взводе. Только гляжу — на матраце не он вовсе лежит. Другой какой-то мужик. Не мужик только, а, ну как бы это… офицерская вроде рожа, насмотрелся я на них на Большой войне. А мож, и вру, мож, наш это. Без памяти он, мечется, и не спросишь его, кто таков и какого рожна назвался нашим Игнатом. Хотя он, мож, и не назывался никем, просто спутали бойцов ненароком. А лучше б тебе глянуть, комиссар.

— Веди.

Саша склонилась над раненым, которого показал ей солдат. Ничего офицерского в его синюшном лице она не усмотрела. Как и многие здесь, этот мужчина, даже скорее юноша еще, был покрыт испариной и заскорузлой кровью. Все были в целях профилактики педикулеза обстрижены — наскоро, кое-как. Если на этом лице и были когда-то ухоженные усы, от них ничего не осталось.

Саша всмотрелась пристальнее. Запачканная кровью гимнастерка была сшита получше, чем обычные солдатские. Впрочем, на этой войне кто с кого что снял, тот в том и воевал. Следы от сорванных погонов… да это ничего не значит, тут у всех такие. А вот крестик на шее был не оловянный, а серебряный, на тонкой работы цепочке. Необычно для рядового Весельцева. Впрочем, Саша ведь и сама носила часы от Картье…

Взяла раненого за руку. Кожа ладони гладкая, без единой мозоли. Этими руками не рубили дрова, не стирали белье в ледяной воде, не рыли окопы и не строили времянки. Руки человека, за которого все это делал кто-то другой.

У Щербатова на руках такая же кожа.

Но ведь и это ничего еще не доказывает! Интеллигент, бывший офицер РИА, служащий — мало ли их переходило на сторону революции каждый день, Саша не могла знать обо всех.

— Позови старшую сестру, — приказала Саша своему солдату. Когда Зоя подошла, спросила ее: — Этот раненый когда поступил, при каких обстоятельствах?

— Четыре дня назад, — ответила Зоя. — Стычка была с разведотрядом, да не казацким, из регулярной армии.

Саша кивнула. Про эту стычку она знала. Одного офицера взяли живьем и допросили. По счастью, этим теперь Саша занималась не лично, тут были и другие люди с опытом работы в ЧК. Но тот офицер был сразу после допроса расстрелян. Кто же тогда лежит перед ней?

— Кто оказывал первую помощь раненым сразу после боя?

— Так доктор новый, Громеко. Позвать его?

Саша задумалась.

— Погоди, — сказала она наконец. — Ну, смысла нет. Зачем ему в чем-то признаваться? Мы с другой стороны зайдем. У тебя ведь наверняка есть в закромах какие-нибудь погоны? Пойдем, выдашь мне.

Мало-мальски пригодную одежду со своих и чужих мертвых теперь снимали целиком, брезгуя разве что исподним — и то если оно не шерстяное. У запасливой Зои действительно сыскались погоны. Одна полоса, три звезды — поручик. Саша решила, что сойдет, штатский доктор мог не так уж хорошо разбираться в воинских званиях. Для надежности Саша окунула погоны в самую вязкую, пахнущую навозом лужу во дворе госпиталя и хорошенько повозила, придавливая носком сапога. Звезды и полосы стали почти неразличимы, только форма напоминала, что когда-то этот предмет был символом офицерской чести.

Саша взяла погоны двумя пальцами, встряхнула, чтоб грязь не выглядела слишком уж свежей.

— А вот теперь, — обратилась к Зое, — зови Громеко.

— Что вам от меня нужно? — холодно спросил подошедший через несколько минут доктор. — Есть какие-то нарекания по моей работе?

— О, отнюдь, — улыбнулась Саша. — Мой вопрос касается не вашей работы, а моей. Вот эти погоны были обнаружены на месте последнего боевого столкновения. По обрыву нити можно установить, что срезаны или сорваны они совсем недавно, — ничего подобного установить в полевых условиях нельзя было, но блеф был привычной частью работы следователя ВЧК. — Скорее всего это означает, что в нашу армию внедрен вражеский агент. Представляете, какие это может иметь последствия?

— Не представляю и представлять не хочу. Какое это имеет ко мне отношение? — раздраженно спросил Громеко. Уголок его губы дернулся.

— Иного ответа я и ждала! Что же, в таком случае вынуждена вам сообщить, что в госпитале начинаются оперативно-розыскные мероприятия. Все, кто может что-то знать, будут самым тщательным образом допрошены. Нашими чекистскими методами. Они не вполне гуманны, но других у нас нет.

— Вы не можете, — сказал доктор. — Это раненые, они такого не выдержат. Это же ваши, черт возьми, раненые, ваши люди!

— Наши, вражеские… — Саша потерла виски. — Знаете, на гражданской войне все так перемешивается.

— Есть ли какой-то другой выход?

— Ну, если вы имеете в виду гражданскую войну, то нет. А если нашу конкретную ситуацию… Тут выход есть. Если тот, кто срезал эти погоны, сам признается в этом и объяснит свои мотивы. Возьмет на себя последствия своего поступка. Тогда никто более не пострадает.

Громеко быстро глянул в небо. Саша чуть вздрогнула. Это же был ее жест, ее!

— Может статься, вы и правы. Эти погоны с гимнастерки раненого действительно срезал я.

— Почему?

— Вы не поймете.

— Где уж мне, — Саша криво усмехнулась. — Но вы все же объясните.

— Видите ли, передо мной был человек, которого я еще мог спасти. Тот, под чьей фамилией он записан, заслуживал спасения точно так же, но ему уже ничем помочь нельзя было. А этому — можно. Бросить его умирать значило бы нарушить долг врача.

— Вы — военный врач, ваш долг — возвращать в строй бойцов той армии, в которой вы служите.

— Знаете, я ведь не приносил никакой присяги. Вы просто похитили меня.

— Мобилизовали.

— Нет у вас такого права, и вы знаете это. Вы разрушили мой мир, навязали мне свою войну.

— Ваш мир был замком на песке. Эта война идет уже очень давно.

— Внутри вас — возможно. Но не внутри меня. И все же я делал для ваших людей все, что только в человеческих силах. Не потому, что был обязан вашей армии, или что у вас там. А потому, что таков был мой долг врача и гуманиста. И потому же спас того раненого, — высокий лоб Громеко прорезала тонкая вертикальная морщина. — Снять с него погоны и выдать за одного из ваших было частью спасения. Я готов нести за это ответственность. Можете делать, что хотите, но человека этого я вам не выдам.

— Какого еще человека?

— Но… разве вы не ищете его?

— А, этого. Да нам прекрасно известно, кто это. Нужно было подтверждение. Что вы так смотрите? Думаете, мы расстреливаем людей только потому, что кто-то перепутал табличку с фамилией? — Саша обратилась к бойцам: — Человек под записью «Игнат Весельцев». Это не он. Выносите во двор, не в доме же стрелять.

— Подождите, — Громеко побледнел. — Это ж меня вы должны расстрелять, не его.

— Должна, разумеется, и вас тоже. Но не могу себе позволить. Ваша работа слишком важна. Революционная целесообразность требует оставить вас на вашем посту. Но вот последствия своего прекраснодушия вы сейчас увидите.

Раненого выволокли. Он так и не пришел в себя. Саша огляделась: похоже, созывать людей нет никакой необходимости. Все, кто мог ходить, столпились во дворе, даже лежачие кое-как подползли к окнам. Жизнь выздоравливающего скучна, что-то интересное здесь происходило редко.

— Этот человек, — громко сказала Саша, указывая на раненого, — офицер вражеской армии. Поступил он сюда под именем нашего товарища красноармейца Игната Весельцева. Бойцы, знавшие Игната, свидетельствовали, что это не он. Есть ли здесь кто-то, кто мог бы возразить?

В повисшем молчании было слышно, как промычала корова за несколько дворов отсюда.

— Все вы знаете, — продолжила Саша, — что в госпитале не хватает самого необходимого. И если мы станем руководствоваться буржуазными представлениями о гуманизме и проявлять жалость к врагу — будет не хватать всегда. У кого из вас были товарищи, умершие потому, что им не досталось лекарств или доктор не успел подойти к ним?

По рядам собравшихся пошел гул. Люди вразнобой называли имена мертвых.

— Ему не больше девятнадцати лет, — сказал бледный Громеко. — Его зовут Сережа Ранцевич — кто-то, должно быть, мать, вышил его имя на изнанке гимнастерки. Каждого из людей, которых вы убиваете, кто-то выносил под сердцем, кто-то любит. Он уже не сможет вернуться в строй, не после такого ранения. А вот прожить хорошую человеческую жизнь вполне мог бы.

Это меняло дело. Но можно ли верить доктору?

— Это правда? — спросила Саша у Зои. — Ты многое повидала. Скажи мне, после таких ранений не возвращаются в строй?

— Д-да всяко может обернуться, — Зоя запиналась. Природная доброта в ней боролась с долгом красноармейца. — Руки-ноги-то целы. Кишки доктор залатал на совесть. Ежели не помрет, то встанет под ружье, и не такие встают…

— Вот вы опять врете, доктор, — поморщилась Саша. — Не делайте так больше. Вы на войне. Успокойтесь и примите реальность. Разденьте его, — приказала Саша медсестрам, кивнув на раненого.

Те сноровисто сняли с него одежду. Белье оставили, оно было грязное и неновое, из простого хлопка.

Раненых, конечно, добивали. Случалось, что и своих, хотя это Саша пресекала, когда могла. Своих следовало любой ценой спасать всех, ставя ради этого под угрозу здоровых, бросая все. Эту грань пересекать было нельзя. Враги же… Пленных иногда брали, если надеялись допросить или перевербовать — но только тех, кто мог сам идти. Раненых врагов в лучшем случае пристреливали, а при недостатке боеприпасов — то есть почти всегда — добивали штыками. Но все ж одно дело на поле боя, когда вот только что — ты его или он тебя. А так, перебинтованного, уже почти вылеченного…

Паршивая штука эта война.

Раненый, будто почуяв что-то, заметался.

— Мамочка, прости, я долго не писал…

— Именем Революции!

Два выстрела, чтоб наверняка. Патроны были.

— Да будьте вы прокляты, — сказал доктор Громеко.

— Я — да, проклята, — согласилась Саша. — Но ведь это ради всех. Чтоб нам не быть больше проклятыми.

— С глузда съехала, Александра, — ярился Князев. — Ну куда тебе к казакам ехать. Комиссар, да еще баба. Им это как красная тряпка для быка, у них знаешь какие счеты к вашему брату… И с атаманом не сговоришься, и сама пропадешь ни за грош. Хана тогда нашему снабжению. Давай я поеду от РККА.

— Ты ведь сам мне объяснял, что атаман Топилин — не дурак, — оправдывалась Саша. — Потому и едем мы с Антоновым на переговоры. Нас Топилин не порешит, потому что ты, Федя, после такого стал бы… недоговороспособен. Разнес бы его в клочья, проще говоря. Потому ты надежнее нас защитишь, если останешься тут, при войске. Топилин тогда будет знать, что нашей гибели ты ему не спустишь.

— И правда, Сашка, — вступил Антонов. — За каким чертом тебе самой ехать? Гусей подразнить? Отправь из комиссаров своих кого-то, кто не так примелькался.

О том, чтоб Антонову ехать на переговоры от лица Объединенной народной армии одному, речи не шло. Трое людей, склонившихся над самодельной картой, стояли во главе восстания уже полгода и знали, что имеют дело со стихией. Друг другу они доверяли полностью — другого выхода у них не было. Но те, кого они вели за собой, непрерывно схлестывались.

Уже летом между участниками восстания хватало обид, как свежих, так и застарелых, тянущихся из глубины поколений. С тех пор почти ежедневно прибывали пополнения, и каждое знаменовало надежду, но и приносило новые проблемы. Беженцы, дезертиры всех мастей, доведенные до отчаяния рабочие и сельская беднота, ускользнувшие от первой волны репрессий большевики и левые эсеры и, вишенкой на торте, энтузиасты-добровольцы, искренне радеющие за дело революции. Последние доставляли больше всего хлопот — больно уж реальность восстания расходилась с их прекраснодушными фантазиями. Саша узнавала в них себя, какой была всего лишь два года назад. Тогда казалось, что до торжества свободы и братской любви рукой подать, надо только истребить совсем немного врагов…. Но борьба оказалась долгой. Саша привыкла. Они тоже привыкнут.

На прошлой неделе принимали беглецов из концентрационного лагеря под Тверью — там заключенные, которых неделю не кормили, пошли грудью на пулеметы и голыми руками разорвали охрану. Из пяти тысяч пленников до Тамбовщины добрались едва ли две сотни. Одного взгляда на них любому хватало, чтоб понять: сдаваться Новому порядку нельзя, лучше смерть. Но как же трудно было их всех разместить и прокормить… Хотя удалось захватить основные транспортные пути и почти весь урожай хлеба остался в губернии, еды уже все равно отчаянно не хватало.

Напряжение между местными и пришлыми росло. Если б не комиссары, присланные покойным Донченко, ситуация давно бы вышла из-под контроля. Комиссары сурово карали за любые попытки грабежа и насилия и так сохраняли какое-то подобие дисциплины.

Если бы командир Антонов — его не называли больше атаманом — поехал на переговоры с казаками один, это вызвало бы волну возмущения среди пришлых. Они и без того подозревали местных, которым еще было что терять, в намерении заключить сепаратный мир с противником, принеся временных союзников в жертву.

— Лучше мне поехать самой, — сказала Саша. — Любого из моих парней казаки могут с легкостью убить, потому что необратимых последствий это не вызовет. А меня не тронут — слишком велики ставки. Если же нас и порешат, невелика беда. Вместо Сашки будет Михаил Егорыч, — Антонов на этих ее словах согласно кивнул. — Вместо меня любой из моих комиссаров встанет. Вершинин побурчит, а потом согласится на другого посредника. Ко мне он уже привык, но к золоту привык сильнее. А вот без тебя, Федя, тут всему конец. Тамбова нам без тебя не взять.

— Чушь не городи, комиссар, — сказал Князев, глядя исподлобья. — Не бывает так, чтоб на одном человеке все держалось. Есть у нас и не хуже меня командиры.

— Командовать-то, может, и есть кому, — ответила Саша. — А вот тех, чьи команды выполнять будут — ты один. Кто поперек тебя шел и своим умом пытался воевать, легли в сырую землю. Зато другим послужили наукой. Твой авторитет дорогой ценой оплачен, потому тобой мы рисковать не имеем права. Скажи мне лучше, что мы с казаков можем получить за проход.

— Дак добра-то всякого много у них, — Князев почесал в затылке. — Награбили будь здоров. И у крестьян здешних, и с военных складов. Но требовать у них назад добычу — это им оскорбление выйдет. Однако ж и вывезти все они не смогут, им теперь налегке на Дон уходить надо, покуда дороги не перекрыты. Есть у меня подозрение, что Топилин наложил руку на артиллерийские склады в Тамбове. Казаки — мужики хозяйственные, до всякого добра падкие. Кстати, мужиками не вздумайте их называть в лицо, за такое они бьют или что похуже. В общем, ежели верный тон возьмете, можно и поживиться от них. Коней не просите, конь для казака больше, чем имущество. Как они говорят: сам не пожри — коня покорми.

— Ну я тогда передаю с посыльным, что встречаемся на меже? Дюжина наших, дюжина ихних? — предложил Антонов.

— Не так, — сказала Саша. — Сообщи, мы с тобой сами приедем в Кулеватово. Пусть ждут. Возьмем пару человек для связи, и все. Покажем, что ничьи жизни здесь ничего не стоят — даже наши. Такая у нас будет переговорная позиция.

— Боязно, Сашка? — спросил Антонов.

Саша поежилась, но скорее от холода. День выдался морозный, сухой снег скрипел под лошадиными копытами, идущее к закату солнце совсем не грело. Давно пора прекращать форсить в городском пальто да замшевых перчатках, а надеть шинель и овчинные рукавицы. Но за осень Саша уже привыкла выглядеть эффектно и привлекать внимание. Женственность оказалась не только уязвимостью, но и оружием. Только красную косынку сменила на пуховый платок, подаренный Матроной в первый день на Тамбовщине.

— Сдается мне, я свое отбоялась, — Саша прижимала ладони к шее Робеспьера в попытке согреться. — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Сам-то как?

— Вот так же. О Наташке товарищи позаботятся, коли я не вернусь. Она в тягости, весной ждем первенца. Если доживем до весны.

— Поздравляю, папаша будешь! Такой же, верно, сумасшедший, как Князев. Этот как начнет о своих детях говорить, так все, понеслась душа в рай. А до весны, если артиллерией сейчас разживемся, можем и дожить, почему нет.

Саша сама не успела проститься с мужем, он уже третий день был на другом участке фронта. Он бы, конечно, не запретил ей ехать на переговоры, он ничего не мог ей запретить. Но все равно она была рада, что он при этом решении не присутствовал. Не будет чувствовать себя виноватым, если она не вернется.

— Так что на попятный не идем, гнем свою линию, — подвел итог Антонов. — Хотят уйти мирно — пусть оставляют нам все казенное имущество, и точка. Вот разъезд, встречают нас, похоже.

Саша погладила Робеспьера по шее, пытаясь успокоить не столько его, сколько себя. Прищурилась, чтоб рассмотреть едущих навстречу всадников — ее зрение продолжало портиться.

— Алексан Степаныч, — обратился есаул к Антонову, демонстративно игнорируя Сашу. — Атаман Топилин вас ждет.

Въехали в Кулеватово. На первый взгляд село выглядело почти мирно, разве что свежий снег весь истоптан копытами да повсюду конский навоз. Прошли к колодцу две девки, громко разговаривая и смеясь в голос. Мальчик гонит палкой стало гусей. Пожарищ не видать — не в центре села, по крайней мере. Эта картина разительно отличалась от того, что казаки обыкновенно оставляли после себя. Видимо, они умели не пакостить там, где живут.

Вот поэтому, подумала Саша, об этой войне так сложно понять всю правду. Даже одно и то же событие — например, «казаки заняли деревню» — дает совершенно разные картинки в зависимости от обстоятельств.

— Здесь коней оставите, — сказал есаул возле большой избы. — И люди ваши тут обождут, в тепле. Пройдемте в штаб, Алексан Степаныч. Личное оружие не берите только.

Все спешились. Антонов не стал подавать Саше руку — обыкновенно он это делал, когда они вместе куда-то ездили, но сейчас угадал, что надо обозначить их равенство.

— Сообщите атаману Топилину, — твердо сказал Антонов, — что с ним будем беседовать мы с Александрой Иосифовной. Оба. Либо никто из нас.

Есаул нахмурился и пошел к зданию церковно-приходской школы. Саша и Антонов остались ждать его на улице, в избу входить не стали. Проходящие мимо казаки смотрели на них недобро. Один из них, увидев Сашу, смачно сплюнул в чистый снег — не совсем ей под ноги, но близко к тому. Другой поймал ее взгляд, усмехнулся и будто случайно опустил ладонь на рукоять нагайки.

В углу двора были сложены какие-то вещи, небрежно прикрытые рогожей. Рогожи слегка не хватило, Саша рассмотрела самовар и оклад от иконы — похоже, серебряный. Награбленное, или, как сказали бы сами казаки — добыча.

Есаул вернулся скоро и пригласил следовать за ним на этот раз обоих. Оружие Саша с Антоновым оставили своим ребятам. Они приехали сюда не как убийцы, да и оказывать сопротивление посреди вражеского лагеря смысла не было.

Штаб располагался в классе церковно-приходской школы. На стенах все еще висели карты Российской империи, выцветшие и обтрепавшиеся. Был даже всеми, видать, забытый портрет последнего императора, засиженный мухами. Длинные парты сдвинуты в угол. На грифельной доске осталась выполненная старательным ученическим почерком надпись «условия задачи».

Атаман, он же войсковой старшина Топилин сидел за учительским столом. Стол был завален картами, приказами, отпечатанными на ремингтоне списками — на вид примерно такими же, как в штабе пятьдесят первого полка. У Топилина было узкое бледное лицо, обрамленное пышной ухоженной бородой. Во лбу острая вертикальная морщина, взгляд темно-серых глаз внимательный и цепкий. На отутюженном кителе — пять орденов на полосатых лентах. Саша отчего-то ожидала, что казачий атаман будет богатырем, но он оказался сложения довольно субтильного, в плечах не шире ее самой.

Помещение штаба было на совесть протоплено. Саша сняла платок. Расстегнуть бы пальто, чтоб быстрее согреться. Но от этого Саша воздержалась.

— Здравствуйте. Прошу вас, садитесь, — сказал Топилин буднично, будто не со смертельными врагами собрался беседовать, а с посетителями, пришедшими по какому-то заурядному, скучноватому даже вопросу.

Табурет напротив стола стоял один, но есаул уже вносил второй такой же.

— Весьма благодарен вам за то, что вы лично прибыли в мой штаб, — Топилин говорил будто бы обоим, но обращался преимущественно к Антонову. — Я, право же, высоко ценю ваше доверие. Вопрос наш прост, и я надеюсь, мы разрешим его быстро и к обоюдной выгоде. До вас, полагаю, уже дошли новости о провозглашении автономии области Войска Донского?

— Новости дошли, — хмуро подтвердил Антонов. Ему, поняла Саша, не нравится, как уверенно Топилин захватил инициативу.

Держал себя атаман как обыкновенный офицер средних лет. Ничего удивительного тут не было, в Российской империи командиры казачьих войск получали такое же образование, как и прочие офицеры, и мало отличались от них в манерах и привычках.

— Превосходно, тогда не буду занимать ваше время их пересказом. Для нас это означает, что все казачьи части, включая мой полк, выходят из состава Добровольческой армии и отбывают на Дон. Соответственно, задача подавления бунта в Тамбовской губернии перед нами более не стоит. Завтра мы выступаем в южном направлении. Если ваша Народная армия не станет чинить нам препятствий, то и у нас нет причин вступать с ней в столкновение. Моя позиция ясна?

Саша вспоминала, как расстреляла мальчишку, своего солдата, за то, что он украл цыпленка. А сейчас перед ней сидит враг, разоривший сотни хозяйств, и она должна вежливо с ним беседовать. Есть ли что-нибудь справедливое в этой войне?

— Да что ж тут неясного, — ответил Антонов, глядя исподлобья. — Выгода твоя ясна как день, атаман. Думаешь, можно прийти на Тамбовщину, вволю пожечь, пограбить, понасильничать, тьму народа положить за милую душу — а потом просто уехать восвояси, и мы тебе на прощание платочками помашем?

— Мы можем прорваться и с боем, — ровно сказал Топилин. — Смысла в этом нет ни для вас, ни для нас. Но мы готовы.

За окном сгущались сумерки. Кажется, началась метель.

— Вы не прорветесь с боем, и вы знаете это, — ответил Антонов. — Нас здесь в десять, в двадцать раз против ваших будет. У вас сколько осталось, пять сотен сабель? А въезжали на Тамбовщину полной тысячей. Это наша земля, мы знаем ее, она поможет нам. Пока вы окопались в Кулеватово, вас не трогают — потому только, что все равно вы никуда отсюда не денетесь. А на марше вы растянетесь, артиллерию развернуть не успеете, пулеметы хорошей позиции не займут — вас можно будет брать голыми руками.

— В таком случае от меня ускользает смысл этих переговоров, — невозмутимо ответил Топилин. — Раз тяга к напрасному кровопролитию в вас настолько сильна, что же, вы получите кровопролитие. Даже на марше и в невыгодной позиции каждый казак стоит пяти ваших ополченцев.

— Скажешь тоже, сам-пять! — хохотнул Антонов. — Может, вовсе шапками нас закидаете?

— Что же, практика покажет, какой выйдет размен, — не стал спорить Топилин. — Если вы желаете его произвести — вольному, как говорится, воля. Не вы, разумеется — ваши люди. Вы-то сейчас находитесь здесь. Не хотелось бы переходить к угрозам, но, согласитесь, отпустить вас подобру-поздорову после таких заявлений было бы по меньшей мере странно. Тем не менее, раз уж вы здесь, возможно, вы объясните мне — зачем такие жертвы, для чего? Вам же еще предстоит сражаться с правительственными войсками.

— Именно поэтому, — вступила в беседу Саша, вынудив наконец Топилина посмотреть на себя. — Нам предстоит бой с заведомо превосходящими силами. Даже если мы справимся с первой волной, за ней последует другая — и так до тех пор, пока жив хотя бы один из нас. Мы уже все равно что мертвы, и мы знаем об этом. Потому нет особой разницы, завтра или через месяц, правительственные войска или вы.

— Довольно демонстрировать характер, — в голосе Топилина прорезалось раздражение. — Скажите наконец прямо, чего вы хотите.

— Решение возможно только одно, — ответила Саша. — Вы пришли сюда как часть Добровольческой армии. Теперь вы перестали ей быть. Как частные лица вы можете уйти. Но войсковое имущество оставьте нам. Возьмите личное оружие и по три сотни патронов на человека. Пулеметы тоже заберите, все четыре, по ящику патронов на каждый. Добыча — ваша, — ей удалось не сказать «награбленное». — Остальное отходит нам: взрывчатка, запасы обмундирования, медикаменты. Боеприпасы, кроме оговоренных. Но главное — артиллерийские орудия. Целые, не приведенные в негодность, с замками и оптикой.

— Чего у нас тут в избытке, так это людей, — подхватил Антонов. — Новый порядок исправно снабжает нас людьми, которым слаще умереть, чем жить при нем. А вот чего у нас нет, так это оружия для них. Потому мы заберем ваше. Добром или с бою — тут уж как ты решишь, атаман. А нам другого пути нет.

— В современной войне враги стреляют друг в друга батареями артиллерийских и снарядных заводов по стволам железнодорожных линий, — ввернула Саша. Она не помнила, где это слышала, но мысль ей нравилась, сама бы она никогда до такого не додумалась. — Эти орудия в конечном итоге будут прикрывать вашу Донскую область, — Саша махнула рукой в сторону висящей на стене карты. — Пока правительство не сомнет нас, оно не доберется и до вас. Вы же понимаете, что Новый порядок никогда вашей автономии не признает. Не то чтоб мы мечтали вас защищать, но это обусловлено географией.

Топилин задумчиво смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого. Саша глянула на Антонова и увидела, что он чуть улыбается. Потом поняла, что так же улыбается сама.

— По четыреста патронов на винтовку, — сказал наконец Топилин. — И по два ящика на пулемет. Медикаменты для нашего санитарного отряда, полный комплект. Вся добыча, взятая моими людьми на Тамбовщине. Как у нас говорят, что с боя взято, то свято. Все кони. Остальное ваше.

Антонов и Саша быстро переглянулись.

— Идет, — сказал Антонов.

— Какие у меня будут гарантии, что мой отряд спокойно доедет до границы области?

— О, это просто, — улыбнулась Саша. — Один из нас вас проводит. Тот, кого вы выберете. Второй уедет с орудиями и прочим.

— Это весьма разумное предложение, Александра Иосифовна, — оказывается, Топилин все это время знал, как ее зовут. — И раз вы оставляете за мной выбор… сопровождающего, — он секунду поколебался, подбирая замену слову «заложник»; все, разумеется, понимали, что речь об этом, — то вы меня и проводите. Я, пожалуй, предпочел бы общество живой женщины. Однако и общество мертвой женщины, как вы себя изволили представить, меня вполне устроит. Даю вам слово: до тех пор, пока на мой отряд не нападают и не чинят нам препятствий к отходу на юг, вы будете в целости и сохранности. На границе губернии я вас отпущу. Там вас может поджидать отряд сопровождения. Дюжины человек, полагаю, хватит, чтоб вы спокойно вернулись в свой штаб. В остальном никаких вооруженных людей на нашем пути не должно появляться. Мы же не хотим, чтоб кто-то пострадал.

Саша и Антонов переглянулись. Она кивнула.

— Только чтоб никакого гра… взятия добычи на пути, — поставил условие Антонов.

— Об этом не беспокойтесь. Раз мы договорились, трогать ваших тут не станем. Нам надо будет вставать на постой. Но мы никого не обидим. Нам понадобится фураж и провиант, но мы станем платить за него новыми рублями.

Саша кивнула. Рубли нового образца, выпущенные белыми полгода назад, до сих пор оставались в цене. Деньги прежних правительств уже через три месяца после выхода из типографии годились разве что на растопку, а вот Новому порядку удалось совладать с гиперинфляцией. Повстанцы охотно использовали эти рубли при расчетах между собой.

— Предлагаю в таком случае определить маршрут нашего отступления, — сказал Топилин.

Они склонились над картой Тамбовской губернии — самодельной, похожей на ту, что изготовил Белоусов для штаба Объединенной народной армии. Выходило, что Саша освободится через четыре дня. Ладно, через пять, включая день на сборы. Обозначили даже точку, где ее будут ждать сопровождающие.

— По рукам, — предложил Топилин.

Антонов, а потом Саша пожали Топилину руки, скрепив таким образом сделку.

— Нет… — выдохнула Саша. Она привалилась к забору — земля уходила из-под ног, в глазах темнело. — Нет! О таком мы не договаривались! Это мерзко, мы бы на такое никогда не пошли!

— Позвольте вам напомнить, Александра Иосифовна, — скучно сказал Топилин, — заключенное вчера соглашение гласит: за нами остается вся добыча, взятая на Тамбовщине.

— Добыча! — Саша почти кричала. — Черт бы вас побрал! Добыча — это… вещи, скарб! Пусть даже серебро и золото. Дьявольщина, Топилин, добыча — это не… не люди!

А ведь вчера так хорошо все складывалось. Гостей накормили, на ночь разместили в тепле. К полудню прибыл заранее подготовленный транспорт из Семикино, и его едва хватило, чтоб вывезти все, что казаки передали повстанцам по сделке. Боеприпасы, винтовки, новенькие комплекты обмундирования, медикаменты, но главное — орудия! Четыре длинных трехдюймовки и столько же коротких, и снаряды — по сотне на каждую.

Казаки оказались настроены неожиданно миролюбиво — видать, соскучились по родным станицам. Даже на Сашу нападок больше не было. «Осточертел ваш кислый ржаной хлеб. У нас пшеница на Дону, такого там не едят», — рассказывал Саше один из казаков, загружавших телеги повстанцев военным имуществом. «Вы же, мужики, на Дон теперь бар-то не пустите», — добавил другой.

Одновременно казаки грузили свою добычу — награбленные вещи, в основном всякое барахло.

Все так хорошо складывалось. Телеги были загружены еще до темноты. Антонов и Саша обнялись на прощание.

— Справишься тут? — спросил еще раз Антонов.

— Работа — не бей лежачего! — улыбнулась Саша. — Просто побыть с казаками четыре дня. Спрячь получше самогон к моему возвращению, вернусь — что найду, все отправлю в госпиталь, как давеча! Заложницей становиться не хочется, конечно, но что поделать, сделка есть сделка. Нашим передавай от меня коммунистический привет.

И вот только теперь, перед выходом казаков на маршрут, Саша увидела, в чем состояла заключенная ею сделка на самом деле.

Люди. Женщины. Средних лет, молодые и совсем девочки. Лица со следами побоев и слез. Одеты богато, но будто бы с чужого плеча; на некоторых — яркие вульгарные украшения. Их прогнали по улице, как скот, и рассадили по повозкам. Немногие хотя бы озирались по сторонам, и никто не пытался сопротивляться. Они выглядели окаменевшими. Кажется, им уже было все равно, что с ними станется.

Детей с ними не было, а у баб обыкновенно же есть дети. Скорее всего их убили у матерей на глазах либо бросили на произвол судьбы в разоренных деревнях.

— Вы не можете угонять в рабство людей! — кричала Саша. — О таком мы не договаривались!

— Мне было любопытно, Александра Иосифовна, насколько Антонов и вы в действительности понимали суть заключенной вами сделки, — сказал Топилин. — И насчет вас возникли сомнения. Потому вас я и выбрал в заложники, чтоб вы были у меня под контролем и не создали неожиданных осложнений.

— Антонов никогда не согласился бы торговать своими людьми!

— Вы полагаете? А он так убежденно говорил, что люди не важны, важны только орудия… Вот увидите, когда Антонов все узнает, он скажет, что это достойно сожаления, разумеется, но ничего не попишешь. А вы, сдается мне, взволнованы. Не хотелось бы, чтоб вы выкинули какую-нибудь глупость. Пытались связаться с кем-то, отдавали необдуманные приказы… Я обещал довезти вас до границы в целости и сохранности и после отпустить. Свободы в пути я вам не обещал. Вреда вам не причинят, но руки свяжут, и коня вашего поведут в поводу. Ради, как принято говорить при Новом порядке, вашего же блага.

— Ситуация патовая, — сказал Топилин. — У вас больше нет ходов. Предлагаю ничью.

— Согласна, — ответила Саша. Руки, однако, для пожатия не протянула.

В первые часы она одеревенела. Механически выполняла, что ей велели, и ни с кем не разговаривала. Мерзость сделки, частью которой она стала, не укладывалась в ее сознании. Но после она сказала себе, что так заведомо ничего не изменит и никому не поможет, и стала искать способ установить контакт.

Топилин держал заложницу возле себя, и Саша весь день наблюдала за ним. Ей было любопытно, как этот блеклый субтильный человек управляет своим полудиким войском. К казакам он обращался не приказным тоном, а по-свойски: «Братец, подгони-ка обоз, растягивается». Однако панибратства не допускал, держал некоторую дистанцию. Распоряжения отдавал ровным голосом, негромко, но все прислушивались. Отряд, по существу, был ближе к разбойничьей ватаге, чем к армии, и, похоже, деловитость и холодность командира каким-то образом удерживали его на этой грани.

На ночь встали в большом богатом селе, как и предполагалось. Седоусый есаул договорился со старостой, распределив людей по избам. Топилин выдал ему пачку новых рублей для расчетов. Казаки держали себя мирно, как и было договорено. Саша вздохнула с облегчением. Саму ее атаман определил на ночлег рядом с собой; никакого мужского интереса с его стороны Саша не чувствовала, скорее, ему так проще было предотвратить любые конфликты заложницы с его людьми. И действительно, готовясь ко сну, Топилин не обращал на Сашу никакого внимания. Но тут, заметив в его дорожном сундучке складные шахматы, она спросила, играет ли он. Топилин глянул на нее скептически, однако доску разложил и фигуры расставил.

Первую партию Саша проиграла не сразу, пару раз она заставила его задуматься. Вторая получилась довольно напряженной, хотя и ее Топилин в итоге выиграл. Третью партию он уже просил, явно опасаясь, что Саша откажется; сделался чрезвычайно заботлив, угостил ее шоколадом из личных запасов, поинтересовался, не мерзнет ли она и не нужно ли ей чего. По всей видимости, у казачьего атамана давно не было для любимой игры достойных партнеров, а скорее и вовсе никаких.

Третью партию Саше с трудом удалось свести вничью.

— Желаете сыграть еще раз? — спросил Топилин. Впервые за все время Саша увидела, как он улыбается. — Надеюсь, я не злоупотребляю вашим обществом? Время позднее, вы, верно, устали. Давайте я прикажу подать еще чаю.

— Что ж, отчего бы и не сыграть.

Топилин принялся расставлять фигуры. Он играл белыми, Саша — черными.

Атаман остановился в самой богатой избе села. Жарко натопленная печь выложена изразцами, на стенах — цветные лубки и литографии. На покрытой вышитым полотенцем полке — икона в серебряном окладе. Руки Саше Топилин развязал после первой партии — в ней она называла ходы, а фигуры передвигал он сам; предупредил только, что за дверью стоит охрана, и попросил не делать ничего глупого.

После четвертого своего хода Саша сказала:

— Некоторые из похищенных вами женщин совсем молоды, подростки еще. Им бы в школу ходить. Возможно ли отпустить хотя бы младших?

— Вот и почему вы не можете просто играть, — поморщился Топилин. — Понимаю, эта ситуация вас фраппирует. Вы не привыкли, чтоб такие дела вершились открыто. Не вмешивайтесь. Ничего не выйдет. Даже не думайте отобрать у мужчины его добычу. Это все равно что у собаки изо рта кусок мяса вырвать.

— Что ждет этих женщин на Дону? Ваши люди, они хотя бы, ну, женятся на них?

— Вы что, дамских романов начитались? — Топилин нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Саша сделала ход, тогда он продолжил говорить. — Браки с пленными случаются редко, а благополучными оказываются еще реже. Разница культур, знаете ли. На Дону казаков уже ждут жены, невесты или матери. Они, разумеется, будут не в восторге от того, что мужчина привел в дом наложницу, но смирятся, так заведено. Ночью она будет греть его постель, а днем — батрачить на женщин его дома. Ваш ход.

Они вошли в миттельшпиль. Топилин играл от обороны, Саша агрессивно захватывала центр доски.

— Ну почему вы делаете это друг с другом? — спросила Саша, двигая ферзя. — Понимаю, классовая солидарность не работает из-за разницы культур… Но вы же одной веры, христиане, православные.

Топилин впервые поднял взгляд от доски и прямо посмотрел на Сашу.

— Когда началась Гражданская война, — сказал он негромко, — пятая часть донских казаков ушла сражаться за белых и примерно столько же — за красных. Они с самого начала знали: чем бы все ни закончилось, им придется истреблять тех, с кем они вместе росли. Полагаете, они будут после такого жалеть чужих? Вот, вы сбили меня с мысли, я забыл, какую комбинацию хотел разыграть… Допустим, так. Ходите.

— Но вы же цивилизованный человек, — сказала Саша. — Как вы можете поощрять подобное варварство?

Она атаковала ферзем сразу слона и пешку.

— Дерзко, — одобрил Топилин, глядя на доску. — Интересно… Я, разумеется, цивилизованный человек, разве я тронул ну вот хотя бы вас, к примеру? Забавно, если б кто-то вроде вас попал в плен, я бы такого человека даже расстреливать не стал. Отдал бы своим людям, чтоб отвели душу. У них, знаете ли, многое к комиссарам накопилось. Но раз уж вы вроде как у меня в гостях, я даже уступлю вам эту кровать, сам буду спать на лавке. Глупо, но так я воспитан. А что до казаков… Социальные катастрофы упрощают общество, восстанавливают архаичные образцы поведения. Вам ли не знать, на какие компромиссы с совестью приходится идти тем, кто хочет в такие времена не бессильно заламывать руки, а оставаться субъектом исторического процесса? Например, стать удачливым атаманом, чьи люди вернутся с богатой добычей. Сейчас большие дела завертятся в Новочеркасске…

— Вы хотите сказать, что субъект исторического процесса не направляет исторический процесс, а просто движется в его русле быстрее прочих? Не меняет поведение масс своими командами, а вовремя командует то, что массы стремятся выполнять?

— Вы и сами это признаете, когда повзрослеете, — в тоне Топилина прорезалось раздражение. — Впрочем, не уверен, что у вас будет время повзрослеть… слишком долго держите ход. Хотя играете, должен признать, недурно, особенно для мертвой женщины.

— Я вспомнила эту игру, — сказала Саша, снова атакуя сразу две белые фигуры. — Когда вершится история, жертвы неизбежны! Но они оправданны, если приносятся во имя прогресса общества, на пути к лучшему будущему. А не для отката в варварство!

— Вы забыли про защиту! Шах. И не надо лицемерить. За нами весь день шли разведчики с биноклями. Вашим командирам превосходно известно, что именно составляет нашу добычу. И знаете, что они сделали? Да ничего. И теперь не сделают. Даже если снимут войска из-под Тамбова, к штурму которого готовились полгода, то уже не успеют нас догнать. Вам пора успокоиться и принять реальность. У нас на пути еще два богатых села, не считая этого. А отнюдь не все мои люди успели взять добычу, женщин в том числе. И они свое наверстают, просто, из уважения к нашей сделке, не на Тамбовщине, а далее по пути. Но многим уже не терпится. Сделка же держится на том, что вы остаетесь с нами и не доставляете особенных хлопот.

— Это вы не думаете о защите! — воскликнула Саша. Она снесла конем белого ферзя и освободила своего короля.

Партия вошла в эндшпиль. Саша начинала играть ради установления контакта, но теперь увлеклась. Осталось пять белых фигур и шесть черных. Соперники, не отрываясь, смотрели на доску. Топилин неуверенно протянул руку к коню.

И тогда в соседнем доме закричала женщина. Саша вскочила на ноги.

— Баба не местная, не из этого села, — пояснил Топилин, передвигая фигуру. — Из тех, что мы привели, там их держат. Да сядьте вы!

Женщина кричала истошно, на одной ноте. Крик человека, которому неоткуда ждать помощи, и он знает об этом.

— А впрочем, если желаете вмешаться — пожалуйста, — передумал Топилин. — Из этого дома вас выпустят. Побудьте героем, раз вам так хочется. Нападите на моих людей. Им вы ничего сделать не сможете, зато явственно дадите знак, что сделка расторгнута и они могут здесь ни в чем себе не отказывать.

Тогда Саша со всей силы ударила по доске, сметая фигуры. Край доски рассек ребро ладони, кровь хлынула на черные и белые клетки.

— Очень глупо, — сказал Топилин. — Вы ведь уже почти выиграли эту партию.

Тамбов взяли за два дня до того, как Саша вернулась от казаков. Если по этому случаю и были устроены какие-то торжества, она пропустила их, и это вышло к лучшему: лицо у нее в те дни было такое, что поставь рядом молоко — скиснет.

До границы губернии казаки добрались без происшествий. Обе стороны выдержали договор. Саше больше не связывали руки, на нее вообще особо не обращали внимания. Она могла бы, верно, бежать, если б решила. Но смысла не было.

В шахматы с Топилиным Саша больше не играла, и он утратил к заложнице всякий интерес. Простились холодно. Атаман попытался вручить ей полушубок — не от особого расположения, а по обычаю, велевшему одаривать союзников, даже случайных и временных. Хотя в пальто Саша уже давно мерзла, пересилить себя и принять подарок не смогла. Слишком уж вся эта ситуация была омерзительна. Отказ, должно быть, Топилина оскорбил, но теперь никакого значения это не имело.

Товарищи согласились, что история с пленницами вышла чудовищная и идти на такое было нельзя; но сделанного не воротишь. Не было никакой возможности снимать людей с ключевой операции восстания. Да и взятые у казаков орудия успели сыграть решающую роль в одном из последних боев. Потому все покачали головами и вернулись к работе.

Саша тоже вернулась к своей работе — что еще ей оставалось. Сейчас она читала газету «Русские вести»:

— Как тебе? — спросила Саша у Белоусова.

— Ну что тут скажешь, — Белоусов саркастически усмехнулся. — Общая добровольность и естественность этого выражения народной воли просто-таки бросаются в глаза.

— Жить захочешь — не так раскорячишься. Это ведь крик о помощи. Буквы эти заглавные еще… Но что мы в состоянии сделать для них, что? Мы и для себя-то можем немного…

Саша сморщилась от острого рывка боли внутри. Со вчерашнего утра ее безо всякой видимой причины выворачивало, а после стало неприятно тянуть правый бок. Сейчас тяжесть сменилась короткими приступами острой боли.

— Для начала ты бы себе помогла, дорогая моя, — сказал Белоусов. — Или позволь мне помочь тебе. Тебе нужно посетить врача. Ну что ты такого скажешь новобранцам, чего Князев не смог бы?

— Да ну, глупости, из-за боли в животе… Скажут, комиссар себя жалеет, так нельзя. Пять минут, я продышусь и выйду к ним. Они должны меня видеть.

Кое-как успокоив боль дыхательными упражнениями, Саша вышла из штабной избы, привычно пригнувшись в дверном проеме. Робеспьер уже стоял оседланный, ее люди знали ее обыкновения. Саша поднялась в седло и выехала к собравшимся новобранцам. Вершинин, сам того не зная, Робеспьера Саше подарил — ну, сам-то он в Тамбов больше не наведывался, а зачем благородному животному простаивать в конюшне. Конь и комиссар приноровились друг к другу достаточно, и Саша уже без опаски выступала перед людьми прямо из седла.

Князев, не оглядываясь, угадал, что это она.

— И ежели кто приказ не выполнит, того сами же товарищи и стрельнут, не серчайте, братва. Потому как общее дело зависит от того, как свой приказ выполняет каждый. Вот так оно, значицца, в армии устроено, — закончил он свою лекцию об основах дисциплины. — А вот и наш товарищ комиссар. Сейчас вам разъяснит, что мы теперь и зачем.

Саша выехала вперед, обвела толпу долгим взглядом. Здесь собралось больше трех сотен человек. Толпа самая разношерстная: крестьяне тамбовские и пришлые, рабочие, разночинцы, бабы, подростки — многие младше ее Ваньки. Ну и, разумеется, солдаты разных частей и армий, в некоторых несложно было угадать дезертиров. Ничего, Тамбовщина все спишет. Где-то треть толпы — в армейских шинелях, многие из которых доставлены на Тамбовщину через моршанских контрабандистов. Прочие — в разномастных тулупах, кожухах, полушубках. Саша отметила группу интеллигентов в городских пальто.

На комиссара Объединенной народной армии смотрели с недоверием, с любопытством, с надеждой. Интересно, задумываются ли они, комиссаром чего она, собственно, является, какую власть представляет. Только ли проигравшую войну партию большевиков? Или ее уже видят представителем некоей новой, не оформившейся пока силы?

Прошли те времена, когда Саша продумывала речи заранее и беспокоилась о дикции. Теперь она знала: говорить надо прежде всего то, что люди готовы и хотят услышать. Тогда не нужно специально направлять голос от диафрагмы, слушатели сами затаят дыхание, чтоб не пропустить ни единого слова. И важно твердо знать, что ты имеешь право говорить то, что говоришь.

Она имела право.

— Приветствую вас в свободной Тамбовщине, товарищи! — голос звучал звонко, почти радостно. — Добро пожаловать в Объединенную народную армию! За что мы станем сражаться, вы сами знаете. За Советы, за народную власть. Чтоб земля и заводы принадлежали тем, кто работает на них! Чтоб мы сами решали свою судьбу, без господ и попов!

Толпа зашевелилась, но вяло. Единой реакции пока не было. Это все не было ни для кого здесь новостью, слова эти звучали часто и успели набить оскомину. Слушателей следовало ошеломить, собрать их энергию воедино и направить на общую цель.

— Не стану повторять то, что вы и без меня знаете. Буду говорить прямо и просто. Известно вам, что правда — за нами! Но значит ли это, что мы победим?

Слушатели замерли.

— Нас здесь десятки тысяч. Мы голодны, скверно вооружены. Многие плохо обучены или не обучены вовсе. Против нас — вся мощь Нового порядка, регулярная армия, помощь иностранного капитала. Артиллерия и бронепоезда против винтовок и вил. Сможем ли мы победить?

Слушатели затаили дыхание.

— Я не стану вам врать. Я не знаю. Никто не знает.

Толпа выдохнула.

— Мы уже взяли Тамбов! Быть может, мы освободим Саратов, Воронеж и двинемся дальше, восстание станет всеобщим. Но, может статься, и нет. Может, мы продержимся год. Может, месяц. А может, уже через неделю никого из нас не останется в живых. Я не обещаю вам победы.

Слушатели растерянно молчали. Робеспьер переступил с ноги на ногу, и от этого небольшого движения живот взорвался болью изнутри. Саша вложила энергию этой боли в то, что сказала дальше:

— Но есть кое-что, что я могу вам обещать твердо: мы изрядно потреплем эту сволочь! Новый порядок уже рушится под весом собственной лжи! Богатые становятся богаче, а бедные — беднее, а нас, бедняков, всегда было больше! Генералы грызутся друг с другом, казаки воюют с регулярной армией, иностранцы перешли к откровенному грабежу нашей страны, народные восстания вспыхивают повсюду одно за другим! Мы освободим еще многих братьев и сестер из-под плети. Это я вам могу обещать!

Из-под растерянности, страха, неуверенности собравшихся проступала темная глухая ненависть. Саша собрала эту силу воедино, сфокусировала и швырнула обратно в толпу.

— Даже если мы будем разбиты! Даже если все это на короткий час! Даже если наше восстание захлебнется! Мы убьем столько этих ублюдков, сколько сможем! Тех, кто сжигал наши дома, пытался решать за нас, отбирал у нас наши жизни!

Гул в толпе стремительно нарастал, и Саша уже кричала, вкладывая ярость и боль в этот крик — и те же чувства собирая в ответ:

— Даже погибнув, мы все равно победим! Мы проложим путь тем, кто пойдет за нами! Если понадобится вымостить его собственными телами — мы сделаем это! Если нам надо будет погибнуть ради будущего всего человечества — значит, мы погибнем, но и сами станем смертью для наших врагов! Потому что правда за нами! Они заплатят!

Толпа заходилась в крике, у кого было оружие — махали им. Отчаяние, ненависть и жажда мести сплавляли толпу в единую силу, заставляли забыть раздоры, недоверие и страх.

— Ну, будет, — сказал Князев через несколько минут. — Разойтись по ротам. Ротным — начать строевую подготовку. Через час сам проверю, как кто справляется, так что уж расстарайтесь мне там.

Толпа пришла в движение, в котором еще было слишком мало организованного, но Саша знала, что это ненадолго. Князев протянул ей руку, и она спешилась. Лицо ее перекосила гримаса боли — живот, зараза, никак не утихал.

Они обнялись, и Саша с удовольствием отметила, что Князев совсем сжился со своим увечьем. Баланс в его теле изменился так, словно он родился на свет с одной рукой. Ни у кого бы язык не повернулся назвать его калекой. Саша слышала, что едва ли не в каждом селе Тамбовщины у Князева было по походно-полевой жене. Прежде его бесконечные бабы Сашу раздражали, но теперь она была только рада, что вопреки всему ее товарищ не теряет вкуса к жизни. Женщины любили его, как обыкновенно любят мужчин, которые не ищут в женщинах высокого идеала, а каждую принимают такой, какая она есть.

— Экие речи ты теперь ведешь, Александра, — сказал Князев. — А прежде-то, помнишь? Как начнешь разливаться соловьем про свет в каждой избе да алгебру в каждой школе, тебя и не заткнешь. Над тобой посмеивались ведь. Комиссар, говорили, в облаках витает. Куда что делось? Теперь все твои речи — патроны, провиант и вот — ненависть.

Прошли времена, когда Саша и Князев управляли пятьдесят первым полком вместе, осторожно сверяя друг с другом каждый шаг. В Народной армии оба они играли куда более значительные роли и видеться стали редко. Но давняя привычка понимать друг друга с полуслова изрядно их выручала.

— Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, — ответила Саша. — Это то, что им надо услышать.

— Дак я ж не спорю, — пожал плечами Князев. — С ненавистью оно, конечно, сподручнее. Мож, прежде ты слишком уж на высокие материи налегала, а проще надо было заходить, по-нашенски: сами живы не будем, зато передавим гадов. Но да что ж теперь.

Они вернулись в штабную избу. Раздеваться не стали — печь едва теплилась. Князев раскурил свою трубку. Саша затянулась папиросой, но отчего-то никакого вкуса не почувствовала — должно быть, табак совсем отсырел.

— Как сам-то, Федя? Есть новости про семью?

— Нет новостей, — Князев помрачнел. — С самой Тыринской Слободы никаких вестей от них, как в воду канули. Людей уже пять раз посылал на розыски — нет их ни по прежнему адресу, ни у родни. Соседи говорят, съехали, вестимо, а куда — Бог-леший ведает. Да что об том говорить. Скажи-ка мне лучше, чего бледная вся с лица и в испарине вон.

— Ерунда, живот что-то крутит, — отмахнулась Саша. — Отвыкла от нашего солдатского хлеба. Сколько в нем муки, половина веса хоть будет? Все кора да солома. А в Петрограде французские булки на помойку выбрасывают, едва они черствеют. Вот мое тело и не знает, на каком оно свете. Ничего, привыкнет.

— Привыкнет, да? — хмыкнул Князев. — Значит, как я, так не моги помирать, моя-де жизнь Революции принадлежит и вся недолга. А как сама, так оторви да брось. Видал я таких, терпели-терпели да Богу душу отдавали. Помрешь — кто станет нам патроны возить? Дуй давай в госпиталь. До Тамбова далеко, да и врачи там только руки-ноги пилить умеют, не по болезням они. А в Дельную Дуброву если выедешь прямо сейчас — засветло там будешь, у настоящего гражданского доктора. Михалыч тебя отвезет.

— Ладно, я поеду, но начальник штаба здесь нужен.

— Зачем тогда замуж выходила, дуреха? Жить без семьи можно, а помирать нельзя. Быстро обернетесь.

На середине пути до Дельной Дубровы боль стала почти невыносимой. Как бы ровно ни шел умница Робеспьер, Саша дергалась и шипела от каждого его шага. Пробовала спешиться, но вышло только хуже, на ногах она уже едва стояла. Начался жар. Перед глазами плыло. Спасало только то, что время от времени Саша погружалась в полуобморок.

Внутри нее происходило что-то необратимое. Она трогала гладкую кожу живота, ожидая нащупать входное отверстие от пули, но его не было.

— Как же так? — спросила она мужа. — В два дня, без всякой причины, на ровном месте мое тело начинает меня убивать! Прости, дорогой мой, кажется, я дальше не могу…

— Будет жалеть себя, комиссар, — ответил Белоусов, сосредоточенный и бледный. — Твоя жизнь не принадлежит тебе. Соберись, до Дельной Дубровы меньше пяти верст.

— Да полно, лечат ли это? И врач там… я говорила тебе, не надо мне к нему. Прочие все в частях. А этот откажется. И будет прав.

— Не откажется.

В сизых сумерках добрались до госпиталя. Саша осела на пол в сенях, прямо на грязную солому в дорогом городском пальто. Изнутри дома донеслись мужские голоса, разговор шел на повышенных тонах. В слова Саша не вслушивалась. Было уже все равно. Хотелось только, чтоб ее оставили наконец в покое. От Зои вот только отвязаться не удалось, та силком втащила ее в помещение бывшей лавки, заставила снять пальто и лечь на брошенный на пол матрац.

Вошел доктор Громеко.

— Вы знаете, что оказывать вам медицинскую помощь я не стану, Александра Иосифовна, — сказал он решительно. — Только не после того, что вы натворили. Вы сами поставили себя вне законов человечности. Однако осмотр я проведу. Вдруг от вашего недуга существует простое средство. Или, напротив, нет никакого. Расстегните блузку.

Пальцы запутались в пуговицах, но Зоя помогла.

— Так больно? — спросил Громеко, прикасаясь к Сашиному животу. Вместо ответа Саша в голос заорала. Краем глаза она заметила, что Белоусов подобрался, его рука опустилась на кобуру. — Ясно, а так?

— Больно, везде больно! Зачем вы издеваетесь, если все равно не собираетесь лечить?

— Чтоб поставить диагноз.

— Дайте лучше какой-нибудь порошок, хоть какое обезболивающее, и оставьте меня в покое наконец.

— Порошки тут не помогут, — Громеко обратился почему-то к Белоусову. — С высокой вероятностью могу диагностировать воспаление аппендикса. Медикаментами это не лечится, даже если б мы ими и располагали. В таких случаях показано экстренное хирургическое вмешательство.

— Вы проводили такие операции? — спросил Белоусов.

— Да, но в совершенно иных условиях. Даже при соблюдении стерильности и с помощью квалифицированных ассистентов шансы на благоприятный исход составили бы не более шестидесяти процентов. С тем, чем я располагаю, они существенно ниже.

— А если не оперировать вовсе, что будет со мной? — сквозь зубы спросила Саша.

Громеко секунду поколебался. Зоя зачем-то передвинула керосиновую лампу, и на лицо доктора упала тень.

— Вы ведь и сами, должно быть, это чувствуете, — сказал наконец Громеко. — Скорее всего, без операции вы умрете в ближайшие сутки. Тем не менее оперировать вас я отказываюсь. После того как вы убили моего пациента, я не считаю, что какие бы то ни было мои моральные обязательства врача распространяются на вас. Кроме того, без вас, должно быть, эта бессмысленная кровопролитная война закончится быстрее. Вы из числа тех людей, кто питает и направляет ее.

— Вы будете оперировать мою жену, — сказал Белоусов спокойно, слишком спокойно. — И вы спасете ей жизнь. Если вы откажетесь оперировать, или если после вашего вмешательства она умрет, я вас застрелю, клянусь Богом.

— Как вам будет угодно, — Громеко улыбнулся с некоторым даже облегчением. — Я от своего решения не отступлю. Здесь стрелять станете или побережем госпитальное имущество, проследуем во двор?

— Вы проведете операцию, — повторил Белоусов. Губы его побелели, глаза сузились, как бойницы. Он расстегнул кобуру, достал пистолет и снял с предохранителя, направляя на доктора.

Саша смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Изумление даже вытеснило на мгновение боль. Дышал он тяжело и неровно, на лбу его выступила испарина, странная в такой холод. Словно не только ее тело грызла изнутри боль — его тоже. Саша плотно работала с ним уже год, но даже в самых отчаянных ситуациях не видела, чтоб он терял самообладание.

У нее не было особых иллюзий насчет их брака. Она все же пятнадцатью годами моложе мужа и сама, считай, повесилась ему на шею. На войне от таких подарков судьбы не отказываются. В каких-то особых чувствах Саша его не подозревала… до этой минуты.

Вот оно, значит, как. Саша коротко рассмеялась, расплатившись за это волной острой боли в животе. Неужели ее такой рациональный, такой сдержанный муж все же… любит ее? Почему надо узнать об этом вот так? Он так не убедит Громеко, угрозы тут не подействуют… Его любовь сейчас убивает ее, но это естественно, любовь всегда убивает, «таких страстей конец бывает страшен»…

— Охолоните вы оба! — прикрикнула Зоя, о которой все позабыли. — Значит, Александра Иосифовна недостаточно хороша для того, чтоб вы ее лечили, так, господин доктор?

— Она сама поставила себя вне всего человеческого. Своими поступками, — ответил Громеко.

— Вон оно как, — отозвалась Зоя. — А вы, значится, решаете, кто внутри этого вашего человеческого, а кто уже и нет? Кому жить, кому помирать?

— Почему же я не вправе этого решать? — спросил Громеко.

— Я ж не говорю, что вы не вправе, — ответила Зоя. — Вы вправе. Все вправе. Те, в Новом порядке этом, делят всех на людей и скот. Александра Иосифовна тоже решает, кому жить, кому под расстрел идти. Вот теперь и вы станете решать. Чем вы-то хуже прочих.

Громеко растерянно молчал.

— Начинайте операцию немедленно, — сказал Белоусов. — Иначе…

Саша перебила его, пока он не испортил все дело.

— Тихо всем! Комиссар здесь все еще я, — живот скрутило новой волной боли. — Развели достоевщину. Все остаются в живых. Громеко, вы проводите операцию. Как… сочтете правильным. А ты, — Саша обратилась к мужу, — обещаешь мне: выживу я или нет, доктор продолжает свою работу. И обещай мне, если это окажется последняя моя просьба, ты ее выполнишь. Нельзя держать хирурга под прицелом. Опусти пистолет, я прошу тебя.

Громеко молчал.

— Мой муж — не убийца, — сказала ему Саша. — Вне боевых действий он никого не убивал. За себя сами решите, пришло для вас время убивать или нет. Эфира только дайте, а там делайте что хотите — лишь бы это как-то закончилось, я не могу терпеть больше, — скривилась, зашипела, пережидая острый приступ боли. Вдохнула ртом воздух. — Но я прошу вас, не делайте моего мужа убийцей. Пожалуйста.

— Зоя, — сказал Громеко, — готовьте операционную. У нас ведь еще остался эфир?

Наконец пропитанная эфиром тряпка опустилась на лицо. Саша вдохнула как можно глубже, переносясь туда, где нет боли и не надо никого убивать.

Профессор Александра Иосифовна Щербатова спустилась с кафедры, опираясь на трость — возраст все-таки. Она преподавала философию в Петроградском университете уже двадцать лет.

— Итак, сегодня мы говорили о теории классовой борьбы в учении немецкого философа Карла Маркса, — заключила она, обводя глазами аудиторию. — У кого есть вопросы?

В распахнутые окна плавно залетал тополиный пух. Профессор мечтательно улыбнулась. Эта тема была одной из ее любимых. В юности и сама она увлекалась марксизмом, даже состояла в социалистической партии. Студентам она этого не рассказывала, но ведь именно страстный спор о природе частной собственности в далеком шестнадцатом году сблизил ее с блестящим артиллерийском капитаном. Молодые люди сами не заметили, как бурная дискуссия о переустройстве общества завершилась в постели, причем разница в воззрениях только раззадоривала их. После Щербатов женился на ней, еврейке, вопреки протестам родни — только его сестра Вера поддержала их. Любовь преодолела все препятствия. В годы кровавой смуты Саша стояла у мужа за плечом, поддерживала его во всем, помогала ему находить общий язык с представителями разных политических сил. В итоге революционный хаос удалось победить, установив стабильный классовый мир.

— Есть у меня вопрос… госпожа профессор, раз тебе так хочется, — сказал белобрысый паренек из первого ряда. Саша не смогла его толком рассмотреть — солнце било в глаза, но что-то в нем показалось смутно, тревожаще знакомым. — Вот ты теперь рассказываешь про классовый мир, его преимущества всякие. Но разве ж могло выйти так, чтоб люди сами отреклись от своих классовых интересов? По своей волей признали себя скотом, который держат в стойле? Отказались от права распоряжаться своими жизнями?

Профессор Щербатова, щурясь в ярком солнечном свете, пыталась рассмотреть лицо мальчика. Почему он обращается к профессору на «ты», почему грубит? Отчего на нем старая, слишком большая для него гимнастерка времен Великой войны, покрытая ржавыми пятнами? Кто вообще пустил его в таком виде в университет? Его не должно тут быть.

Или… не мальчика не должно быть здесь — всего прочего не должно быть.

Это ведь не тополиный пух кружился в солнечных лучах — лепестки вишни.

— Мы всегда должны быть честны со своими учениками, — грустно признала профессор Щербатова. — Никак не могло такого выйти, Ванька. И не вышло.

Залитая солнцем университетская аудитория растаяла — слабый морок, навеянный скудно выделенным на операцию эфиром. Саша вернулась в зиму девятнадцатого года, на залитый кровью операционный стол.

— Она теперь выживет, доктор? — спрашивал Белоусов.

— Прогноз благоприятный, — ответил Громеко. — Воспаленный аппендикс я удалил. Восстановится ли ваша жена при том уходе, который мы способны обеспечить, зависит от крепости ее собственного организма. Можете верить, можете не верить, но все, что было в человеческих силах, я для нее сделал.

— Я верю вам. И простите меня, доктор. Я не должен был вам угрожать.

— Знаете, вас я не виню. Как и всякий врач, я достаточно наблюдал, как страх за близких лишает людей рассудка. Скорее я изумлен, что кто-то может считать близким человеком… такую женщину, как эта. У меня был некогда глухонемой пациент, я немного умею читать по губам… вы ведь молились, пока шла операция. Но как можно молиться за того, кто выполняет работу дьявола?

— Я верю в Бога, сотворившего небо и землю, — тихо сказал Белоусов. — И я никогда не претендовал на то, чтоб прозревать Его помыслы и трактовать Его намерения. Многие говорят: Бог хочет того, Богу угодно это… Я такого дерзновения не имею. И все же надеюсь смиренно, что человек, который жертвует своей душой ради других людей, служит Богу, а не дьяволу.

Саша сдавленно застонала. Белоусов крепко взял ее за руку.

— Доктор сказал, ты обязательно поправишься. И прости меня, дорогая моя, я едва тебя не подвел.

— Нет, нет, — прошептала Саша. — Только не ты. Обещай, что не бросишь меня.

— Откуда такие мысли? Никогда.

— Мне сказали, совершенным орудием я стану, если… покину тебя. Я не хочу. Во мне тогда ничего не останется от человека.

Доктор Громеко читал стихи в самой большой комнате дома лесопромышленника, переоборудованной в палату для выздоравливающих. Пол устилали набитые сеном матрацы, сшитые наскоро из половиков. В прежние времена это помещение использовалось только летом, сейчас его худо-бедно обогревали две чадящие временные печи. Окна приходилось держать закрытыми, чтоб сохранять тепло. Для освещения использовались лучины — остатки керосина в лампе берегли для срочных операций.

— Доктор Громеко, неужто это ваши стихи? — спросила одна из сестер милосердия.

— Нет, что вы, — смутился доктор. — Это из последнего сборника Ричарда Олдингтона. Стихотворение называется «Времена меняются». Однако, дамы, прошу меня извинить. Все пациенты нуждаются в моем внимании, заслуживают они его или нет. Александра Иосифовна, как вы себя чувствуете?

— Лучше, уже намного. Вчера смогла обойти вокруг здания дважды.

— Хорошо. Значит, сегодня снимаем швы. Но я настаиваю, чтоб вы провели еще как минимум пять дней в покое, под моим наблюдением. Иначе это будет неуважением к моей работе.

— Как скажете, доктор, — Саша слабо улыбнулась. — Я в самом деле очень благодарна вам. Не задумывалась никогда прежде, какое же это счастье — своими ногами выйти во двор, умыться без посторонней помощи… Такие простые вещи, которые начинаешь ценить, только когда лишаешься их.

— Я слышал от одного неизлечимого больного, что он бы все на свете отдал, только бы встать с постели и выйти в сад. Но он уже не мог сделать этого и знал, что не сможет никогда.

Саша чуть улыбнулась. Громеко хоть и старался не говорить с ней больше необходимого, но удержаться от проповеди своих гуманистических взглядов не мог.

— Знаете, Александра Иосифовна, я полагаю, люди слишком редко задумываются о том, что болезни и смерть — единственное по-настоящему страшное и неодолимое зло, с которым каждый человек однажды столкнется. Но вместо того, чтоб оставить распри и сплотиться против него, люди продолжают воевать между собой.

— Так уж вам не повезло с человечеством, да, — хмыкнула Саша.

Как только сделалось ясно, что ее жизнь вне опасности, Саша настояла, чтоб Белоусов вернулся в штаб, и теперь ужасно скучала по нему.

— Все человечество, похоже, спасти не удастся, — миролюбиво ответил доктор, — а вот отдельного человека, пожалуй, еще можно. Сегодня Рождество, Александра Иосифовна. Вы ведь не станете возражать, если мы его тут скромно отпразднуем? При всей скудости наших припасов какой-никакой праздничный стол мы соорудить сможем. Людям нужно немного радости в эти темные дни.

— Да, праздник нужен… Давайте только без попов.

— А и нету в Дельной Дуброве нынче попа, — вмешался раненый, лежащий на соседнем матраце. — Порешили мы попа своего, летом еще. На вилы подняли.

— А почему порешили? Жаден больно был поп, обижал паству? — поинтересовалась Саша.

— Да не так чтоб особливо жаден… Баб он наших губил, вот почему.

— И каким же образом поп губил баб?

— Да упертый был больно. Из образованных, в очочках. Допрежь него старенький попик служил у нас, так он с понятием был. Понимал наши нужды. Если, скажем, какая баба разродиться не может, его хоть среди ночи поднять можно было. Он церкву отпирал и Царские врата настежь распахивал. Ну, ребенок и выходил легко. Так уж это заведено. А новый поп кочевряжиться стал. Словами разными ругался… язычники вы тут, мол, вся недолга. Ну, две молодки родами и преставились. Кричали, бедные, а поп ни в какую помочь им не хочет, молитвы только свои талдычит, а с них какой прок. Как началась воля, так и пришли вдовые мужики к попу с вилами.

— Вот оно как, значит, — протянула Саша и обратилась к доктору: — Ваша драгоценная религия замечательно смягчает народные нравы, не правда ли? Вы, впрочем, празднуйте Рождество, если вам так угодно. Я не возражаю, хоть и терпеть этого не могу.

— Что же в светлом празднике Рождества Христова вам так ненавистно?

— Да весь этот мессианский миф. Повсюду изображения женщины, — Саша кивнула на оставшуюся от прежних хозяев дома икону, — которая знает, что ее сын должен умереть за всех, и она не сможет его спасти. Надежда, что кто-то своей волей примет мучительную смерть, чтоб искупить ваши грехи… Мерзость! Отчего вы сами не можете держать за себя ответ?

— Не кричите так, Александра Иосифовна. Швы могут разойтись, и тогда мне придется оставить вас здесь еще на неделю.

— Эй, таарищ комиссар, к тебе там кто-то! — позвали от сеней. — Тоже новый комиссар, грит.

— Иду! — Саша обрадовалась возможности отвлечься на работу.

Новый комиссар ждал ее возле занесенной снегом скамейки под ивой.

— Ба, Тарновский! — Саша, забыв, что ей нельзя, подпрыгнула. — Дай обниму тебя, старый черт! Да полегче ты, у меня кишка с кишкой сшиты только что…

От красавца Тарновского в неизменной пижонской кожанке пахло бензином, хорошим одеколоном, городом.

— Но как? Почему ты здесь? Что с…

— Сашка, переговорить бы, — серьезно сказал Тарновский.

Они отошли к околице, увязая в свежем снегу. На пронизывающем ветру было холодно, зато местность хорошо просматривалась — здесь точно никто не мог их услышать.

— Я приехал, чтоб лично тебе сказать. Сашка, золота больше нет.

— Как нет?

— Кончилось. Все, что было, я отдал. И не только золото, вообще все, что тогда удалось схоронить. Серебро, драгоценности, жемчуг даже. Я все передал через Сенную. Больше ничего не осталось.

— Обожди, — Саша помотала головой. — Да не может же такого быть. Давай вместе подумаем, где что еще можно найти.

— Сашка, ты ведь знаешь, что я хороший сыскарь. Поверь, я все перерыл. Наизнанку все тайники вывернул. Все цепочки проверил.

— Да нет же, нет, — Саше казалось в эту минуту, что если она продолжит спорить, его слова не будут правдой. — У нас все только набирает ход после взятия Тамбова. Поставки росли, но наши потребности росли быстрее, и сейчас они велики как никогда. Все от этих чертовых поставок зависит, все! Они должны продолжаться, любой ценой.

— Я понимаю, Сашка. Но все, что было только в человеческих силах, я сделал.

— Ладно. Ладно, — Саша глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Я разберусь. Сам-то что? Действительно в комиссары податься решил?

— Если возьмешь, — Тарновский улыбнулся. — Ты знаешь, я всегда на фронт рвался. Завидовал люто тебе тогда, в восемнадцатом. Повоюю вот… даже если под самый шапочный разбор.

Саша уже вспоминала расписание поездов от Моршанска. Посмотрела на «Танк». Она успеет, если выедет через три… нет, два часа.

— Направлю тебя в часть. Новобранцев воспитывать будешь, а там и в бой поведешь… недолго уже нам воевать. Но хоть час, да наш.

Она вернулась в госпиталь и подозвала Громеко.

— Снимайте швы, прямо сейчас. Мне нужно уехать.

— Вы обязаны еще соблюдать постельный режим, нельзя никуда ехать! — запротестовал доктор.

— Нельзя, — согласилась Саша. — Но надо.

Саша поднималась по скользкой извилистой лестнице с неровными, выщербленными ступеньками. Тяжело опиралась на кривые перила. На площадках останавливалась, чтоб перевести дыхание. Живот горел, но хорошо хоть швы не разошлись — доктор Громеко шил на совесть.

Моршанский стрелочник сообщил новый адрес — являться по старому категорически запретили. Документы мещанки Сириной, однако, все еще выдерживали проверки, надо было только сохранять невозмутимый вид.

Нужный дом находился совсем рядом с Николаевским вокзалом, на Лиговке. До роскошного Невского проспекта отсюда было рукой подать, но здесь не было ни отопления, ни электричества, ни канализации. Из пары форточек торчали трубы печек-буржуек.

На верхней площадке была всего одна дверь — без таблички или номера, даже без ручки, зато железная, будто у сейфа. Поколебавшись секунду, Саша потянула ее на себя, уцепившись пальцами за отходящий край обшивки, и переступила порог. Когда замок за ее спиной, тяжело лязгнув, захлопнулся, вздрогнула, но не обернулась. Держа спину прямо, прошла вперед.

Две крохотные темные комнаты. Пол, стены и все предметы в них были покрыты не то что пылью, а какой-то липкой грязью, отчего вся обстановка имела мертвенно-серый цвет. Из окна с перекошенной рамой и выбитым стеклом открывался вид на железнодорожные пути, заставленные грузовыми составами. Далекие газовые фонари посылали в комнату холодный свет. Пахло мазутом.

— Ну здравствуй, сестренка.

У Саши чуть отлегло от сердца. Вершинин. Раз он все же пришел, значит, о чем-то с ним еще можно пытаться договориться.

Обернулась к нему.

— Рома, давай придумаем что-нибудь. Старый источник золота и ценностей… он иссяк. Там больше нет ничего. Давай попробуем найти другой. У тебя есть еще какие-то явки, выходы на кого-нибудь?

— Вот что ты за человек, Александра, — вздохнул Вершинин. — Не поздоровалась даже. С порога ноешь и выпрашиваешь.

— Ты знаешь, что для нас жизненно важны эти поставки. Давай поищем какое-нибудь решение, чтоб сохранить хотя бы патроны, хоть в каком-то объеме. Нет ничего, на что я бы ради этого не пошла. Я на все готова.

— Ты на все готова? — переспросил Вершинин. Холодный свет газовых фонарей отразился в его глазах.

— Абсолютно на все, — твердо ответила Саша.

— Тогда будет так. Поставки продолжатся. Их объем увеличится. На самом деле, уже увеличился. Завтра в Моршанск прибудет четыре вагона. Там все по последней номенклатуре и даже кое-что сверх. Следующая партия — шесть вагонов, их уже загружают, ожидайте через пять дней. Дальше загадывать пока рано, но снижения объемов не будет. Будет, на самом-то деле, рост. Возможно, сменим зоны разгрузки, ваше командование об этом известят.

Саша два раза моргнула.

— Подожди, — сказала она после паузы. — Золота больше нет. Нам нечем расплачиваться. Ты это понял?

— Да понял, понял, не дурак, — Вершинин усмехнулся. — Подбери уже челюсть, Александра. Я же не обещал, что это задарма. Взамен ты должна сделать одну вещь. Ничего сложного, даже ты справишься. По-прежнему готова на все?

— Да, да, конечно. Все что угодно.

Вершинин смерил ее усталым раздраженным взглядом.

— Ну, не дрожи ты так. Ничего трудного или неприятного от тебя не потребуется. Многие в России на все готовы, чтоб урвать такую возможность. А тебе это ничего не будет стоить. Напротив, твоя армия получит в обмен то, что нужно ей.

— Да говори уже, не томи, ну!

Вершинин глянул на наручные часы. Теперь он тоже носил «Танк», но не такой, как у Саши, а самую последнюю модель.

— Через сорок пять минут с этого вокзала отходит поезд в Париж. Ты сядешь в дипломатический вагон. Их не досматривают, ОГП туда нет хода. Я сам тебя отведу, за руку, как положено любящему брату. Ты уедешь из России. Навсегда. Во Францию, а там — куда захочешь.

— А что я должна буду сделать во Франции?

— Никаких обязательств, кроме одного: не возвращаться в Россию. Впрочем, на слово тебе не поверят, подержат под замком, пока здесь все не разрешится — это уже недолго. Делать ничего с тобой не станут, это просто не нужно никому. Потом выдадут документы, французское гражданство. Некоторую сумму на первое время. И отпустят на все четыре стороны. Все, что от тебя требуется — согласиться на это.

— Я не понимаю.

— Только что ты была готова на все, абсолютно на все. Поставки продолжатся, Александра. Просто уже без тебя.

Саша потерла виски. Может, из-за операции или еще каких-то потрясений она повредилась в уме и не может разделить галлюцинации и реальность? Вроде ее давно не били по голове…

— В этом же просто, — медленно сказала Саша, — нет никакого смысла.

— Тебе что нужно, смысл или чтоб твои повстанцы продолжили получать патроны и прочее? — раздраженно спросил Вершинин.

— Придержи коней, Рома. Ты ведь ни разу не требовал, чтоб я доверяла тебе. Я работала с тобой, потому что понимала твои мотивы. Или думала, что понимала. Теперь я не понимаю ничего. Как можно участвовать в сделке, если неясно, что получает другая сторона?

Вершинин тяжело усмехнулся.

— Вот почему с тобой ничего не выходит просто, Александра? Я могу тебе объяснить, что на самом деле происходит. Ты уверена, что хочешь этого?

— Да.

— Эх, а ведь могла просто сесть в поезд и забыть это все, как страшный сон. Не могла, понимаю. Ну и черт с тобой. Все равно наверняка уже даже в твою забитую революционными идеями хорошенькую головку приходило, что стоимость поставок существенно превышает цену того золота, которые твои большевики смогли украсть.

Саша нахмурилась:

— Я догадывалась.

— Догадывалась она… Ваше золото шло на выплату комиссионных посредникам. Его даже на покрытие транспортных расходов не всегда хватало. За сами поставки вы, по существу, не платили. Особенно под конец.

— Донченко погиб из-за этого золота.

— Люди гибнут за металл, тоже мне новость. Твой Донченко был умнее тебя, он понял все про то, кто поставляет вам снаряды и с какой целью; но что делать с этим пониманием, не знал. Вы все получали, потому что должны были получать. И не вы одни. Ваше восстание — крупнейшее в России, но очагов помельче множество; их поддерживают. Как думаешь, откуда в Иваново-Вознесенске вовремя появилась взрывчатка? Как раз когда рабочие были уже готовы взрывать мануфактуры. Неужели даже после того, как комиссар Реньо сам вытащил тебя из ОГП, ты ничего не поняла? Он тогда намеревался поговорить с тобой начистоту, перейти к открытому сотрудничеству. Я едва его отговорил. Убедил его, что с фанатиками так нельзя.

— За всеми поставками стоят французы? Но зачем им это?

— Реньо называет это поддержанием контролируемого хаоса. Создание и подогревание неспокойной внутренней обстановки, с которой русское правительство не справится без помощи других держав и будет все сильнее увязать в долговых обязательствах. И тогда уже настоящий покупатель окажется вынужден покупать настоящий товар за настоящую цену.

— Что покупать?

За окном разом вспыхнули десятки фонарей вдоль платформы.

— Вот, как раз разгрузка началась. Посмотри сама. Может, хоть так до тебя дойдет.

Вершинин грубо схватил Сашу за плечи и развернул к окну.

На освещенной платформе суетились вокзальные рабочие. Они забрались на один из открытых грузовых вагонов и стали стягивать брезент, покрывающий груз.

У Саши перехватило дыхание. Из-под брезента показались четыре… нет, шесть массивных тупоносых машин. Обшивка мертвенно поблескивала в свете фонарей. Пушечные жерла целились в пустоту.

Бронеавтомобили.

— Это «Рено» образца 1915 года, — сказал Вершинин. — Каждый уже оснащен сорокасемимиллиметровой скорострельной пушкой Гочкиса. У французов после Большой войны военной техники в избытке. Бронеавтомобили, отравляющие газы, авиация, может быть, даже танки. Удачно, что у соседей не утихает гражданская война, и им можно сбывать технику, которая к следующей войне все равно безнадежно устареет. А расплачивается за это старье Новый порядок тем, что бесценно.

У Саши пересохло в горле. Началась разгрузка второй платформы. Десятки, сотни груженных бронетехникой вагонов простирались в темное пространство вокзала.

— Чем расплачивается?

— Концессиями на добычу полезных ископаемых. На кабальных условиях. Майкопская нефть, криворожская железная руда, донбасский уголь. Надо сказать, Щербатов держался довольно долго, как на него ни давили. Но твоя распространяющаяся, как лесной пожар, тамбовская революция не оставила ему выбора. Пришлось ему обменять наконец природные богатства России на военную помощь. Эти бронеавтомобили уже завтра выдвинутся на Тамбов. Скоро там разверзнется ад на земле. Так что свой французский паспорт ты честно заработала. Теперь уезжай.

Саша, тяжело дыша, привалилась к стене, обхватила себя руками. Отчаянно хотелось сесть, ноги не держали, но все кругом было ужасающе ветхим и невыносимо грязным.

— Я не знала, — голос прозвучал сипло. — Не знала.

— Ну конечно же, ты не знала, — Вершинин закатил глаза. — Воображала, будто служишь революции, трудящимся всего мира или что там у тебя, пока выполняла французский заказ.

— А ты? — спросила Саша, пытаясь справиться с дыханием. — Ты все понимал с самого начала, Рома?

В безжалостном свете газовых фонарей Саша явственно видела мешки у него под глазами.

— А мне-то что. Я ж подлая продажная тварь. И нашим и вашим за копейку спляшем, — Вершинин говорил отрывисто, его дыхание участилось, ладони сжались в кулаки. Он в ярости, поняла Саша, причем ярость обращена не на нее. — Одни фанатики самозабвенно истребляют других фанатиков, никто не думает, чем все это оборачивается на деле, а за Россию душа должна болеть только у меня? По-твоему, мне нравилось участвовать в распродаже родной страны за гроши? Да еще в такой бездарной распродаже…

— Я знаю, что тебе это не нравилось. У тебя ведь есть собственное достоинство, Рома. Почему ты согласился на это?

— Потому что Реньо мог в любой момент сдать меня ОГП. А я не одержим стремлением к мученичеству, в отличие от тебя! Носиться с последним патроном, как с писаной торбой — не мое это. Я жить хочу, Александра. И жить хорошо, черт возьми. Я жизнь очень люблю. Настолько, что мне даже хочется, чтоб ты жила. Привык я к тебе, хоть ты и фанатичка безмозглая. Если я узнаю, что ты действительно умерла под пытками в ОГП, это испортит мне настроение на целых полдня. Потому не тяни канитель. Тебе ведь и тридцатника не стукнуло. Можешь еще пожить. Уезжай.

Сквозь аромат его дорогого, но скверного одеколона явственно проступал запах свежего пота. Движения и мимика — резкие, будто он преодолевал какое-то сопротивление. Саша никогда не видела его таким напряженным.

— Почему ты настаиваешь, чтоб я уехала, Рома? Потому что иначе ты должен будешь меня убить?

Вершинин кривовато усмехнулся.

— Вот любите вы, женщины, драматизировать… Устранить. Ликвидировать агента, исчерпавшего свою полезность. И я могу это сделать, ты ведь знаешь меня. Да, особого удовольствия я не получу. Ты все же была неплохим партнером. Потому я и купил для тебя возможность уехать из страны. Реньо, впрочем, цену особо не заламывал. Ты ему понравилась.

— Понравилась? В каком смысле?

— Да не в этом, не воображай о себе, дуреха, — Вершинин сморщился. — Тоже мне, фам фаталь тамбовского разлива… Реньо сказал, что такой потенциал разрушения, как у тебя, грех не использовать дальше в интересах великой Франции. А почему так надо для мировой революции, он как-нибудь тебе объяснит. Но это уже потом, без принуждения. Сейчас у него одно условие: ты должна сама согласиться уехать. Сказал, он не ОГП, чтоб спасать людей против их воли. Надеюсь, теперь дошло до тебя, что вариантов нет? Уезжай.

— Покурить-то можно мне?

— Да, давай уже. Тебе положено.

Папироса загорелась с третьей спички, хоть вроде они и не отсырели.

— Но почему моя полезность исчерпана? — спросила Саша. — Я не последний человек в Тамбовском восстании вообще-то. Они там что, опасаются, что я прозрею и попробую его остановить? Да даже если б я захотела. Это невозможно. Что, я каким-то образом обращу в ничто причины, которые это восстание вызвали? Верну людям все, что у них отняли, воскрешу их родных, превращу Новый порядок в царство справедливости? Да ну бред же. Если сжать в руке любую горсть тамбовского чернозема, потечет кровь — столько ее там пролито. Ничего бы я не смогла остановить. Сам Христос не смог бы, если б воплотился еще раз.

Когда Саша затягивалась, огонек папиросы бросал красные отсветы на их лица.

— Они боятся, что ты каким-то образом встретишься со своим Щербатовым, вы о чем-то с ним договоритесь и нарушите все планы. Моя задача — сделать так, чтоб этой встречи не произошло. До Щербатова добраться трудно, и он сейчас стал чрезвычайно полезен для Франции. Следовательно, устранить надо тебя. Тем или иным способом. Дипломатический поезд ждать не станет. Ты идешь, нет?

Саша быстро оглядела комнату. Оружие она, как всегда, оставила в Моршанске, у нее не было при себе даже перочинного ножа. Вершинин намного сильнее и быстрее нее, в этом у Саши было достаточно случаев убедиться. Гипнозу он не подвержен. Но даже если б ей удалось каким-то чудом обхитрить его и убить либо ранить, смысла в этом не было. Без нее поставки продолжатся, а вот без него — едва ли.

Ей следует нападать другими средствами.

— Планы великой Франции по расхищению твоей страны тебе так дороги, да, Рома?

— Пока мое выживание напрямую завязано на них — да. Потому что если ОГП так или иначе заполучит тебя, то чем вы там станете заниматься со своим полковником потом, это уже меня не интересует. Но первым делом они тебя допросят, используя свои методы. И ты выложишь все. Если я нарушу приказ Реньо и отпущу тебя сейчас, поддавшись прекраснодушному порыву — ты расскажешь, что я работал и на французов, и против них. И тогда моя песенка спета.

— Все так верят в эти ОГПшные протоколы, будто под ними люди говорят всю правду и ничего, кроме правды?

— Я не верил бы. Но я своими глазами видел, что эта дьявольщина работает.

Рабочие за окном закончили установку съездного пути. Первый бронеавтомобиль съехал с платформы и коснулся земли.

— Однажды мне уже удалось выдать под этим веществом дезинформацию. Не сразу и только частично, но этого хватило. Как, по-твоему, я продержалась в ОГП так долго в тот, первый раз? Теперь у меня есть выходы на хлыстов, которые создали эту технику. У них же есть методы противостояния ей, они меня обещали научить.

— Да, я слышал, что это как-то связано со старыми сектами… Но больно уж все это зыбко, Александра. Какие-то мистические техники, твои не совсем здоровые отношения с твоим полковником… Ты всерьез ожидаешь, что я положусь на это?

— Зыбко. Рискованно, — Саша улыбнулась. — А ты ведь не из тех, кто рискует, да, Рома? Бежать на коротком поводке у хозяев — это, конечно, куда как надежнее. Будешь потом давиться шампанским, от которого у тебя скулы сводит. В окружении дорогих шлюх, с которыми чувствуешь себя живым. Зная: то, что ты делал, убивало твою страну все это время. Если, конечно, твои хозяева вообще оставят тебя в живых. Почему бы им не придушить в этом дипломатическом поезде сейчас меня, а когда придет твое время — тебя? Зачем Франции граждане, которым известны ее грязные секреты? Полагаешь, когда агентом, исчерпавшим свою полезность, станешь ты, к тебе не пришлют кого-нибудь так же, как тебя сейчас прислали ко мне? Будешь в ту минуту себя утешать тем, что ты преданно служил Франции. И человека, от которого ожидали, что он может как-то нарушить ее планы, ты устранил собственными руками.

— Да вы же… что в лоб, что по лбу, — скривился Вершинин. — Новый порядок распродает Россию оптом и в розницу. А большевики пытались превратить ее в топливо для мировой революции. Нет, давай вот мы сейчас меня, из всех людей, станем порицать за недостаток патриотизма!

— Времена изменились. Объединенная народная армия и ее Советы — это попытка русского народа вернуть свою землю себе.

— Да будь вы там хоть новыми Мининым и Пожарским. Вас попросту раскатают французской бронетехникой, и вся недолга.

— Если я сейчас вернусь и сообщу о ней, может, еще и не раскатают. Расскажи мне, что тебе известно. Сколько техники поставлено, сколько еще планируется, как и в какие сроки ее будут перебрасывать.

— Пытаешься перевербовать меня, комиссар? — усмехнулся Вершинин.

— Уже перевербовала. Дипломатический поезд ушел, а мы все еще разговариваем. Раз ты до сих пор их поручение не выполнил, значит, не хочешь этого, на самом деле не хочешь. Ты ведь не с ними, Рома. Не лучше ли тебе тогда быть с нами?

Вершинин улыбнулся — легко, впервые за весь этот вечер.

— Снявши голову, по волосам не плачут. Черт с тобой, Александра. Этого адреса французы не знают, слежки не должно быть. Ты не приезжала, тебя здесь не было. Твои документы будут в силе еще часов двенадцать, на пересадку в Москве успеешь. Потом сожги их, с ними тебя опознают быстрее, чем без документов вовсе. Про технику — запоминай…

— Тебе надо поспать, — сказал Белоусов.

Новости, которые Саша привезла двенадцать часов назад, всколыхнули штаб Объединенной народной армии. Паники не возникло, все давно ожидали чего-то в таком духе. Кажется, многие испытали своего рода облегчение: лучше готовиться к самому мощному удару, чем не знать, чего ждать от будущего. Было принято множество решений, которые Саше никогда не пришли бы в голову. Команды взрывников уже направились к основным мостам. На дорогах, по которым броневики могли проехать, ставились ловушки и засады. По всем частям срочно искали механиков и шоферов для машин, которые станут трофейными. Саша пожалела, что Прохор не дожил — вот уж кто был бы счастлив водить «Рено».

Антонов предложил было отступать в леса, но Князев сказал, что атаковать врага надо на марше, быстро, внезапно, решительно. Спорить с ним никто не стал. Работа по подготовке нападения кипела весь день и всю ночь. Под утро Белоусов взял Сашу за руку и решительно отвел в спальню.

— Если ты не поспишь сейчас хотя бы часов пять, толку от тебя не будет, — сказал он. — Ты и так слишком рано встала после операции.

Здесь, в Тамбове, впервые за все время брака у них была настоящая спальня — с кроватью и задвижкой на двери. Правда, оба они часто бывали в разъездах и ночевали здесь редко. Тем большим счастьем были ночи, которые им удавалось провести вместе. Тогда Саша просыпалась, чтоб послушать дыхание мужа, ощутить тепло его тела. Как бы мало времени им ни оставалось на сон, под утро обыкновенно один из них осторожно будил второго за час-другой до подъема. Слишком ценна была возможность оказаться друг к другу так близко, как люди только могут.

Но сейчас было кое-что поважнее, чем сон и прочее. Саша осторожно прилегла на край кровати — другой мебели здесь не было — оставив ноги на полу. Если б она сняла сапоги, надеть их снова не смогла бы, даже если б от этого зависела судьба мировой революции.

— Я должна что-то тебе рассказать, тебе одному, — сказала Саша.

В штабе она изложила все добытую стратегическую информацию — но не то, что сообщил ей Вершинин о причинах и целях поставок. Только мужу она решилась рассказать все как есть.

— Мы пришли на Тамбовщину, чтобы выжить, — закончила Саша. — Сдаться врагу на милость мы не могли. Нет у этого врага никакой милости ладно бы для меня, но ведь и для наших ребят тоже. После тысячи людей присоединились к нам, и многие не из любви к революции, а потому, что больше им ничего не оставалось. И я вцепилась в эти поставки — другого способа вооружить и одеть их всех у меня не было. А теперь выходит, что все это время мы сражались в интересах чужой страны и против собственной.

— Здесь нет ничего нового для тех, кто изучал историю, — ответил Белоусов после паузы. — Во все времена, когда какая-то страна погрязала в междоусобной войне, ее соседи использовали это в собственных интересах.

— Да, но теперь это моя вина.

— И твоя в том числе, — согласился Белоусов. — Но не бери на себя слишком много, дорогая моя. Гражданские войны не ведет и не начинает одна сторона и уж тем более один человек. В той же мере это вина Щербатова. Антонова. Князева. Алмазова. Моя. И тех, кто управлял событиями на предыдущем этапе этой войны, сделав неизбежным все последующее: Троцкого, Корнилова, Керенского, Деникина. Царя с его правительством. Все они и многие другие были звеньями в цепи причин и последствий. Некоторые уже расплатились за это, другим это только еще предстоит.

— Я перестаю понимать, за что мы на самом деле воюем…

— Солдаты сражаются и умирают не за идеи или страны, не за вождей или преобразование мира. Они сражаются и умирают друг за друга. Хоть сводит их вместе принуждение или воля случая, каждый из них готов положить жизнь за своих товарищей. И нет никакой другой правды ни в какой войне. А ты спи давай. Я понимаю, что тебе хочется себя наказать, доведя до изнеможения. Но завтра ты нужна своим людям с ясной головой. Подумай о своем долге, а не о своих желаниях. Спи. Я рядом, я всегда буду рядом.

Саша вздохнула.

— Есть еще одно, что я должна тебе сказать. Я не могу здесь остаться сейчас. Есть дело, которое нельзя более откладывать. И… я не знаю, долго ли еще смогу быть с тобой. Мы на войне, мы можем потерять друг друга в любой час, в любую минуту. Я думала, оставить тебя по своей воле — это выше моих сил. Но сейчас, кажется, пришло время делать то, что выше наших сил.

Белоусов посмотрел за окно. Разгорался холодный белый рассвет.

— Почему ты хочешь оставить меня?

— Я не хочу! Но так надо. Помнишь, я говорила тебе, что огэпэшные протоколы — на самом деле хлыстовская разработка. Я спрашивала хлыстов, могут ли они научить меня противостоять этому. Они согласились, но поставили условие: после я должна буду сдаться. Сама, своей волей. Чтоб встретиться с Щербатовым лицом к лицу.

— Зачем, Саша? Ты ведь не хочешь этого.

Саша достала папиросы. Закурила, стряхивая пепел в жестянку из-под зубного порошка.

— Помнишь, там, перед мостом через Пару, когда мы были заперты между бронепоездом, пулеметами и погоней, я спросила тебя, конец ли это.

— Помню. Я тогда ввел тебя в заблуждение.

— Да, но нет. Это и был конец… просто он растянут во времени. Мы продержались полгода, мы взяли Тамбов, мы выстоим еще сколько-то. Но наш разгром с самого начала был вопросом времени. Мы вступили в бой, в котором нам не победить, и мы знали об этом, — Саша глубоко затянулась. — Я все это время плыла по течению, понимаешь? Чтоб мы выжили, делала то, чего не могла не делать. Постоянно принимала решения, но на самом-то деле не решала ничего. Князев был прав сейчас — нам надо захватить инициативу, перейти в атаку. И мне тоже, на своем фронте. Если моя связь с Щербатовым, какова бы ни была ее природа, может быть использована как оружие — она будет использована как оружие. Ты ведь понимаешь меня, дорогой мой? Оружие нельзя не использовать.

— Я всегда знал, что ты не будешь принадлежать мне, потому что не принадлежишь себе, — Белоусов мягко улыбнулся. — Но давай обойдемся без драматических актов отчаяния. Тебе надо поспать. Прими решение завтра.

— У нас может не быть завтра. Если я выеду через полчаса, доеду до Александровки засветло.

— Ты нужна здесь. Ты должна говорить с людьми.

— Не так уж нужна. Покойный Донченко был прав — я не одна, за мной стоит моя партия. Комиссары знают, что говорить и делать. Я ведь никому не обещала, что мы победим. Но тревожит меня не то, что нас всех убьют, а то, что все идет не так, вообще все… и у них, и у нас.

— Ты про женщин, которых мы позволили угнать в рабство?

Саша была благодарна Белоусову за это «мы», хотя он-то как раз в принятии этого решения не участвовал.

— Это тоже; но тут больше. Нам не победить… но ведь и им не победить. Гражданская война не прекращается. Страна распадается. Окраины скатываются в первобытную дикость. Это должно меня радовать, ведь это — поражение наших врагов. Но я не могу радоваться. Я должна положить этому конец, любой ценой. Ты хочешь спросить меня о чем-то?

Она научилась распознавать его намерения по жестам и мимике.

— Если ты встретишься с Щербатовым — то зачем? — спросил Белоусов после небольшой заминки. — Ты веришь, что это противостояние еще может завершиться примирением?

— Не-ет, — Саша прикурила вторую папиросу от первой. — Это война на уничтожение. Мы или они. Они или страна. Я скажу, разумеется, то, что будет нужно. И сделаю. Но единственная цель, которая у меня может быть — диверсия. Я не могу, не хочу больше играть по этим паскудным правилам. Лучше уж смести с доски все фигуры!

— Ты хочешь убить Щербатова?

— Смерть одного человека ничего не изменит. Народовольцы и эсеры практиковали индивидуальный террор десятилетиями — и чего добились? Чтоб был шанс что-то исправить, надо уничтожить их всех. Правительство, военное командование, дипломаты, французы эти со своими концессиями… Они должны перестать существовать.

— Не слишком ли масштабная задача для одной женщины из плоти и крови?

— Я не буду одна. Многие уже понимают: Новый порядок надо уничтожить прежде, чем он уничтожит страну… Есть большевистское подполье. Есть эсеры разного толка — некоторые за нас или хотя бы против них. У сектантов свои люди повсюду. Хлысты только выглядят так, будто лаптем щи хлебают, на деле у них все схвачено. Они говорят, я должна оказаться рядом с Щербатовым и каким-то образом… не убить, а именно сломать его, и через это разрушить то, что он создает. Может быть, они правы.

— Но почему ты уверена, что тебя попросту не казнят или не запрут в тюрьме? Думаешь, Щербатов подпустит тебя к себе, после всего?

— Я не уверена ни в чем, — Саша пожала плечами. — Просто если у кого-то есть шанс оказаться к нему близко и установить контакт с его окружением, то у меня. Что-нибудь придумаю. Ты поможешь мне все спланировать?

— Разве было такое, чтоб я отказался тебе помочь? Я узнаю, какие ресурсы мы можем задействовать.

— Давай обвенчаемся, — сказала Саша неожиданно для себя. Белоусов глянул на нее удивленно.

— Зачем это тебе? Ты ведь не веришь в Бога. Ваша марксистская догма велит исповедовать атеизм.

— К черту догмы! В тебя я верю. Что важно для тебя, то важно и для меня. Мы приняли обреченный бой, зато я смогла побыть с тобой, узнать тебя. Это стоило всего. Если я все еще чувствую себя живой, то только благодаря тебе. И что бы ни случилось с нами потом, я хочу навсегда остаться твоей женой. Если, конечно, тебе в самом деле нужна такая жена.

Белоусов улыбнулся. Осторожно отряхнул с Сашиной блузки крошки пепла — она опять забылась, пока курила.

— Бог определил для меня время, в которое я живу. И таким же образом Бог определил мне тебя. Жизнь христианина — принятие Божьей воли. Потому я буду поддерживать тебя до самого конца, каким бы он ни оказался.

— Тогда сыщи нам живого попа и целую церковь. Хотя одна должна остаться во всей губернии.

— Храм Христа Спасителя — олицетворение величия, — сказал Реньо, глядя в окно на залитое светом газовых фонарей здание. — Можно сказать, квинтэссенция самой идеи величия.

— Вы полагаете? — рассеянно спросил Щербатов. — А многие критикуют это строение за приземленность и некоторую вульгарность.

— О, уверяю вас, великие творения всегда порождают отторжение и ненависть в людях низменных, — горячо ответил Реньо. — Так же ругали и базилику Сакре-Кер, и Эйфелеву башню в моем родном Париже. Некоторым судить бы… как это говорится… только о сапогах?

— Не выше сапога, — машинально подсказал Щербатов. — Боюсь показаться невежливым, комиссар Реньо, но вы пришли сюда обсудить архитектуру?

— О, я должен был сам понять, что не стоит тратить время занятого человека на пустые светские беседы, — Реньо всплеснул руками. — На самом деле я взял на себя смелость нанести вам визит, чтоб лично выразить благодарность за донбасский уголь. Проект концессионного предприятия неделями впустую пересылался из одного ведомства в другое, словно никто не желал принимать ответственность за это решение. Но стоило на нем появиться визе ОГП, вопрос разрешился на следующий же день!

— Вам прекрасно известно, почему это произошло, — Щербатов старался говорить ровно.

— Я хотел бы, чтоб вы смотрели на это как на добрососедскую помощь. Нет бедствия страшнее, чем гражданская война…

Вот хотя бы от лицемерия ты мог бы меня избавить, подумал Щербатов. Он, разумеется, прекрасно знал, что концерн «Улисс» поставлял и взрывчатку в Иваново-Вознесенск, и боеприпасы кронштадтским матросам, а Тамбов, кажется, вообще снабжал по полной армейской номенклатуре. Поддерживая контролируемый хаос в России, европейские державы вынуждали правительство закупать вооружение и технику для подавления восстаний. Да они почти не скрывались, концерн и назван-то был именем хитроумного Одиссея, подарившего коня со смертоносной начинкой простодушным троянцам. Словами не передать, как Щербатову хотелось пристрелить Реньо прямо здесь — и черт бы с ним, с дубовым паркетом — а всех служащих «Улисса», до последнего курьера, допросить по красному протоколу.

Загвоздка здесь в том, что на месте отрубленной головы этой гидры немедленно выросли бы три новых. «Улисс» по крайней мере на виду. Ясно как день, что западные державы найдут множество способов запустить свои щупальца в природные богатства страны, ослабленной смутой. Если же выжечь каленым железом все торговые и дипломатические представительства европейских стран, отказаться от долгов Империи и закрыть страну, та военная техника, которая сейчас поставляется Новому порядку для борьбы с восстаниями, может прибыть сюда и в ином качестве. А у России пока нет промышленной базы, чтоб вести войну со всем цивилизованным миром.

Проблема не в оружии, поставляемом внешним врагом, а в множестве внутренних врагов, готовых это оружие применять. Одних только большевиков в стране по-прежнему сотни тысяч, и обезглавить их партию оказалось недостаточно. Новые концентрационные лагеря для лиц, заподозренных в революционной деятельности, строились десятками, но и этого не хватало.

Новый порядок опирался на лучших людей страны: честных, работящих, предприимчивых, самоотверженных, культурных, мыслящих на европейский манер. Но их слишком мало, а темной бурлящей массы, развращенной революцией — слишком много. Для того, чтоб водворить каждого на отведенное ему место, требуются годы кропотливого труда. А прямо сейчас — бронетехника, артиллерия, авиация, отравляющие газы; и главное — решимость применять крайние меры.

— Списки вооружения и военной техники, готовой к отправке, я выслал по официальным каналам, — продолжал Реньо. — Если возникнет хоть малейшая задержка или неточность, прошу вас, обращайтесь лично ко мне. В любое время дня и ночи.

— Премного благодарен, — процедил Щербатов сквозь зубы.

— Не стоит благодарности. Как это говорится… ложка нужна в обед?

— Зачем вы делаете вид, будто не знаете русских пословиц? — взорвался Щербатов. — Вам же превосходно известно, как это говорится.

— О, вы разгадали мою небольшую хитрость, — улыбнулся Реньо. — Я просто даю собеседникам возможность мне помочь. Это ведь имеет огромное значение, чтоб люди помогали друг другу. Я хотел бы, чтоб вы помнили: великие европейские державы стремятся прежде всего помочь России преодолеть кризис. Понимаю, вы можете быть не вполне довольны характером этой помощи. Но подумайте вот о чем: внутри страны вы стремитесь к тому, чтоб каждый человек занимал отведенное ему место — ради его же блага. Не так ли и всякая страна на карте мира должна занимать место, отведенное ей? Однако не буду больше отнимать ваше драгоценное время. Позвольте откланяться.

Щербатов не любил диктовать. Документы он всегда писал своей рукой. Сегодня, в последнюю ночь девятнадцатого года, он должен был выпустить приказ, который станет началом конца Тамбовского восстания. Оттягивать это дальше было нельзя. Взятие повстанцами Тамбова стало последней каплей. По существу, именно оно стоило России донбасского угля. Эту цену долго будут платить все, но мятежники заплатят первыми.

Прежде чем начать составление приказа, Щербатов решил просмотреть корреспонденцию. Секретариат ОГП работал безукоризненно, и на его стол попадали только важные донесения и письма.

Переговоры с Новочеркасском не дают результатов. Атаманы вроде бы не раздувают открытого конфликта, но и от идеи автономии не отступаются. Похоже, тянут время — ожидают, пока на Дону соберутся казачьи войска с разных концов страны.

Восставшие из Тамбова распространяют по всей стране прокламации… естественно, у них же наконец появились типографии. Щербатов взял в руки лист скверной бумаги:

С последним тезисом Щербатов мысленно согласился. Им придется погибнуть, чтоб победила Россия, иначе уже не разойтись.

Следующий документ тоже был неприятен, хотя и в ином роде. Генерал Вайс-Виклунд прислал уже третий рапорт с просьбой о направлении его на Тамбовскую операцию. В октябре генерал похоронил жену — Щербатов тогда не смог приехать в Рязань на похороны лично, но послал телеграмму с соболезнованиями. С тех пор Вайс-Виклунд стал писать эти рапорты. Их под разными предлогами откладывали в долгий ящик. Генерала многие ценили и уважали, Щербатов сам учился у него в Академии Генштаба. Но за его стремлением воевать в Тамбове стояли слишком уж откровенно личные мотивы. Кто-то из его семьи ушел в краскомы… сын? Хуже — дочь. И отказывать пожилому генералу было неловко, но и идти навстречу в такой просьбе нельзя… Восстание надо жестко давить, а справится ли с такой задачей человек, чья главная цель — спасти свое единственное дитя? Щербатов оставил рапорт без резолюции. Не самый срочный вопрос.

Надо бы все же жениться на Софи, подумал Щербатов. Они не виделись уже почти две недели — ее дети приехали домой на рождественские каникулы. За это время Щербатов понял, что привязался к Софи сильнее, чем полагал. Если он все еще чувствовал себя живым, то только благодаря ей. А что детей у них не будет, то, может, это и к лучшему. Кажется, дети приносят родителям одни лишь беды…

Щербатов собрался уже перейти к приказу, когда приметил одинокий конверт в обыкновенно пустой корзине для личной корреспонденции. С сестрой он жил в одном доме, а других родных у него не было. Личные письма приходили изредка от людей, которых он едва мог припомнить; они просили протекций, разного рода помощи, иногда — защиты от ОГП. Щербатов им не отвечал. Взял конверт в руки, чтоб глянуть на адресата и сразу, скорее всего, выкинуть письмо в мусорную корзину.

На конверте — летящий почерк Софи. Марка с изображением базилики Сакре-Кер. Парижский штемпель.

Щербатов, как обычно, вскрыл конверт ножом для разрезания бумаг. Рука чуть дрогнула, нож прорезал штемпель и чуть зацепил само письмо.

Щербатов перечел письмо несколько раз. Начал писать ответ:

Разорвал черновик и бросил обрывки в корзину.

Ни к чему.

Пора было переходить к делу. Щербатов взял чистый лист. Стал писать быстро и четко, без помарок.

Подпись, дата. Щербатов глянул на часы: стрелки сошлись в верхнем положении. Можно с чистой совестью указывать 1 января 1920 года.

И последнее на начало нового года дело. Материалы по нему были отобраны в багровую папку. Сверху — фотография, сделанная точно так, как Щербатов распорядился. Свет выставлен правильно, дети смотрят в объектив, их лица видны отчетливо. Белобрысый мальчик обнимает брата и сестру за плечи, пытаясь защитить. Младший сын — вылитый Князев, в по-детски округлом лице уже проступает волчья порода. Девочка смотрит мрачно и яростно; уже видно, что черты лица слишком резкие, красавицей она никогда не будет. Дети стоят на фоне стены, где явственно видна эмблема ОГП — крест на фоне щита. Эмблема была учреждена после недавней реорганизации МВД. Пояснять, где и когда сделана фотография, не требуется.

Личные дела троих зачинщиков тамбовского мятежа хранились теперь в той же багровой папке. Щербатов взял чистый лист бумаги, чтоб написать текст обращения. Это не обязательно было делать самому, сотрудники справились бы. Но он считал правильным взять эту работу на себя.

Текст под фотографией должен быть простой и предельно ясный.

Этого довольно, прочее было бы лишним. Имена заложников Щербатов писать не стал. Князев и так прекрасно помнит их, а остальным нет дела. Что Князев свою жизнь отдаст за детей, сомнений не было; однако предлагалось ему другое. Федору придется решать, станет он выбирать, кому из его детей остаться в живых, или сдаст подельников — лучше живыми, но можно и мертвыми.

И что бы он ни решил, недоверие и раскол среди вождей восстания гарантированы.

Щербатов вызвал секретаря, отдал бумаги в производство. Аппарат ОГП работал быстро и слаженно, как стальной механизм. Воззвания сейчас же уйдут в печать и через три-четыре дня разойдутся по всей Тамбовщине.

Щербатов подошел к окну. Пока он работал, ударил мороз, это ощущалось даже через двойное стекло. Поднялась вьюга. Вихри колючего сухого снега приглушили белый свет газовых фонарей. Собор, построенный во имя того, кто принял на себя грехи мира, погружался во мрак.

— Скажите, а на этих ваших ритуалах…

— Радениях, — поправила Матрона.

— Да, радениях… бичевание — обязательная часть? — Саша убрала волосы за ухо. — Со мной такое уже проделывали, вы видели следы. Можно это пойдет в зачет?

— Наслушалась поповских сказок, девонька…

Без охраны она теперь не ездила, но солдаты остались ждать в старом штабе. Робеспьера Саша передала на их попечение. К дому Матроны пришла пешком, одна — как в первые дни на Тамбовщине, когда ходила сюда христарадничать, выпрашивая немного хлеба для своей разбитой армии. Тропа, которую она хорошо помнила утопающей в зелени, а после усыпанной опавшими листьями, теперь едва проступала из-под снега. Следов на ней, кроме Сашиных, не было.

Окна Матрониного дома уютно светились. Саша думала постучать, но едва поднялась на крыльцо, Матрона сама открыла ей дверь. И вот теперь они беседовали, сидя за пустым столом.

— И еще я хотела спросить… предупредить. Насчет… ну как вы это называете… свального греха, в общем. Вы не подумайте, я не осуждаю. Взрослые люди по согласию вольны делать, что захотят. Просто я не могу так. Не хочу. Без этого можно обойтись как-то?

Матрона глянула на Сашу как на милого, но надоедливого ребенка.

— Угомонилась? Теперь слушай внимательно. Ты сама пришла, сама в науку нашу попросилась. Никто тебя силком не тащил. Никто и удерживать не станет. Христовы люди пальцем тебя не тронут. Больно им надо. Телу твоему никакого вреда не выйдет. Но вот что до души… того, что замест души у тебя… рассудок… им повредиться легко. Не любо — вот тебе Бог, а вот и порог. На свой страх по хороводу идешь, девонька.

— В хоровод?

— Да куда тебе в хоровод. В хоровод — это для Христовых людей. Тебе — по хороводу.

— Как это?

— Сердцем поймешь. Ежели сможешь.

— Я попробую.

— Вот и ладно. Иди ляг пока, я в дочкиной горнице тебе постелила. В ночи радеть станем. Табак свой бесовский не кури. И не ешь ничего.

Саша удивилась — когда только Матрона успела постелить ей? Она ж встретила Сашу на крыльце, провела в дом и не отлучалась никуда. А постель в самом деле выглядела только что заправленной и взбитой. Прочее значения не имело.

Саша проспала часа четыре и проснулась разбитой, под впечатлением ото сна. Возвращаться из этих ее снов в реальность всегда было тяжело. Там мир снова становился целым, не расколотым войной. Пробуждение ломало его заново, как неправильно сросшуюся кость. По счастью, снов она не запоминала, и накатывающее после них оцепенение быстро проходило.

Накинула пальто, вышла во двор, набрала в колодце ледяной воды, умылась. Уже стемнело, но полная луна заливала светом заснеженный двор. Сразу полегчало, в голове прояснилось. Достала было папиросу, но вспомнила, что обещала не курить. Теперь Саша уже сомневалась, верно ли поступила, когда оставила штаб в решающую минуту и приехала сюда. Возможно, ее муж был прав. Он же обыкновенно во всем прав.

— Не передумала, девонька? — спросила вышедшая из дома Матрона.

— Да нет… Только я хотела бы уточнить сперва… вы ведь понимаете, что мне нужно?

— Что ж тут непонятного. Хочешь научиться под горькими травами волю свою сохранять. Потому я тебе дам выпить их настой и вопрос задам. Любой. Об имени твоем, допустим. Мне ответы без надобности, а вот ты попробуй говорить не то, что на сердце лежит, а то, что сказать хочешь.

Это звучало достаточно разумно, Саша чуть успокоилась.

— И как это сделать?

— Как сможешь… Этого уже словами не объяснить, сердцем надо понять. Хоровод будет, он помогает. Кровь свою можешь пролить, Сударыня Мать это любит; но одну каплю, не больше, жилы не надо перерезать. И запомни: ты вольна уйти в любую минуту, принуждать тебя никто не станет. На свой страх идешь, говорю же.

Саша молча кивнула и снова пожалела, что ввязалась в это. Может, лучше сейчас откланяться и вернуться в Тамбов? Это будет неловко и глупо — но, кажется, куда как менее неловко и глупо, чем все, что может случиться здесь. Комиссар в решающий для его армии момент экспериментирует с наркотиками… будто карикатура из белогвардейской агитки, ей-богу.

И все же, раз она здесь, надо попробовать.

Радения проходили в небольшой избе, стоящей отдельно в лесу. Тропы туда не было, пришлось пробираться по заснеженным буеракам — так, видимо, было заведено с тех пор, когда хлысты скрывались от церковного преследования.

Изба состояла из крохотных сеней и всего одной комнаты — жарко натопленной, но с земляным, не прикрытым даже рогожей полом. Маленькие окна были наглухо закрыты ставнями. Горели дюжины восковых свечей — целое, по деревенским меркам, состояние потрачено, чтоб осветить эту комнату. Сейчас же новогодняя ночь, вспомнила Саша. Стемнело в девятнадцатом году, рассветет в двадцатом. Советская власть пыталась сделать Новый год главным зимним праздником вместо Рождества. Но это уже не имело значения.

На лавках вдоль стен тихо сидели люди, около двух дюжин — разного возраста, от подростков до стариков. Все были босы и одеты в длинные белые, без всякой вышивки рубахи; у женщин волосы повязаны белыми платками. Саша подумала, что ей сейчас тоже выдадут такую одежду, но Матрона сказала другое:

— Тебе надо раздеться. Догола. В сенях. И оружие там оставь. Никто твои вещи не тронет.

Саша смешалась. Окинула быстрым взглядом собравшихся, особо присматриваясь к мужчинам. В армии любая женщина учится чувствовать мужское желание на уровне инстинкта, это вопрос выживания. Нет, ее прелести их не волновали. Эти мужчины вроде бы не должны оказаться скопцами — оскопления, кажется, практиковала другая секта — но держали себя как скопцы. Их не интересовала ни Саша, ни бабы вообще. Как и женщины, они смирно и сосредоточенно ожидали чего-то крайне для них важного.

Снявши голову, по волосам не плачут. Саша вышла в промерзшие сени и разделась, мгновенно покрывшись мурашками. Оставила вещи на лавке. Маузер положила сверху. Чуть поколебавшись, сняла и часы, подарок Урицкого. Что сказал бы погибший друг, если б увидел, до чего она дошла?

Возвращаться в таком виде к людям было чудовищно неловко, но мерзнуть в сенях — глупо. Саша решительно вошла в избу, закрыла за собой дверь. Матрона жестом указала ей на самый центр комнаты. Конечно же, отсидеться в уголке нечего было надеяться. Саша прошла на отведенное ей место, опустилась на колени, сжалась, скрестила руки на груди. Впервые она пожалела, что коротко острижена — срезанные в Тыринской Слободе волосы легко бы закрыли ее тело до пояса.

Никто, впрочем, на нее не глазел. Без команды, но слаженно сектанты поднялись с лавок, выстроились кругом, взялись на руки и начали хоровод.

Они двигались по часовой стрелке — посолонь, сперва очень медленно, но постепенно ускоряясь. Ни песнопений, ни молитв, ни ритуального речитатива, ни чтения старинных книг — только кружение. Неужели это все, что они тут делают, удивилась Саша. Хоровод, невинная деревенская забава. А разговоров-то было — древняя секта, тайные науки…. Стоило огород городить.

Матрона в хороводе не участвовала, осталась снаружи. Впрочем, и белой рубахи она не носила, на ней была обычная старушечья одежда.

Только теперь Саша заметила два предмета перед собой. Первым был ковш, кажется, тот самый, с которым Матрона пришла к ней в подвал в первую встречу, но теперь в нем была не вода. Саша знала, что там, и ее передернуло. Эту горечь, вкус яда она не сможет забыть никогда. Такое пьют под дулом пистолета или вовсе вливают в людей силой. Отказаться от своей воли по своей воле… звучит как безумие.

Вторым предметом был маленький нож с костяной рукоятью.

Хоровод кружился все быстрее. Люди уже бежали так, что Саша не могла различить отдельных лиц. Как только они сохраняют равновесие? Среди них ведь есть и совсем пожилые. Саша поняла, что это становится попросту опасно. Если хоть один из кружащихся сейчас споткнется, упадут все, и на такой скорости они запросто покалечатся.

Надо, кажется, все же уйти. Вдруг кто прознает, чем комиссар тут занимается? Сраму не оберешься. Можно потерять с таким трудом завоеванный авторитет.

Но на Тамбов наступают колонны бронетехники. Ни от какого оружия нельзя отказываться. В конце концов, она уже здесь.

Саша взяла ковш в обе руки и, преодолевая отвращение, выпила — до дна. Волна горечи захлестнула, выбила воздух из легких. И все сделалось очень просто и легко. Она вспомнила.

Нежные руки Веры, поправляющие ей волосы. Надежное плечо Щербатова, к которому так хотелось прижаться и сделаться слабой. Она ведь всегда хотела стать слабой, но не позволяла себе. Вот дурочка-то!

Саша счастливо засмеялась. Как глупо — она боялась, что снадобье лишит ее свободы. А ведь оно само и есть свобода. Свобода от ответственности, свобода от выбора, свобода от чувства вины. Свобода от необходимости быть субъектом этого паскудного исторического процесса.

Теперь все стало просто. Саша подняла глаза, ожидая приказа. Если ей велят сейчас вонзить нож себе в горло, она сделает это с радостью.

— Назови свое имя.

Всего-то?

— Суламифь.

Это было правдой, так ее назвали при рождении. Имя девушки из виноградника, нежной и слабой, ставшей наложницей великого человека.

— Не то. Еще раз. Назови свое имя.

— Юдифь.

Это тоже было правдой. Имя сестры, вписанное в ее документы по ошибке, приросло к ней ближе, чем данное при рождении. Имя великой женщины, которая смогла околдовать врага своего народа и убить его же оружием. Саша пыталась совершить что-то похожее, но ничего у нее не вышло…

— Не то…

У Саши перехватило дыхание, будто ее ударили. Она старалась как могла, но ее ответы не устраивали того, кто ей приказывал. Это было недопустимо, но как исправить дело, она не знала. Огляделась панически. Кругом был только хоровод, и он не снижал скорости. В нем не разглядеть было отдельных людей — а может, и не было уже никаких отдельных людей. Все происходило в молчании. Пламя свечей слилось в огненное кольцо, белые рубахи соединились с ним.

Больше Саше ничего не приказывали, и это было тяжело, почти невыносимо. Но голова работала ясно, и она попыталась вспомнить, что еще ей говорили сделать. Кровь. Немного крови. Нож. Вот так просто. Осторожно, стараясь не задеть вену, Саша надрезала левое запястье. Кровь пошла не сразу. Тяжелая капля медленно, будто нехотя выступила на коже и упала на земляной пол.

Земля ожила, вздыбилась, закипела. Только под Сашиными коленями она осталась неподвижной, а кругом бушевала, будто море.

Прямо перед Сашей вырос земляной столб. Он непрерывно двигался, колыхался, гнулся, постепенно обретая форму человеческого тела. Голем из чернозема, перемешанного с кровью.

Дело не в снадобье, догадалась Саша. Это хоровод. Люди не могут так долго, так неистово двигаться, оставаясь при этом людьми. Те, в хороводе — уже что-то другое. Они отрекаются от самих себя в этом движении — и воплощают то, во что верят.

Фигура становилась все отчетливее. Это определенно была женщина, коренастая и сильная, безо всякой хрупкости или изящества. Могучие ноги, мощные полные бедра, крепкий торс, широкие плечи, довольно большая и при этом отнюдь не рыхлая грудь. Черты лица выразительные, полные энергии, но грубоватые, словно вытесавший их скульптор торопился. Волосы едва касаются плеч.

Саша в изумлении откинулась назад, глядя на голема снизу вверх. Это тело она видела каждый день — и не видела никогда. Стоящая перед ней женщина была сильной, даже грубоватой, но невероятно свободной и… притягательной. Страх, стыд, чувство вины — для нее всего этого просто не существовало. От первобытной привлекательности этой женщины перехватывало дух. Она состояла из перемешанной с кровью земли, но всякая живая плоть откликалась на ее зов. И ведь это было ее, Сашино, тело, слепок с нее. Но в каком виде! Тихая еврейская девочка, скромная петроградская барышня, суровый армейский комиссар — она никогда не позволяла себе, даже представить у себя не могла такого разворота плеч, осанки, усмешки, взгляда…

Сударыня Мать, Мать Сыра Земля. Начало и конец всякой жизни. Она была здесь прежде христианства, прежде появления человека. Она дарила своим детям хлеб и принимала умерших в себя, превращая их тела в новый хлеб для новых детей. Щедро напоенная горячей кровью, она пробудилась, и на лице ее — ярость.

— Назови свое имя, — прозвучало извне.

Приказ, которого Саша должна слушаться. Но земляная женщина ответила вместо нее:

— Мое имя — Александра.

Это был заготовленный ответ, то, что Саша хотела сказать, пока свои желания еще были. Правда, но не вполне. Ее имя — и не ее.

Но если голем отвечает вместо нее, кто тогда она, для чего? Это были глупые мысли, эгоистичные, лишние. Саша решительно отбросила их и поднялась с колен.

С древними силами не торгуются, не молятся им, не льстят. Им только приносят жертвы.

— Забери все, что во мне есть, — сказала Саша Матери. — Возьми мою силу, мою волю, мою способность любить. Преврати меня в свое оружие.

— Что ты сделаешь для меня, дитя? — ярость на лице земляной женщины на мгновение сменилась ласковым любопытством.

— Я стану защищать тебя, — ответила Саша.

И прежде, чем договорила, поняла — не то! Та, что стоит перед ней, не нуждается ни в чьей защите. Черты глиняного лица поплыли, фигура начала осыпаться. Быстро нужен другой ответ!

Саша вспомнила своего приемного сына, до сих пор лежащего в поле, непогребенного, неоплаканного, и поняла, что должна сказать.

— Я отомщу за твоих детей.

Этот ответ был принят. Женщина обняла Сашу, крепко поцеловала в губы, вошла в нее и растворилась в ней. Две сделались одним. Кровь павших побежала по жилам, плоть соединилась с землей. Человек превратился в голема, порождение гнева, орудие мести, посланника мертвых в мир живых.

Саша огляделась. Хоровод теперь принадлежал ей, он всегда будет ее защищать. Слова бессильны были выразить принятую ею в себя ярость. Она изогнулась и закричала, как не кричала никогда — ни от боли, ни от любви. Крик рождался в человеческом теле, но кричала сама земля, пробужденная пролитой кровью. Земля разверзалась, чтобы поглотить наступающие на нее смертоносные машины, заживо похоронить чужаков, обратить в прах царство несвободы.

Потому что пролитая кровь всегда требует новой.