— Нет, Финдельфебеля я тоже не читал, — ответил Василий, ничуть не смущаясь.

— Как, и Финдельфебеля не читал? — изумился Геннадий. — Ну, знаешь! Дремучий же ты, Огурцов! Финдельфебеля не читать! А ты хоть слышал о нем раньше?

— Нет.

— Как? И не слышал? Вот она слава! Это же самый могучий ум двадцать пятого столетия. Самый модный ныне философ! Чего стоят такие его монографии, как: «О сущности насущного» или «К вопросу о мироздании» — шедевры глубокомыслия! Половина галактики от этих произведений в восторге!

— Значит, я пребываю на другой половине, — спокойно заключил Василий, продолжая следить за приборами на пульте управления.

В рубке на минуту наступило молчание.

Штурман «Стремительного» Геннадий Куц переваривал услышанное. Конечно, за три года совместных полетов с Огурцовым Куц успел изучить характер своего напарника, но все же невежество пилота в некоторых вопросах было потрясающим.

— Нет, все же не понимаю, — вздохнул Геннадий, — чем ты в свободное от вахт время занимаешься? До Земли еще недели полета в гиперпространстве. Не захочешь, а половину корабельной библиотеки прочитаешь.

— Так я и читаю, — Василий кивнул на полку слева от себя, — повышаю уровень эрудиции.

Геннадий скользнул взглядом по корешкам стоявших на полке книг и сморщился, точно от зубной боли.

— «Грузовые звездолеты», «Основы звездоплавания», «Учебник пилота первого класса», «Гиперпространственные двигатели» — вот скучища-то, — пробормотал штурман, — от одних названий скулы сводит и в анабиоз залечь хочется.

Василий усмехнулся:

— Твой любимый Финдельфебель не легче. Лучше скажи, когда последний раз траекторию корректировал?

— Вчера. Отклонение небольшое намечалось, пришлось устранить, а что?

— Внимательнее надо бы работать, — ехидно заметил Василий, — а то капитан пропишет нам философию. Проверь курс еще раз.

Геннадий фыркнул и сердито защелкал вычислителем.

Василий снисходительно наблюдал за другом, удивлялся, очень уж легко и просто все у штурмана получалось. Куц был натурой пылкой, увлекающейся, непоседливой, даже легкомысленной. На досуге, для самообразования, как он выражался, изучал философию, искусства и еще сотню различных экзотических дисциплин, о которых подавляющее большинство нормальных людей даже и не слышало. При этом он оставался неплохим специалистом, в космофлоте был на хорошем счету, и капитан «Стремительного» Федор Левушкин ежегодно отмечал его отличную работу в приказе по звездолету. Правда, иногда штурману доставалось от капитана по мелочам, но такие единичные просчеты бывали у любого члена экипажа.

Проделав вычисления, Геннадий тоскливо осмотрел рубку и остановил взгляд на Василии.

— Ерунда получается, — упавшим голосом сообщил он, — вчера выправил курс, а сегодня опять на два градуса сносит. Причина внешняя… Кажется, неприятности будут. Что-то я не припомню подобного… В гиперпространстве на два градуса за сутки полета… Чудеса!

— В гиперпространстве всякое бывает, — спокойно заметил Василий. — Надо капитану сообщить. От неприятностей все равно никуда не уйдешь, и то сказать, какой рейс без неприятностей? Зови шефа.

— А может, сами разберемся?

— С этим не шути! Параграф третий, пункт восьмой: неизвестная опасность! Немедленно сообщить командиру!

— Опасность… — недовольно промычал Геннадий. — Параграф… Бюрократы…

Какую-то секунду штурман размышлял, затем нажал кнопку вызова капитана.

Через две минуты Левушкин уже сидел в рубке.

Капитан «Стремительного» не любил быстрых, необдуманных решений. Он долго, придирчиво проверял показания приборов, расчеты штурмана, затем, насвистывая себе под нос популярную песенку: «Я жизни не мыслю без звезд и планет…», задумался. Чувствовалось, что и ему явление, с которым они столкнулись, незнакомо.

— Гравитационная бутылка — есть такая легенда у стариков космофлота, — после длительного раздумья сообщил он. — Слышали?

— Слышали, — ответил Василий. — Корабль попадает в мешанину гравитационных полей, этакую замкнутую область, из которой невозможно выбраться.

— Так это сказки! — проворчал Геннадий.

— Сказки, — согласился Левушкин, — а то, что у нас топлива только-только до Солнечной системы, это уже реальность. Еще две-три таких корректировки — и застрянем среди звезд. Кстати, напряженность полей растет, заметили?

— Заметили, — уныло подтвердил Геннадий, — я же говорю — затягивает.

— Одно непонятно, — сказал Василий. — Трасса известная. В этом районе не должно быть крупных тел. Откуда такие поля?

— Крупных тел? — Левушкин поежился. — А вы прикиньте массу источника гравитации! Вычислитель под боком. Скорость известна, градиент кривизны по счетчику.

Геннадий быстрыми движениями пальцев прошелся по клавиатуре вычислителя, вывел результат на табло и побледнел.

Василий заглянул на экран через плечо друга и присвистнул:

— Ого! — сказал он. — Сравнимо с массой галактики…

— И напряженность растет, — добавил Геннадий. — Еще немного и…

Левушкину не хотелось думать, что будет за этим «и».

— Рассчитай-ка переход в обычное пространство! — сказал он Василию. — А ты, Геннадий, прикинь: хватит ли нам топлива на все маневры.

— Топлива пока хватает, — ответил Куц. — Я уже посчитал, но, если масса источника полей действительно так велика, переход из одного режима в другой ничего не даст. Разве что выигрыш во времени.

— И это уже немало! — бодро заметил Левушкин. — Главное, не паниковать! Как-нибудь выкрутимся.

— Легко сказать, — пробормотал Геннадий, масса галактики… Вычислитель…

— Вычислитель? А головы у вас зачем? Вы же изучали трассу. У вас карты, атласы перед глазами. Где вы там видели такие объекты? Покажите хоть один. Себе надо больше доверять, своим знаниям.

— А поля?

— А что — поля? Поля как поля! — раздраженно ответил Левушкин. — Непонятные поля, что и говорить. По тому, как нас крутит, думаю, гравитация искусственного происхождения, других объяснений пока просто не вижу. Очень уж это возрастание напряженности полей напоминает элементарный перехват!

— Перехват? Не может быть! — сказал Василий. — Какой же мощности должна быть установка, чтобы менять траекторию движения звездолета в гиперпространстве?

— Выходит, мы вошли в контакт со сверхцивилизацией? — спросил Геннадий.

— С чем мы вошли в контакт, об этом гадать не будем, — устало ответил Левушкин, — выполняйте маневр. Цивилизации от вас не убегут. Я пойду остальных подготовлю.

Дверь за капитаном закрылась.

Геннадий с Василием переглянулись.

— Не было печали, — проворчал Василий, — интересно, что в таком положении мог бы нам посоветовать уважаемый Финдельфебель?

Штурман игнорировал провокационный вопрос, передернул плечами и, словно ничего особенного не произошло, вернулся к своим расчетам.

Приборы зафиксировали переход в обычное пространство. На вспыхнувших экранах внешнего обзора возникло сияние незнакомых созвездий. Затем сразу же звезды на трех экранах стали гаснуть, заслоняемые какими-то гигантскими телами.

Всмотревшись внимательнее, астролетчики поняли, что тела напоминают огромные диски. Причем каждый диск плоскостью стремился повернуться в сторону звездолета. Расстояние между дисками и кораблем с каждой секундой уменьшалось.

— Вот они, источники загадочных полей и флуктуаций! — сказал Василий.

— Внушительные сооружения, — подтвердил Геннадий. — Интересно посчитать их размеры. Посмотри, сколько до ближайшего…

Договорить штурману не удалось. В экранах что-то щелкнуло, скачком увеличилась на какие-то доли сила тяготения. Экраны осветились мягким рассеянным светом. На них возникли очертания типичного степного ландшафта с отдаленной цепочкой холмов вдали у горизонта.

И друзьям стало ясно, что они уже вместе со звездолетом на планете неизвестной цивилизации.

— Однако! Несколько бесцеремонно с их стороны, — заметил Геннадий. — Может, мы не желаем. Раз сверхцивилизация, так все уже и дозволено? Мы же не матрешки! Ну, никакого уважения к достижениям человеческого разума…

— Не ворчи! — перебил штурмана Василий. — Протесты мы еще успеем заявить. Лучше взгляни на приборы.

— А что приборы? — пожал плечами штурман. — Приборы в норме.

— Двигатели блокированы. Система подачи топлива перекрыта. Ясно? Ведь я сам ни один двигатель не выключал…

— Вот и говорю — хамство, — вздохнул Геннадий, — сверхцивилизованное, но хамство… Выходит, мы уже и на своем корабле не хозяева. Да… Техника у них, надо отметить, великолепная. Похоже, нас посадили на какой-то заштатный космодром. Ты продолжай наблюдение за местностью, а я позову капитана и парней. Надо бы подготовиться…

К чему надо подготовиться, штурман не стал уточнять, а быстро выскользнул из рубки и побежал по коридору в кают-компанию, где рассчитывал найти Левушкина и остальных членов экипажа «Стремительного».

Кают-компания была самым просторным жилым помещением звездолета. В центре ее находился длинный стол, вокруг него десяток кресел для членов экипажа и гостей. В пластиковые стены от пола до потолка встроены многочисленные секции с книгами, звездными и планетными картами, видеокристаллами, кассетами с кинопленкой и различными сувенирами с Земли и других планет. Помещение использовалось в качестве столовой, библиотеки, кинозала и клуба. Словом, излюбленное место работы и отдыха членов экипажа.

Ожидания штурмана оправдались, к его приходу вокруг стола уже собралась почти вся команда: капитан, кибернетик Виталий и планетолог Роман Птицын.

Два корабельных робота гремели подносами и разливали по чашкам знаменитый на всю галактику грюузианский чай. На столе возвышались тарелки с пирожками и пирожными. Однако чувствовалось, экипажу не до развлечений.

Левушкин из своего командирского кресла у дальней стены несколько осевшим голосом вещал о необходимости сохранять спокойствие и уверенность в конечной победе человеческого разума над всеми стихийными силами мироздания.

— Контакт, — говорил он, устремляя взгляд на отливающие голубизной и позолотой корешки Большой Космической Энциклопедии — верхние две полки справа от двери, — это серьезно. Контакт, — приблизительно секунду капитан пристально рассматривал установленное над входом чучело страхиноптериуса с планеты Большая Бзика, потом, заметив застывшего в дверном проеме Геннадия, указал ему на пустующее слева от себя кресло, дождался, когда штурман усядется, пододвинул ему чашку с горячим чаем и тарелку с пирожными и со вздохом повторил: — контакт — это не развлечение на базовой планете. Нужна максимальная осторожность! Расхлябанности, разболтанности не потерплю! Мы на планете неизвестной цивилизации! Всякое возможно, ко всему нужно быть готовыми! Мы люди — представители, надо помнить, положение обязывает!

Штурману стало скучно. Капитан еще долго цитировал параграфы космического устава, напоминал правила общения с инопланетянами, вспоминал разные случаи, когда из-за пустяка возникали муть ли не межпланетные конфликты…

Чувствовалось, Левушкин растерялся, не знает, о чем говорить и что делать, и просто тянет время. По унылой физиономии капитана струился пот, а обычно бодрые расчесанные усы поникли и несколько увяли.

«Тут у кого угодно усы увянут, — размышлял Геннадий, — не захочешь — растеряешься…»

Не намного лучше выглядели и два других члена экипажа. Кибернетик Виталий, явно без аппетита, доедал очередной пирожок, тянул глотками чай из блюдечка и растерянно поглядывал по сторонам, вид у него был самый удрученный.

Планетолог Роман Птицын, внешне спокойный, деловито тасовал на столе многочисленные карты анализов.

Заметив, что планетолог с бумагами разобрался, Левушкин быстро свернул свое красноречие:

— Думаю, всем ясна сложность положения! А теперь, Роман, расскажите нам, что удалось узнать о мире, в который мы так неожиданно попали.

Роман был краток. Смущенно оглядев слушателей, он обернулся к двери: то ли в поисках моральной поддержки у чучела страхиноптериуса, то ли мысленно советуясь с Большой Космической Энциклопедией:

— Пока удалось установить следующее: планета земного типа. Условия для существования человека самые оптимальные. Климат в данной зоне умеренный. Болезнетворных бактерий пока не обнаружено. Температура за бортом: двадцать три по Цельсию. Воздух чистый, кислород в норме. Небо над кораблем безоблачно, ветра почти нет. У меня все.

— Не густо, — проворчал Левушкин, — почему не установлены координаты планеты? Индекс звездной системы? Удаленность от Земли?

— С индексом туго, — сказал Роман, — электроника пока безмолвствует. Ни одного знакомого созвездия найти не удалось. Боюсь, мы в чужой галактике.

Лица слушателей при этом известии вытянулись.

— Приятного мало, — подвел итог Левушкин.

— Что ж, топлива у нас и в своей галактике едва-едва до Солнечной системы хватало, а из чужой галактики нам самим не выбраться. Надо связаться со здешней цивилизацией! Просить о помощи! — сказал Геннадий.

— Выходит, нам навязывают прогулку по планете, — уточнил Виталий. — Посмотрим местные достопримечательности, что ж, кому-то это интересно.

— Нам навязывают большее, — сказал Геннадий. — Хотим того мы или нет. Нам навязывают контакт, причем довольно грубо! Фактически мы пленники. Двигатели звездолета блокированы!

— Гена… — укоризненно протянул Левушкин. — Пока об этой цивилизации мы ничего не знаем. Возможно, у них более гуманные намерения.

В это время включился экран видеофона, возникло изображение озабоченной физиономии Василия Огурцова.

Пилот кивнул собравшимся и, поглядывая на Левушкина, доложил:

— Со стороны холмов приближается летательный аппарат средних размеров. Какие будут указания, капитан?

Левушкин ожил, теперь от него требовались не теоретические построения о вреде контактов с инопланетянами, а вполне определенные действия.

— Продолжай наблюдения! — скомандовал он Василию. — Мы со штурманом сейчас подойдем. — Капитан посмотрел на собравшихся. — Корабль придется на время покинуть. Пять минут на сборы. Ничего лишнего с собой не брать! Собираемся у шлюзовой камеры. Вопросы есть?

— На корабле кто-нибудь останется? — спросил Виталий. Большой любитель комфорта — кибернетик с предубеждением относился к различным экскурсиям и межпланетному туризму. Лучшим местом работы он считал кибернетическую мастерскую звездолета, а лучшим местом отдыха кают-компанию. Все, что находилось вне стен корабля, воспринималось Виталием как враждебная и крайне неудобная для него среда обитания.

— И не мечтай! — сухо сказал Левушкин. — Тебя здесь никто не оставит. Роботы за собой и сами ухаживать умеют. Нас всего пять человек, и я не собираюсь разбрасываться людьми. Двигаться одной группой, все радости и неприятности встречать вместе. Ясно?

— Вполне, — вздохнул Виталий. — А что будет со звездолетом, с роботами, со всей нашей кибернетикой?

— Думаю, за несколько дней или недель нашего отсутствия с ними ничего страшного не произойдет.

Виталий уныло кивнул. Чувствовалось, что доводы капитана его не совсем убедили.

— Пошли, — сказал Левушкин, и они с Геннадием направились в рубку к Огурцову.

Василий укладывал атласы, зачехлял приборы, наводил порядок в вахтенных журналах.

— Иди, собирай чемоданы, — сказал Геннадий, — а мы с капитаном понаблюдаем за объектом. Где твой летательный аппарат?

Василий кивнул на левый боковой экран.

— Смотрите. Только наблюдать здесь нечего. Явно за нами прилетел.

Левушкин и Геннадий посмотрели в указанном направлении.

На экране метрах в двухстах от звездолета торчала из травы сферическая конструкция, по форме напоминающая приземистый пузатый самовар, какие иногда попадаются в гостиницах космопортов Земли. По величине летательный аппарат не уступал среднему планетолету, но крыльев и рулей высоты видно не было, а в корпусе темнело отверстие, от которого в траву тянулись ступеньки.

— Занятная штуковина, — сказал Левушкин. — Интересно, как она передвигается?

— Летела тихо, на небольшой высоте, — пояснил Василий. — Шумов и помех при появлении не было. Наверное, антигравитация, но уверенно утверждать не берусь.

— Капитан, здесь и в самом деле наблюдать нечего, — сказал Геннадий. — Пора собираться, парни уже, наверное, ждут.

— Хорошо, — махнул рукой Левушкин, и они разошлись по каютам.

Федору Левушкину не хотелось верить, что звездолет они оставляют надолго. Сборы его были быстры. Надел легкий защитный костюм, перекинул через плечо сумку с комплектом приборов и продуктов — стандартный набор космолетчика. Распихал по карманам записную книжку, ручку и передатчик для связи с членами экипажа и электронным мозгом звездолета и вышел.

Геннадий к обязательному набору добавил бритвенные принадлежности, расческу, ножницы — штурман следил за своей внешностью. Подумав, он взял с собой карманную аптечку звездолетчика и поспешил за капитаном к шлюзовой камере.

Василий никакой спешки не терпел. У себя в каюте пилот долго ворчал о инопланетных нахалах, тщательно подгонял все застежки комбинезона, ранцевые ремни — сумку он носил не через плечо, а за спиной. Затем достал из верхнего ящика стола тяжелый лучевой пистолет, проверил на полноту заряда и запихал в карман вместе с двумя запасными обоймами генерирующих кристаллов. Потом Василий бегло осмотрел свое жилье и, очевидно, не обнаружив больше ничего стоящего, спокойно закрыл за собой дверь. К месту сбора он подошел последним.

Воздух планеты был прозрачен и чист до одури «Пьянили запахи трав и порывы теплого ветра.

Астронавты неторопливо подошли к инопланетному летательному аппарату. Левушкин с Геннадием осмотрели «самовар» со всех сторон и, не обнаружив других входных отверстий, вернулись к своим товарищам, молчаливо стоявшим в траве перед стальными ступеньками.

Шли минуты, а из машины никто не выходил. И тогда Геннадий, проворчав: «Это уже даже и неприлично, заснули они там, что ли?» — быстро поднялся по ступенькам и нырнул в сумрак входного отверстия. Через минуту он высунулся из машины и сделал всем знак — следовать за ним.

— Здесь никого нет, видимо, все автоматизировано, — сказал он. — Эту карету, похоже, для нас подготовили.

В кабине «самовара» находилось восемь уютных кресел, увидев которые, Виталий облегченно вздохнул:

— Это все же лучше, чем трястись в вездеходе.

— Да, — подтвердил Левушкин, — вездеход выгружать не будем. Кажется, без него обойдемся.

Боковые стены и крыша салона изнутри оказались почти прозрачными, и поэтому легко было наблюдать за небом и степью вокруг. Каких-либо рычагов управления не было.

— Ну! Вот! — улыбнулся Левушкин, когда все расселись в креслах. — Хоть сейчас в дорогу.

Словно в ответ на эти слова ступеньки сложились г гармошкой и втянулись внутрь. Створки дверцы захлопнулись. Машина бесшумно поднялась в воздух и быстро стала набирать скорость и высоту.

— Вроде летим, — проворчал Виталий. — Интересно, куда нас доставят? На встречу с руководством этой цивилизации? Или…

— Или в зоопарк в качестве очередных экспонатов! — вставил Геннадий, но никто не улыбнулся.

— Видно будет, — безмятежно ответил Левушкин. — Чем гадать, лучше внимательнее смотрите по сторонам. Запоминайте направление на звездолет, кто знает — вдруг пригодится.

Штурман в ответ молчаливо кивнул.

Все прильнули к прозрачным стеклам. Путешествие все больше начинало походить на экскурсию.

Они пролетали над степью и лесами, через горы и мимо высоких башен и строений непонятного назначения. Внизу мелькали зеркальные паутинки рек и голубые лепешки озер. Над большими городами со множеством храмов, дворцов и садов машина снижалась, замедляла скорость и делала один, два круга, как бы давая пассажирам возможность полюбоваться искусством неизвестных архитекторов, а затем продолжала полет дальше.

Часа через три такое порхание над планетой всем несколько наскучило.

— А по-моему, давно уже пора перекусить, — выразил общее мнение Виталий, растерянно заглядывая в свою сумку. — Надо же, впопыхах забыл провизию прихватить. Такие пирожные были на завтрак, сдоба! Вечно мне не везет…

— За фигурой следить надо, — ворчливо сказал Василий. — Правда, мне это кругосветное путешествие тоже начинает надоедать. Зачем нам показывают все эти пейзажи?

— Видимо, какой-то рекламный трюк, — вступил в разговор молчавший до того Роман. — Попытка очаровать своей планетой. Забавный способ завязывать знакомство. Они могут рассуждать так: если вам нравится наш мир, значит, у нас много общего с вами. Следовательно, возможно взаимопонимание.

В это мгновение машина вдруг резко стала опускаться.

— Взаимопонимание, кажется, начинает возникать, — сказал Геннадий. — Думаю, скоро у нас будет пища и все необходимое. Смотрите, в какой великолепный большой и древний город мы опускаемся.

— Наверное, это их столица, — заметил Роман. — Какие плавные формы, а краски какие! Экзотика! Штурман, вы, кажется, изучали архитектурные стили Земли? Объясните нам, к каким земным эпохам близки по форме здешние сооружения.

— Здесь смешение эпох и стилей, — невозмутимо ответил Геннадий, — но архитектура, в основном, ближе к нашей восточной культуре. Храмы напоминают культовые сооружения Древней Индии. Впрочем, как видите, хватает и многоэтажных сооружений более поздних времен.

— Странно только, что улицы пусты. Словно вымерло все вокруг, — сказал Левушкин. — Город интересный, но очень необжито выглядит. Существ живых нигде не видно.

— Верно, капитан, — согласился Роман. — Я все пытался понять, что мне эта планета и все ее города напоминают, а сейчас вдруг сообразил.

— И что же? — спросил Виталий.

— Дом… — ответил Роман. — Новый дом перед новосельем. Все прибрано, отделано, приведено в идеальный порядок, стены, потолок, полы сверкают свежими красками, а жильцы еще не въехали. Дом пуст!

— В этом еще надо убедиться! — возразил Василий. — Пустота бывает обманчива, вы все это отлично знаете. У этого мира должны быть хозяева. Кто они — это другой вопрос.

Машина опустилась на одну из площадей города. Астронавты вышли из нее и очутились перед входом в белое каменное здание с высоким голубым куполом и множеством узких овальных окон с разноцветными стеклами. Окна светились, и все здание напоминало сверкающую елочную игрушку и выглядело весьма заманчиво, даже зазывно.

Слышалась тихая печальная музыка, в которой узнавался то шелест листвы, то свист ветра в скалах, то плеск морских волн о прибрежные камни. За дымчатыми занавесками окон первого этажа кружились тени танцующих пар. Двери парадного входа были широко распахнуты, и до чутких носов проголодавшихся астронавтов доносились запахи кухни.

— Не знаю, как другие, капитан, — сказал Виталий, — а я не могу спокойно вдыхать подобные ароматы! Ведь это, определенно, бал в нашу честь. Слышите, как шелестят платья дам, как звенят бокалы и стучат каблучки по паркету? А музыка! Пусть мне попробует кто-нибудь еще сказать, что искусство чужой планеты не может быть понятно людям!

— Виталий прав, — поддержал кибернетика Геннадий. — Надо бы заглянуть в это заведение, — штурман щелкнул пальцами и выразительно втянул воздух носом. — Пахнет заманчиво. Я бы не отказался проглотить чего-нибудь этакого.

— Уговорили, — сказал Левушкин. — Самому интересно, как там, внутри. Правда… — добавил он, с беспокойством осматривая пустынную площадь и столь же пустынные улицы, — наш визит сюда не очень похож на торжественную встречу двух великих цивилизаций. Впрочем, кто их поймет, этих инопланетян.

Капитан оказался прав в своих сомнениях. Они попали в кафе. В огромном зале полукругом стояли празднично убранные, заставленные пищей столы.

В первую минуту астронавты решили, что встретили людей.

Вокруг столов суетились официанты и повара в розовых передниках и белоснежных шапочках.

Играл оркестр, а в центре зала кружилось восемь пар…

Когда же земляне немного освоились и более внимательно изучили обстановку, им стало не по себе… И повара, и официанты, и танцоры, и музыканты, увы, были всего лишь человекоподобными куклами, роботами с бездушными пластиковыми лицами и заученными автоматическими движениями.

Виталий, вошедший в зал первым, даже охнул от изумления:

— Вот это встреча цивилизаций! Выходит, людей-то здесь нет!

— Да, — согласился Роман, — не очень вежливо со стороны хозяев планеты прятаться от нас, но, видимо, у них так принято встречать гостей.

— Пообедаем без них, — сказал Виталий, — не умирать же с голоду из-за местных традиций.

К астронавтам уже устремился один из роботов-официантов. Минуты три он жадно ловил каждое сказанное людьми слово, затем повернул у себя за правым ухом какой-то винт и вдруг заговорил на вполне сносном русском языке.

— Я — распорядитель кафе, приветствую храбрых героев космоса в лучшем кафе планеты Синкс. Не желают ли пришельцы отдохнуть и откушать с дороги?

— Конечно, желаем! — немедленно откликнулся Виталий.

И робот повел всю компанию к столам с яствами, от одного вида которых у друзей зарябило в глазах, а у Виталия так даже чуть не случился голодный обморок, и он поспешил плюхнуться в ближайшее кресло и промычал:

— Меню!

— Не держим, — проворковал робот. — У нас, — пояснил он, — другая система. Наш девиз — все, что пожелаете!

Виталий ухмыльнулся и мысленно пожелал обычные русские щи с большим куском разваристой говядины, а на второе гуся, зажаренного с картошкой и яблоками. Он уже собрался было высказать свои желания вслух, но тут, к его удивлению, робот-официант вкатил в зал тележку и поставил перед ним на стол тарелку с дымящимися щами, а рядом водрузил жаровню с гусем.

— Телепатия! — проворчал Василий, хорошо изучивший гастрономические пристрастия кибернетика. — Теперь ясно, они читают наши вкусовые воспоминания и мгновенно создают их материальные подобия.

— Возможно, — согласился Виталий, быстро опустошая ложкой тарелку со щами, — но, следует признать, вкусовые качества пищи великолепны.

— А если это всего лишь иллюзия? — вставил Роман.

— Ну, нет! — возразил Геннадий. — Посмотрите на Виталия. Его иллюзиями не прокормить! Он сейчас и слона съест! — сказав последнюю фразу, штурман прикусил язык, но было поздно. Кто-то из астронавтов, очевидно, успел вообразить себе тушеного слона, нашпигованного специями.

Медленно раздвинулись стены кухни, и десяток роботов-поваров вкатили в зал телегу со слоном.

Волосы на головах друзей слегка зашевелились.

— Между прочим, — сказал Роман. — Я уверен, что никто из нас никогда не вкушал слонятину! Что вы на это скажете, Василий? Каким образом, по вашему мнению, удалось создать эту вкусовую модель?

Василий не успел ответить, его опередил Виталий.

— Сейчас отведаем… — промычал он, затем привстал, отрезал небольшой кусочек хобота и с некоторым опасением запихал в рот.

Все затаили дыхание. Через минуту, после монотонной работы челюстями, Виталий заключил:

— Роман прав. Натуральный слон, вполне съедобный, чем угодно клянусь!

— Откуда такая уверенность? — поинтересовался Левушкин.

— Не знаю, просто чувствую, и все.

— Гм! — сказал Роман, обмахиваясь салфеткой, его вдруг бросило в жар. — Надо бы поосторожнее с желаниями, а то еще наглотаемся какой-нибудь гадости. Иллюзии, ими, знаете, вполне можно отравиться. Не так ли, капитан?

— Это не иллюзии! Тут нечто другое, — сказал Левушкин. — Вы заметили, что происходит за соседними столиками?

Роман пожал плечами:

— За ними же никого нет.

— Вот именно, кроме нас, в зале нет других посетителей. А между тем, все столы уставлены пищей. Многие блюда нам совсем не знакомы. И еще, пока мы ели слонов, я успел заметить, что официанты регулярно меняют блюда на столах. Остывшую пищу уносят вон в те двери. — Левушкин кивнул на полутемную боковую дверцу, к которой тянулась цепочка роботов с тележками и подносами.

Капитан поманил пальцем робота-распорядителя и, когда тот приблизился, обратился к нему:

— Скажи-ка нам, милейший, что у вас за той дверью?

— Мусоросборник-утилизатор.

— А часто вы его включаете?

Робот с минуту непонимающе глазел на Левушкина, затем изрек:

— Машина работает постоянно.

— Скажи, здесь у вас в кафе часто бывают люди?

— Вопроса не понял, поясните.

— Сюда приходят люди, хозяева планеты, какие-нибудь разумные живые существа, не знаю, как вы их называете? — терпеливо толковал Левушкин.

— Люди, хозяева, разумные, живые существа в кафе не приходят! — отбарабанил робот.

— Тогда ответь, для кого вы держите накрытыми столы и готовите пищу?

— Для посетителей.

— И часто у вас бывают посетители?

— Вы — первые посетители нашего кафе.

— На планете Синкс есть другие кафе?

— Да. На планете Синкс постоянно открыты для посетителей сто тысяч восемьсот пятьдесят четыре кафе.

— Ив этих кафе бывают посетители?

— Нет! В тех кафе пока еще не было ни одного посетителя.

Астронавты переглянулись.

Больше вопросов капитан не задавал.

После обеда осматривали город.

Улицы были вымощены черными и белыми квадратными плитами. Огромные, с трехметровыми ребрами, плиты были безукоризненно подогнаны одна к другой и создавали идеально ровную шахматную поверхность. И на этой поверхности, рядом с высотными зданиями, циклопическими древними храмами, скульптурами гигантских сказочных чудовищ, у подножия непонятных конусообразных сооружений, вершины которых уходили в облака и оканчивались сверкающими огненными шарами, человек чувствовал себя гномом, игрушкой неведомых сил.

— Прямо царство заколдованное, — ворчал Василий.

— Королевство шахматное, — вторил ему Роман.

— А мы, что же, по-вашему, в роли пешек? — нахмурился Виталий, которому все меньше и меньше нравилось путешествие по планете Синкс.

— Несомненно! — бодро откликнулся Геннадий. — И наша задача — пройти в ферзи. Верно, капитан?

Левушкин промолчал. Он рассматривал невысокое длинное здание из зеленого камня. Двери здания были распахнуты, из них доносилось какое-то приглушенное гудение.

— А не заглянуть ли нам в этот зеленый домик? — предложил Виталий, упреждая желание командира.

— Почему именно в этот? — сварливо поинтересовался Василий.

— Двери!

— Двери? А что в них особенного? Двери как двери, из металла и пластика…

— Они открыты, Васенька, — тихо пояснил Роман. — Вспомни, двери кафе тоже были распахнуты. Во всех же остальных сооружениях, мимо которых мы прошли, двери плотно закрыты. Тебя это не наводит на размышления?

— В самом деле. А я как-то не обратил внимания. Теперь понимаю. Сюда нам разрешают войти.

— Скорее всего, — кивнул Геннадий. — И наверное, здание не таит для нас особых опасностей. Помните старую поговорку: зачем лезть в закрытые окна, когда рядом — открытые двери.

— Заглянуть, конечно, можно, — согласился Левушкин. — Хотя меня больше беспокоит то, что от нас скрывают, чем то, что выставляют напоказ.

В зеленом здании оказалось некое подобие склада вещей или универсального магазина, в котором вы могли выбрать или заказать любую воображаемую вещь. Достаточно было высказать свое желание, и через пять минут вам вручали заказанный предмет. Существовало только два ограничения: вещь не должна противоречить законам природы и таить в себе опасность для окружающих и самого владельца. Эти правила Левушкин сразу узнал от подбежавшего робота-распорядителя.

Впрочем, по мнению Виталия, посетители заведения могли особо не утруждать свое воображение.

Залы здания были заполнены готовыми вещами до отказа. На многочисленных полках и витринах лежали тюки сукна, тканей, сверкающие сосуды из самоцветов, серебра, золота, платины.

Груды различных предметов одежды и туалета лежали на прилавках и на полу, по углам комнат были навалены ювелирные украшения — целые горы переливающихся всеми цветами спектра драгоценных камней, браслетов, диадем, колец, ожерелий и цепочек, словом, всего того, чем так любят украшать себя женщины.

Возвышались пирамиды различных приборов, баррикады из ящиков и коробок, содержащих неизвестные людям вещи. И с каждой минутой лента конвейера, гудение которого слышалось еще на улице, выбрасывала в залы новые партии коробок, приборов, одежды, различной посуды, украшений…

В залах суетились десятки роботов. Одни из них раскладывали и распихивали по полкам поступающие с конвейера предметы, другие собирали с полок вещи, расставленные часом раньше, чтобы выбросить их в мусоросборник-утилизатор. Удивительно было наблюдать, как гирлянды изумрудов и рубинов, гроздья бриллиантов, изумительные поделки из золота и других благородных металлов выгребаются из всех углов совками и лопатами и наравне с обычным мусором сбрасываются в тележки утилизатора.

— Красиво работают! — сказал Геннадий. — Слаженно! Интересно, существует на этой планете проблема сырья?

Левушкин хмыкнул:

— Я все больше убеждаюсь, что на планете Синкс вообще никаких проблем не существует. Скажи, любезный, — обратился капитан к роботу-распорядителю. — Есть ли на планете Синкс проблемы, требующие решения?

— Не знаю, — ответил робот. — Ваш вопрос вне сферы моей деятельности.

— Кто живет на планете Синкс?

— Не знаю.

— Кто координирует производство вещей и энергии?

— Не знаю.

— Кто управляет работой заводов?

— Не знаю.

— Кому ты подчиняешься?

— Системе контроля.

— Что такое «система контроля»?

— Не знаю.

— Спрашивать дальше, капитан, бесполезно, — сказал Виталий. — У этого робота слишком узкая программа. Я думаю, мы здесь ничего нового не выясним.

Левушкин безнадежно махнул рукой:

— Пошли, ребята. От бесед с этими железными тумбочками у меня скоро голова вспухнет. Я все больше осознаю, что мы попали в довольно скверную историю.

— Одну минутку, капитан, — остановил друзей Роман. — У меня возникло желание. Не могли бы вы, — вежливо обратился он к роботу-распорядителю, — раздобыть нам по приборчику, которые бы переводили с языков планеты Синкс на наши земные языки и, естественно, умели бы делать обратные переводы? Хотелось, чтобы приборы эти были достаточно миниатюрны и просты в употреблении.

— Заказ понятен! — ответил робот. — Вам нужны универсальные электронные переводчики индивидуального пользования, модель двести тринадцать тысяч шестьсот двадцать восемь, индекс пять, экспортное исполнение. У нас есть партия этих приборов. Не угодно ли взглянуть?

В ту же секунду к Роману подскочил другой робот с небольшой коробочкой в руках. Коробочка была наполнена маленькими черными шариками величиной с обычные горошины.

— Достаточно закрепить по одному шарику под каждым ухом и вы сможете говорить на любых звуковых языках, а также будете улавливать смысл любого языка жестов, любого цветового языка и языка запахов, — пояснил распорядитель.

— Я просил пять комплектов, — сказал Роман, — а в коробке их, кажется, несколько сотен. Не поможете ли вы нам выбрать приборы с наиболее благоприятными характеристиками? Так сказать, чтобы избежать брака в аппаратуре.

— Брака? — спросил робот. — Не понимаю. Этот термин мне неизвестен. Все приборы обладают самыми оптимальными характеристиками, в комплекте их четыреста штук. Лишние можно выбросить или использовать по мере надобности. Гарантия на каждый прибор две тысячи лет.

— А… — разочарованно протянул Геннадий. — Всего-то?

Астронавты улыбнулись.

— Если не устраивает гарантия, можем предложить другую модель… — засуетился робот.

— Спасибо, нам вполне подходят эти приборы, — быстро ответил Роман.

И друзья поспешили к выходу из зала.

Первый день скитаний по планете Синкс прошел быстро. Желтое косматое светило, очень похожее на земное солнце, постепенно закатывалось за горизонт.

Левушкина интересовало, есть ли у планеты естественные спутники, или ночью над городами сверкают только бледные искры звезд.

Друзья бродили по темнеющим улицам и с каким-то затаенным нетерпением ожидали прихода ночи. Хотя они и не желали признаваться друг другу в своей мечте, каждый надеялся разглядеть на чужом небосклоне очертания знакомых созвездий.

И вот наступила ночь, но люди так и не увидели звезд. Едва желтое светило коснулось линии горизонта, все ярче и ярче стали разгораться огненные шары на конусных башнях. Высота и размеры башен поражали воображение путешественников еще в самом начале их прогулки по городу. Шары светились голубым, зеленым, красным, желтым, белым, оранжевым и фиолетовым светом. Они переливались всеми красками светового спектра, и вскоре весь город потонул в каком-то праздничном колдовском сиянии.

На улицах, площадях, казалось, стало еще светлее, чем днем. Постепенно ожили окна зданий, засветились мягким голубым светом их стекла. Зажглись фонари у входов в древние храмы и вокруг гигантских скульптур.

Одна за другой стали раскрываться двери, и улицы города заполнили его обитатели…

Пожалуй, астронавты были готовы встретить в этом городе чертей, чудовищ, толпы железных роботов, наконец, самых обычных людей, но только не то, с чем они столкнулись. Земляне увидели кукол, самых настоящих автоматических кукол в рост человека.

Мимо проплывали в блеске бриллиантов и жемчугов куклы-красавицы с сияющими пластмассовыми улыбками, навечно застывшими на их лицах. Шествовали куклы-кавалеры в темных костюмах и шляпах. Прогуливались важные толстые куклы-чиновники с пухлыми кожаными портфелями в руках.

По аллеям и мостовым города бродили куклы-автоматы. Разодетые в самые разные костюмы и платья, они вышагивали по шахматной поверхности города деревянной, механической походкой, раскланивались друг с другом и даже отпускали друг другу какие-то столь же механические реплики и приветствия, но взгляд их синтетических глаз был мертв, а во всех движениях не проскальзывало и тени мысли.

На людей куклы не обращали внимания и, очевидно, совсем не реагировали на внешние раздражители, поэтому у астронавтов появилось очень неприятное ощущение пустоты вокруг.

Левушкин и его товарищи чувствовали почти непреодолимый ужас и отвращение к толпе механических манекенов, среди которой очутились. Люди вдруг ощутили мучительно резко свое полное одиночество на чужой планете.

— Занятная история! — вздохнул Роман. — Кукольный город! А где же люди планеты?

— Боюсь, что этот вопрос мы будем задавать себе еще не раз, — прошептал Геннадий. — Капитан, вы не находите, что для первого дня пребывания на этой планете нам приключений достаточно? Думаю, надо искать место, где мы сможем отдохнуть и выспаться.

Левушкин беспокойно осмотрелся:

— Ты, Геннадий, правильно оцениваешь положение, — сказал он. — Я уже и сам посматриваю, не попадется ли нам что-нибудь напоминающее гостиницу. Согласитесь, ребята, что и в этом кукольном городке должно существовать что-то такое для приезжих.

— Верно! — оживился Виталий. — Сейчас у кого-нибудь спросим, как до нее добраться.

— У кого это ты собираешься спросить? — поинтересовался Василий. — Уж не у этих ли разнаряженных чучел?

— Зачем же, куклы, естественно, о гостиницах ничего не знают. Спросим у какого-нибудь более эрудированного робота. Вот, кажется, то, что нам нужно, — добавил Виталий, указывая на подметавшего улицу робота-дворника.

Вид робота, правда, не внушал особых надежд. Это была довольно древняя модель. Никелированное туловище порядком измято, места подвижных сочленений кистей рук, часто соприкасающихся с влагой почвы и соком растений, кое-где основательно проржавели, хотя и обильно покрыты были густым слоем полупрозрачной смазки. Движения робота медлительные, неуклюжие, но на фоне бессмысленной суеты кукол-автоматов робот, в общем, создавал благоприятное впечатление своими целенаправленными действиями. Он старательно собирал в кучу старые листья и мусор, поливал зеленые газоны перед зданиями, гремел какими-то металлическими инструментами и совершенно не замечал ни людей, которые его пристально разглядывали, ни кукол, снующих вокруг.

Левушкину три раза пришлось повторить свой вопрос, прежде чем электронные глаза дворника как-то отреагировали. И выяснилось, что робот совсем не умеет говорить. Капитану в общении с ним не помогли ни электронные переводчики, ни язык жестов, и вскоре стало ясно, что у дворника еще более узкая сфера знаний, чем у роботов из магазина.

После получасовых усилий астронавты оставили надежду выудить что-либо случайными расспросами на улицах города.

Решено было просто идти вперед и надеяться на обычное везение. К удивлению скептика Василия такая тактика быстро принесла плоды. Вскоре зоркий глаз истосковавшегося по комфорту Виталия заметил очередное здание с открытой дверью, оказавшееся разновидностью гостиницы.

Снаружи гостиница ничем особым не выделялась из тысяч других высотных зданий города кукол, стены розового камня, десятка четыре этажей, множество широких зеркальных окон. Внутри же — это был рай в миниатюре. Помимо кафе, десятка бассейнов с проточными и стоячими водами различной солености и сотен спальных комнат с регулируемой температурой, влажностью, концентрацией кислорода и огромными кроватями (если только эти сложнейшие приборы для поддержания самых благоприятных условий сна и отдыха можно было так назвать), в гостинице имелись комнаты для игр, музыкальные комнаты, кинозалы, библиотеки и кристаллотеки, различные помещения для развлечений и наслаждений, комнаты для вдыхания благовоний и ароматов, комнаты-курильни. Последние, по мнению Геннадия, предназначались для любителей наркотиков. И хотя робот, встретивший астронавтов в холле гостиницы, и уверял, что все маленькие радости и удовольствия, которые доставит утомленным путешественникам гостиница, совершенно безвредны и пойдут только на пользу посетителям, Роман с известным опасением воспринял перспективу поселиться в таком храме блаженства. Планетолог присоединил свой голос к ворчанию Василия Огурцова, который с самого начала пребывания на планете повсюду усматривал козни сверхцивилизации и за каждым поворотом улицы ожидал встретить врага.

— Знаете, ребята, — сказал Роман, — в этой коллекции наслаждений, в этом комфорте, доведенном до абсурда, есть что-то извращенное, это не для людей.

— Почему же, — возразил Геннадий, — гостиница нее содержимое рассчитаны как раз на человека. Созданы самые благоприятные условия существования, не так ли, Виталий?

— Кто в этом сомневается? — вздохнул Виталий. — Садитесь ужинать! Потом обсудим эти вопросы.

— А вот я сомневаюсь, — не сдавался Огурцов, — Человеков-то мы пока не обнаружили!

— У нас для этого было мало времени, — сказал Виталий. — Может быть, завтра больше повезет.

— Хватит спорить! — вздохнул Левушкин. — Виталий прав. Философствовать будем утром, а сейчас ужинаем — и спать. Совершенство местного сервиса и мне, признаться, внушает известные опасения, но, как говорится, за неимением худшего, придется отсыпаться в этих супергробах, начиненных электроникой. У каждой планеты свои обычаи, так не будем нарушать их в первый же день контакта. У кого-нибудь будут возражения?

Прошла неделя. Понемногу люди узнавали мир, в который их забросила судьба, или, что точнее, прихоть неизвестной цивилизации.

Планета Синкс выглядела весьма привлекательно. Тысячи сверкающих городов, утопающих в зелени садов и парков. Безукоризненно прямые линии дорог. Вечнозеленые леса, озера с чистейшей водой, бурные и спокойные реки с перекинутыми через них арками мостов. Загадочные сооружения, древние замки, дворцы, храмы с причудливой геометрией куполов и башен, стен и лестниц.

В городах встречались всевозможные средства передвижения: от аналогов обычных земных автомобилей и поездов до летательных аппаратов, непонятных дисков и прозрачных, порхающих шаров.

Правда, кроме машин и механизмов, сотен тысяч роботов и различных кукол-автоматов, другого населения астронавтам обнаружить все еще не удавалось.

— Эпоха абсолютной автоматизации — вот как это называется! — подвел итоги наблюдений Виталий.

— Меня так от всего увиденного оторопь берет! — ворчал Василий. — Где же люди? Как они до такого докатились?

— Правильнее спросить, куда они укатили? — заметил Геннадий, уныло созерцавший городской пейзаж за окном гостиницы.

Штурман с Романом только что возвратились из очередного полета над планетой и докладывали капитану о своих безуспешных попытках отыскать что-либо разумное и живое. Нет, они встречали во время полета огромные стада различных животных, видели кошмарных чудовищ, наблюдали гигантские стаи перелетных птиц, но пока не обнаружили ни одного гуманоида.

Было от чего прийти в уныние. В любом городе, в любом уголке планеты перед астронавтами возникала одна и та же картина.

Полностью автоматизированная промышленность, сельское хозяйство, строительство. Роботы, убирающие улицы городов и следящие за порядком в миллионах уютных, предназначенных явно для живых существ, но, увы, либо занятых куклами-автоматами, либо безнадежно пустых зданий и квартир.

Роботы перевозят грузы, продукты. В городах непрерывно работают автоматические магазины — все для людей, бери, что пожелаешь! Дымятся и источают ароматы удивительные кушанья в автоматических кафе, но… везде единственными посетителями оказывались сами астронавты. Они наблюдали, как залежалые, никому не нужные на этой планете наряды, ювелирные украшения, сложнейшие уникальные приборы и самые разные предметы домашнего обихода, по прошествии определенного срока, перекочевывали из «магазинов» в мусоропроводы и безжалостно уничтожались, переплавлялись, а на их место привозились новые вещи, наряды, приборы, одежда…

Остывали кушанья на столиках кафе и ресторанов, и невозмутимые роботы-официанты вываливали их в те же мусоропроводы-утилизаторы, а через минуту по ленте конвейера на столы попадали новые деликатесы, чтобы еще через десять минут их поглотил все тот же мусоросборник.

И в такой дикой, бессмысленной карусели производства и уничтожения корчилась и кружилась вся эта странная планета.

— Прямо кроссворд какой-то, — ворчал Левушкин. — Должен же быть где-то центр, который руководит всей этой свистопляской? Что-то или кто-то должен координировать работу всех этих бесчисленных заводов по производству самих роботов и механизмов, производству машин, синтезу продуктов, вещей? Должно, наконец, существовать какое-то администрирование? Ведь кто-то отдал приказ: посадить наш звездолет на эту планету? Зачем-то нас сюда затащили?

— Не верю! — отвечал Роман. — Я, знаете ли, уже не верю, что, кроме нас, здесь есть люди, очень уж все бессмысленно выглядит. Если и есть администрирование, то оно чисто автоматическое. Скорее всего, существует какая-нибудь кибернетическая система управления и координации и ничего другого.

— До этой системы нам обязательно нужно добраться! — оживился Василий, кровожадно сверкнув глазами. — А то как бы всю оставшуюся жизнь не проплутать в этих милых кибернетических дебрях.

— Василий прав, — сказал Виталий, — надо искать тех, кто программировал роботов и кукол. Должны существовать какие-то кибернетические системы, роботы высших классов, с более широкими, гибкими программами. Пока мы наблюдаем примитив-автоматы. Все эти куклы-грузчики, куклы-дворники, куклы-официанты, куклы-водители и, наконец, куклы-франты, куклы-отдыхающие — своеобразные аристократы здешних кибернетических джунглей, все они не делают здесь погоду. В любом из наблюдаемых случаев перед нами моделируется одна — две черты человеческой деятельности, так сказать, в чистом виде. В каждом случае схемы настолько упрощены, что ни о какой разумной, осмысленной работе этих кибернетических существ не может быть и речи.

— После твоих слов создается впечатление, — заметил Роман, — что на этой планете кто-то или что-то пытается моделировать по частям свойства человека. Разъяли, так сказать, алгеброй гармонию.

— Ты, Рома, ухватил прямо суть ситуации! — восхитился Геннадий. — Не удивлюсь, если узнаю, что и нас загнали на Синкс для отработки каких-либо параметров человеческих достоинств у всех этих куколок-автоматов. Экипаж «Стремительного» в роли подопытных белых мышек. Этакая контрольная группа. Звучит?

— Смеяться пока не над чем, — сказал Виталий, — вполне допускаю, что твоя догадка верна. Не исключено, что мы попали на планету, где какие-то существа или кибернетические системы пытаются искусственно создать разумное биологическое существо.

— Погоди! — насторожился Левушкин. — Значит, надо искать создателей-экспериментаторов? Если принять твою гипотезу, то где-то у нас под боком сопят в уютных кабинетах роботы-ученые, роботы-правители этого мира. Возможно, просто существует гигантский электронный мозг, управляющий всем этим миром Синкса и создающий для собственного удовольствия все эти милые кибернетические игрушки. Вспомни-ка, Роман, ваше путешествие на планету Фир, там, кажется, было нечто похожее?

— Нет, там была создана целая искусственная вселенная, причем создавали ее на свою погибель сами люди той планеты, — возразил Геннадий. — У меня другая мысль мелькнула. Я вспомнил проржавевших электронных снайперов Фира, то, как они нас тогда чуть не пристрелили, и подумал, что здесь, на Синксе, другой случай… Там планету превратили в пустыню, а здесь создали все условия для существования человечества — этакий заповедник для людей, но сам-то человек на Синксе уже, похоже, занесен в Красную книгу.

— Да! — кивнул Роман. — Кажется, здешние роботы с большим опозданием начали проявлять заботу о людях, которых уже не оказалось на планете.

— Вот! Вот! — сказал Геннадий. — Синксом управляет огромный, древний, давно свихнувшийся компьютер. Почему бы не предположить, что эта машинка, так сказать, впала в детство и уже много-много лет забавляется тем, что играет в человечков и в человечество. Ведь перед нами, фактически, развернута именно модель человеческой цивилизации в натуральную величину.

— Ну, от этой гипотезы, — поморщился Левушкин, — нам не легче. Думаю, на Синксе все гораздо сложнее. Не забывайте, мы столкнулись со сверхцивилизацией.

— Утешительного пока мало, — согласился Роман. — Что же вы предлагаете, капитан?

— Во-первых, не спешить в своих выводах! — сказал Левушкин. — Гипотезы придумывать все мы мастера, а вот как с этой планеты попасть домой, на Землю, это вопрос. Хватит нам по планете метаться, пользы это не принесет, истратим только силы и время. Мы — не слепые котята, чтобы тыкаться из угла в угол. Надо сузить район поисков, конкретнее наметить цели. Словом, серьезнее подойти к делу. Как ни крутите, умение мыслить и изучать обстановку во многом определит нашу дальнейшую судьбу.

— Логично, — согласился Виталий, — чем больше я слушаю наши разговоры, тем больше убеждаюсь, что поразмыслить есть над чем. У меня, признаться, даже мелькнуло подозрение, а не подсунули нам эту планетку как испытание наших способностей? Грубо говоря, предложили задачку на сообразительность.

— Ну, это, пожалуй, слишком! — поморщился Левушкин. — Хотя… от сверхцивилизации можно ожидать чего угодно. Ладно, не будем спорить. Изучать цивилизацию Синкса надо спокойно и обстоятельно, иначе в ее фокусах никогда не разобраться. Решено, шаг за шагом, квартал за кварталом исследуем город. Тем более, что это самый крупный город планеты и, очевидно, ее столица. Ведь зачем-то нас привезли сюда в самый же первый день?

— Что ж, столичная жизнь — совсем неплохо, — сказал Геннадий. — Я не против. Какие будут ценные руководящие указания, капитан?

— Самые простые, — ответил Левушкин, придвигая к себе топографические карты и аэрофотоснимки города, в беспорядке наваленные на большом квадратном столе, вокруг которого собрались астронавты. — Я предлагаю для ускорения наших поисков разделиться. Каждый получит район города и будет методично его обследовать. Вечерами собираемся здесь, в гостинице, и обсуждаем увиденное. В сложных случаях связь друг с другом по передатчикам. Согласны?

— Опасностей особых нам пока на планете не попадалось, — бодро отозвался Василий. — Если это ускорит события, отчего не попробовать такой индивидуальный поиск?

— Отлично! Тогда посмотрим, кто чем займется, — Левушкин достал из кармана ручку. — Геннадий, берешь себе вот этот южный район. — Левушкин обвел на карте города границы предполагаемого участка. — Центр столицы нам уже немного знаком, на него и ориентируйся. Роман, ты пойдешь в северные кварталы. Если судить по снимкам, у твоего участка очень запутанная геометрия. Много больших и мелких строений неизвестного назначения. Поэтому будь внимателен и осторожен. Впрочем, последнее относится ко всем, хотя планета вроде бы и не проявляет враждебности, увлекаться не советую! Чтобы строго в рамках инструкций…

— Помилуй, Федор, когда это было, чтобы мы нарушали? «Технику безопасности» и «Общий Космический устав» еще, наверное, никто из нас не забыл.

— И чудесно! Если хватит сил, загляни в одно из обнаруженных нами хранилищ информации. Там постарайся отыскать материалы по истории планеты. Важно узнать хоть что-нибудь о прошлом здешней цивилизации.

— Капитан, думаете, мне удастся разобраться в местных грамотах? — засомневался Роман.

— А голова у тебя для чего? — фыркнул Левушкин. — Электронными переводчиками, кажется, всех нас снабдили. В хранилищах есть роботы-распорядители. На них наседай, требуй сведения! Ясно?

— Да, сделаю все, что смогу.

— И чудесно! Тебе, Виталий, выделяю восточный сектор. По карте в нем преобладают какие-то сложные сооружения, возможно, заводы. Попробуй разобраться, что там происходит?

— Приложу все силы, — кивнул кибернетик.

— Что ж, энтузиазм в наших поисках, полагаю, никому из нас не повредит. Тебе, Василий, остается западный участок города.

— А где будете вы, капитан? — спросил Геннадий.

— Я еще раз осмотрю центр города. Попробую облазить большие храмы. И буду поджидать всех вас в гостинице и координировать действия в случае необходимости. У кого еще вопросы? Нет. Тогда завтра с утра за дело!

Столица Синкса напоминала штурману срез старого многолетнего дерева. Двигаясь от древнего центра города, от храмовых комплексов, он одну за другой, точно годовые кольца, проходил более поздние зоны застройки. На смену храмам появлялись дворцы и парки, затем просто монолиты зданий, высота которых по мере удаления от центра города все возрастала. Уже стали вырисовываться совсем чудовищные сооружения из металла и пластика, очевидно, последние достижения архитектурной мысли эпохи роботов. И Геннадий подумал, что уже близки окраины города.

Он шел медленно, внимательно осматривая каждое встречное здание, хотя вполне сносно ориентировался в назначении отдельных сооружений. Перед кафе и магазинами штурман почти не задерживался, быстро определял дома, населенные куклами, и гостиницы. Не интересовали Геннадия и промышленные сооружения. Он полагал, что изучение инопланетных технологий — это привилегия кибернетика Виталия или пилота Василия, обожавшего всякие технические новшества, ему же, неспециалисту, чтобы в чем-то разобраться, потребуются месяцы, если не годы. Поэтому, экономя время и силы, штурман обходил такие сооружения стороной. Собственно, Геннадия интересовал один вопрос: где люди Синкса?

«Чем черт не шутит, — размышлял он, — возможно, человечество этой планеты уже долгие тысячелетия стонет под игом взбунтовавшихся машин. Трудятся где-нибудь бедолаги в каменоломнях, а наша с капитаном священная миссия — вернуть ила потерянную свободу».

Неожиданно эта бредовая мысль, промелькнувшая в утомленном мозгу штурмана, получила кое-какое косвенное подтверждение.

Свернув на одну из улиц, Геннадий замер от неожиданности.

Улицу перегораживала стена. Добротная, массивная, зубчатая стена пятиметровой высоты из неизвестного серого материала. Над гребнем стены были протянуты блестящие металлические нити, между которыми изредка с характерным сухим треском проскакивали искорки.

И сама стена, и проволока над ней, и треск искровых разрядов штурману не понравились. Они ему напоминали из отдаленной истории Земли времена очень неприятные.

С минуту Геннадий размышлял, что же ему делать дальше. Вызывать по радио капитана не хотелось. Он заглянул в планшет и определил свое положение. На карте города, пять экземпляров которой им в свое время вручили в одном из магазинов-автоматов, никакой стены обозначено не было. На месте стены и за ней по карте располагался довольно обширный городской парк. И вот тогда Геннадий мысленно поблагодарил старушку судьбу, наградившую его таким предусмотрительным капитаном. На фотоснимках, лично сделанных самим Левушкиным с «летающего самовара», черточка стены была едва заметна, и было видно, что этой черточкой ограничено значительное пространство парка, этакий правильный шестиугольник площадью в десяток квадратных километров.

«Если обходить вокруг, то дня не хватит. С другой стороны, надо выяснить, что спрятано за стеной? Придется преодолеть…» — размышлял штурман, уходя от стены.

Он вернулся к одному из магазинов-автоматов, где рассчитывал обзавестись кое-каким снаряжением для перепрыгивания через стены.

Еще через полчаса Геннадий уже сидел в небольшом вертолете и, привычно двигая рычагами управления, летел в направлении загадочного места.

«Оказывается, все так просто. Не понимаю желания капитана как можно реже пользоваться чужой техникой. Осторожность? Инерция мышления — вот как это называется. Все, что пожелаешь! — улыбнулся штурман своим мыслям. — Нет, эти магазинчики — полезная штука, их надо использовать активнее».

Появление Геннадия с принцессой в столице сказочного королевства встретили бурным ликованием.

Узнав о гибели дракона, старый король объявил всеобщее веселье, а во дворце устроил пышный бал.

Согласно высочайшему указу, штурману тут же присвоили титулы наследного принца, победителя дракона и спасителя королевства, после чего Геннадия произвели в генералиссимусы и наградили всеми орденами и медалями королевства — тройным комплектом. Однако и этого старику Броденкасу показалось недостаточным, и чтобы оценить заслуги штурмана, он спешно учредил еще дюжину орденов. И пока придворные ювелиры, работая в три смены, ковали эти ордена, король в деликатной форме дал понять Геннадию, что всегда готов отмерить штурману его законную, честно заработанную половину королевства.

Геннадий, правда, не внял соблазну и столь же деликатно от предложенной половины королевства отказался.

— Ваше величество! — сказал он. — Мне, скромному звездолетчику, как говорится, вечному скитальцу по вселенной, половина королевства вовсе даже ни к чему. Ведь и дочку вашу я выручал совсем не из-за какой-то там половины.

— Так! — грозно сказал Броденкас, по-своему истолковывая бескорыстные побуждения Геннадия. — Не хочешь половину, бери все! — И соскочив с трона, монарх звонко и, видимо, от души громыхнул короной о мраморные плиты дворцового зала. — Для хорошего человека ничего не жалко!

— Вы меня опять не совсем верно поняли! — взмолился Геннадий. — Я ведь не из-за королевства принцессу выручал. Зачем оно мне? Я всего лишь исполнил свой долг — помог человеку в беде. На моем месте каждый порядочный принц поступил бы так же.

— Нет. Нет. Скромность — это, конечно, украшение мужчины, но далеко не всегда. Излишняя скромность вредит. И как же это? — изумился король. — Разве такое возможно, чтобы совсем без королевства? Нет, заработал — получай! Я своей дочке не враг! Что-то ты, парень, крутишь! Наверное, к дочери соседнего императора посвататься хочешь?

— Ничего я не кручу! — возмутился штурман и, сообразив, что королю бесполезно что-либо доказывать, решил действовать хитростью. — Мне своего королевства за глаза хватает! — нагло заявил он. — Я не жадный!

— А! — обрадовался король. — Так то ж совсем другое дело! А то — не хочу, не буду! Так бы сразу и сказал, а то я по простоте душевной тебе, милый мой, уже И голову отрубить хотел! У нас ведь, у королей, сам понимаешь, с этим быстро — иной подданный глазом моргнуть не успеет, а уже без головы… Что ж, раз у тебя свое королевство имеется, тогда конечно, тогда нам и свадьбу сыграть не грех!

И не успел штурман опомниться, как ударили в барабаны, затрубили в трубы. Оркестр местных сказочных виртуозов исполнил марш Мундельсона (местный композитор), а повелитель волшебного королевства зычным голосом провозгласил:

— На колени, дочка! И вы, принц, на колени! Я благословляю вас! Живите в любви и согласии! Я кончил!

Первый министр, выдайте молодоженам брачные свидетельства!

И вновь затрубили трубы, и ударили барабаны, и сей же миг штурмана с принцессой потащили за свадебный стол.

Массивная квадратная дверь из блестящего темного металла была плотно прикрыта.

Роман несколько минут в нерешительности постоял перед дверью, затем резко потянул на себя ручку.

«Два часа брожу по улицам и закоулкам города — и ничего примечательного! Не возвращаться же с пустыми руками. А за этой дверцей, определенно, что-то интересное должно быть. Странное сооружение… Огромное здание без окон, без форточек и труб, с одной-единственной дверью, как тут пройдешь мимо?» — думал он.

Дверь отворилась медленно, с тихим гудением.

В первую минуту Роман решил, что попал в зверинец. Прямо от двери в глубину здания вел широкий коридор, освещенный многочисленными лампами рассеянного розового света. По бокам коридора плотными рядами стояли огромные стальные клетки, тянулись вольеры и загоны. Центральная часть коридора была огорожена ажурным чугунным барьером. Возле каждой клетки стояла табличка с надписью.

С электронным переводчиком надписи читались легко, но не становились от этого понятнее.

Так вывеска на первой клетке справа гласила:

«Злоба человеческая, разновидности…»

Когда Роман внимательно присмотрелся, из глубины клетки выскочили четыре карлика и зашипели, сверкав маленькими рубиновыми глазками..

Рядом находилась клетка с ненавистью, еще дальше по коридору располагались: ярость, жестокость и коварство.

Коварство, когда планетолог проходил мимо, тихим чарующим голосом позвало:

— Остановись, путник, подойди ближе, я так одиноко, так несчастно!

Роман оглянулся. Этот карлик выглядел бы вполне привлекательно, если бы успел спрятать от зоркого взгляда планетолога свои острые когти.

Слева по коридору в просторных вольерах резвились маленькие и большие пушистые зверьки. Из табличек Роман узнал, что там обитали: нежность, доброта, ласка, простодушие. Тут же разгуливали щедрость и самопожертвование.

В отдельном огромном загоне в задумчивости сидел зверь-великан, которого звали благородство.

В клетках справа содержались разновидности подлости, сидели над массивными, отливающими черным лаком, сундуками карлики: скупость и жадность. Яростно мутузили друг друга насилие и свирепость.

В путешествии по этому странному коридору Роман встретил и задрожавшую при его появлении трусость, и безрассудную смелость, и застенчивость, и скромность. Он наблюдал и убежденность, и упрямство, и мнительность, и целые стаи различных восторгов и огорчений.

В одном шумном загоне содержалась обширнейшая группа всевозможных пороков, многие из которых были уже совершенно чужды человечеству Земли.

Словом, в таинственном здании были собраны и персонифицированы в виде различных зверюшек и карликов черты характеров, чувства, когда-либо свойственные людям.

Но зачем, с какой целью, кем создавалась эта коллекция оживших эмоций? Кому понадобилось выводить все эти многочисленные породы кибернетических зверюшек, наделенных особыми, человеческими свойствами? Почему их собрали в одном месте? Этого Роман пока не понимал.

Едва не раздавив неизвестно откуда выползшую угодливость, с трудом увильнув от навязчивости и любопытства, почти совсем оглушенный болтливостью, едва не усыпленный ленью, шарахаясь от клеток с лицемерием и завистью, Роман кое-как пробрался к выходу. Уже на улице, отдышавшись и немного придя в себя от увиденного, он сообразил, что посетил своеобразный заповедник смоделированных кем-то человеческих, а возможно, не только человеческих чувств, эмоций, каких-то привычек…

«Что ж, продолжим наши изыскания, — подумал Роман, посмотрев на часы, — время еще есть. Капитан поручил покопаться в одном из здешних хранилищ информации. Так сказать, полазить по синкским библиотекам и разузнать хоть что-то об истории развития человеческой цивилизации Синкса, ведь когда-то же такая цивилизация, если верить древним архитектурным памятникам, существовала…»

И Роман, зорко посматривая по сторонам, смело пошел вперед по лабиринтам улиц столицы Синкса.

Виталий шел по музею машин. Бесчисленные залы и галереи уводили кибернетика все глубже и глубже в подземную часть города.

В музее были представлены, казалось, все когда-либо изобретенные цивилизацией Синкса технические приспособления и механизмы: от каменного топора и древней одноколесной тачки до сверхсложных механических и кибернетических устройств.

Виталий с удовлетворением отмечал, как с каждым новым залом все более усложняется техника Синкса. Появляются все новые модели различных станков, автомобилей и механизмов. Вот уже выстроены в ряд с полным комплектом снаряжения роботы-великаны для работ в космическом пространстве, а в соседнем зале на витринах выставлены различные типы роботов-карликов. А рядом микророботы, тысяча которых вполне может уместиться на ладони человека.

Следующий зал: разновидности роботов, имитирующих животных, растения… Рядом новая экспозиция: более сложные, совершенные модели.

От зала к залу, от стенда к стенду у автоматов расширяются области анализа, появляются роботы, воспринимающие почти весь спектр звуковых колебаний, способные видеть в инфракрасной области и рентгеновском диапазоне. Создаются кибернетические чудовища со способностью к телетранспортировке и внепространственному виденью. Новый зал, более совершенные модели…

«Конечно, — размышлял Виталий, — развитие и в природе, и в технике от простого к сложному — это прогресс, но стоп! Что такое?»

Очередной зал. Просторная вольера. За изгородью вроде бы люди? Или видимость? В глазах двух голых анатомических подобий человека ни одной искры мысли, пустые идиотские взгляды. Неприятное зрелище.

«Биороботы! Самые первые модели, — догадался Виталий. — Пока еще, кроме удовлетворения обычных физиологических потребностей, ничего не умеют. В клетке автокормушки и автопоилки. Существа чавкают, пьют, спят, воспроизводят себе подобных… Посмотрим, что будет дальше… в соседних залах».

А в соседних залах появились уже знакомые астронавтам куклы-автоматы. Логика развития в чем-то дала сбой. Чутье подсказало Виталию, что где-то на рубеже эпох — между появлением первых биороботов и созданием кукол на планете, а возможно, и не только на планете, а в самом развитии цивилизации Синкса произошло нечто очень серьезное, какая-то катастрофа. В механизме цивилизации что-то сломалось. И начался новый этап развития — от сложного к простому. Появляется то самое разделение труда среди роботов, с которым астронавты встретились в кафе и магазинчиках города.

Виталий прошел еще с десяток залов — все чаще стали ему попадаться так называемые тупиковые ветви развития мира роботов, все чаще красота и логика развития подменялись уродством формы и содержания.

И кибернетик убедился, что цивилизация Синкса на определенном этапе развития попросту зашла в тупик.

«Надо возвращаться, — решил Виталий. — Только как это сделать? Вернуться обратно? Сил не хватит обойти снова все эти залы… Попробовать подняться на поверхность по какой-нибудь лестнице?»

И вскоре он и в самом деле набрел на полутемную шахту, нечто вроде служебного выхода, и прошел по ней несколько этажей вверх. Неожиданно Виталий очутился на одном из подземных заводов, изготавливающих роботов и кукол-автоматов.

Гудело пламя в печах, ползли ленты конвейеров, работали многочисленные станки-автоматы. Тысячи маленьких серых роботов собирали из микродеталей какие-то схемки, монтировали узлы и складывали готовые блоки на конвейер. Вокруг Виталия сновали автопогрузчики. Чувствовалось, завод работает ритмично, без сбоев и остановок.

Однако не это поразило Виталия — в самом центре цеха на огромном экране светились три ряда огненных символов, которые электронный переводчик расшифровал так:

«Увеличить фактор человечности выпускаемых изделий на… — далее следовало: — две стотысячных процента…»

Этот лозунг, или обязательство, или приказ, оказался последним недостающим звеном в картине эволюции роботов.

Для Виталия, как ему представилось, многое стало ясным. Роботы Синкса стремились стать людьми!

Этот вывод так поразил воображение кибернетика, что ни о чем другом Виталий уже не мог думать. Он не помнил, как ему удалось выбраться на поверхность планеты, не помнил и своего пути по городу к гостинице.

И только увидев Левушкина у входа в гостиницу, Виталий очнулся и бодро объявил:

— Капитан, я, кажется, знаю, что случилось с людьми Синкса! Они умерли от ожирения! Я потрясен!

— Гм! Ты уверен? Любопытная новость. Кстати, я заметил, Виталий, что ты последнее время злоупотребляешь мучными и кондитерскими изделиями. Надеюсь, твоему организму не грозит участь бедных жителей Синкса? Впрочем, докладывай. Откуда ты почерпнул такую сенсационную информацию?

— Пока это, конечно, всего лишь моя гипотеза, — уточнил Виталий, — но кое-какие факты говорят в ее пользу. Из истории, Федор, известно, что Древний Рим погубила роскошь. Почему бы не предположить, что и на Синксе происходило нечто похожее. Ведь легко представить развитую цивилизацию технического типа, которая на определенном этапе пренебрегла своим духовным развитием. Когда-то у людей Синкса появился культ машин! Автоматы могут все! Машины делают человека счастливым! Очевидная чушь, как сказал бы наш штурман. Человека, кроме самого человека, ничто счастливым сделать не может. Для нас — азбучная истина. А люди Синкса эту истину отвергли, возможно. И вот появилась цивилизация, в которой в одну из эпох машины, роботы не только выполняют все общественные функции человека, но и становятся, если так можно выразиться, человечнее самого человека. Люди же, потеряв творческую инициативу, сделались всего лишь потребителями благ техники.

— Цивилизация тунеядцев! — ухмыльнулся Левушкин. — Эпоха массового паразитизма! Однако…

— Напрасно улыбаетесь, капитан, — возразил Виталий, — Конечно, я даю упрощенную схему, в жизни все, наверное, было намного сложнее, трагичнее, но такая паразитическая эпоха, уверен, была в истории этой цивилизации. В этот «золотой век» потребители купались в роскоши и удовольствиях. Для них построены все эти чудо-гостиницы, автокафе и магазины «все, что пожелаете». Они ели все мыслимые и немыслимые деликатесы, ублажали себя самыми изощренными способами… И постепенно умертвили свои мозги. Для развлечений ведь особого напряжения умственных способностей не надо. Потребность в мышлении игнорировалась. Люди не только ленились думать, трудиться, но и постепенно теряли вкус к жизни, само существование становилось им в тягость.

— Лень — двигатель прогресса! Не так ли? — спросил Левушкин.

— Примерно, однако, если такой двигатель работает на пределе, возможен перегрев со взрывом. Думаю, на Синксе нечто похожее и случилось. Вначале лень ходить по планете пешком — пожалуйста, автоматические ноги, автомобили. Лень работать руками — автоматические руки, кибернетические слуги. Лень рожать самим, пожалуйста, за вас это сделают кибернетические инкубаторы. Наконец, просто лень жить, но и умирать еще неохота. И здесь поможет всемогущая техника — ваш мозг, простите, центр удовольствия, пересаживают, вживляют в электронную систему, и вы счастливы окончательно. Вы почти бессмертны, вы кукла.

— Что ж, не так глупо, — одобрительно сказал Левушкин. — Возможно, так и появились на Синксе первые куклы-автоматы.

— Да. Они заняли жилища людей, их место на планете, но куклы счастливы и без еды, и без вещей, пользование которыми, вообще-то, предполагает наличие определенного интеллекта, поэтому кафе и чудо-магазины пустуют.

— Логично, — согласился Левушкин. — Ты близок к разгадке тайн этой планетки. Однако что же было дальше? Пока ты не объяснил все достижения этой сверхцивилизации. Место человека заняли роботы, мыслящие машины?

— Нет. Полностью людей машины не могли заменить. Это исключено. Произошло совсем другое. Проходили века, тысячелетия, техника планеты продолжала развиваться, эволюционировать…

— Погоди! Погоди! — сказал Левушкин. — Шалишь, братец! А возможно ли развитие техники без человека? Ведь что такое техника — средство достижения каких-то чисто человеческих целей. Сама по себе, без человека, техника смысла не имеет.

— Развитие техники без человека все же возможно, — возразил Виталий. — До определенного уровня кибернетическая цивилизация Синкса могла развиваться, питаясь накопленными запасами идей, мечтаний, чувств исчезнувшего человечества. Поколения роботов за долгие тысячелетия вполне могли в той или иной форме реализовать все эти мечты, идеи… Киберы способны освоить миллиарды планет галактики. Они могли научиться использовать энергию миллионов звезд. Могли построить звездолеты и аппараты неизмеримо совершеннее тех, которыми пользуются люди Земли. Электронные системы могли создать сверхцивилизацию, но без человека все достижения такой цивилизации не имеют смысла. Ведь только люди чего-то хотят, о чем-то мечтают, мучаются и страдают, к чему-то стремятся. Самим роботам, электронным системам ничего такого не надо. Они функционируют по программам, цели которых им чужды и не нужны.

— Смысл существования любого робота в его работе, так?

— Именно. И вот, когда планета не имеет проблем, возникает самое смешное. Кибернетические мозги начинают крутиться вхолостую. Теряются ориентиры, теряются цели. Возникает потребность в свежих желаниях, идеях, чувствах, нерешенных проблемах. Одним словом, автоматам необходим хозяин, которому бы они служили, существование которого придавало бы смысл их существованию, им необходим человек! Именно человек, человек — личность, человек — мыслитель, человек — художник, а не куклы-потребители. И появляется проблема человека, проблема, наверное, не имеющая решений в рамках замкнутых схем кибернетической цивилизации.

— Занятная гипотеза, — пробормотал Левушкин, — Пока это твои домыслы. О происхождении кукол, например, можно и поспорить. И потом, ты просто не в курсе, Геннадий обнаружил, что у людей этой планеты существовало развитое искусство, литература, поэзия. Конечно, эти искусства могли прийти в упадок в какие-то века, но доказательств этому у нас пока нет. И почему ты считаешь, что проблему человека не решить кибернетической цивилизации?

Виталий задумался:

— Почему не решить? Да, пожалуй, технических препятствий нет. Роботам Синкса, я уверен, легко воссоздать, возродить исчезнувшее человечество планеты. Реконструировать генетический код, решить проблему воспитания — для них это мелочи. Им не хватает, возможно, пустяка — толчка извне. Если провести кое-какие параллели с нашей земной кибернетикой, то можно догадаться, почему такой толчок необходим. Видите ли, капитан, когда люди Синкса много тысячелетий назад создавали первые кибернетические системы, они почти наверняка заложили в их основу несколько ограничивающих принципов. Ввели своего рода предохранители — что-то вроде законов робототехники. Например, я убежден, что были принципы зависимости от человека и невмешательства в дела людские. Последнее ограничение можно сформулировать так: все, что касается человека, его жизни и смерти, может решать только сам человек.

— Ага! — улыбнулся Левушкин. — Эта заповедь нам знакома. Значит, ни убить человека, ни воскресить его без санкции самих людей роботы не могут?

— Примерно так.

— Тогда как ты объяснишь нашу насильственную высадку на эту планетку? Или для них мы не люди?

— Сдаюсь, капитан. Это, пожалуй, самое темное место в моих построениях, — смутился Виталий. — Роботы Синкса, несомненно, видят в нас людей. Больше того, я не удивлюсь, если они считают нас хозяевами планеты. И с другой стороны… насильственные действия… Объяснений этому может быть несколько. Первое, насилия не было.

— Ну, знаешь! — возмутился Левушкин. — Что же, по-твоему, мы стремились к Синксу всеми фибрами души?

— Терпение, капитан, сейчас поясню. Вспомни, перед началом контакта с цивилизацией Синкса на звездолете не было никаких странностей, поломок в двигателях?

— Какие-то мелочи были, — сказал Левушкин. — Первый реактор немножко барахлил. Что-то с навигационными системами происходило — появлялись отклонения от курса… Однако эти отклонения могли быть связаны как раз с самой цивилизацией Синкса, ее вмешательством…

— Допустим. Дело в том, что если звездолету угрожала смертельная опасность, например взрыв или столкновение с каким-либо телом, и при этом корабль находился в области гиперпространства, контролируемой цивилизацией Синкса, то кибернетические системы в силу тех же законов робототехники не могли не вмешаться. Такое вмешательство соответствовало нашим желаниям, согласись, никто из нас умирать не желал.

Левушкин хмыкнул:

— Выходит, они нас еще и облагодетельствовали?

— Не исключено.

— Хорошо, а какие еще объяснения нашему приключению ты можешь дать?

— Второе объяснение самое простое. Электронные спасательные службы цивилизации Синкса спасали только наш, терпящий бедствие звездолет, его электронные устройства. О том, что на корабле находились не только автоматы, но и люди, кибернетические системы Синкса узнали уже после того, как звездолет был посажен на планету и все его двигатели блокированы.

— Гм. Замысловато. Но после устранения всех этих опасностей для звездолета и его электронных систем могут эти самые кибернетические правители Синкса помочь нам вернуться на Землю? Ведь такая помощь вполне соответствует нашим желаниям, не так ли?

— Желаниям-то соответствует, но оказание помощи людям чужой цивилизации, когда нет непосредственной опасности для их жизни, это, боюсь, привилегия человечества Синкса. Вспомним принцип невмешательства в дела людские. Они нам помогут, если на Синксе найдется хоть один человек, хозяин планеты, который прикажет оказать нам такую помощь.

— Но ведь пока на Синксе мы такого человека не нашли? Правда, — капитан улыбнулся, — Геннадий обнаружил материализованных литературных и сказочных героев, но это, кажется, не совсем то, что нам требуется. Опасаюсь, что для кибернетической бюрократии Синкса человек и материализованный литературный герой совершенно разные понятия. Казуистика, одним словом…

— Герои? Какие герои? — оживился Виталий.

— Иди в гостиницу, — устало сказал Левушкин, — штурман тебе потом сам все расскажет. Меня беспокоит, где Василий и Роман так долго бродят. Скорее бы уж собраться всем. Сильно устал?

— Терпимо.

— Тогда посиди еще немного рядом. Я расскажу, что со мной было. История, в общем, короткая.

— Посетил большие храмы?

— Да. Знаешь, кому там молятся?

Виталий улыбнулся:

— Я все же специалист-кибернетик, могу догадаться.

— Ты прав — там обожествили человека. — Левушкин помолчал немного и рассказал следующее: — Я вошел в храм по широкой лестнице красного полированного камня. Потоки света, вихри красок закружились перед моими глазами.

В сотне метров надо мною пылал купол храма. Именно пылал. Казалось, его лижут языки звездного пламени. Бесчисленные световые элементы создавали полнейшую иллюзию огня. Отблески этого огня метались по черным зеркальным колоннам, по стенам храма, тонули среди статуй и картин.

А внизу, на вишневых плитах, стояли, на коленях тысячи черных фигурок роботов, не кукол-автоматов, а именно роботов. Это были роботы-жрецы, служители храма. Они застыли все в одних и тех же позах, с запрокинутыми головами и устремленными к сияющему куполу глазами. И все эти роботы шептали какие-то не то молитвы, не то стихи. Они восхваляли мудрость своих создателей-людей и великую загадку непостижимости человека.

Лица жителей древней цивилизации смотрели на меня со стен храма, с портретов. Статуи древних героев Синкса возвышались вдоль колонн и украшали подножие огромной винтовой лестницы, обвивающей круглую черную пирамиду в центре зала.

Ступени лестницы вели к вершине пирамиды, на которой стоял сверкающий самоцветами золотой трон, Этот трон был пуст. И пока я пытался рассмотреть его устройство, тысячи изумрудных электронных глаз устремили на меня свои взгляды, и я услышал:

— Взойди! Поднимись по лестнице! Человек! Среди нас человек! Взойди! Поднимись!

Пространство вокруг меня всколыхнулось, и передо мной образовался проход среди стальных тел к подножию пирамиды.

Тут я сообразил, что далее оставаться в храме, пожалуй, рискованно. И я поспешил к выходу. Вот и вся история моих похождений.

Левушкин с улыбкой посмотрел на озадаченное лицо Виталия:

— Как тебе это нравится? Согласуется моя история с твоей догадкой?

— Что ж, будем думать, — вздохнул Виталий. — А вот и Роман возвращается. Интересно, что он узнал нового?

Планетолог неторопливо приблизился, многозначительно кивнул друзьям и степенно откашлялся:

— Я побывал в заповеднике эмоций и провел несколько весьма плодотворных часов в хранилище информации, — сказал Роман. — Узнать удалось, правда, не так много, как хотелось бы, но есть для нас кое-что важное. Я установил, что хозяевами планеты в настоящее время являются кибернетические системы, роботы высших классов.

— Стоило так далеко ходить за этой истиной, — ухмыльнулся Виталий.

— Рома, — ласково сказал Левушкин. — У нас другие сведения. Виталий мне только что доказывал, что планета Синкс совсем не имеет хозяев. Так сказать, бесхозный инвентарь.

— Пожалуй, — с легкостью согласился Роман, — в некотором смысле это так и есть. Я не совсем точно выразился — роботы выполняют функции хозяев, в какой-то мере регулируют процессы, идущие на Синксе, но не властвуют. Владыкой планеты они считают человека. Они уверены, что служат людям Синкса. Но самое-то ужасное, что человеческой цивилизации на планете давно уже не существует. Это совершенно точно!

Роман торопливо достал записную книжку:

— У меня кое-что помечено. Последние люди покинули Синкс примерно шестьдесят тысяч лет назад. Большая часть суши планеты в ту эпоху была пустыней. Многие моря скованы льдами. На континенты тоже надвигались ледники. Об этом периоде развития цивилизации Синкса я почти ничего не нашел. Исчезновение людей — древняя тайна. Возможно, люди улетели на поиски новых, цветущих планет. Возможно, произошла какая-то глобальная катастрофа. Можно допустить и простое вырождение оставшихся жителей планеты, избалованных чудесами прогресса, искусственно созданной тепличной средой.

— А! Что я говорил! — воскликнул Виталий. — Вот и Роман к тому же выводу подходит!

— Нет, нет, Виталий, — замахал руками планетолог, — я пока никаких выводов не делаю. Рассказываю только о том, что узнал.

— Продолжай, — сказал капитан, — а ты, Виталий, не перебивай рассказчика. Успеешь еще поспорить.

— Очевидно одно, — сказал Роман, — с какого-то времени на планете остались одни роботы и технические сооружения. Самое поразительное, что роботы, кажется, и не заметили исчезновения человека. Они тысячелетиями выправляли климат планеты, заново отстраивали и реставрировали старые города. Довели до совершенства сельское хозяйство и промышленность. Восстановили растительный и животный мир Синкса. А еще через какой-то промежуток времени решили почти все проблемы, над которыми когда-либо билось здешнее человечество. Кибернетическая цивилизация осуществила почти все технические мечты людей Синкса.

— Отчего бы и не осуществить, — улыбнулся Левушкин, — ведь людей, которые умеют мечтать и создавать проблемы, на планете не осталось.

— Ага! Вот и подтверждение моим гипотезам! — обрадовался Виталий. — Роботы — прямые наследники исчезнувшего человечества Синкса, носители человеческих идей.

— Носители идей? — Роман поморщился. — Нет, пожалуй, роботы всего лишь технические исполнители. Они превратили все мечты исчезнувших людей в реальность, но… Но эти мечты без самих мечтателей бессмысленны. Это большое недоразумение. И мне думается, кибернетическая цивилизация Синкса начинает что-то осознавать. Сейчас на планете решается одна главная проблема — проблема человека. Исследуется все, что осталось от гуманитарных наук человечества Синкса, от его искусства, литературы. Роботы копаются в человеческой анатомии, психологии, пытаются, так сказать, познать человека, его сущность… В хранилищах информации я обнаружил горы отчетов, записей по этим темам. А в заповеднике эмоций я наблюдал многое, что подтверждает мое сообщение. И знаете, этот заповедник смоделированных киберами Синкса человеческих чувств и эмоций только убеждает меня, что роботы этой планеты все еще очень далеки от решения проблемы человека. Хотя мне трудно понять, что им мешает? Технические возможности для воссоздания человечества у кибернетических систем Синкса, кажется, есть.

Виталий и Левушкин переглянулись.

— Я рад, Роман, — сказал капитан, — что ты своими изысканиями подтвердил кое-какие наши догадки и наблюдения. Похоже, друзья, мы на верном пути. Надо бы всем собраться и обсудить положение. А вот, кстати, и Василий…

Виталий с Романом посмотрели в указанном капитаном направлении и охнули от изумления.

По середине улицы к гостинице шагал Василий Огурцов. Костюм его был изодран в клочья, левый ботинок почему-то отсутствовал. Лицо было покрыто слоем копоти. Под глазами черные круги. Волосы взъерошены, а в правой руке бессильно болтался лучевой пистолет.

— М-да… — прошептал Роман. — Однако… Планета не проявляет враждебности, кажется, это называлось так…

— Очень живописно, — вздохнул Виталий, — но с планетой пока полной ясности нет…

Левушкин промолчал, спокойно ожидая приближения пилота.

Огурцов подошел и с тяжелым пыхтением уселся на ступеньки лестницы рядом с капитаном.

— Так… Значит, строго в рамках инструкций. Соблюдаем, конечно, технику безопасности? — невозмутимо поинтересовался капитан.

Роман, предчувствуя неприятную сцену, осторожно откашлялся:

— К-хе! К-хе! Знаете, ребята, — тихо пробормотал он, — я пойду, пожалуй, дела у меня…

Виталий принялся насвистывать легкомысленный мотивчик из модной оперы и стал бочком пятиться ко входу в гостиницу.

Левушкин положил руку на плечо Романа:

— Останьтесь, дорогой, — сказал он нежно, — вас будет не хватать. — И, внимательно посмотрев на Василия, спросил: — С кем изволили поцапаться, любезный? С каким драконом?

— С драконом? Каким еще драконом? — не понял Огурцов. — Я действовал согласно вашим указаниям, капитан.

— Разве?

— Да. Осматривал западный сектор города.

— Очевидно, у вас были приятные встречи? Надеюсь, поделитесь воспоминаниями? Мы слушаем. Виталий, побудьте еще немного с нами, думаю, и вам рассказ нашего пилота будет интересен. Итак?

Василий сник.

— А! Что тут долго рассказывать! — махнул он рукой. — Нашел я эту их систему управления планетой, думаю, что нашел.

— Так нашел или думаешь, что нашел? — заинтересовался Виталий, поудобнее усаживаясь на ступеньках лестницы.

— Думаю, нашел! — отмахнулся Василий. — На этой чертовой планете ничего нельзя утверждать с определенностью.

— В этом он прав, — вставил Роман.

— Так вот! — продолжал Василий. — Обнаружил я ее довольно легко. Просто удивительно, почему раньше мы ее не нашли. Наверное, из-за того, что нервничали в первые дни. Я избрал простой путь поиска. Шел по городу и спрашивал у роботов, кому они подчиняются. Кто отвечал, кто не отвечал, но после часа расспросов я вышел на первую ступеньку местной административной лестницы — добрался до систем контроля. Дальше еще проще. Выясняю в этих системах, какие системы их самих контролируют… И так далее, пока не попадаю к кибернетической системе, управляющей здешним сектором галактики.

— Куда? Куда ты попал? — переспросил Виталий. — Ты что же, пробрался к ней на прием?

— Естественно! — невозмутимо ответил Василий. — В недрах этой системы все и случилось.

— Что случилось?

Огурцов болезненно сморщился:

— Поначалу все шло нормально. Не буду говорить, чего мне это стоило, каких усилий, но проник я в организацию со скромным названием: «Управление галактикой». Хожу себе по коридорам. Вокруг снуют всякие роботы с различными бумагами и печатями, размахивают дыроколами и протоколами. Все заняты, вокруг все гудит, трещит. У одного кибер-секретаря спрашиваю: как мне вашего главного найти? Он меня посылает… по коридорчику. У другого робота интересуюсь. Посылает… У третьего уточняю направление. Опять посылает дальше. Наконец, добрался я до кабинета, на двери которого красовалась надпись:

«Суперперфектум восьмого сектора».

Не знаю, что этот титул означает, но электронный переводчик так расшифровал. Ладно, думаю, супер так супер. Расталкиваю роботов-секретарей и вхожу.

В кабинете никого. Пустое помещение. Правда, замечаю, одна из стен напоминает серую блестящую панель вычислительной машины — множество кнопок, экранов, индикаторных глазков и каких-то дырок. Новое дело, думаю, парни-то правы — со свихнувшимся компьютером беседовать, кажется, придется. Даже вроде бы обидно стало. Ну, что это такое? Стенка с кнопками — хоть кричи, хоть головой в нее стучи! Что ты ей докажешь? Совсем я было уже в тоску впал, вдруг — бац! Посреди кабинета, прямо передо мной, возникает чугунный стол, а за ним сидит робот — этакий верзила четырехметрового роста. Глазищи у него, что твои телескопы, каждый с тарелку, да еще двигаются туда-сюда, так тебя взглядом и сверлят. Лапы стальные, что бревна, на каждой по десять пальцев… Вцепится такой клешней — конец. Да, прикидываю я, с этим железным дядей надо поделикатнее.

А робот между тем провода от себя в панель воткнул и говорит этак ласково:

— О! Какая чудесная встреча! Василий Степанович Огурцов, если мне память не изменяет? Для нашего учреждения ваш приход — большая честь! Вы ведь, кажется, человек?

Я сразу забываю всякую осторожность.

— Позвольте! — говорю. — Что значит — кажется? Кому это кажется? У вас, что же, относительно меня возникают какие-то сомнения? Может, вас моя родословная не устраивает?

Робот тут же начал вилять:

— Да как вам сказать? Вы не обижайтесь. Просто мы вас и ваших товарищей еще окончательно не классифицировали.

— Позвольте! — говорю. — Ваше нахальство, уважаемый, переходит все границы! Мало того, что наш космический корабль был насильственно вырван из гиперпространства и помещен на эту планету! Вы еще и подвергаете нас всевозможным оскорблениям! Пытаетесь классифицировать! Это пиратство! Разбой в галактическом масштабе! За себя и за товарищей требую свободы! Советую по-хорошему: либо помогите нам вернуться на родную планету, либо верните вместе со звездолетом нас в исходную область гиперпространства, из которой вы нас так бесцеремонно извлекли!

И тут это металлическое чучело все так и завибрировало:

— Помилуйте, — говорит, — какие оскорбления? Какой разбой? Да разве такое возможно в нашем цивилизованном кибернетическом мире? Гостеприимнее Синкса не найдешь планеты во всей галактике. А что касается инцидента с вашим кораблем, то есть посадки на Синкс, так это делалось с единственной целью — спасти корабль от неминуемой гибели. Ибо вы угодили в зону неустойчивой гравитации и у звездолета возникли технические неполадки. Согласитесь, долг каждой порядочной кибернетической системы — оказать помощь терпящему бедствие кораблю с разумными существами на борту!

— С этим я, конечно, согласен, хотя замечу, мы о помощи вас не просили!

— Вы попали в область гиперпространства, контролируемую нашими электронными системами, — и этого факта для нас было достаточно.

— Хорошо, теперь, когда опасности миновали и поломки будут устранены, мы можем рассчитывать на ваше содействие?

Робот замялся:

— Трудно сказать! Одно дело, когда гибнет корабль в подведомственном нам районе, а другое — когда нужно оказывать техническую помощь людям посторонней цивилизации, которые находятся в полнейшей безопасности. Такое мы можем только с разрешения человечества Синкса!

— Позвольте! — возмутился я. — Какого еще человечества Синкса? Где оно, это человечество? Что вы мне голову морочите? Уж вам-то, уважаемый Суперперфектум, или как вас там еще называют, должно быть отлично известно, что на планете Синкс мы не обнаружили никакого человечества!

— Простите, милейший Василий Степанович, — говорит мне этот кибернетический злодей, — обсуждение вопроса о наличии человечества на планете Синкс не входит в мои обязанности. Мне достаточно знать, что юридически мы — кибернетические системы — трудимся для блага и процветания нашего обожаемого человечества! И в свете вышеизложенного ваше заявление об отсутствии человечества на Синксе — есть кощунство и галактическое преступление. От немедленной кары, то есть кардинального перепрограммирования, вас спасает только то, что вы инопланетянин и не являетесь роботом!

— Спасибо! — говорю я. — Не будем обсуждать такие щекотливые вопросы. Скажите все же, каким образом нам добиваться возвращения на родную планету?

Супер скосил на меня хитро этак правый глаз и говорит:

— Не знаю, право, что вам и посоветовать, — достает он из своего стола пучок толстых разноцветных проводов и втыкает их в гнезда на серой панели. Затем щелкает кнопками, изучает разноцветные кривые на экранах и заявляет: — В предложенных координатах задача решения не имеет!

— Что? — говорю я, лихорадочно нащупывая у пояса свой лучевой пистолет. — Ты еще издеваешься!

Супер замечает такое мое состояние и, очевидно сообразив, что я существо биологическое, а значит, нервное, неуравновешенное, говорит:

— Погодите! Погодите! Любезный Василий Степанович, у меня возникли кое-какие наметки. Не отправить ли вам прошение в Киберсенат галактики? Очень, знаете ли, представительное учреждение. Я сам один из ста восьмидесяти двух тысяч вице-президентов этой организации, поэтому гарантирую свое содействие при обсуждении… Одно мгновение, одно мгновение, — Супер поковырялся в приборах на столе. — А вот! Очередное заседание состоится через пятьсот тридцать четыре, ваших земных, года шесть месяцев и девять дней. Совсем скоро, только и успеете прошение отправить и на Синксе слегка акклиматизироваться.

Услышав такое, я, как вы догадываетесь, позеленел.

— Впрочем, — продолжает рассуждать Супер, — на положительную резолюцию, откровенно говоря, и в Киберсенате галактики трудно рассчитывать. Петицию об оказании помощи инопланетным разумным существам должен все же подписать хотя бы один представитель человечества Синкса. Хотя надо заметить, в случае отрицательного решения Киберсената галактики можно послать прошение в Киберсенат вселенной… Очередное заседание состоится через пять тысяч двести двадцать три года шесть месяцев и четыре дня… Однако есть опасность, что там могут отклонить ходатайство, ведь вы, некоторым образом, жители иной метагалактики… И тогда…

— Поймите же, Суперперфектум, не в силах мы ждать пять тысяч лет, — не выдержал я, — к тому времени на Синксе и костей наших не найти!

— Отчего же! Отчего же! — говорит робот. — Вы просто плохо информированы. Довожу до вашего сведения, поскольку вам посчастливилось попасть на Синкс, кибернетические системы планеты несут определенную ответственность за сохранение ваших драгоценных жизней! И в продолжение вашего сколь угодно длительного пребывания в областях вселенной, контролируемых цивилизацией Синкса, вам гарантируется практическое бессмертие, отключение процессов старения организма и безусловное сохранение статуса личности!

«Статус личности» меня и доконал.

«Еще немного, — подумал я, — и кому-то из нас двоих будет совсем плохо…»

— Кстати, — замечает Супер, — в связи с этим ваша задача имеет довольно простое частичное решение.

— Какое? — спрашиваю, а сам уже бледнею от злости.

— Почему бы кому-нибудь из вашего экипажа не стать человеком Синкской цивилизации? Тогда все проблемы решаются одним махом. Такому человеку будет подчиняться вся техника нашей цивилизации. Отправить вас на Землю или в любую другую точку вселенной для него будет сущим пустяком.

— Вы так полагаете? А что будет с этим оставшимся на Синксе человеком?

— С ним? А что с ним может случиться? Он будет человеком Синкской цивилизации! Вы, Василий Степанович, пока даже и представить не можете себе, что это означает! Это величие! Это всемогущество! Это…

— Я хочу знать, сможет он улететь с нами?

— Конечно, нет. Ведь ясно! Я же сказал, задача не имеет полного решения. Чтобы человек Синкса мог улететь за пределы областей своей цивилизации, необходимо разрешение человечества Синкса, то есть согласие на такой полет еще хотя бы одного гражданина Синкской цивилизации.

Получался замкнутый круг.

— И это называется у вас всемогуществом? Других вариантов, значит, нет? — спросил я, содрогаясь от возмущения.

— Нет, — ответил Супер, — других вариантов в настоящий момент не существует.

— Посмотрим! — говорю я, выхватывая пистолет.

И началось. Первым же выстрелом я срезал этому Суперу половину головы. С оглушительным грохотом посыпались осколки электронных глаз, расплавились предохранители локаторов, и на меня брызнуло горячей едкой жидкостью. Три следующих залпа разнесли вдребезги серую панель вычислителя.

Тут где-то в коридорах взвыла сирена. И в кабинет ворвались первые четыре робота. Их я очень удачно вывел из строя двумя выстрелами. Затем роботы полезли косяками. Они карабкались по уже поверженным металлическим телам, застревали в дверях, ломали перегородки. Я, к стыду своему, настолько озверел, что полосовал их лазерными лучами, пока не кончились заряды.

Огурцов тяжело вздохнул и, вынув из кармана куртки две пустых обоймы, бросил их на ступени лестницы.

Друзья молчали.

— Затем, — продолжал Василий, — я скрестил руки на груди и стал ожидать своей участи. Самое ужасное произошло дальше, на меня не обратили никакого внимания. Подбежали свежие отряды новеньких роботов, быстро разобрали завалы из металлических тел. Какие-то два спеца ловко открутили поломанную голову Суперперфектума, а взамен притащили и поставили новенькую, еще всю в заводской смазке, свеженькую головку. Быстро заменили серую панель вычислителя. Роботы-уборщики собрали осколки, подмели и вылизали пол и стены кабинета. И через десять минут от учиненного мной погрома не осталось и следа. Очнувшийся же Суперперфектум неторопливо воткнул от себя провода в гнезда панели вычислителя, очень мило мигнул мне своими глазищами и нежно произнес:

— О! Какая чудесная встреча! Василий Степанович Огурцов, если мне память не изменяет? Для нашего учреждения ваш приход большая честь! Вы ведь, кажется, человек…

Я окончательно скис, понял, что ничем эту кибернетическую бюрократию не прошибешь.

— Нет, — говорю, — память вам не изменяет. И я действительно, кажется, человек.

Плюнул я в сердцах, повернулся и вышел. Вот такие дела, братцы.

— Что долго думать, — сказал Виталий. — Пошли в гостиницу. После ужина и отдыха соберемся и обсудим, что нам предпринять.

— Силы надо беречь, — согласился Левушкин.

— А чего их беречь? — проворчал Василий, неохотно поднимаясь со ступенек и догоняя своих товарищей уже у входа в гостиницу. — Чего беречь? Бессмертие и здоровье они нам гарантируют. Возможно, даже не помешало бы устроить голодовку! Хотя… — И Василий в бессилии махнул рукой.

После ужина все собрались в зале гостиницы.

— Подведем итоги наших изысканий, — сказал Левушкин, поудобнее устраиваясь в большом мягком кресле за круглым столом и посматривая с грустью на членов команды. — Есть планета со всеми удобствами. Точнее, даже не одна планета, а сотни тысяч — целая вселенная. Правда, вселенная без людей. Хотя, как ни странно на первый взгляд, место человека в этой вселенной еще никто не упразднил. Так сказать, существует ВАКАНСИЯ — ДОЛЖНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА, МЕСТО ЧЕЛОВЕКА в системе здешнего мироздания. Вот эту-то вакансию нам и предлагают занять.

— Предлагают, — протянул Василий, — пожалуй, слишком мягко сказано.

— Не будем придираться к словам, — миролюбиво заметил Левушкин. — Скажем так: советуют, уговаривают, наконец, вынуждают.

— Последнее ближе к истине.

— Хорошо. Главное — не в этом. Местечко-то неплохое, можно даже сказать, почетное. И условия вполне сносные, бессмертие, вечная молодость, всевозможные блага, удовлетворение всех мыслимых желаний, само собой, за исключением некоторых… Ну, что еще?

— Сохранение статуса личности! — ехидно вставил Огурцов.

— Вот именно! — невозмутимо продолжил Левушкин. — И это тоже. А какие перспективы творческого роста! О-го-го! Какие перспективы! — добавил он, устремляя взгляд вверх, к потолку, и закончил уже совсем трагически: — Выбора-то у нас нет. Я к чему все это расписываю, может, найдутся добровольцы?

Капитан выжидательно посмотрел на каждого из своих подчиненных. Все молчали.

Тишина становилась все тоскливее, все напряженнее, все гуще. Казалось, еще немного — и будет слышен стук сердец.

Левушкин вытер платком лоб и, откидываясь в кресле, почувствовал, что ему становится труднее дышать.

«Скорее бы все это кончилось, — думал он. — В какие только переплеты не приходится попадать в косм. о-се. Интересно, о нем они думают?»

Чем дольше затягивалось молчание, тем яснее становилось, что добровольцы не спешат.

— Ладно, — выдохнул наконец Левушкин, — начнем опрос по кругу. Геннадий?

Услышав имя штурмана, встрепенулась Ферни. Ее не было за столиком. Принцесса сидела в сторонке у окна и что-то вышивала, стараясь не стеснять своим присутствием собравшихся мужчин. Теперь же она подошла к столу и, сверкнув на Левушкина своими большими великолепными глазами, сказала:

— Он не захочет! Я уже успела изучить его вкусы. Он не сможет здесь! Он уже от одного королевства отказался! — чувствовалось, еще минута — и принцесса или разревется, или, сжав кулачки, бросится в драку.

Левушкин женских слез терпеть не мог и поэтому поспешно заметил:

— Ну, раз уже от одного королевства отказался, тогда и говорить не о чем. Сядьте, пожалуйста, Ферни, на свое место. Никто не собирается разлучать вас с Геннадием и омрачать начало столь счастливой семейной жизни. Штурман, у вас не возникло желания поселиться на Синксе вместе с Ферни? Ведь это, некоторым образом, почти ее родной мир.

— Капитан, если надо, конечно… — пожал плечами Геннадий. — Хотя, признаться, все эти кибернетические излишества не совсем в моем вкусе. Мне ближе наше, земное, человеческое…

— Например, философия Финдельфебеля, — тихо добавил Василий, улыбаясь.

— Да. Несомненно, и многое другое, — грустно подтвердил Геннадий.

— Ладно. А вы, Роман, не испытываете потребности остаться в здешнем кибернетическом раю?

— Потребности, капитан, пока, к сожалению, не испытываю, но, если для общего дела…. Если нет никакого другого выхода, тогда, конечно… Ради коллективного благополучия, так сказать, готов пожертвовать своим земным существованием… — Роман помолчал, подыскивая слова: — В самом деле, — сказал он, — сколько планет я исколесил. Всякого насмотрелся. Опыт есть. Годы поджимают уже. А здесь все же вечная молодость, бессмертие… Всемогущество… Как-нибудь справлюсь…

— Погоди, погоди! — остановил планетолога Левушкин. — Прежде чем кто-то из нас решит остаться на этой планете, мне бы хотелось обрисовать проблему конкретнее. Так будет честнее, думаю. Проблема ведь не в том, чтобы остаться. На такое каждый из нас, полагаю, ради товарищей готов пойти. Это не так страшно. А вот сможете ли вы порвать все связи с человечеством Земли и при этом, как выразился Василий, сохранить статус личности. Вспомните, ведь у нас на Земле, на других планетах, есть дети, есть родители, полно друзей, родни, учеников. Нет никакой уверенности, что оставшийся на Синксе когда-либо их вновь встретит. Будем откровенны, что такое бессмертие без человечества? Вдали от него? Человек умирает для своих близких, они умирают для него. Да, возможно, в тайниках памяти долгие годы, столетия, будут роиться воспоминания, образы. Допускаю, что их, эти воспоминания, любимые образы, можно на Синксе материализовать, воссоздать. Будет иллюзия благополучия, будет искусственный игрушечный мир, но не будет удивления. Не будет живых, независимых людей и не будет у вас никогда покоя и удовлетворенности своим существованием. А что такое величие вне общества? Та же фикция. Могущество! Перед кем вы его будете демонстрировать? Перед роботами? А они ничего не чувствуют, им все безразлично. Их ни величием, ни бессилием нашим не проймешь. Василий уже попробовал применять силу, показал себя во всей красе. Вспомните-ка, что из этого вышло. Техника — игрушка в руках человека. Но случается, так уже было в отдаленную эпоху на Синксе, что человек становился игрушкой в стальных руках техники. Сейчас на планете нужен человек, который бы не допустил повторения такого конфуза. Человек, который бы не только сумел подчинить себе всю мощь синкской цивилизации, но и при этом всегда оставался человеком! Рекомендую, друзья, оценить свои способности под этим углом зрения.

Капитан с грустной улыбкой посмотрел на собравшихся за столиком. За окнами гостиницы все ярче разгорались огненные шары на башнях. Радужное сияние заливало зал.

— Задачка… — пробормотал Василий. — Нет, мне, пожалуй, не осилить. Я, естественно, если нужно — останусь, приложу все силы. Но, говоря откровенно, боюсь, что я им всю галактику расковыряю.

— Вот! Вот! — улыбнулся Геннадий. — Благодаря таким нервозным личностям, как Василий, время от времени и происходит Большой Взрыв Вселенной. Нет, Огурцова к цивилизации Синкса и близко подпускать нельзя — все разнесет вдребезги. Лучше уж нас с Ферни оставить — будем первыми жителями планеты. Родоначальниками…

— Нет, братцы! — сказал Виталий, поднимаясь из-за стола. — Видно, кроме меня — некому. В конце концов, кибернетические системы, роботы — это по моей части. В земной кибернетике разбираюсь худо-бедно, думаю, и в местной технике со временем разберусь. Да и удобства, комфорт я оценить умею. Как-нибудь выкрутимся. Не из таких переделок выбирались.

Левушкин медленно поднялся и подошел к Виталию. Их взгляды встретились.

— Пожалуй, — сказал капитан, пожимая Виталию руку. — На твое согласие я и надеялся. Уверен, ты нас не подведешь.

— Не знаю, капитан, не знаю. Правда, у меня несколько интересных мыслишек возникло, — сказал Виталий. — Возможно, что-нибудь стоящее из всех моих затей и получится. Я не прощаюсь, ребята, надеюсь, еще встретимся.

Виталий повернулся и вышел из зала.

И никто его не окликнул, не остановил. Все случилось слишком быстро. Наверное, у каждого из команды было что ему сказать, но никто не решился, не отважился. Чувство вины перед остающимся на Синксе товарищем, очевидно, сковало всех, заставило промолчать… Да, может, и не нужны уже были слова?

И только Ферни подошла к капитану и со свойственной принцессам непринужденностью, заглядывая через его плечо в призрачнее сияние окна гостиницы, спросила:

— Куда он уходит?

Левушкин с грустью взглянул на Ферни:

— Наверное, в храм, к подножию лестницы.

— Скажите, капитан, — спросила принцесса, — а как бы вы стали действовать, если бы Виталий не согласился остаться?

— Он бы согласился, — покачал головой Левушкин. — Я немного знаю своих парней. Согласился бы, ведь больше некому. Ну, а если бы отказался, я бы, возможно, сам пошел, но у него, конечно, выйдет лучше. Должно выйти!

— И все-таки это наше поражение! — сердито сказал Василий, гулко стукнув кулаком по столу.

— Возможно, — с легкостью и каким-то тоскливым безразличием согласился капитан, продолжая смотреть в окно вслед уже затерявшейся среди улиц фигурке Виталия, — но ведь без поражений и побед не бывает. И почему, собственно, поражение?

Левушкин замолчал, отвернулся от окна и оглядел собравшихся.

Никто из команды не пошевелился.

— Разве у нас был другой выход? Остаться всеми крушить все, что можно? Уничтожить в себе все человеческое, но не свернуть камня, не пробить стальных стен? Почему он остался, а мы вот улетаем? Наверное, в этом есть смысл. Кто-то должен был остаться хотя бы потому, что в этом мире есть еще юные принцессы, есть красавицы, которых надо спасать от драконов. И есть еще драконы, и не только сказочные, с которыми надо уметь драться. Существуют еще остатки великой цивилизации, сохранившие в себе кое-что человеческое, истинно великое. И этому человеческому надо помочь взойти, пробиться к солнцу, свету сквозь все эти кибернетические и технические заросли. И в этом наш человеческий долг…

А мы полетим к Земле, в свою галактику, в свой мир. Потому что кому-то надо лететь, ведь трудностей, работы, драконов еще, к сожалению или к счастью, хватает и там…

В любом уголке вселенной, в любом райском местечке, люди остаются людьми. Место человека… Вакансий не будет!

Две недели спустя звездолет «Стремительный» вынырнул из гиперпространства неподалеку от Солнечной системы.

Двигатели корабля работали в обычном режиме.

Как всегда в часы вечернего отдыха, все члены экипажа, за исключением вахтенного, собрались в кают-компании. Корабельные роботы разносили на подносах бокалы с горячим чаем. На столике в больших вазах возвышались груды пирожных и пирожков.

Левушкин с Романом играли в шахматы.

Геннадий, чертыхаясь, доламывал корабельный ретранслятор:

— Ума не приложу, капитан, почему эта штуковина отказывается работать, — ворчал он, выковыривая из прибора внутренности. — Нет, электроника, кибернетика, увы, не моя стихия.

Левушкин сделал ход пешкой, поднял глаза от шахматной доски и посмотрел на пустующее кресло Виталия, на дымящийся бокал с чаем на столе (роботы по старой программе накрывали стол на всех как присутствующих в кают-компании, так и отсутствующих членов экипажа) и сказал:

— Тяжело нам без Виталия будет. Жаль парня.

И все в кают-компании ощутили бесконечную пустоту вокруг звездолета и вновь почувствовали неловкость друг перед другом, вину перед оставшимся на Синксе товарищем.

Геннадий отложил в сторону ретранслятор, посмотрел на часы:

— Пожалуй, мне пора на вахту, — сказал он. — Пойду, сменю Огурцова.

Ферни отбросила в сторону свои вышивания, собираясь последовать в рубку за штурманом. Она любила наблюдать, как он работает с экранами.

Роман поморщился.

— Ваш ход, капитан, — тихо сказал он Левушкину.

Левушкин вновь сосредоточенно уставился на шак-Мстные фигурки.

И в это долгое мгновение все услышали в коридоре, ведущем в кают-компанию, неторопливые, спокойные шаги.

Медленно растворилась дверь…

Ферни первая посмотрела на вошедшего:

— Виталий вернулся, — радостно, однако ничуть не удивляясь, воскликнула она.

Перед друзьями и в самом деле стоял Виталий, немного усталый, он выглядел даже чуточку постаревшим, но веселым.

Никто из членов команды не проронил ни звука.

Виталий с какой-то непонятной нежностью посмотрел на лица своих старых товарищей, улыбнулся капитану, затем прошел к столу. Посмотрел на бокал с чаем перед своим излюбленным креслом и со вздохом облегчения уселся:

— Что может быть лучше, — сказал он, — чашки крепкого отличного чая в кругу друзей. Ба! Пирожки с капустой, мои любимые. Замечательно!

И все словно очнулись. Виталия стискивали в объятиях, похлопывали по плечу, расспрашивали.

Из рубки вскоре прибежал Василий Огурцов, которого сменил сам капитан.

В юности я несколько лет занимался изучением памятников письменности древнейших цивилизаций малонаселенных планет окраинных областей нашей галактики. В частности, темой своей будущей диссертации я выбрал исследование кризисных ситуаций в произведениях литературы и искусства народа липофигов. Тема благодатная, новая, еще никем не разработанная до меня. Мои друзья из Института Инопланетных Культур полагали, что с темой мне просто повезло. Посудите сами, уже само существование в доисторические времена ископаемой цивилизации липофигов в научном мире вызывало вполне обоснованные сомнения и возражения. Если же говорить о памятниках письменности и искусства этого почти мифического народа, то, кроме десятка иероглифов и нескольких наскальных изображений обнаженных красавиц, до наших дней ничего не сохранилось. Увы, и эти немногие знаки и изображения, в подлинности коих, казалось, не может быть никаких сомнений, некоторыми скептиками от науки отрицались и объявлялись подделкой и мистификацией недалеких шутников-звездолетчиков. В подтверждение своих доводов скептики вспоминали нашумевшую в свое время историю Эдмона Фрикши, неудачника-живописца и археолога, который забрался на машине времени в неолит, разрисовал там стены нескольких пещер изображениями охотников и оленей, а затем, уже вернувшись в наше время, прославился как открыватель бессмертных шедевров наскальной живописи. Впрочем, сомнения скептиков тревожили меня мало. Около трех лет я с воодушевлением накапливал материал и изучал литературу по интересующему меня вопросу.

Литературы, правда, попадалось маловато, в архиве библиотеки нашего института я нашел только одно упоминание о липофигах. Из этого упоминания ясно было, что когда-то и где-то — время и место не были точно установлены — такая цивилизация вроде бы все же существовала, а что с ней потом стало, куда она подевалась и была ли у нее письменность, об этом никаких сведений не поступало. Правда, уже появилось на свет несколько десятков диссертаций по истории цивилизации липофигов и влиянию достижений науки и техники этой цивилизации на другие народы и цивилизации близлежащих областей галактики, но все эти диссертации основывались на том единственном упоминании о липофигах и на ссылках авторов диссертаций друг на друга. Естественно, серьезному исследователю, каким я считал себя в то время, что-либо извлечь из всего этого было трудно, Однако вся литература была мною добросовестно проработана.

И вот, хотя приходилось трудиться в таких кошмарных условиях, к концу третьего года работы над темой моя собственная диссертация была уже почти готова.

Все шло очень гладко, как вдруг вызывает меня к себе наш директор и говорит:

— Тимофей, поздравляю! Рад за тебя, старик, искренне рад!

— А в чем, собственно, дело, Виктор Николаевич? — недоумеваю я. — Что случилось? Ученый совет утвердил мою диссертацию?

— Ерунда! — говорит директор. — На диссертацию плюнь, новую придется писать!

— Как новую?

— Да! Тебе необычайно повезло, — говорит директор, — получены свежие, самые последние материалы по цивилизации липофигов. Записывай: А — тринадцать — С — сто сорок семь. Это где-то на другом краю нашей родной галактики. Ходят туда только грузовые звездолеты. Планета не то третья, не то четвертая от звезды. Детали уточнишь на месте. На планете этой нашли какие-то древние рукописи, храмы, множество наскальных изображений. Предположительно, следы цивилизации липофигов. Смекаешь? Просят прислать от нас специалиста по липофигам. Понял, как тебе повезло? На весь институт ты единственный специалист по этой цивилизации, тебе и карты в руки. Слетай, посмотри, поработай с материалом, глядишь, готовую диссертацию привезешь! Чего молчишь?

— Не знаю, — говорю, — справлюсь ли? Космическое путешествие, трудности пути… Я ведь с Земли дальше Альфы Центавра и носу не высовывал. А в институте полно молодых, горячих, рвущихся, подающих надежды, горящих жаждой открытий, а я, сами знаете, домосед… Вдруг не оправдаю…

Директор побагровел, нахохлился и со свойственным ему тактом отвечает:

— Молчать! Никаких отговорок! Это путешествие, думаю, пойдет тебе на пользу! Иди — заполняй документацию! Командировочное предписание я уже подписал!

При других обстоятельствах я бы, конечно, еще поспорил и, возможно, отвертелся от такой поездки, но здесь расстановка сил была явно не в мою пользу. Как ни крутите — единственный специалист по липофигам — это к чему-то обязывает. М-да…

Надо заметить, что особой страсти к путешествиям в иные миры в те годы я за собой не замечал. Одно дело: съездить куда-нибудь в Крым, на Кавказ, подставить брюхо лучам восходящего солнца, людей посмотреть и себя показать, и совсем другое: когда тебя, измученного долгой дорогой, пережившего десяток метеоритных бурь, насквозь пропитанного межзвездной пылью, высаживают на какой-нибудь планете с бешеной атмосферой, температурными перепадами в сотню градусов (за сутки) и миллиардами невоспитанных обитателей, которые все — как один — мечтают заполучить вас к обеденному столу своему совсем не в качестве собеседника.

Сами понимаете, такая перспектива меня очень мало радовала и все дни перед отлетом я ходил по знакомым и родственникам, дарил им на вечную память свои фотографии в траурных рамках, редактировал завещание и заказывал венки. Уже за неделю до отлета я стал своим человеком в городском похоронном бюро и успел забронировать четыре места на кладбище, на тот случай, если мой прах вернется на Землю по частям. С гордостью могу отметить, что в то время к загробному существованию я был экипирован не хуже фараона Рамзеса Второго, а по некоторым показателям так даже и лучше.

Сослуживцы глядели с сочувствием. Они говорили, что на мне лица нет и что еще немного — и мне удастся умереть своей смертью на Земле и таким образом избежать мучений и ужасов на других планетах.

В космопорте я выяснил, что полеты в нужную мне часть галактики крайне редки. Никаких регулярных рейсов к А-13 — С-147 не существовало. Раз или два в три года туда залетали «грузовики». Они завозили почту, продукты, оборудование, а обратным рейсом везли местных бронтозавров для космических зоопарков Земли и других цивилизованных планет. Пассажиров, как правило, брали редко и неохотно. Правда, в конце концов для меня нашли подходящий корабль.

Капитан, загорелый, широкоплечий, коренастый детина, оказался старым космическим волком со стальными клыками, железной волей и, как ни странно, вполне добродушной улыбкой и хитрым прищуром спокойных карих глаз. Дремучие заросли, покрывавшие обширные пространства его физиономии, очевидно, никогда не подвергались расчистке бритвой. О существовании парикмахерских бравый капитан, естественно, не догадывался. В первые минуты нашего знакомства я был совершенно потрясен его видом и долгое время пытался сообразить, где у него кончается шевелюра, а где начинается борода, уже потом понял, что все это у капитана единое и неделимое целое.

Звали капитана Прохор Булкин. Когда нас представили друг другу, он медленно осмотрел меня сначала одним глазом, левым, затем подключил к осмотру свой правый глаз и, составив определенное мнение о моей персоне (очевидно, мнение это было не очень лестным для меня), сказал:

— Угу! — это, видимо, означало, что со мной все более-менее ясно.

В душе я содрогнулся, но промолчал.

— Что ж, — ответил капитан представителям нашего института на их немые вопросы о моей дальнейшей участи. — До планеты мы его довезем, если, конечно, организм пассажира, — тут капитан бросил выразительный взгляд в мою сторону, — выдержит все тяготы пути. Сами-то мы полетим еще дальше и обратно на Землю забрать вашего друга сможем только месяцев через пять — десять… — Как-то очень уж неопределенно протянул капитан, словно прикидывая, стоит ли заворачивать к А-13 — С-147 на обратном пути за мной и не будет ли это пустой тратой времени и горючего. — Впрочем, — добавил капитан Прохор после некоторого раздумья, — будем надеяться, что с вами, товарищ Авоськин, за эти месяцы ничего серьезного не случится. Филька! Покажи нашему пассажиру его каюту!

На зов капитана из недр звездолета вылез маленький, шустрый робот, довольно древняя модель, если судить по облупленной краске на боках и по многочисленным вмятинам и заплатам на корпусе, от заводской полировки которого, увы, давно не осталось и следов. Робот козырнул капитану, подхватил мои чемоданы и бодро заковылял по коридору куда-то в носовую часть звездолета. Я поспешил за ним.

После осмотра каюты, напоминавшей отделение музея археологии (то самое, над которым висит табличка: «Здесь жили наши далекие предки в Доледниковый период»), я отправился побродить в последний раз по своей родной планете.

Отпуская меня на прогулку, Прохор Булкин сообщил, что вылетаем завтра в семь и что если мне вздумается опоздать хоть на минуту, то я буду добираться до своей планеты пешком. Учитывая общее состояние моего здоровья и то, что до А-13 — С-147 около четырехсот парсеков, капитан полагал, что такая перспектива меня не совсем устроит. И я поспешил заверить капитана Прохора, что вернусь вовремя.

Корабль, на котором я начинал свои странствия, носил гордое имя «Звездный орел». Его надо было видеть! Теперь таких уже, к счастью, не строят. Гравитационные двигатели! Обшивка из необделия! Реликт! До сих пор не понимаю, почему эта штука летала. Любой служащий музея звездоплавания согласился бы пожертвовать своей правой рукой, лишь бы заполучить «Звездный орел» в качестве экспоната.

Но факт остается фактом — «Орел» ползал от звезды к звезде, от планеты к планете, ухитрялся перевозить грузы и даже пассажиров.

Когда до меня дошло, в каком саркофаге собираются везти мою особу, а дошла эта истина до меня на вторые сутки полета (первые сутки мне посчастливилось благополучно проспать в своей каюте), меня затрясло. Если на Земле еще могли возникать какие-то худосочные иллюзии по поводу итогов моей командировки, то теперь и остатки надежд были развеяны, точно хвост кометы.

— Да! — сказал я себе. — На землю мне уже, видимо, не вернуться даже по частям.

И я отправил срочную депешу, в которой отменил свое старое решение относительно кладбища, и засел писать некролог.

Вообще говоря, существует широко распространенное заблуждение, будто бы сочинение некролога — священная обязанность ваших родных и близких. Я считаю, не стоит взваливать на друзей и убитых горем родственников такую ответственную задачу, тем более что трудно заранее сказать, насколько хорошо они с ней справятся. Думаю, лучше самого покойника никто о нем некролога не напишет. В этом пункте стоит быть предусмотрительным. Времени у меня было достаточно, и я мог позволить себе подобную роскошь. Помню, мое творение начиналось словами: «Он был скромным тружеником науки…» Далее я перечислял свои способности, таланты и моральные качества, среди которых: объективность, целеустремленность, принципиальность и т. п. на четырех страницах. Впоследствии, когда я читал некролог близкому кругу друзей, многие не могли удержаться от слез. Даже наш капитан Прохор Булкин, помню, пожал мне руку и сказал, что только из этого опуса узнал, какой я золотой человек и как меня будет недоставать им всем, если я вздумаю «сковырнуться».

Да что капитан, я сам, грешным делом, слезу пустил над этим автонекрологом, а с роботом Филькой плохо стало — две микросхемы перегорели, так-то вот! Было время! Эх, молодость! Каких глупостей не наделаешь! Впрочем, я отвлекся, вернемся, так сказать, к магистральной линии сюжета.

Команда «Звездного орла» состояла из трех человек: самого капитана Прохора, механика-кибернетика Степана и штурмана Григория. Да, был еще Васька, лохматый нахальный кот серой масти, достаточно испорченный и развращенный, чтобы завоевать любовь капитана и команды. Кот и Филька были большие друзья. Робот помогал Василию обтяпывать кое-какие грязные делишки. Например, я убежден, что это они утащили из моего, чемодана два килограмма первосортной свежекопченой, марсианской колбасы в первый же день моего появления на звездолете.

В первые дни знакомства я не оценил Фильку в должной мере, Свои обязанности он выполнял из рук вон плохо, за годы общения со всякой бродячей публикой характер у робота порядком испортился — Филимон выучился врать, подхалимничать, ябедничать, играть в азартные игры и отравлять жизнь одиноким пассажирам. У капитана он числился в любимчиках — и ему многое сходило с рук. На звездолете, кроме Фильки, было еще сорок роботов новейших моделей, но ни один из этих роботов не обладал такой ярко выраженной индивидуальностью и по популярности с Филимоном сравнить-* ся не мог. Да, но я опять, кажется, углубился в частности.

К концу первой недели полета я уже почти свыкся со своим безвыходным положением. И у меня даже начали возникать какие-то нежные чувства к капитану, своего рода признательность за сохранность моей жизни — ведь «Звездный орел» продолжал существовать вопреки всем моим прогнозам.

Со Степой у меня быстро установились приятельские отношения. С виду ему было около тридцати лет, Трудолюбив. Исполнителен. Носит короткую прическу, на лице никаких следов растительности. Обычно одет в лыжные брюки, свитер, на ногах тапочки. «Орел» для него дом родной, и вел он себя, соответственно, по-домашнему.

В свободное от вахт и работы в мастерской время Степан любил стряпать, играть в шахматы и рассказывать старые космические анекдоты и разные таинственные истории, которые случались с ним или его знакомыми в отдаленных уголках нашей родной галактики.

Штурман Григорий — долговязый, мрачноватый детина лет сорока, в отличие от Степана, носил модную еще в средние века короткую козлиную бородку, обычно одет был в форму космического флота Земли и застегнут на все пуговицы. Башмаки его всегда были начищены до зеркального блеска, рубашки отутюжены. На указательном пальце правой руки Григорий носил массивный перстень белого металла с крупным, сверкающим розовым камнем и надписью по ободку на неземном языке. Словом, Григорий — весьма солидный, обстоятельный мужчина без вывертов и до предела серьезный. В свободное время он снисходительно слушал наши разговоры, сам больше молчал, любил покопаться в книгах, с упоением штудировал «Историю населенных планет» Томаса Штриптерметера, издание седьмое, дополненное и исправленное. В корабельной библиотеке были, кажется, все сто двадцать четыре тома, и Григорий, по-видимому, собирался осилить их полностью, со всеми комментариями, приложениями и дополнениями. Как говорится, задача достойная, но, если принять во внимание скоротечность нашей жизни, едва ли осуществимая.

Обедали и ужинали мы в кают-компании. И каждый раз после еды, удобно развалившись в кресле, Степан играл с капитаном в шахматы и с завидной говорливостью подкармливал нас попутно своими историями. Обычно в это время за спиной его стоял Филька и подливал в бокал из большой бутылки какой-нибудь ароматный освежающий напиток. Капитан Прохор держал на коленях кота Василия, почесывал у него за ухом, неторопливо передвигал фигуры на шахматной доске и слушал. Григорий задумчиво листал книгу, изредка поглядывал на шахматную позицию и что-то тихо бормотал себе под нос. Я скромно сидел в уголке и наблюдал.

Степан над позицией почти никогда не задумывался, играл легко, фигуры переставлял быстро, во время игры часто смеялся, подмигивал мне. А когда игра у него не шла и позиция была проигрышная, разводил руками, улыбался и говорил:

— Роковая случайность. Перст судьбы. Обстоятельства оказались сильнее нас.

Дни полета тянулись медленно и монотонно.

Я почти уверовал, что доберусь до А-13 — С-147 без приключений, когда начались неприятности.

Мы ужинали в кают-компании. Вдруг на экране над дверью вспыхнула устрашающая надпись: «Метеоритная опасность! Внимание! Команде занять рабочие места! Внимание!».

Взревели сирены. По коридорам звездолета забегали и засуетились роботы.

У меня похолодела спина и спустились руки в предчувствии чего-то ужасного.

«Все, — мысленно сказал я себе, — Тимофей, дела твои плохи…»

Капитан Прохор быстро поднялся из-за стола, одним огромным глотком допил стакан чая и, на ходу дожевывая бутерброд с синтетической марсианской колбасой, кивнул Григорию:

— Пошли! Степан, потом доиграем. Проверь аварийную систему и герметичность жилых отсеков. Тимофей, тебе лучше оставаться на месте. Главное, не волнуйся! В случае попадания метеорита в корабль что делать, знаешь?

— Нет! — честно признался я.

— Странно, — сказал капитан Прохор, — в инструкциях все описано подробно. А инструктаж с тобой проводили! Впрочем, ладно. У Филимона проконсультируйся.

И они ушли, оставив меня в кают-компании одного.

Сирены всё завывали. Аварийные надписи продолжали мигать.

Я бросился искать Филимона и нашел его в каюте капитана.

Филимон делал электромассаж коту Василию. Василий сладко жмурился, пофыркивал и, очевидно, пребывал в совершеннейшем блаженстве. На мигание экранов и завывание сирен ни робот, ни кот не реагировали.

— Филимон! — закричал я, подбегая к роботу. — Что нужно делать при попадании метеорита в звездолет? Скорее!

Филимон скосил на меня свои желтые электронные глаза и, не прерывая манипуляций над котом, медленно начал:

— Задание понял. Требуемая информация сосредоточена в Общем Космическом Уставе. Приложение 2. Инструкция по противометеоритной безопасности. Страница 211, строки пятнадцатая — двадцать четвертая… При разгерметизации жилых помещений звездолета пассажирам необходимо быстро надеть скафандры, подключить систему жизнеобеспечения. Проверить наличие запасов кислорода в баллонах и ждать спасателей. Главное, соблюдать спокойствие! Не сеять панику! В первую очередь эвакуируются женщины и дети. Мужчины помогают…

— Погоди, Филимон! Об этом я знаю. Скажи, где скафандры?

— Уточните вопрос. Какие именно скафандры вес интересуют?

— Что значит какие?

— Скафандры разные бывают, — назидательно прогудел Филимон. — Есть рабочие скафандры, есть антигравитационные, есть глубинные, для тяжелых планет, есть радиационноустойчивые, есть противоплазменные скафандры для сверхвысоких температур, есть…

— Хватит! Хватит! Я все понял! Меня интересуют скафандры спасательные, которые надевают пассажиры при разгерметизации корабля. Где они у нас хранятся? Живо докладывай!

— Скафандры спасательные, — вновь монотонно забубнил Филимон, — согласно инструкции… хранятся в индивидуальных кабинках членов экипажа при каютах и, второй комплект, в подсобном помещении рядом с кают-компанией.

— В кают-компании! — вскричал я. — Что же ты сразу не сказал, изверг! — И я помчался в кают-компанию разыскивать скафандры.

После десятиминутных раскопок в подсобных кладовках я нашел то, что мне было нужно. Найти нашел, а надеть не успел. Сигналы тревоги погасли, сирены перестали завывать, и в кают-компанию вернулся хмурый и раздраженный Григорий. Он косо посмотрел на мои старания натянуть на себя спасательный скафандр, почему-то сдавленно хихикнул и устало плюхнулся в свое излюбленное кресло рядом с книжными секциями и взял в руки том энциклопедии.

— Не понимаю, — сказал я обиженно, — над чем здесь можно хихикать? Опасность! Человек пытается выполнить требования инструкции — залезть в скафандр, а вы, Григорий Маркелович, иронизируете… Не понимаю.

Григорий примирительно ухмыльнулся.

— Я не над тобой хихикаю, старина, а над этими самыми требованиями инструкции. Хотел бы я посмотреть на того умника, который их сочинял. Впрочем, опасность миновала. Кончай свои упражнения. Скафандр положи на место. Сейчас капитан со Степаном вернутся, не надо их смешить, им не до того.

Я вопросительно посмотрел на Григория, внутри у меня все похолодело.

— А как там в рубке? Как там эти, как их, метеориты?

С минуту Григорий рассматривал меня молча, точно впервые видел и удивлялся, откуда это выползло такое редкое и неизвестное науке существо, затем поморщился и сказал:

— Обошлось. Проскочили. Скафандр положи, тебе он не понадобится в любом случае. Мы в десяти парсеках от Солнечной системы, а если учесть, что запас кислорода и пищи к скафандру прилагается недельный, то добраться в нем до Земли пешком тебе будет трудновато. Ясно?

— Конечно, ясно. Разве я возражаю? — сказал я. — Значит, обошлось? Это просто чудесно. А капитан где?

— Капитан в рубке выправляет курс. Автопилот вышел из строя.

— То есть как вышел? — вздрогнул я от ужаса.

— Обыкновенно, — пожал плечами Григорий. — Микропробоина.

— А Степан что делает?

— Степан готовит роботов к аварийным работам, к выходу в открытое пространство. Кое-какой ремонт наружных механизмов требуется.

— Ремонт? — я зашатался. — Какой ремонт? Мы же в полете?

Григорий почему-то нахмурился и отвернулся, пробормотав:

— Конечно, в полете, где же еще? До ближайшего космодрома лететь — о-го-го! Неполадки надо устранять на ходу, иначе…

Штурман выразительно причмокнул и углубился в изучение очередного тома Штриптерметера. В мою сторону он больше не глядел, и я с замиранием сердца спросил:

— А разрушения-то большие?

— Пустяки, — махнул рукой штурман. — Кроме автопилота, внутри почти все цело.

— А снаружи?

— Мелочи. Два противометеоритных экрана разорвал©. Покорежило стабилизаторы планетарных двигателей, кое-где обшивку порвало… Перерасход топлива… Выкрутимся. Свернем к ближайшей населенной планете и приведем все в норму.

— А со мной что будет? Я же лечу на А-тринадцать — С-сто сорок семь, меня ждут, у меня научные цели…

— Не говори глупостей! — фыркнул Григорий и углубился в чтение.

Мне стало совсем плохо. Тимофей, сказал я себе, Твоя одиссея может плохо кончиться. Ты на краю пропасти.

Через некоторое время в кают-компанию возвратились Степан и капитан Прохор.

Степан устало потирал руки и что-то вполголоса говорил капитану. Прохор слушал, одобрительно покачивал головой и почесывал бороду. Мне удалось расслышать из их разговора только два слова:

— Арис… Восьмая…

Григорий при появлении капитана отложил книгу и поднялся, собираясь на вахту.

— Читай! Читай! — басовито прокряхтел Булкин, усаживаясь за столик. — Мы со Степаном продолжим нашу игру.

— А как же? — штурман кивнул в сторону рубки. — Вы что? Уже автопилот отладили?

— Не трепыхайся, боцман, — бодро и, как мне показалось, весело сказал Степан. — Исправим в свое время, а пока Филимон ведет звездолет. Сам знаешь, у него навыки.

— Понятно, — скептически фыркнул Григорий. — С его навыками долго не протянем. Вы бы, капитан, еще коту Василию доверили управление…

Капитан Прохор добродушно улыбнулся.

— А что? Василий — кот сообразительный. Помнишь случай на Туке? Сколько людей тогда он спас? То-то! А за Филимона не волнуйся, четырехчасовую вахту старик выдержит. А мы за это время решим, что дальше делать.

— Что решать? Ремонт нужен, — пожал плечами Григорий.

— Какой разговор? Роботы уже ковыряются снаружи. Сутки, другие — и что сможем — выправим, — сказал Степан. — А вот топливо… С ним туго…

— Что топливо? — заволновался Григорий. — Много пропало?

— Порядочно, — нахмурился капитан. — И самое печальное, что перерасход велик. Видимо, есть пробоины в зеркалах и экранах. А эти пробоины, сами знаете, в полете не устранить. Словом, придется менять курс. Надо искать планетку поближе. Какие будут соображения, Григорий?

— Какие соображения? Все ясно — надо искать планету. — Штурман призадумался. — Район малоизученный. Цивилизованных планет раз, два… и больше нет. — Григорий вытащил из верхнего ящика стола метровых размеров звездный атлас и зашелестел страницами.

Мы все молчаливо ожидали результатов.

— Вот. Я же говорил, — обиженно поежился штурман. — Всего одна приемлемая планета, но и с ней не все просто.

— Какая планета? — оживился капитан.

— Арис. Восьмая. Эпсилон Верблюда.

Степан и Прохор переглянулись.

— Правильно, — согласился со штурманом Булкин. — Другие еще хуже. Придется лететь на Арис. У них хоть техника кое-какая имеется. Иди, Григорий, рассчитывай курс. Сколько нам понадобится?

Григорий решительно поднялся из кресла и направился к выходу, бросив через плечо:

— Дня за три на гиперпространственной тяге должны добраться. А вот что дальше будет?

— Разберемся, — успокоил штурмана Булкин. — Не из таких переделок выкручивались.

Штурман ушел в рубку. Капитан продолжил игру в шахматы. Минут десять они со Степаном лениво передвигали фигуры. Затем Булкин хлопнул себя по лбу и заторопился.

— Совсем из головы… Надо же готовиться к встрече с хозяевами планеты. Я пошел. Ты, Степан, объясни Тимофею ситуацию и правила поведения. Меня скоро не ждите.

И мы со Степаном остались в кают-компании одни.

Я вопросительно посмотрел на кибернетика.

Степан смущенно развел руками:

— Тимофей, не переживай. Правила всего два. Первое — сохранять спокойствие при любых обстоятельствах. И второе — не делать глупостей, активно использовать свои мыслительные возможности. — Степан жизнерадостно улыбнулся. — Все самое страшное позади. Кошмарный был случай. Два экрана в пыль! Главный отражатель на четыре части раскололся. Волноводы всмятку. Топлива в обрез. Но держимся! Теперь до Арис дотянем, и порядок.

— Гм! — неуверенно начал я. — Что это капитан говорил про эту планету? Мне показалось, он без особого энтузиазма к ней летит.

— Пустяки! Планета не из самых худших. Конечно, возможны некоторые трудности, издержки контакта…

Разные там фибрилляции… — как-то очень неопределенно протянул Степан. — Впрочем, справимся. Да, тебе советую заглянуть в справочник. — Степан кивнул на оставленный Григорием на столике том Штриптерметера. — Там кое-что об Арис можно почерпнуть.

Я последовал совету кибернетика и взял со стола книгу, раскрытую на странице со статьей о планете Арис. И мне стало ясно, что штурман еще до возвращения капитана и кибернетика подумывал о возможности посадки на эту планету.

Об Арис в справочнике было ровно десять строчек. Дата открытия. Координаты. Состав атмосферы. Размеры, масса, тип планеты. Климатические условия. Еще какие-то характеристики. И в конце сообщалось, что местная цивилизация малоконтактна и обладает ярко выраженной страхоскопичностью. Последнего слова я не знал.

— Что такое страхоскопичность? — спросил я Степана.

Степан фыркнул и улыбнулся.

— Вот когда прилетим — узнаешь. Лучше пошли ко мне в мастерскую. Поможешь разобрать автопилот.

Время за починкой приборов в мастерской шло быстро. Пока мы со Степой разбирали автопилот, заменяли и перепаивали поврежденные блоки памяти, выискивали перегоревшие узлы, незаметно пролетело трое суток и «Звездный орел» опустился на центральном космодроме планеты Арис.

Капитан Прохор сразу после посадки поспешил связаться с местными службами космофлота. И не успели еще остыть двигатели, как за Булкиным приехала черная бронированная машина, и капитан, прихватив большой коричневый портфель, туго набитый документацией, уехал в город утрясать с администрацией планеты все формальности, связанные с ремонтом звездолета и нашим посещением Арис.

Григорий после отъезда капитана сказал, что оформление всех документов — история крайне продолжительная и что нам тоже надо размяться.

— Это мысль! — поддержал штурмана Степан. — Облачаемся в парадные доспехи и на прогулку. Надо же и нам подышать свежим воздухом.

Состав атмосферы и климатические условия планеты были близки к земным, и я очень удивился, заметив, что Степан и Григорий влезли в легкие защитные скафандры, а к поясам прицепляют по два лучевых пистолета. Григорий же, помимо этого вооружения, перекинул через плечо еще и гравикарабин с электронным прицелом.

— Позвольте, но у нас же вроде бы намечается мирная экскурсия на планету с разумным населением, вполне цивилизованную планету, — выразил я свое недоумение. — К чему все эти предосторожности? Мы, надеюсь, не на крупного зверя собираемся охотиться?

— Всякое случается, — возразил Степан. — Если ты, Тимоша, надумал идти с нами, живо надевай скафандр и не отставать! И учти, на незнакомой планете лучше не зевать по сторонам.

Мне пришлось согласиться и последовать примеру моих товарищей. Вскоре все были готовы. И мы выбрались из корабля и бодро зашагали по окрестностям космопорта. Времени до возвращения капитана было достаточно.

На непривычного человека пейзажи планеты Арис производили, прямо скажу, странное впечатление. Сразу за территорией порта начинались различные постройки вперемежку с квадратами лесопарковой зоны. Архитектура строений была достаточно разнообразная и весьма запутанная. В одном квартале соседствовали вполне современные высотные здания в сто и двести этажей из стекла, бетона и пластика и приземистые циклопические сооружения из базальтовых и гранитных плит — не то древние храмы, не то заново отреставрированные усыпальницы первых царей планеты. Готические соборы с острыми шпилями и средневековые замки, окруженные высокими кирпичными стенами с зубцами и бойницами, возвышались над очень милыми двухэтажными домиками с черепичными крышами, дымовыми трубами и маленькими, закругленными сверху оконцами. И здесь же, через дорогу, торчали полукилометровой высоты башни из стали и цветного, темно-зеленого стекла. А чуть в стороне виднелись купола каких-то восточных дворцов и башенки, очень напоминающие турецкие минареты.

В парковой же зоне чередовались почти свободные от растительности полупустынные участки с редкими сухими кустиками каких-то колючек и могучие массивы пятидесятиметровой высоты непроходимого дремучего леса. Попадались и участки степи, заросшей высокими, густыми травами, цветущими кустарниками и мясистыми фиолетовыми растениями, близкими по форме к гигантским кактусам Мексики.

Мы тесной группой медленно продвигались по широкой извилистой улице среди покосившихся домишек и вросших за долгие столетия в почву древних, частично разрушенных храмов, когда откуда-то из-за угла новенького рыцарского замка выскочило несколько человек. Двое жителей планеты, самого разбойничьего вида — лохматых, небритых, в пыльных кожаных куртках и залатанных штанах, размахивая револьверами и ятаганами, устремились в ближайшие заросли кустарников. За ними следом погнались с криками, весьма напоминающими ругательства, трое усатых, элегантного вида молодцов в военных формах, вооруженные карабинами и автоматами. Между убегающими и их преследователями завязалась оживленная перестрелка.

После первых же выстрелов Григорий и Степан бросились на булыжную мостовую.

— Ложись, Тима! — крикнул Степан и, заметив, что я медлю и продолжаю с изумлением наблюдать за стреляющими, очень ловко сделал мне ногой подсечку.

Я от Степана не ожидал такой пакости и, конечно, больно стукнулся плечом о камни мостовой. Мое возмущение действиями кибернетика уже готово было выплеснуться наружу, но в этот момент я заметил, как в метре над нами от стены ближайшего дома посыпалась штукатурка и брызнули осколки камня, а над моей головой противно свистнули пули. И я поспешно втянул, голову в плечи и прижался к булыжникам.

К счастью, погоня и перестрелка быстро переместились в заросли и стали затихать в направлении дремучего леса. И мы смогли встать и отряхнуться.

— Однако! Что все это означает? — спросил я нервно. Степан виновато отряхнул пыль с моего скафандра.

— Извини, старина, пришлось повалить тебя. Очень уж ты медленно реагировал. Стреляют же, понимать надо — не маленький.

— Что это было? — спросил я. — Натурные съемки боевика? Ограбление банка?

— Кто его знает, — ответил Степан. — Думаю, обычная погоня со стрельбой. А мы случайно вклинились в сюжет и могли пострадать.

— Могли, — фыркнул я обиженно. — Я уже пострадал, чуть руку и плечо не сломал при падении.

— Не теряйте бдительность, мой друг! — назидательно произнес Григорий и вдруг, сорвав с плеча гравикарабин, стал угрожать кому-то кулаком.

Я поднял голову и зашатался.

В полукилометре над нами, точно какой-нибудь ястреб-тетеревятник, кружил в восходящих потоках воздуха, лениво помахивая огромными перепончатыми крыльями, золотистый дракон. Очевидно, мы уже несколько минут привлекали его внимание и лишь угрозы Григория заставили дракона пока воздержаться от прямого нападения. Презрительно плюнув в нашу сторону огнем и выпустив клубы черного дыма, чудовище сделало над нами прощальный круг и, несколько' раз энергично взмахнув крыльями, удалилось за высокие зубчатые стены ближайшего замка.

— Вот нахал! — сказал я возмущенно. — Что же вы не стреляли, Гриша?

— Нельзя, — пояснил Григорий. — Их мало осталось, редкий вид — дракон огнедышащий, охраняется законом. А лицензии на отстрел у нас нет. Да и жалко было бы стрелять, красивое животное.

— Гм… И много здесь таких чудес? — полюбопытствовал я, начиная испытывать смутное беспокойство. Бродить по планете, на которой вот так, запросто, точно воробьи какие-нибудь, порхают в голубом безоблачном небе весьма внушительных размеров сказочные ящеры, мне что-то расхотелось.

— Чудес, как и везде, хватает, — беспечно ответил Степан. — Фауна местная особенно богата древнейшими мифологическими видами… Куда?!

Окрик был адресован мне. Позади нас вдруг послышалось оглушительное тарахтение. Предчувствуя очередную неприятность, я метнулся в придорожные заросли, но был схвачен Григорием за руку и отброшен к замшелой гранитной стене замка, вдоль которой мы странствовали в этот момент. Мимо нас, примерно в метре от поверхности дороги, с реактивным ревом неслось, оставляя за собой длинный сизый шлейф гари и серного дыма, приземистое бочкообразное сооружение. Я было решил, что это просто какая-нибудь заурядная летающая тарелка с испорченным глушителем, но вскоре переменил мнение. Аппарат, поравнявшись с нами, резко затормозил и громыхнул об мостовую. Из распахнувшейся дверки высунулась красивая девица с косматыми, до пояса, огненно-рыжими волосами, в коричневой спортивной курточке и голубых брючках.

Мило улыбаясь, красавица устремила в нашу сторону горящий призывный взгляд больших темно-зеленых глаз и, помаргивая невероятной длины ресницами, чисто по-русски сказала:

— Мужики! Что же вы всю дорогу загородили? Если в город — одного могу подбросить. Ну, кто смелый?

Взгляд красавицы оценивающе прошелся по штурману и кибернетику и замер на мне.

Время остановилось. Я остолбенело созерцал возникшее видение. В голове стало непривычно пусто: все мысли отшибло вместе с памятью. И только один вопрос лениво трепыхался где-то в глубинах подсознания: откуда такое чудо и кто она? Наверное, актриса, решил я, или певица. Словом, нечто небесное. Если же все жительницы Арис обладают подобной внешностью и фигурой, то никуда дальше с этой планеты не полечу. Остаюсь! От такой женщины улететь невозможно. К черту А-13 — С-147 и все мои изыскания, — размышлял я, зачарованно разглядывая рыжую красавицу.

Ноги мои сами собой пошли в направлении летательного аппарата.

Начавшую было образовываться гармонию сердец грубо разрушил Григорий. Штурман остановил меня, поспешно схватив своей железной рукой за плечо, и прошептал сквозь зубы:

— Куда ты лезешь, козлик?

Я, понятное дело, оскорбился. Вдруг предельно ясно я осознал, почему в старину из-за улыбки дамы кавалеры протыкали друг друга ржавыми шпагами и подсыпали стрихнин в золоченые кубки с бургундским вином своим лучшим друзьям и благодетелям. Каюсь, я готов был уже последовать примеру упомянутых кавалеров, взорваться и нагрубить Григорию, но все карты спутал Степан. Лучезарно улыбаясь, он приблизился к рыжей красавице, отвесив изысканный поклон, поцеловал ей руку и вежливо извинился:

— Мадам, — проворковал он, проникновенно заглядывая рыжей в глаза, — я и мои друзья всегда к вашим услугам. Поверьте, в любое время года и любое время суток каждый из нас почтет за счастье составить вам компанию. Но, увы, мадам, в данный момент нам, очевидно, не по пути. Мы не спешим в город, а всего лишь любуемся окрестностями космопорта. Увы, служба призывает нас на корабль. Злой рок. Перст судьбы. Обстоятельства, мадам, сильнее нас…

Чувствовалось, на Степу накатило вдохновение. Видимо, он бы еще долго выписывал замысловатые словесные пируэты и молол разную чушь, но красавица с такой скукой в глазах посмотрела на него, что Степа умолк на полуслове.

— Так вы с Земли? — сказала она, на секунду задержав взгляд на эмблеме, украшавшей левый рукав Степиного комбинезона. — «Звездный орел»? Это тот побитый звездолет, что стоит на третьей площадке?

Степан утвердительно кивнул.

— Как интересно! — вздохнула красавица. — Моя бабушка тоже была родом с Земли. Что ж, счастливо оставаться, служивые. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Кстати, — девица извлекла из кармашка куртки серебристую визитную карточку и протянула Степану. — Попадете в город — заглядывайте. Буду рада поболтать. Желаю удачи! — И с некоторым сожалением взглянув в мою сторону, рыжая красотка подавила тяжелый вздох и запрыгнула в кабину.

Дверца с треском захлопнулась и через мгновение, окутав нас клубами едкого дыма, аппарат взмыл над мостовой и затерялся вдали.

— Фу! — закашлялся Григорий. — Дышать нечем. Надо было намекнуть этой расфуфыренной гурии, чтобы новый фильтр на свою телегу поставила и глушитель сменила.

Я подошел к печально смотревшему вслед красавице Степану и молча взял из его руки визитную карточку незнакомки. На карточке красивыми золотыми буквами на трех языках (русском, английском и межпланетном трансинге) было выведено:

К вечеру приехал из города Прохор Булкин. Вид у капитана был хотя и утомленный, но достаточно бодрый, из чего я заключил, что изнурительная процедура переговоров с администрацией планеты и оформления бумаг позади.

— Заметано! — сказал Прохор с тяжелым вздохом, бросив портфель подоспевшему Филимону. — Завтра с утра привезут технику, приборы, материалы, оборудование, и начинаем ремонт. Сегодня всем отдыхать. Я пошел спать. — И капитан направился к себе в каюту.

Григорий потеребил свою бородку и покачал головой:

— Похоже, доконала старика вся эта дипломатия. Пожалуй, я тоже пойду на боковую.

И штурман выжидательно посмотрел на нас со Степаном.

— А мы с Тимофеем в шахматишки поиграем. Ты не против? — обратился ко мне Степан.

В шахматы, как, впрочем, и во все другие игры, я играл плохо и хотел уже вежливо отказаться, сославшись на усталость, переживания и обилие впечатлений первого дня на незнакомой планете, но я вспомнил странное поведение моих друзей во время прогулки по Арис, вспомнил Терзалию Крис и согласился.

Во время игры, решил я, у меня будет возможность выяснить кое-что у Степы. Кибернетик о планете Арис и ее обитателях должен знать многое или, по крайней мере, о многом догадываться.

И мы пошли в кают-компанию и сели играть. После первых же ходов, очевидно привлеченный стуком фигур о доску, вылез откуда-то кот Василий и с тоскливым мяуканьем стал крутиться под столиком и тереться головой о наши ноги. Вслед за Василием появился робот Филька и начал греметь посудой на кухне. Степан, раздраженный посторонними звуками, скосил на робота глаза и сказал:

— Филя, не ломай инвентарь и накорми кота, он явно просит дополнительную порцию печенки. Кстати, и нам принеси пожевать чего-нибудь и открой пару бутылочек вишневого сока. Ваш ход, Тима.

Пока робот накрывал на стол, расставлял тарелки с пирожками и открывал бутылки, я выждал удачный момент и спросил у Степана, что означает их с Григорием поведение во время прогулки по Арис.

— Я столкнулся на этой планете со многими непонятными вещами, — сказал я, — и мне хотелось бы разобраться, что к чему.

— Что тебя, собственно, интересует? — спросил Степан, передвигая фигуру. — На любой планете загадок предостаточно. Арис — не исключение.

— Меня интересует многое, — сказал я. — Во-первых, почему капитан с такой неохотой повернул к этой планете? Во-вторых, сама планета. Откуда здесь эти драконы, вся эта архитектурная окрошка? Что собой представляют жители планеты? Наконец, почему ты помешал моему знакомству с той девушкой? Я ведь понял все твои маневры.

— Хм! Дотошный ты мужик, Тимофей. Пожалуй, давно надо было посвятить тебя в некоторые подробности жизни этой планеты.

— Что же вас останавливало?

— Останавливала, скажем так, твоя робость. Капитан опасался, что тебе, человеку сугубо земному, кое-какие знания могут внушить паническое настроение. Сам понимаешь, паникер на борту — ситуация не из самых приятных. — Степан сочувственно посмотрел на меня. — Улавливаешь?

Мне стало стыдно. Я вспомнил все свои страхи первых дней полета, сочинение некролога… Трус! Жалкий трус! Вот кто ты, мысленно сказал я себе. Робость, слишком деликатно Степан привык излагать свои мысли. Трусость — вот как это называется. Они считают меня трусом…

— Улавливаю, — тихо прошептал я, чувствуя, что краснею. — Продолжай, я слушаю.

— Хорошо, — кивнул Степан. — Планета Арис, как ты уже догадался, довольно странная планета. И жители ее в некотором роде не совсем обычны. Дело в том, что почти все, что мы наблюдали на планете за оградой космопорта, придуманное… — Выдержав паузу, Степан посмотрел на меня и, не обнаружив заметной реакции на свои слова, продолжил: — Сразу, конечно, трудно понять, но все эти архитектурные выкрутасы, все растения, животные, все жизненные ситуации, свидетелями которых мы были, все это результат творческих усилий жителей Арис. Да и сами жители планеты, если так можно выразиться, тоже результат своих собственных творческих усилий.

Я многозначительно крякнул. Пока в рассуждениях Степана все было понятно: «мы переделываем природу, а природа переделывает нас», «каждый человек сам творец своей судьбы» и так далее.

— Нет, Тимофей, ты, кажется, меня все еще не понимаешь. Параллели с жизнью людей на Земле здесь не годятся, это совсем другой мир… Похожий, но другой.

— Я в этом и не сомневаюсь! — убежденно ответил я. — Конечно, другой!

Как мне показалось, Степа посмотрел на меня с жалостью.

— Видишь ли, — тихо продолжил он, — и сама планета Арис, и вся звездная система Эпсилон Верблюда — это гигантский творческий полигон.

— Не понял, — сказал я. — Что она собой представляет? Какой полигон?

Степан терпеливо пояснил:

— Театр! Можешь себе представить огромный театр размером с Солнечную систему, в котором ставятся и разыгрываются одновременно миллиарды пьес — драмы, водевили, инсценировки, комедии? Так вот, мы очутились в таком театре. Каждый житель планеты Арис и каждый путешественник, попадающий в эти края, является одновременно и актером, и режиссером, и автором романа, который он вольно или невольно создает и в котором участвует в качестве одного из героев.

— Не совсем понимаю, — признался я. — Сравнение жизни с игрой старо и почти ни о чем не говорит.

— Гм! — вздохнул Степан. — Ладно, начну объяснять с другого конца. Ходят легенды, что когда-то в глубокой древности на Арис жили обычные люди, пожалуй, очень впечатлительные, увлекающиеся, боготворившие искусство, но вполне нормальные, с нашей точки зрения. И вот это увлечение жителей Арис искусством со временем прогрессировало, разрасталось. Говорят, в истории планеты бывали периоды, когда повальное увлечение живописью, пением, поэзией, театром охватывало целые народы, страны. Случалось, из-за той или иной трактовки музыкального произведения возникали международные конфликты, доходило до кровопролития и даже начинались войны. Существуют различные гипотезы относительно того, почему искусство оказывает на жителей Арис такое сильное воздействие. Разбирать их подробно не буду. Сам я сторонник той мысли, что все дело в физиологии и психологии жителей планеты. Искусство, творчество — сильнейший, скажем так, наркотик для них. Так уж они устроены, что прекрасное и возвышенное не может оставлять их равнодушными. Я не преувеличу, если скажу, что среди жителей Арис во все времена трудно было найти человека, который бы с раннего детства не мечтал стать художником, писателем, поэтом, музыкантом, словом, представителем какого-либо вида искусства… — Степа на мгновение умолк, перевел дыхание.

Я уже хотел было полюбопытствовать, на чем же держится экономика Арис, если все занимаются искусством, но Степан не дал мне возможности вклиниться в его монолог.

— Ты, конечно, догадываешься, — сказал он, — что всем жителям планеты, как бы они того ни желали, заниматься только искусством было бы затруднительно и даже невозможно. Кому-то надо трудиться в поле и на заводах, строить жилища и развивать технику и промышленность. Кстати, и способности к творчеству не у всех жителей планеты были развиты в должной мере, и в этом, на мой взгляд, как раз и состояло величайшее противоречие общества Арис, величайшая трагедия многих и многих его индивидуумов.

Разрыв между желаниями и возможностями. Разрешение этого вечного противоречия и двигало прогресс на планете. На Арис почти все виды человеческой деятельности — и наука, и техника, и сельское хозяйство развивались, отталкиваясь от этого противоречия. Почему это происходило? Почему искусство на Арис стало этаким двигателем прогресса? Видимо, причина в местных условиях. На Арис почти повсеместно очень благоприятные климатические условия, оптимальные для человека. Жителям планеты не приходилось, как, например, землянам, покорять природу, бороться с голодом, холодом, засухой, наводнениями. Поэтому, очевидно, все технические достижения жителей Арис шли от искусства, опирались на искусство и совершенствовали его. К чему это привело? Возникла очень интересная, даже экзотическая, форма общества, цивилизации, у которой техника искусства, образное мышление развились настолько, что само искусство превратилось уже в некое чародейство, всемогущую силу, для которой нет ничего невозможного. Жители Арис научились силой своего воображения не только придумывать героев, ситуации, пейзажи, различные предметы, но и могут делать этих героев и придуманный мир реальными. Они научились вписывать свои фантазии в действительность планеты, научились материализации, овеществлению образов. Одной силой мысли, игрой воображения некоторые мастера из местных способны создавать и передвигать горы, влиять на ход времени, на законы мироздания.

— Это же замечательно! — воскликнул я. — Обладать такой божественной силой! Искусство будущего! Как они, должно быть, счастливы! Нам бы на Земле такое умение!

— Э! — улыбнулся Степан. — Не все так розово и сладко, как ты себе вообразил. Загвоздка, как я уже упоминал, в том, что не все жители Арис одинаково талантливы. Да, среди них есть гении, но встречаются и бездарности, создающие такую убогую, халтурную придуманную, или, как они ее сами называют, вторичную реальность, что у постороннего человека, попавшего в эту реальность, волосы становятся дыбом. Кстати, таких халтурщиков, реаманов на Арис предостаточно. Больше того, обладая техникой реализации, многие из них имеют весьма примитивное воображение и предпочитают пользоваться готовыми схемами и рецептами, грубо говоря, плагиатом занимаются. Ты, наверное, заметил по архитектуре некоторых зданий, по всем этим замкам, минаретам, гангстерам, что многое на Арис взято из литературы землян. Да, было время, когда наши звездолеты поставляли для жителей Арис в огромном количестве исторические и приключенческие романы, фантастические повести, детективы. Мы тогда еще не подозревали, с кем имеем дело, и просто привозили требуемую информацию. А когда спохватились, было поздно. Здесь на планете и в ее окрестностях столько развелось всякой нечисти: и бандиты, и контрабандисты, и пираты, и политики, и маньяки, и ведьмы, и лешие, и вампиры, и привидения, и всевозможные исторические и доисторические персонажи, и мифические животные. Конечно, появилось и много прекрасного, чудесного, ведь на Земле во все века хороших художников и писателей хватало. И вот добро и зло схлестнулись в поединке на Арис, так что чертям стало жарко. Что говорить, только чрезвычайные обстоятельства заставили капитана повернуть звездолет сюда. Другого выхода не было. Конечно, мы знали, на что идем. А вот удастся ли выбраться отсюда — этого еще никто из нас не знает.

— Если все это так, — сказал я, — то трудно понять, почему сами жители Арис не взяли под контроль свое искусство, если это такая страшная, чудовищная сила. Почему халтурщикам не запретили заниматься реализацией? Ведь есть же здесь какие-то органы управления?

— Попытки контроля, конечно, были, но не все так просто, как ты, Тимоша, представляешь. Не так-то легко, знаешь ли, отличить настоящего художника от поделочника, вещь от фальшивки. Техника-то и у того и у другого на высоте. И потом, неудачи бывают и у мастеров, а шедевры иногда рождаются и у дилетантов. И потом возникает вечный вопрос: «А судьи кто?» Проблем здесь хватает. Вспомнить хотя бы знаменитый спор жителей планеты о том, каким должно быть искусство. Я уже давно интересуюсь историей Арис и мог бы расписать в деталях все тридцать восемь всепланетных диспутов на эту тему, но это займет много времени. Расскажу о сути спора. Случилось это пять или шесть веков назад. Почти все жители Арис вдруг занялись теоретизированием искусств и разделились на два лагеря. Одни утверждали, что искусство должно повторять природу, жизнь, подражать им. Сторонники же другого направления заявляли, что как раз жизнь должна повторять искусство, а не наоборот. Ибо говорили они: «Повторение действительности в искусстве — есть карикатура на жизнь, дубляж действительности. Нет, это сама жизнь должна следовать за искусством, ибо художник, человек-творец призван изменять мир, а не следовать его капризам». О! История этого давнего спора полна драматизма. Иногда доходило даже, до избиения и преследований сторонников той или иной теории, но в конце концов спор сам собой заглох. Как это бывает, время расставило все на свои места.

— Любопытно, — сказал я. — И какая же теория восторжествовала на Арис?

— Тебе разве не ясно? Обе теории основывались на крайностях, а крайности редко бывают справедливыми. В конце концов, жители этой странной планеты на собственном опыте убедились, что в чем-то искусство копирует действительность, а в чем-то жизнь копирует искусство. По этой причине, кстати, на планете до нашего времени сохранилось кое-что естественное, некоторые виды животных, растений. Возник, так сказать, симбиоз искусства и жизни.

— Теперь понимаю, — сказал я. — Значит, капитан Прохор, направив сюда «Звездный орел», был уверен, что мы, пока выберемся из этой звездной системы, обречены на опасности, приключения, различные невероятные события. Словом, мы попали в сказочный, фантастический мир, у которого свои законы и свое особое течение времени. Так?

Степан кивнул.

— Делаешь успехи, но ты, Тимофей, пока еще не все осознал. Мы ведь отныне герои этого мира и подчиняемся его законам. А да будет тебе известно, что законы эти очень жестки. Они гласят, что если герой силен, уверен в себе, умен, храбр, вынослив, справедлив, я имею в виду, естественно, положительного героя, то он выйдет из всех передряг благополучно, но если герой в чем-то отойдет от святой правды, смалодушничает, проявит трусость, нерешительность — его ждет быстрый и ужасный конец.

Видимо, я здорово побледнел, и по выражению моего лица Степану стало ясно, что до меня наконец дошло, в какую жуткую историю я попал. Конечно, и сам Степа, и Григорий, и капитан Прохор давно привыкли к опасностям. С их закалкой, прямодушием они вполне вписывались в роли удачливых положительных героев, мне же был уготован жалкий жребий неудачника, слюнтяя, труса, помирающего в конце третьего акта в каком-нибудь трухлявом сарае от заворота кишок, насморка, укуса ядовитого марсианского комара или еще чего-нибудь в этом духе. Только теперь я до конца прочувствовал, почему мои друзья держали меня в неведении относительно чудес планеты Арис. Они знали, здесь, в кошмарных дебрях реальности и воображения, в хитросплетениях сказок, фантазий, бытовых драм, ковбойских боевиков и уголовной хроники погибнет Тимофей Авоськин, найдет свой скорый и бесславный конец. Эх…

— Погоди лапки поднимать, — сказал Степан, дружески похлопывая меня по спине. — Еще не все потеряно. Ты ведь тоже участвуешь в постановке спектакля, и от тебя кое-что зависит. Надо бороться, в первую очередь с самим собой! Так-то, старик. Напрягай извилины! Ну, а сейчас пошли спать. Утро вечера мудренее. Да, самое главное, для чего я читал тебе все эти лекции. Эту красотку, как ее, Терзалию, выкинь из головы и думать о ней забудь! Теперь-то ты понял, что эта встреча с красавицей была завязкой действия, началом романа, в котором всем нам отведены какие-то роли, возможно, совсем не те, на которые мы претендуем. Понял? Нам и надо-то две недели здесь продержаться, пока ремонт не кончим. Уяснил?

Я кивнул, молча пожал Степану руку и уныло поплелся в свою каюту. В каюте я свалился на кушетку, лег на спину, заложил руки за голову и долго смотрел в потолок. На душе было горько и пакостно. Я попробовал уснуть, долго метался в постели, забылся уже где-то под утро, и мне приснилось лицо Терзалии Крис, ее насмешливые горящие глаза звали куда-то в неизвестность, завораживали, дразнили…

Проснулся я от грохота падающих стальных листов, беготни роботов и громовых раскатов капитанского голоса. Прохор ругался на трех языках с представителем местных ремонтников. Кажется, они привезли ему какие-то детали в меньшем количестве, чем он заказывал.

Начинался капитальный ремонт звездолета. И Степан, и Григорий, и робот Филимон, и даже кот Василий носились по коридорам с реактивным ревом. Все были заняты какими-то срочными и сверхсрочными делами, один я слонялся по каютам и бесцельно курсировал между рубкой управления и кают-компанией. Чувствовал я себя совершенно лишним, обделенным и глубоко несчастным. Слабая надежда, что и мне найдется во всеобщей суматохе какое-нибудь полезное занятие, правда, теплилась в моей душе. Чтобы не выглядеть отпетым тунеядцем, я предложил свои услуги Степану, но он сказал, что пока ему помощь не требуется и что я могу отдыхать и набираться сил. К штурману, а тем более к капитану, подойти в поисках работы я не решился, очень уж озабоченными они оба выглядели.

И чтобы хоть как-то убить время до обеда, я пошел к себе в каюту, взял листок бумаги, карандаш и, расположившись в кресле, стал почти машинально рисовать какие-то линии и завитушки. При этом я столь же машинально мурлыкал себе под нос слова популярной одно время очень печальной песенки, в которой речь шла о юном звездолетчике, который поссорился со своей любимой перед дальним рейсом, а потом погиб где-то у чужой звезды при выполнении особо опасного задания. Песенка была просто душераздирающая, вполне гармонирующая с моим настроением, и когда я добирался до последнего куплета, в котором были такие слова:

я чувствовал нездоровый озноб и желание выть волком.

Минут через десять такого скорбного мурлыканья я вдруг с удивлением обнаружил, что рисую по памяти портрет Терзалии Крис. Рисовальщик из меня всегда был никудышный, поэтому сходство портрета с оригиналом меня удивило и даже потрясло. «Уж не прорезался ли у меня под влиянием условий планеты Арис талант к живописи?» — размышлял я, с некоторой оторопью разглядывая, рисунок. И в этот самый момент случилось невероятное: лицо Терзалии на бумаге вдруг лукаво улыбнулось и подмигнуло мне левым глазом. Я выронил лист с рисунком и зажмурил глаза. «Успокойся, Тимофей, — сказал я себе, — у тебя начинаются галлюцинации. Ты переутомился, переволновался, тебе надо отдохнуть, подлечить нервы. Сейчас же найди Филимона и попроси у него успокоительную таблетку».

И я не очень уверенной походкой направился в кают-компанию, где робот Филимон после долгих занудливых расспросов о моем самочувствии выдал мне из корабельной аптечки все, что требовалось.

Однако таблетки помогли мало. Видение Терзалии Крис стало неотвратимо преследовать меня. Первые два дня я еще трепыхался, пытаясь следовать совету Степы, и стремился забыть Терзалию, но утром третьего дня почувствовал, что все мои попытки освободиться от навязчивого образа жалки и ничтожны. Я был порабощен, и воля моя была растоптана. Рыжая красавица очаровала и околдовала меня. Жизнь моя отныне была переломана, и я уже знал, что буду искать Терзалию. Знал, что не смогу улететь с Арис, не увидев ее еще раз, а если улечу, не увидев, то не смогу себе уже этого никогда простить и буду стремиться на эту странную планету к этой женщине весь остаток жизни. И все мое существование на Земле и моя работа над диссертацией в институте казались мне уже муторным, бессвязным сном. И все мои годы до встречи с Терзалией были прожиты впустую. И все мое будущее существование без Терзалии — бессмысленным…

Естественно, что и мысли мои, а было их прискорбно мало, вращались вокруг рыжей красавицы. Желание увидеть Терзалию росло в геометрической прогрессии. К обеду на четвертые сутки нашего пребывания на Арис желание это достигло критических размеров. И если за день до этого я просто страдал молчаливо и гордо на кушетке в своей каюте, то тут во мне вдруг пробудилась какая-то дьявольская энергия. Точно посаженный в клетку волк, я часами кружил по каюте, с автоматизмом лунатика вышагивал по коридорам звездолета и уже никого и ничего не замечал вокруг. Цель моя теперь определилась более четко, и мучило меня одно: каким образом улизнуть со звездолета в город?

Визитная карточка с адресом Терзалии хранилась у меня в нагрудном кармане. Адрес я выучил наизусть и был уверен, что и во тьме и с завязанными глазами сумею отыскать Старую мельницу на улице Голубой розы. Тревожило другое — с началом ремонта ни о каких вылазках на Арис никто из команды речи больше не заводил, мои товарищи были слишком заняты ремонтом на звездолете. А одного меня, даже если бы я стал умолять об этом на коленях, капитан Прохор в город не отпустит, в чем, в чем, а в этом я не сомневался. И разговор на эту тему с капитаном даже заводить не стоило. Все мои упования были на Григория и Степу — вдруг кому-нибудь из них захочется прогуляться. Вот тут-то, думал я, главное, не упустить момент и оказаться у них под рукой. Раз по пять я подкатывал то к штурману, то к кибернетику и вел продолжительные беседы о необходимости отдохнуть, расслабиться, подышать свежим воздухом. Нет, никогда до этого даже на ученых советах я не блистал таким красноречием, таким ораторским темпераментом, такими плавными законченными периодами. Метафоры, анафоры и прочие синекдохи так и сыпались из меня, но, увы, слушатели были глухи к моим стонам. В конце концов я почти отчаялся добиться поездки в город легальным путем и стал подумывать о самовольной отлучке, бегстве, дезертирстве. Словом, созрел для бунта. И тут спасение пришло с той стороны, откуда я его и не ждал, — от капитана.

Видимо, Прохор Булкин несколько раз спотыкался взглядом о мою фигуру, возникавшую в самых неподходящих местах звездолета, и ему это порядком надоело.

— Тимофей! — окликнул он меня сердито. — Вам заняться нечем? Что вы слоняетесь из угла в угол и путаетесь у всех под ногами? Разве Степан не нашел для вас работу?

— Пока не нашел, товарищ капитан, — сказал я, — но надеюсь, что и мне удастся принести посильную пользу коллективу.

Капитан Прохор крякнул и внимательно оглядел меня с ног до головы.

— Вездеходом управлять умеешь?

— Когда-то кончал курсы, — ответил я, еще не понимая, к чему клонит капитан.

— Иди за мной.

И мы пошли к шлюзовой камере, затем Прохор вывел меня из корабля на выдвижную площадку, ткнул пальцем в направлении стоявшего рядом со звездолетом грузового вездехода и сказал, протягивая мне пачку бумаг с грифами космофлота, многочисленными печатями и росписями:

— Поедешь в город с Филимоном, он дорогу знает. Отвезешь в ремонтное управление документы и получишь у них материалы по перечню. На всю операцию даю тебе десять часов, но постарайся уложиться быстрее! — мгновение капитан Прохор колебался, затем, очевидно, спохватился, что я всего лишь пассажир, а не его подчиненный, и убавил строгости в голосе. — Останется время, Филимон тебе город покажет. У них есть здесь кое-какие достопримечательности, только не увлекайся и не опоздай к ужину. Филимон уже ждет тебя, в кабине вездехода сидит. Я сам собирался ехать, но у меня здесь работы много. Ты уж не обижайся, Тимофей, что я тебя посылаю. Сам понимаешь, обстоятельства, ремонт…

На секунду я онемел от счастья. Затем выхватил из рук капитана документы, щелкнул каблуками и, не дослушав его оправданий, прохрипел:

— Будет сделано! — В следующее мгновение я кубарем скатился по стальной лесенке со смотровой площадки к вездеходу, дернул дверцу и прыгнул в кабину, точно цирковой наездник на спину горячего коня.

Очевидно, Булкин собирался дать мне еще какие-то наставления, но, ошеломленный моей оперативностью, только беззвучно несколько раз открыл и закрыл рот, запустил пятерню в свою шевелюру и задумчиво крякнул. Возможно, он и успел бы еще что-то крикнуть, но Филимон по моему сигналу включил скорость, газанул и так стремительно стал выруливать к выезду с космодрома, что за ревом моторов криков капитана я бы все равно не услышал.

Успокоился и немного отдышался я, когда мы выехали с космодрома на дорогу в город. В душе у меня все клокотало и вибрировало, лишь теперь я сообразил, что капитана никто не известил о нашей экскурсии в окрестности космопорта и о встрече с Терзалией Крис. Наверное, Григорий и Степан не сочли нужным докладывать о таких пустяках своему командиру. И вот волей случая у меня появилась возможность встретиться с рыжей красавицей. О! Моя признательность капитану и мой восторг не имели границ! Окажись Прохор Булкин поблизости в эти минуты, я бы расцеловал его от избытка чувств, но рядом со мной сидел равнодушный и скептичный робот Филимон и внимательно следил за дорогой.

Вездеход бежал достаточно резво, километров семьдесят в час, но мне казались вечностью уходящие минуты.

— Сколько километров до ремонтного управления? — нервничал я.

— От космодрома до ворот управления восемьдесят семь километров, — отвечал Филимон.

— Филимон, эта телега может ехать быстрее?

— Может.

— Нельзя ли увеличить скорость?

— Можно.

— Так чего ты ждешь?

— Приказа.

— Увеличивай скорость до ста пятидесяти километров в час.

«Никакого терпения с этим роботом не хватит, — злился я. — Ведь знает, о чем его просят, но выжидает, когда команду дадут по форме. Бюрократ электронный…»

Между тем Филимон, невозмутимо помигивая индикаторами, переключил скорости, добавил оборотов, и цифры на табло спидометра стали приближаться к сотне, затем к ста пятидесяти.

Все четыре мотора вездехода натужно гудели. Мимо мелькали домики, развалины, замки, башни, рощи и поля. Из кустов у обочины шарахались в небо, испуганно хлопая перепончатыми крыльями и сипло крича, выводки молодых дракончиков. Какой-то оборванный бандит, из местных, выпустил вслед вездеходу очередь из автомата, и было достаточно неприятно, когда пули, как градины, забарабанили в заднее стекло. К счастью, конструкторы вездехода, видимо, учли подобные ситуации, стекло оказалось пуленепробиваемым, да и весь вездеход, как я узнал позднее, был рассчитан на сверхвысокие давления, повышенные температуры и попадания мелких метеоритов.

До города добрались минут за двадцать, а спустя еще десять минут вездеход въехал в ворота управления.

Ох, женщины! Что с человеком делают? Попади я с бумагами капитана в ремонтное управление до встречи с Терзалией, там бы я и сгинул, увял бы от многочасового сидения в приемных перед обитыми черной искусственной кожей огромными двухстворчатыми дверями кабинетов, затерялся бы в бесчисленных коридорах и, наверное, неделями бродил бы с тихими стонами от одного начальника к другому, от одного робота-секретаря к другим. За время этих хождений я оброс бы бородой, и, конечно, «Звездный орел» не дождался бы необходимых материалов и без меня с недоделками улетел бы с планеты дальше.

Однако теперь, вдохновленный горящими глазами Терзалии и предстоящей встречей с ней, я уже был не тем послушным, бестолковым созданием. Теперь же все происходило иначе. Перед моим стремительным натиском лопалась кожаная обивка дверей, а сами двери с паническим писком распахивались. Жалкие потуги роботов-секретарей перекрыть путь к высокому начальству были обречены на неудачу. При одном взгляде на мою решительную фигуру у них перегорали конденсаторы и в блоках логической памяти начинались сбои и замыкания. Роботы валились передо мной на пол, но я перешагивал через них и врывался в кабинеты с басовитым, раскатистым словом:

— Срочно!!!

Ошарашенные чиновники управления на минуту немели и безвольно подписывали разнарядки на необделий, нейтронные щиты и прочие дефициты. И лишь когда я направлялся к выходу, задыхаясь, удивленно хрипели мне в спину:

— Позвольте! А собственно, кто вы?

— Представитель Земли! — отвечал я, не удостаивая взглядом своего очередного собеседника, и спешил к другому кабинету.

Работа по оформлению документов, на которую капитан давал мне ориентировочно часов шесть-семь, была проделана за двадцать три минуты — Филимон засекал время. Подозреваю, что мною был установлен галактический рекорд по данному виду бюрократического многоборья. Впрочем, я не тщеславный, а потому не стал требовать от жителей планеты Арис чеканки памятной медали по данному поводу.

Еще через десять минут роботы под наблюдением Филимона загрузили вездеход всеми нужными материалами, и мы покинули территорию управления.

— Какие будут приказания? — спросил Филимон, поглядывая на меня с заметно возросшим уважением. — Возвращаемся на звездолет или будем осматривать город?

Я достал из кармашка визитную карточку Терзалии.

— Улица Голубой розы. Старая мельница. У меня резерв времени — семь часов. Поехали!

Еще через семь минут я тихо постучал в дверь квартиры Терзалии Крис. Сердце мое бешено колотилось.

Самые черные мысли и сомнения посещали мою душу. Я осознал, как хлипки и несбыточны мои надежды увидеть Терзалию, говорить с ней, «Полно, — говорил я себе, — да дома ли она? Ведь сейчас день, что ей в это время делать в квартире? Она ушла по своим делам. А если даже и не ушла? Разве она обязана помнить каждого встречного? Наивный, на что ты надеешься? Возвращайся, Филимон ждет тебя в вездеходе во дворе дома. Долго еще бедному роботу ржаветь от безделия в кабине? Чего ты ждешь?»

Наверное, я уговорил бы себя и убежал бы, струсил, но тут мне вспомнились слова Степана о решительности, смелости и тому подобных материях, ноги мои налились свинцовой тяжестью, прилипли к крыльцу, и в это мгновение за дверью послышались тихие шаги, звякнул замок и дверь распахнулась.

На пороге в призрачном освещении неоновой лампы Появилась стройная фигура Терзалии в каком-то замысловатом вишнево-перламутровом одеянии. Мгновение Терзалия рассматривала меня, затем всплеснула руками:

— Тимофей!

Сказано это было с такой неподдельной радостью, что я остолбенел окончательно. Мне вдруг почудилось, что еще секунда — и Терзалия бросится мне на шею, я же настроился перед этим на куда более сдержанный прием и теперь совсем был сбит с толку и не мог вымолвить ни слова, лишь совершенно идиотски улыбнулся.

— Ой, как хорошо, что ты пришел! — продолжала Терзалия, хватая меня за руку. — Что же ты стоишь, проходи! Я ждала тебя еще два дня назад. Какой ты молодец! Пришел! Не забыл! Умница! — И она повела меня, потянула за собой в длинный сумрачный коридор и в комнату. Я едва успевал за ней и все еще не в силах был вымолвить ни единого слова.

Она знала мое имя! Ждала меня еще два дня назад!? Чудеса!

«Имя узнать, допустим, не трудно: сделал запрос информационной службе космофлота — и готово! Все сведения о прилетающих звездолетах, их экипажах и пассажирах заносятся в память машины. А вот ждала она меня почему? Почему меня? Не Степана, не Григория, а меня… Непонятно», — я мучил себя этими вопросами, но не находил пока ответа.

Между тем мы вошли в светлую, красиво и уютно обставленную комнату, видимо, гостиную. Терзалия подвела меня к небольшому диванчику и кивнула:

— Садись! Сейчас мы с тобой пообедаем. Ты ведь голодный, правда? Подожди минутку, я быстро.

— Да нет, не стоит беспокоиться… Ради всего святого! Я не так давно перекусил… Я вполне сыт… Извини… — Наверное, я бы еще долго выдавливал из себя разные бормотания и оправдания, но Терзалия добродушно усмехнулась, погрозила пальчиком и упорхнула из комнаты.

Не успел я осмотреться и хоть немного собраться с мыслями, как хозяйка возвратилась вместе с кухонным роботом, прикатившим тележку с различной снедью и напитками.

За столом как-то постепенно, незаметно Терзалия разговорила меня, успокоила. Моя скованность исчезла. И вскоре я чувствовал себя уже как дома, стал совершенно счастлив. За едой и коктейлями мы неторопливо, степенно беседовали о Земле и об Арис, о тысяче различных вещей. Она расспрашивала меня о моей жизни на Земле, о работе в институте, о том, как я попал на «Звездный орел». Я пытался побольше разузнать о самой Терзалии, ее увлечениях, привязанностях, о жизни на планете Арис.

— У нас здесь свои особенности, своя специфика существования, — говорила Терзалия. — Хотя, наверное, и на Земле, и на любой другой планете есть своя экзотика, местный колорит, уникальные условия. Верно?

— Да, конечно, но на Арис, мне говорили, творится что-то невероятное. Не страшно здесь жить?

Терзалия улыбнулась:

— Ко всему привыкнуть можно, а если и родился на этой планете, то другой жизни уже и не мыслишь. А тебе-то самому на Земле не страшно было?

— На Земле?!

— Да. Ты ведь сам только что рассказывал, как несколько лет занимался в своем институте пустяками, по сути, никому не нужной темой. И ты все те годы знал. что растрачиваешь жизнь на пустяки, на ерунду, знал, что упущенное время не вернуть. Тебе не было страшно?

Я покраснел. Терзалия умела загонять в угол.

— Наверное, я очень легкомысленный человек. Мне и в голову не приходило взглянуть на свою жизнь с такой позиции. За повседневной суетой как-то, знаешь, теряется главное.

— А теперь? Ты ведь все же отважился бросить все и полететь на другой край галактики, значит, не все потеряно. Верно?

И вновь я вспомнил свои страхи перед полетом, и мне стало стыдно. Я подумал, что это и в самом деле страшно — жить без достойной цели.

— Скажи честно, — спросил я Терзалию, — я выгляжу большим дураком?

— Уже и обиды, — фыркнула она. — Я просто заставила тебя самого ответить на твой же вопрос. Конечно, без цели на любой самой распрекрасной планете жить страшно.

— А… Значит, у тебя есть цель?

— Да. На Арис без этого нельзя прожить и дня. — Терзалия посмотрела на меня уже без улыбки. — Тебя, конечно, интересует, какие у меня цели? Например, с какой целью я заманила тебя в гости? Так?

«Ах, черт, — подумал я, — она, похоже, еще и мысли мои читает». И я довольно кисло улыбнулся и сказал:

— Какие цели может преследовать красивая, обаятельная женщина? Только самые возвышенные, гуманные, правда?

— Ты угадал, — сказала Терзалия. — Я помогаю неопытным путешественникам, которым грозят серьезные опасности.

— Серьезные опасности? — Я поежился, вспомнив рассказы Степана об Арис.

— Твои друзья, наверное, тебе уже многое рассказали об Арис. И, видимо, объяснили, что опасности нашей планеты зависят некоторым образом от самого человека, который им подвергается.

— Да. Степан мне говорил что-то об этом, но я, признаться, плохо понял.

— Тогда я расскажу тебе, Тимофей, одну историю, так сказать, типичную для Арис. Из этой истории, думаю, ты лучше уяснишь специфику местных условий.

— Я слушаю.

— Жил на Арис художник. Талантлив был. Картины пользовались бешеным успехом. Заказы художнику сыпались, как из мешка. И как это порою случается, парень соблазнился легкой жизнью, начал небрежничать, спешить, подхалтуривать. Успех ему сопутствовал — цены на его картины росли, чего нельзя было сказать о мастерстве самого художника. И вот однажды к художнику пришел человек в сером и заказал картину, причем цену оговорил заранее и цена эта была грандиозна. А картина должна была изображать мираж.

— Что изображать? — удивился я.

— Ми-раж, — пояснила Терзалия. — У нас на Арис денежная единица называется «раж». Вот этот неизвестный миллионер и заказал картину, которая бы изображала миллион ражей — мираж. Так сказать, богатство в натуральную величину. Конечно, изображать пачки банкнот — занятие для художника малопочетное, но плата за работу была очень высока, и наш герой согласился без колебаний. Правда, заказчик оговорил одно условие: он купит картину за назначенную цену, если из трех случайных зрителей хотя бы один при виде полотна воскликнет: «О! Здесь не меньше, чем на миллион!»

— Забавное условие, — улыбнулся я.

— Забавное, да не совсем, — сказала Терзалия. — Заказчик ушел, а наш герой начал работать — рисовать деньги. Ни над одним портретом он не трудился с таким упоением и с такой тщательностью. Дни и ночи он проводил в своей мастерской. Шли месяцы, глаза художника ввалились, сам он высох, похудел, но взгляд его алчно сверкал. Наш мастер каждый вечер любовался своим творением, но каждый раз «мираж» казался ему незавершенным. Мало денег, мало, говорил он себе. И рисовал все новые и новые денежные знаки на холсте.

— И чем же все кончилось?

Терзалия хитро улыбнулась:

— В одно солнечное утро пришел заказчик, посмотрел на труды живописца и всплеснул руками: «О! Здесь даже больше, чем на миллион!» — воскликнул он и купил шедевр.

— И это все?

— Да, если не считать того, что не стало на Арис модного художника.

— А что с ним произошло?

— Вышел из моды. Перестал быть художником. По-еле своего миража, чтобы он ни брался изобразить, у него выходили все те же банкноты. Так весь остаток жизни он и рисовал деньги, но, увы, это его творчество сбыта не находило — купюры были фальшивыми.

Минуту мы молчали, затем я, чтобы хоть что-то сказать, пробормотал:

— Занятная сказочка.

— Ты полагаешь, в жизни так не бывает? — спросила Терзалия.

— Бывает, наверное. Меня другое беспокоит. Не пойму, с какой целью ты рассказала эту притчу?

— К слову пришлось, — сказала Терзалия. — К тебе ведь тоже может заглянуть серый человек, и надо успеть захлопнуть перед его носом дверь.

— Опять страсти-мордасти, — сказал я. — Вы что, все сговорились меня запугивать? Степан пугает, Григории полон таинственности, капитан весь в тревогах и заботах. По дороге к тебе какой-то психопат из автомата лупит по вездеходу. Теперь ты страшные сказки рассказываешь! Это начинает надоедать. Прости, но я больше не хочу говорить о неприятностях. Правда, Тер, не будем больше залазить в такие печальные истории…

— Как выглядел тот тип, что обстрелял вашу машину? — спросила Терзалия, пропуская мои последние слова мимо ушей.

— Тер… — обиженно начал я. — Поговорим о чем-нибудь веселом. У тебя здесь все так замечательно, уютно. И сама ты такая красивая, чудесная. Тер, я в тебя уже окончательно влюбился.

— Вот как, — вздохнула Терзалия. — Конечно, ты выбрал самый подходящий момент. Тима, я тебя прошу — забудь пока свои глупости и отвечай на вопрос. Запомнил ты того, кто стрелял по вездеходу?

— Я не успел его рассмотреть, слишком быстро мы ехали. Возможно, робот запомнил внешность стрелявшего, но это нам мало что даст. Тот бродяга был в плаще с капюшоном. Плащ самый обычный, серый, потертый, а лицо было прикрыто шарфом, так что мы не могли рассмотреть стрелявшего.

— С этим ясно, — сказала Терзалия. — Тебе известно, какие грузы и куда везет «Звездный орел»?

— Нет. Я как-то не интересовался такими вещами, — пробормотал я, чувствуя, что совсем сбит с толку. — Постой, ведь это, кажется, служебная информация. О грузах и пути звездолета знает только команда и диспетчеры космофлота Земли. Я же просто пассажир, меня и не должны были посвящать в такие тонкости.

— Пассажир… А догадки у тебя могут быть?

— Не понимаю твоего вопроса. Конечно, исходя из общих соображений, можно предположить, что за сотни парсек чепуху не повезут. Очевидно, грузы очень ценные. Какие-нибудь уникальные приборы, машины, механизмы, либо редкости, которые встречаются только у нас на Земле.

— А ты мыслитель, — усмехнулась Терзалия. — О ценности грузов, конечно, легко догадаться, но ведь не всякий груз может быть желанной добычей… Знаешь, я думаю, кое-кто на Арис все же знает достоверно, что именно и куда везет ваш звездолет. Я даже не удивилась бы, если станет известно, что и ваше попадание в метеоритный поток и ваша посадка на Арис были заранее рассчитаны и спланированы определенной группой заинтересованных лиц.

— У тебя богатая фантазия, Тер. Конечно, местный колорит влияет на воображение. И все же мне трудно поверить в каких-то космических злодеев, различные козни, интриги…

— В космических злодеев верить не обязательно, — сказала Терзалия, — злодеи, как правило, бывают самые обыкновенные, заурядные, но вреда от них не меньше. Я тебя прошу передать все мои опасения и соображения твоему капитану. И еще… — Терзалия вынула из кармашка платья небольшой продолговатый конверт из белой пластмассы, — передай и это ему, а на словах добавь: «Не берите попутных грузов». Запомнил? Это важно, не забудь.

— Запомнил, — повторил я тоскливо. — Не брать попутных грузов.

— Вот и чудесно, — Терзалия улыбнулась. — Ты хороший парень, Тима, я уверена, ты сделаешь все, о чем я тебе говорила. Обидно, конечно, что наша встреча получилась такой скомканной, натянутой, но поверь, это не от нас зависело. Она бросила быстрый взгляд на часы. — Тебе уже пора.

«Ах, черт! Уже выгоняет, — невесело подумал я. — Странные какие-то игры. Может, она меня за нос водит? А это письмо к капитану? Что в нем? Или это просто дружеская записка с указанием времени и места свидания?.. Гм!»

— Не обижайся, Тима, — сказала Терзалия. — Тебе правда нужно спешить. Мы с тобой еще встретимся и успеем наговориться, верно?

— Да, конечно, — выдавил я из себя, неохотно вставая и направляясь к двери.

Уже в прихожей Терзалия вдруг спохватилась:

— Подожди, я сейчас.

Она убежала в комнату, а через минуту вернулась, быстро сунула мне в карман куртки какой-то небольшой, но тяжелый предмет и прошептала еле слышно:

— Это талисман, на память.

И я почувствовал влажные теплые губы Терзалии на своей щеке. Сердце мое на мгновение остановилось, затем куда-то прыгнуло и заколотилось так отчаянно, словно собиралось выскочить из грудной клетки. Я попытался было обнять Терзалию, но она выскользнула… Опомнился я уже на ступеньках лестницы.

На улице темнело. Филимон, увидев меня, быстро завел мотор. На звездолет мы успели, как и предполагал капитан, только к ужину.

Прохор Булкин выслушал мою исповедь спокойно.

— Шустро, очень шустро, — проворчал он. — Уже и знакомую завел. Давай письмо.

Прохор, посмеиваясь, взял у меня конверт и извлек из него листок бумаги со стройными колонками цифр. Минуты три капитан внимательно изучал цифры. Затем пристально посмотрел на меня. Вид у капитана был очень растерянный.

— Откуда у нее эти данные?

Я пожал плечами.

— Не знаю. А что это такое?

Ответом Прохор меня не осчастливил. Он повернулся к застывшему за его спиной Филимону и протянул листок ему:

— Проверь!

Филимон созерцал цифры одно мгновение.

— Совпадает, — доложил он, возвращая бумагу капитану.

Прохор сразу насупился, помрачнел.

— Что еще тебе говорила твоя красавица? — спросил он.

— Кажется, это все… Ах, да, чуть не забыл. Она просила передать, капитан, чтобы мы ни в коем случае не брали попутных грузов.

— Что?!

Булкина от моих последних слов даже передернуло всего. Он вскочил со своего кресла и нервно закружил по кают-компании. Сделав кругов пять вокруг стола, он остановился и сказал роботу:

— Филимон, зови Степана и Григория. Пусть бросают все свои дела и бегут сюда немедленно.

Филимон ушел.

Капитан вытер лоб платочком и вновь плюхнулся в кресло, затем печально посмотрел в мою сторону:

— Эх, Тимофей! Где ты был раньше? И что бы тебе не удрать к своей обожаемой Терзалии днем раньше?

— Вы же сами, капитан… — попробовал я было оправдаться, но Прохор махнул рукой.

— Молчи! Молчи! — сверкнул он на меня глазами. — Если бы хоть знать точно, что эта твоя красавица в самом деле желает нам помочь. Ты с ней говорил. Можешь ты поручиться, что она не ведет двойную игру? Или она заводит нас в ловушку? Что скажешь?

— Я ей верю, — сказал я твердо.

— Он ей верит! — развел руками Булкин. — Скажи прямо, что влюблен без памяти.

— Капитан, объясните все же, что случилось? Что это за цифры? При чем здесь попутные грузы?

Булкин какое-то мгновение смотрел на меня молча, точно строгий папаша на провинившегося сына, затем, видимо решив, что я безнадежен, махнул рукой:

— Цифры! Хороши цифры! Это расчеты нашего пути в гиперпространстве от самой Солнечной системы до конечной цели рейса — планеты Лике. А попутные грузы я уже, к сожалению, взял в твое отсутствие. Пока ты развлекался, мы получили приказ местного отделения космофлота доставить на Риф, это восьмая планета у соседней с Арис звезды, три контейнера с приборами.

— И что же теперь делать? Может, не поздно отказаться от груза под каким-нибудь предлогом?

— Поздно. Контейнеры уже доставили на звездолет и уже загрузили на склад. Я еще удивился, зачем такая спешка с погрузкой. Мы же на Арис останемся еще на неделю до окончания ремонта звездолета, а дополнительные грузы на складах только мешают подготовке к дальнейшему полету.

— Ясно. И что же теперь?

— Что делать? Ремонт заканчивать. С ребятами сейчас посоветуемся, что-нибудь придумаем.

— А что в контейнерах? Вдруг там какая-нибудь бомба? Надо бы проверить, капитан.

— По накладным там приборы для исследовательской экспедиции.

— А кто-нибудь из наших видел эти приборы?

— Нет. Я же тебе говорю — все в контейнерах, опечатано, запломбировано. Стенки непроницаемы для излучений.

— Повезем кота в мешке.

— Я таких котов уже столько раз возил, — махнул рукой Прохор, — пока обходилось…

Капитан замолчал. В кают-компанию вошли Степан и Григорий.

— Что-нибудь случилось? — спросил Степан, внимательно посмотрев на капитана.

— Пока еще нет, но должно случиться, — буркнул Прохор и, обращаясь ко мне, добавил: — Расскажи им свои похождения.

Я коротко сообщил о своей поездке в город и о разговоре с Терзалией.

— Удирать надо отсюда и как можно быстрее, — сказал Григорий, когда я закончил свой рассказ.

— Боюсь, это нам не поможет, — возразил Степан. — Грузы-то с нами останутся. А что это за планета, на которую мы должны доставить эти контейнеры?

— Планета Риф. В справочнике ее нет, видимо, дикая, необитаемая, какой-нибудь каменный пузырь без воды и атмосферы. Грузы адресованы исследовательской экспедиции. А какие экспедиции на таких планетках, сами знаете: полуразвалившаяся станция, а на ней три-четыре человека и дюжина проржавевших роботов. — Григорий посмотрел на капитана. — На такой планетке в ловушку угодить легко, а выбраться из ловушки…

— Гадать не будем, — сказал Прохор, — план предлагаю такой: на складе у контейнеров поставим наблюдателя — хотя бы того же Филимона, при малейшем подозрении, что с грузом что-то происходит неладное, ом поднимет тревогу — и мы примем меры. А пока наши задачи прежние — ремонтировать звездолет и продолжать полет. Есть другие соображения?

— У меня вопрос, — сказал я, — могу я встретиться перед отлетом с Терзалией? И второе, мне кажется, что она не хочет оставаться на Арис. Можем ее мы взять с собой?

— Кто о чем, а Тимофей о своих интересах, — ухмыльнулся Степан, — а что, капитан, устроим ему свадебное путешествие?

— Я тебе устрою! — проворчал Прохор. — Неизвестно, самим удастся отсюда выбраться или нет, а они еще девчонку мне в эту историю впутывают. Вы свои глупости оставьте. На обратном пути, если все обойдется, видно будет. Наша задача доставить все грузы по назначению и сохранить звездолет. Всем ясно? Если вопросов больше нет, то сейчас спустимся на склад и осмотрим эти контейнеры еще раз самым тщательным образом.

Неприятности начались на второй день полета.

Первым предвестником их оказался кот Василий. Я уже упоминал как-то в начале моего повествования, что Василий был очень дружен с роботом Филимоном. Естественно, когда робота оставили у контейнеров на складе, Василий стал навещать своего приятеля и подолгу вертелся рядом с ним. Коричневые пластмассовые ящики вызывали у кота глухое раздражение. Каждый раз, проходя мимо, он шипел на них, при этом шерсть у Василия на загривке поднималась дыбом, а когти начинали скрести пластик пола. Впрочем, Филимон поведению своего мохнатого друга значения не придавал, считая своей задачей наблюдение за ящиками, контейнеры же не шипели, не подпрыгивали и, в общем, вели себя тихо, причин жаловаться на них у робота не было, и он молчал. Однако Григорий, случайно заглянувший к Филимону на склад за какой-то справкой, заметил странности кошачьего поведения и доложил о своих наблюдениях капитану.

Булкин в это время дежурил в рубке, выслушав штурмана, он почесал загривок, потеребил бороду и с горестным вздохом извлек из сейфа папку с накладными на перевозимый груз.

— Ох, чует мое сердце, Григорий, плохо все это кончится, — бормотал Прохор, перелистывая бумаги. — Вот посмотри, что нам подсунули на этой Арис. Какие-то каракули! На каком это языке написано? Ничего не разобрать! Что везем? Неизвестно! Кто поставщик? Непонятно! Кто заказчик? История темная! Какая-то Свер-ба или Свербов? Два десятка неразборчивых подписей… Какие-то гербовые печати с мышами и крысиными мордами… Провалиться мне, если я понимаю, что все это означает!

— Знакомая Тимофея не рекомендовала брать попутные грузы, — пожал плечами Григорий. — Но раз контракт заключен, будем выполнять полет к Риф. Хотя, признаться, думаю, что неприятности с этими грузами у нас обязательно будут, если не в полете, то на планете. Вы же знаете, капитан, у кота Василия чутье ко всяким неземным пакостям просто уникальное! Если уж Васе что-то в этих контейнерах не понравилось — жди в ближайшие дни какой-нибудь мерзости или неприятности! Примета верная!

— Неприятности… — вздохнул капитан. — Удивил! Да я всю свою сознательную жизнь только и жду каких-нибудь, пакостей от окружающей среды. Вся наша жизнь, друг мой, как минимум, наполовину состоит из неприятностей, так что не будем огорчаться преждевременно… — философски заключил капитан и подмигнул Григорию. — Поставь у контейнеров дополнительно еще двух роботов, а через час сменишь меня у пульта. Будем продолжать наш путь…

Однако продолжить путь оказалось не так просто.

— Капитан! Контейнеры набухают! — донесся из динамика над пультом унылый голос Филимона. — Жду указаний.

Булкин яростно сверкнул глазами.

— Григорий, последи за приборами! Степан, Тимофей, пошли на склад! Час от часу не легче! Контейнеры у него, видите ли, вспухают! Я им вспухну!

И мы, оставив штурмана в рубке, бодренько направились вслед за капитаном к злополучным контейнерам.

На складе капитан Прохор минуты две понаблюдал за Василием, уточнил у Филимона, давно ли кот проявляет признаки беспокойства, и, выяснив, что животное не находит себе места со времени появления контейнеров на борту, сказал:

— Гм! — Прохор обошел вокруг контейнеров, мурлыкая себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, дотронулся до пластиковой поверхности одного из контейнеров и тотчас отдернул руку. — Дьявол! Горячая! И в самом деле, кажется, они увеличились в размерах!

— На восемь сантиметров и три с половиной миллиметра! — доложил услужливо Филимон. — Выросли, как изволите заметить!

— Выросли? А ты куда смотрел? Почему раньше не доложил?

— Изменения объемов начались двадцать две минуты назад, — оправдывался Филимон. — Надо было выявить тенденцию…

— Ага! — капитан Прохор многозначительно поднял вверх палец. — Тенденцию… Тьфу! Слов-то каких где-то нахватался. А ну живо всю эту дрянь в контейнерах за борт! Чтобы через час и следа этих контейнеров на складе не было! Степан! Организуйте роботов! Тащите это быстрее в шлюзовую камеру!

— А как же контракты? — попытался было возразить Степан, но Булкин наградил его таким испепеляющим взглядом, что кибернетик сразу сник и покорно козырнул — Сей момент!

Капитан подхватил кота Василия, потрепал за ушами и сунул мне в руки.

— Уберите животное. И сами подальше отойдите, а то всякое случается… — с этими словами Прохор извлек из кармана куртки лучевой пистолет и подал знак Филимону и другим роботам.

Роботы подошли к ближайшему контейнеру и начали приподнимать его.

Я посмотрел на Степу. Кибернетик стоял рядом с капитаном, оставив между собой и контейнерами металлический стеллаж с приборами, пальцы его правой руки нервно пощелкивали.

«Похоже, сейчас здесь будет жарковато, — подумал я, — как бы нам с тобой не угореть, друг Василий. Ишь, ящики-то эти прямо раскалились. Как бы не взорвались…» Я потихоньку начал пятиться к выходу, рассудив, что в данной ситуации моя преждевременная гибель никакой ощутимой пользы обществу не принесет.

Выйти из склада я не успел.

Контейнер в руках роботов вдруг рассыпался с треском, грохотом и противным, раздирающим нервы скрежетом. И тотчас же на полу склада вокруг нас возникли стройные ряды маленьких металлических предметов. Степан удивленно вскрикнул. И в следующий миг металлическая масса у нас под ногами ожила. Что-то громыхнуло, сверкнул лазерный луч, запахло паленой изоляцией. В ноздри мне ударил резкий запах дурманящего газа, что-то упругое и липкое стукнуло по ногам, я пошатнулся, выпустил из рук кота Василия и, теряя сознание, упал.

В комнату ввалилось с десяток роботов и четверо коренастых парней в легких скафандрах защитного цвета, с автоматами и карабинами в руках. За ними следом вошел дородный, розовощекий мужчина невысокого роста, лет пятидесяти. Одет он был в совершенно шикарный голубой мундир, расшитый золотом и увешанный многочисленными знаками отличия, орденами, медалями и рубиновыми и изумрудными звездами. Громыхая хорошо подкованными, сверкающими черной лакировкой сапогами, он стянул с головы треугольную шляпу, передал ее одному из своих подручных, затем, неторопливо расправив свои гусарские усы, достал из кармана белоснежный кружевной платок и, лучезарно улыбнувшись, вытер вспотевший лоб и залысины:

— Господа! Примите мои нижайшие извинения! — радостно объявил он. — Произошло досадное недоразумение. Вас задержали по ошибке. Мы тут, понимаете ли, в состоянии войны с некоторой близлежащей частью вселенной находимся. Ну, то да се! — офицер растерянно развел руками. — Словом, вас приняли за других… Досадная оплошность компьютера. Бывает! Мы только сейчас из документов в рубке звездолета узнали, что корабль приписан к космодрому Земли! Земля! О! Ля! Ля! Вою жизнь мечтал посетить эту легендарную планету! Словом, сердечно рад! Все, ни слова! Вы наши гости! Почетные гости! Друзья! Рад! Рад приветствовать вас на планете Сверба! Поверьте, вы не пожалеете о том, что шалунья судьба забросила вас к нам! Дни, проведенные на Свербе, останутся, уверен в этом, для вас незабываемыми! Да! Да! Свербиты — самый гостеприимный народ во вселенной! Наш закон гласит: умри, но обслужи клиента, то бишь гостя…

Мы переглянулись. Признаться, в первые мгновения я мало что понял из речи коротышки. Григорий усмехнулся и пожал плечами.

— Идиотизм какой-то, — тихо пробормотал он.

А Степан, очевидно самый дипломатичный из нас, доброжелательно улыбнулся и сказал:

— У нас раненый… Э… Простите, не знаю вашего титула и имени. Нужна помощь.

— Ах! Ах! Извините великодушно. Совсем забыл представиться. Бонапарт Цезарь Октивиан Ниве, генерал от кибернерии, кавалер изумрудной и рубиновой звезд, заслуженный волкодав республики! Для друзей просто Бони. Прошу называть только так. Имею честь быть! — генерал щелкнул каблуками и с громким сопением вновь полез в карман за носовым платком. — Да, други мои разлюбезные, прошу без церемоний, попросту, по-солдатски, мы народ простой, зовите меня Бони. А сейчас прошу собрать вещички, самое необходимое! Вы наши гости! Я повезу вас в нашу столицу. Гостеприимство — наш закон. Умри сам, но… Впрочем, я уже говорил об этом… Жду вас в своей машине. Мои ребятишки вам помогут. Защитные скафандры надевать не обязательно. Климат у нас благоприятный. Каждому пять минут на сборы — и в дорогу!

Мы не стали дожидаться еще одного приглашения — очень уж нервно как-то задергалось дуло гравикарабина в лапах у одного из подручных генерала.

Под конвоем двух роботов и одного из «ребятишек» я прошел в свою каюту. Машинально, с каким-то тупым автоматизмом движений побросал под внимательными взглядами роботов и конвойного в наплечную сумку аптечку с медикаментами, кое-какие предметы туалета. Вспомнил о талисмане Терзалии и осмотрел столик у кровати — куколки нигде не было, лишь у самого края столешницы лежала пустая упаковочная коробка.

— Живей! — рявкнул конвойный, заметив, что я мешкаю, и выразительно указал дулом карабина в сторону двери. С разрекламированным свербским гостеприимством все это как-то мало сочеталось, но удивляться местным манерам было некогда, и я понуро побрел в коридор, где меня уже поджидали Степан и Григорий. Здесь же, на носилках, которые держали два серых робота, лежал капитан Прохор и безмятежно похрапывал. Лицо капитана до бровей было залеплено лейкопластырем…

Нас повели к выходу из звездолета. Уже у самой шлюзовой камеры я услышал под ногами обиженное мяуканье, нагнулся и подобрал кота Василия. Я вспомнил доброе старое время, рассказы капитана о своем любимце и хотя отлично понимал, что нам, пожалуй, придется испытать опасностей больше, чем коту, расстегнул молнию комбинезона и посадил Ваську за пазуху. Кот немного повертелся, устраиваясь поудобнее, пару раз удовлетворенно мяукнул и затих.

На смотровой площадке в лицо ударил холодный ветер. Дышалось относительно свободно, из чего я сделал вывод, что с кислородом на этой планете все обстоит благополучно.

Над багрово-коричневой, с белыми пятнами, каменистой местностью, изрезанной черными трещинами и ущельями, возвышались нагромождения красно-черных глыб, торчали острые скалы, а вдали, где-то у горизонта, стояли вокруг цепью белоснежные горы.

В тусклом желтоватом небе плыли облака, низкие, тяжелые, изорванные, какого-то странного серо-желтого цвета.

Около звездолета стояло с десяток крупных грузовых вездеходов, бегали серые фигуры с автоматами и суетилось десятка три роботов. Все увиденное привело меня в совершеннейшее уныние. Впрочем, внимательно осмотреть окружающие пейзажи не удалось.

— Сюда, мои любимые! Ко мне, мои драгоценные! Сверба ждет вас! — замахал нам руками в белых перчатках генерал Ниве. И мы, аккуратно подпихиваемые сзади дулами карабинов, уже через две минуты оказались в салоне роскошного генеральского вездехода. На почти воздушных креслах из эфилона были наброшены львиные и тигриные шкуры. И мы, откинувшись на спинки кресел, с наслаждением вытянули ноги и расстегнули молнии комбинезонов.

По потолку машины заиграла светомузыка, из динамиков послышались звуки ноктюрнов Шопена, а на встроенном в панель управления полуметровом экране видеомагнитофона почти голая красавица-блондинка, с очень неплохой фигурой, стала умирать в объятиях юного усача в голубом мундире. Слышались страстные охи и вздохи.

Генерал Ниве дружески нам улыбнулся, закрутил усы, включил кондиционеры и приказал водителю:

— Трогай! Я полагаю, — сказал Ниве, обращаясь к нам, — эта поездка будет во всех отношениях приятна для вас. Позвольте, я буду вашим гидом. Сейчас мы проедем перевал и спустимся с гор в долину. Космодром наш, как вы изволили заметить, высоко расположен над уровнем моря. Здесь холодновато, а внизу у нас рай! Овощи, фрукты, цветы — сплошное благоухание! Впрочем, сами убедитесь. О! Я вижу, наш неосторожный друг открыл глаза!

Последняя фраза генерала относилась к капитану Прохору, который и в самом деле проснулся и озабоченно заворочался на сиденье. Взгляд его широко раскрытых глаз нервно метался по вспыхивающим разноцветным лампам на потолке салона. Булкин пугливо косился в сторону телеэкрана и застенчиво помаргивал в самых пикантных местах… Разбитые губы капитана едва шевелились. Мне послышалось, что Прохор бормочет какие-то ругательства…

Между тем генерал Ниве, ничуть не смущаясь нашим несколько растерянным состоянием и бледным видом, продолжал расписывать все прелести местной фауны и флоры. Оживленно толковал о специфике местных условий, о прогрессивности и высокой миссии цивилизации Свербы, о превосходстве свербитов, физическом и психическом, над другими народами и цивилизациями галактики. Он выражал абсолютную уверенность в конечной победе свербитов над всеми своими врагами, как скрытыми, так и явными, как внутренними, так и внешними. Клялся в преданности и горячей любви к правительству планеты и убеждал нас, что нигде во вселенной не существует такого гуманного и высокоморального общества, как на планете Сверба, гостями которой мы имеем честь быть. И вообще, убеждал нас Ниве, интересы Свербы превыше всего. Погибать за них — одно удовольствие…

Мы терпеливо выслушивали всю эту трескучую болтовню новоявленного Бонапарта и размышляли об уготованной нам судьбе. Мысли, самые мрачные и безысходные, томились в наших головах.

Впрочем, кое-какую полезную информацию из болтовни генерала извлечь удалось.

На Свербу первые поселенцы прилетели с планеты Арис еще в незапамятные времена. Сопоставив рассуждения Нивса с рассказами Терзалии, я пришел к мысли, что, вероятно, свербяне или свербиты, что одно и то же, — плод чьей-то нездоровой мрачной фантазии и местных условий, этакий затейливый гибрид реальности и кошмара.

Во главе правительства планеты стоит громдыхмей-стер Хапс Двадцатьдевятый Дробь Один, по утверждению генерала Нивса, личность незаурядного темперамента, всеобщий благодетель, отец народа… Существует всепланетный парламент, в котором представлены три главные официальные силы общества Свербы: правительственная партия (или, как ее называют: Партия Всеобщего Процветания), оппозиционная (или Партия Умеренных Вздохов и Нежных Чувств) и так называемая партия «Молчаливое Серое Большинство». Все программные различия между первыми двумя группировками сводились к количественным установкам. Так правительственная партия собиралась, защищая интересы Свербы, завоевать ни больше ни меньше как весь окружающий сектор галактики и устремиться дальше. Оппозиционная партия ограничивала свои притязания планетой Арис и десятком средних планет близлежащей системы звезд. Молчаливое же серое большинство никакой определенной программы завоеваний не имело и всегда руководствовалось двумя девизами в своей политике. Первый девиз — «Когда нам хорошо — мы молчим», второй девиз — «Мы молчим — поэтому нам хорошо». Как правило, «молчаливые серые» присоединялись к партии, стоящей у власти, и всегда входили в правительственную коалицию. Были в социальной организации общества Свербы и другие странности, так громдыхмейстер планеты, он же учредитель и вдохновитель правящей партии, одновременно считался и лидером оппозиции, а также избирался пожизненно почетным опекуном и меценатом партии «Молчаливое Серое Большинство». Такое совмещение постов и титулов громдыхмейстера необходимо было, по мнению генерала Нивса, для сохранения единства населения Свербы перед военной угрозой с Арис. Впрочем, в чем заключалась угроза с Арис — Ниве так и не смог нам растолковать, хотя в существование самой угрозы генерал верил свято.

Капитан Прохор попытался выяснить, какова же численность населения Свербы, но на прямой вопрос генерал отвечать отказался, заметив, что если мы не желаем осложнений и обвинений в шпионаже, лучше об этом не спрашивать. На хитроумные же наводящие вопросы капитана Ниве не попался и сообщил довольно противоречивые цифры. Один раз он заявил, что у Свербы почти сто двадцать миллионов стопроцентных граждан. Во второй раз, возможно, забывшись, сказал, что на Свербе уже двести миллионов жителей, а в третий раз по поводу возможного вторжения с планеты Арис заметил очень убежденно, что все свербиты — все тридцать три миллиона одиннадцать тысяч двести двадцать шесть человек-геройски умрут за своего громдыхмейстера и жизненные интересы Свербы.

— Если все умрут, то в чем же тогда заключаются жизненные интересы? ~ удивился Степан.

Генерал несколько смутился, проворчал что-то о непонимании инопланетянами души истинного свербита — и оставшуюся часть пути до столицы мы ехали молча.

Столица Свербы — город Кротон — почти ничем не отличалась от крупных индустриальных городов стандартного типа и не произвела на нас особого впечатления. Пальмы, клумбы с цветочками, двухэтажные каменные особняки — каждый обнесен высокой кирпичной оградой с железными решетками и колючей проволокой. Это в состоятельных кварталах. Попадались и трущобы, полуразвалившиеся сараи, крошечные одноэтажные домишки барачного типа, землянки, окруженные многочисленными помойками, свалками, вонючими, черными сточными канавами… Ближе к центру столицы возвышались многоэтажные гигантские здания из железобетонных конструкций. Словом, оригинальностью архитектуры столица Свербы не баловала. Одно из сооружений в центре города, достаточно крупное, но не очень высокое — этажей в семь-восемь — оказалось дворцом самого громдыхмейстера планеты. Издали дворец напоминал нечто среднее между развалинами Колизея и старой полуразрушенной водонапорной башней, сложен он был из крупных, грубо отесанных глыб. На площади перед дворцом возвышалась гигантская, метров тридцать в высоту, ржавая статуя человека в скафандре с поднятым к носу кулаком. Ниве жизнерадостно сообщил, что это памятник первому громдыхмейстеру планеты…

Нас провели во дворец, где после утомительного двухчасового сидения в приемных покоях мы попали все же в парадный зал, где и имели счастье лицезреть самого Хапса Двадцатьдевятого Дробь Один.

Громдыхмейстер — высокий, поджарый мужчина лет сорока с квадратной челюстью и маленькими горящими глазками — весь сиял золотыми аксельбантами, эполетами, неимоверным числом медалей, орденов, различных бриллиантовых, изумрудных, рубиновых звезд, крестов и ромбов. От наград и отличий на его белоснежном, шитом золотом мундире буквально живого места не было и поэтому владыка Свербы напомнил мне породистого дога, победителя собачьей выставки, увешанного связками медалей за экстерьер.

Сходство это усугублялось и его окружением — среди придворных громдыхмейстера явственно проступали черты борзых, пуделей, болонок и карликовых терьеров.

Хапс Двадцатьдевятый и в самом деле оказался личностью незаурядного темперамента. После того, как генерал Ниве объяснил Его Совершенству (к громдыхмейстеру все присутствующие обращались только так), кто мы такие, Хапс подскочил на троне, точно ошпаренный, и, дико жестикулируя, поспешил объявить нам, что хотя нападение на «Звездный орел» и было досадной случайностью, ошибкой, захват звездолета и наше дружественное пребывание в столице и во дворце определяются высшими стратегическими и политическими интересами Свербы, И громдыхмейстер тут же весьма недвусмысленно намекнул нам, что, хотя мы и гости Свербы и жизнь нам сохранили, в любую секунду, если мы не оправдаем возложенного на нас высочайшего доверия, наша судьба может перемениться, ибо у каждой головы есть шея. а на каждую шею своя веревка припасена…

— Да! Да! Этого требуют интересы планеты! — кричал Хапс, размахивая кулаками и гремя медалями. — Вы должны оправдать, быть достойными нашей великой милости, нашего, столь драгоценного, великодушия! Служите Свербе — и да будете вознаграждены! — тут громдыхмейстер пробежался перед нами и почти тихо, с какими-то скулящими интонациями в голосе, добавил — Будете верно служить — получите по домику в столице и все удобства: вездеход, огород, бутерброд! — После этих слов все в зале одобрительно захихикали и захлопали в ладоши. Заметив, что из нас никто не улыбнулся, Хапс пояснил — Это у меня шутка такая. Переходите к нам на службу — и у вас будет все, чего пожелаете, и, возможно, даже немного больше! Вы ведь специалисты. Вы поможете нам! Планете необходимы роботы! Крайне нужны боевые звездолеты! Требуются кибернетические солдаты! Оружие! Для изготовления всего этого нам необходимы ваши саворбы! Вы поможете… Мы победим! Грызи!

И все собравшиеся в зале придворные дружно рявкнули:

— Грызи!

Признаться, мы были здорово ошарашены таким беззастенчивым натиском и всем происходящим, а от последнего боевого клича свербитов даже слегка зашатались.

Далее по случаю нашего счастливого прибытия на Свербу во дворце был ужин, на котором громдыхмейстер произнес короткую получасовую зажигательную речь, еще раз обрисовал присутствующим заманчивые картины будущих завоеваний свербитрв и провозгласил конечное торжество своей стратегии. Причем каждая пауза его речи заполнялась восторженным визгом собравшихся и криками: «Грызи!», «Дави!», «В порошок!» и им подобными.

Капитан Прохор в коротком ответном слове вежливо поблагодарил Его Совершенство за оказанное нам гостеприимство и выразил слабую надежду, что нам и далее будет позволено оставаться в живых. Хапс Двадцатьдевятый благосклонно кивал головой, увенчанной бриллиантовой короной, и загадочно улыбался. Улыбка громдыхмейстера, по мнению Григория, ничего хорошего нам не предвещала.

Приборы, расставленные на столах, — золотые и серебряные (в зависимости от ранга едоков) вилки, ложки и тарелки были снабжены аккуратными стальными цепочками и через чугунные кольца, вделанные в столешницы, были прикреплены амбарными замками к столам.

— Дабы не сперли и во избежание соблазна! — пояснил генерал Ниве, заметив наши удивленные взгляды. — Вкушайте, мои изумрудные! Свербское гостеприимство не знает границ. Только не пейте из кубков соседей по столу. Не советую!

Хотя мы и не собирались залезать вилками в чужие тарелки и пить из соседских кубков, Степа полюбопытствовал у заслуженного волкодава:

— Почему нельзя?

На это генерал, подняв вверх указательный палец левой руки — в правой он держал вилку с кутком ветчины, — резонно заметил:

— Последствия могут быть непредсказуемыми. Его Совершенство очень не одобряет, когда начинают злоупотреблять свербским гостеприимством. И всегда зорко следит, чтобы гости не съели и не выпили чего-нибудь лишнего.

— Что ж, этикет надо соблюдать, — сказал Григорий.

И в это мгновение захрипел и повалился под стол, ловя воздух широко раскрытым ртом, один из придворных красавцев. К нему подскочили двое лакеев, подхватили под ручки и быстро утащили из зала.

— Что это с ним? — встревоженно спросил Степан.

— Не обращайте внимания, вино в его кубке оказалось отравлено, — спокойно пояснил Ниве, намазывая черную икорку на бутерброд. — Старинная традиция… Кавалер чем-то не угодил Его Совершенству. Обычное дело. Надеюсь, этот пустячок не испортил вам аппетита? Вот соусу извольте, други мои бриллиантовые, к грибочкам. Нь-ах! Вкус божественный. Навались, навались на гусятинку…

Однако наши аппетиты после такой преамбулы как-то сильно подувяли. У меня во рту даже появился привкус какой-то полынной горечи, и я даже, грешным делом, подумал, уж не подсыпали ли и мне какого-нибудь стрихнина в пюре…

Впрочем, пир во дворце шел своим чередом. Кавалеры флиртовали с дамами. Военные обсуждали тонкости каких-то стратегий. Каждые полчаса выносили очередного отравленного…

Громдыхмейстер находился в отличнейшем расположении духа и посматривал в нашу сторону вполне благосклонно. Однажды он даже приблизился к нам и предложил капитану Прохору выпить на брудершафт.

Булкин, однако, вовремя вспомнил совет заслуженного волкодава и со всей утонченностью и подобострастием, на которые был способен, отказался, сославшись на плохое пищеваренье, гастриты и тому подобное.

Отказ ничуть не смутил Хапса, и он со сладчайшей улыбкой спросил:

— Как вы полагаете, господа, я достаточно коварен?

Мы поспешили заверить Его Совершенство, что в этом свойстве своей блистательной натуры он не уступает всем Медичи и Борджиа вместе взятым.

Сей комплимент Хапс воспринял с явным удовольствием и заметил, что подумывает над тем, не представить ли ему себя к очередному ордену…

И сразу все собравшиеся дружно заверещали, что давно, давно пора:

— В интересах Свербы совершенно необходимо, чтобы Его Совершенство получил этот новый орден! — кричали офицеры.

— Да! Да! Остро необходимо! Без этого мы, свер-биты, просто не можем двигаться по пути дальнейшего прогресса и завоеваний! — поддакивали им придворные дамы и министры.

Когда за генералом захлопнулась дверь, капитан Прохор, насвистывая что-то очень мрачное, кажется, какой-то траурный марш, в задумчивости прошелся перед нами по комнате, поскреб, как обычно, загривок пятерней и с грустью объявил:

— Не знаю, как вам, ребята, а мне от всего этого свербского гостеприимства уже выть хочется. Судороги после нонешнего застолья ни у кого не начались?

— У меня что-то в печонках покалывает… — прошептал я жалобно. — Вот здесь.

— Хм! Тимофей, вы слишком мнительны. Будем считать, что пока у нас все органы пищеварения функционируют нормально. Если поживем, то увидим, что день грядущий нам уготовил. А пока… — однако капитан не закончил фразы, а вдруг умолк на полуслове и, поманив нас к себе пальцем, осторожно, на цыпочках, приблизился к выходу из номера в коридор. Когда и мы подошли ближе и сгрудились за спиной капитана, он ткнул пальцем в темное, круглое оконце, аккуратно встроенное в центре полированной, богато изукрашенной медными задвижками и запорами двери и спросил:

— Что это такое?

Григорий, ни на минуту не задумываясь, щелкнул по темному окошечку пальцем и хмыкнул:

— Надо полагать, глазок для наблюдения за нами. Если судить по его внешнему виду, снабжен экраном ночного виденья. Поздравляю, капитан! Нас очень ценят.

— Не будьте таким тщеславным, Гриша, — улыбнулся Степан, — когда нас вели по коридорам в эту чудную обитель, я заметил, что здесь у них все двери, без исключений, благоустроены такими гляделками. Очевидно, чисто свербское любопытство и ничего более. Одна из местных традиций. Кстати, под потолком в туалетной комнате телекамеру заметили?

— Нет, не успели.

— Напрасно. Советую взглянуть. Очень грациозное сооружение. Они ее даже не потрудились замаскировать.

— М-да… — вздохнул Прохор. — Представляю, сколько вокруг нас понапихано подслушивающей аппаратуры. Что ж, считаю за благо прекратить все разговоры и, последовав совету генерала, хорошенько отоспаться. Надеюсь, что свербиты еще не научились просматривать наши сновидения.

— Напрасно, капитан, напрасно недооцениваете способности наших гостеприимных хозяев, — пробормотал Степан, неторопливо стягивая с себя комбинезон, — я лично собираюсь спать без сновидений. Будем брать пример с кота Василия. Вон он, бедняга, свернулся клубочком в кресле и — никаких кошмаров. Молодец — длиннохвостый, что тут скажешь…

И мы последовали совету Степы. Правда, совсем без кошмаров мне уснуть не удалось. Все мерещились роботы с лазерными карабинами, отравленные придворные кавалеры с посиневшими от удушья лицами, вытаращенными глазами и изумрудными звездами на розовых и голубых мундирах.

На следующий день нас повезли осматривать Научный Центр Свербы, расположенный в одном из пригородов столицы.

Мы еще не совсем оправились от посещения Новой тюрьмы и чувствовали себя достаточно скверно. Ночь перед этим почти не спали. Я думал о Терзалии, о далекой Земле и уже не верил, что когда-либо выберусь с планеты Сверба. Капитан же со Степаном и Григорием просидели почти до утра за столом в номере и, перемигиваясь азбукой Морзе, видимо, обсуждали возможные пути к нашему спасению. Азбуки Морзе я не знал, но, судя по унылым физиономиям моих товарищей, пришел к заключению, что дела наши плохи. Выхода пока никто из нас не видел…

На этот раз генерал Ниве уже не улыбался и треуголку свою не снял, когда вошел к нам утром в номер.

— Быстро собирайтесь! — приказал он железным тоном. — Всех вас срочно требует к себе во дворец Его Совершенство!

— Что произошло, генерал? — спросил капитан. — Мы еще не успели даже позавтракать. К чему такая спешка? Опять очередная экскурсия?

— Нет. Экскурсий больше не будет. Завтракать некогда! Нас ожидает громдыхмейстер, а он долго ждать не любит!

— А… Конечно… Конечно… — Засуетился капитан. — Мы мигом.

Через три минуты мы уже катили во дворец. А еще через пятнадцать минут оказались перед троном Хапса.

Его Совершенство, одетый в ослепительный, расшитый золотом и серебром, усыпанный с головы до пят бриллиантами, изумрудами, рубинами и тысячами других драгоценных камней мундир и самодовольно выпятив вперед челюсть, восседал с закрытыми глазами.

Уже в самом дворце, перед входом в тронный зал, Ниве предупредил нас, чтобы ничему не удивлялись. Оказывается, вчера вечером на заседании сената Хапсу, в ознаменование его величайших заслуг перед свербской цивилизацией, было присвоено звание супергенералиссимуса I ранга. Если учитывать, что, согласно официальным верованиям свербитов, супергенералиссимусом II ранга был господь бог, то можно понять законную гордость Хапса — чин он отхватил себе весьма солидный. Придворные вокруг трона трепетали.

У меня, признаться, тоже ползали по спине мурашки.

И вдруг Хапс открыл глаза, стукнул кулаком по подлокотнику трона и, обнаружив нашу группу в толпе придворных, уставился совершенно безумным взглядом на генерала Нивса и заорал:

— Почему? Почему они еще здесь? Повешу!

— Пощадите, — пролепетал заслуженный волкодав, падая на колени, — пощадите.

— Немедленно на полигон — и за работу! — орал Хапс, не обращая внимания на генерала. — Нельзя терять ни минуты! Сверба в опасности! Пусть немедленно отлаживают своих саворбов! Немедленно! Грызи!

Тут все придворные, конечно, дружно взревели свое:

— Грызи! Дави! В порошок!

А нас быстро вывели из зала и потащили куда-то по ступенькам дворцовой лестницы.

Когда мы выходили из дворца, случилось происшествие, чуть не стоившее жизни штурману Григорию. Надо заметить, что события последних дней изрядно подрасшатали наши нервишки и, что называется, мы все были уже на пределе, а тут один из свербских чиновников, увидев, что мы выходим из дворца, вдруг шагнул нам навстречу и, подскочив к Григорию, шагавшему впереди, вскинул руку, сжатую в кулак, к самому носу штурмана и заорал:

— Свербит!

Григорий вздрогнул от неожиданности, решил, очевидно, что его собираются бить, и с завидной быстротой сделал чиновнику подсечку и скрутил руки за спиной. Мы еще не успели сообразить, что произошло, как на штурмана набросилась охрана. После непродолжительного сопротивления нас повязали… Мысленно я уже готовился к вторичному посещению Большой Новой тюрьмы, на этот раз к экскурсии в обычные камеры… Однако подоспевший генерал Ниве успокоил охранников, показал им какие-то бумаги и очень оперативно замял инцидент. Уже в кабине вездехода по дороге на полигон заслуженный волкодав популярно объяснил нам, что встреченный нами чиновник не собирался нападать на штурмана, отнюдь, он всего лишь дружески поприветствовал Григория.

Оказывается, возглас «Свербит!» и кулак, приставленный к носу встречного, — всего лишь широко распространенное среди жителей Свербы дружественное приветствие, что-то вроде принятого на других планетах «Зравствуйте!» или «Как поживаете?». Сами же возглас и жест в совокупности переводятся, по словам генерала, как выражение крайней преданности громдыхмейстеру и стремление положить жизнь, свою и встречного, за интересы Свербы.

Григорий после разъяснений генерала вяло оправдывался:

— Ведь нам никто не объяснил все эти причуды местной экзотики. С подобным приветствием мы сталкиваемся впервые. Тип этот подскочил ко мне, сует кулак чуть не в нос и кричит: «Свербит!» А я откуда знаю, что у него там свербит? Мне и размышлять-то было некогда. Теперь-то понимаю, что «свербит» в данном случае производное от названия планеты Сверба…

— Ты уж поосторожнее, Гриша, — успокаивал штурмана Прохор, — чужая цивилизация, с местными обычаями еще плохо знакомы… Глупостей наделать легко, а исправить их, сами знаете, не всегда удается.

На следующий день, утром, я впервые отчетливо рассмотрел место, где нам предстояло пребывать отныне. И, увы, осмотр полигона и его окрестностей оптимизма мне не прибавил. Мы находились в самом центре обширного каменистого плато, стиснутого со всех сторон скалами, крутыми горными склонами и ущельями, на дне которых бушевали горные речки. Пять приземистых каменных построек, десятка два развороченных контейнеров с деталями саворбов, две дюжины сонных молодцов с автоматами, сотня роботов, вездеход генерала Нивса, сам генерал и с ним трое спецов-кибернетиков из местных апологетов научной свербской мысли, да на далеких скалах серебристые пирамидки наблюдательных постов — вот, пожалуй, все, что хоть как-то оживляло пустынный пейзаж.

— Любуешься? — спросил подошедший капитан. — Да, местечко не из самых веселых. — Прохор внимательно осмотрел скалы и горные склоны, заметил наблюдательные пункты и ухмыльнулся: — Охраняют зорко. Удрать отсюда трудновато будет.

— А есть надежда? — встрепенулся я.

— Если хорошенько поискать, надежда всегда найдется, — пробормотав эту фразу, капитан буркнул: — Пошли. На нас уже охрана косо смотрит. Надо помогать Степану.

И мы направились к контейнерам, у которых суетились роботы, переругивались с солдатами спецы генерала Нивса, а сам генерал, размахивая руками, подгонял роботов и своих подчиненных:

— Живей! Поторапливайтесь! Куда? Отставить! Сюда тащи! Осторожнее! Уроните — повешу!

Степан с Григорием и свербскими кибернетиками сосредоточенно колдовали над узлами и блоками первого саворба.

Вскоре и мы с капитаном уже сортировали и перетаскивали детали, чистили от смазки кристаллы схем и помогали Степану подключать узлы и закреплять механизмы. Степа весело посвистывал и, мне даже показалось, занимался сборкой с большим энтузиазмом. Заметив мои недоуменные взгляды, он улучил минутку и, наклонившись ко мне, прошептал:

— Все великолепно, лучше и не придумаешь. Не знаю, в какой конюшне обучались кибернетике и робототехнике здешние аристотели, но их познания меня вдохновляют. Если они и программирование освоили на таком же уровне, то мы не пропадем…

Сборочные работы продолжались два дня. На третьи сутки оба так называемых исходных саворба были собраны и запущены.

Мне до этого не приходилось наблюдать этих киберов, и я с любопытством следил, как ползли по долине две гигантские полусферы. Каждый саворб напоминал чудовищную, высотой до тридцати метров, медузу, сотни длинных металлических шупальцев которой непрерывно колебались, вбирая под серебристый металлокерамический колокол остатки контейнеров, железный лом, обрывки пластиковой упаковки, песок и мелкие камни, словом, все, что оказывалось в зоне досягаемости щупальцев. За каждым саворбом тянулся глубокий черный след.

— Пасутся, значит, буренушки, — с удовлетворением отметил капитан Прохор, поглаживая усы и поглядывая почему-то не на саворбов, а в сторону генерала Нивса и его подручных.

Генерал сердито отчитал спецов за какую-то провинность, заставил каждого из свербских кибернетиков рассмотреть его кулак со всех сторон, причем изучение генеральского кулака проводилось в самой непосредственной близости от носа каждого из апологетов и, если судить по их реакции, внушило известное трепетание и способствовало возникновению просветления в умах и развитию чисто свербского неподдельного энтузиазма. Свербиты тут же извлекли из карманов блокноты и принялись что-то лихорадочно записывать. А генерал направился в нашу сторону.

— Хватит ли саворбам энергии? — спросил он у Степана. — Мощность встроенных источников питания, мне кажется, маловата.

— Успокойтесь, генерал, — небрежно заметил Степан, — этим штуковинам достаточно небольшого инициирующего запаса энергии для начального разогрева. Затем внутри саворбов начнутся химические реакции с выделением тепла и энергия будет вырабатываться при поглощении и разложении различных материалов. Саворбы, генерал, это вам не примитивные роботы, что нуждаются в заправке энергией от стационарных источников. Это уже, если хотите, первичные киберорганизмы — своеобразная неорганическая жизнь. Сейчас они насытятся металлами, кремнием, углеродом — и начнут размножаться.

Вскоре все убедились в правоте Степана. Саворбы начали выбрасывать из себя черные и серые шары метрового диаметра. Шаров этих становилось все больше и больше, затем, точно притягиваемые друг к другу, шары стали скатываться в кучи, а из куч постепенно монтировались, росли полусферы, приобретающие очертания новых саворбов. Причем скорость создания шаров и вновь рождаемых саворбов была постоянна. Число киберов примерно за сутки удваивалось.

Григорий выжимал из мотора все, что мог выжать из автомобиля в условиях горной дороги в ночное время. Мы торопились. Вездеход катил очень резво, порою мне Казалось, еще секунда и на очередном крутом повороте машина перевернется и сорвется в пропасть, но штурман как-то ухитрялся вывернуться и проехать в таких местах, где обычный робот-водитель давно бы разбил и вездеход и пассажиров.

Признаться, эта поездка в горах через какие-то ущелья и темноту свербской ночи запомнилась надолго и не раз потом снились мне обрывы, трещины, скалы и разломы горных пород. Капитан же внешне почти не волновался и, как я заметил, больше следил за физиономией Пуса, его руками. И лишь однажды, когда вездеход развернуло на крутом скользком склоне и машина чуть ли не зависла над пропастью, Булкин бросил быстрый взгляд в тьму за окошком и тихо сказал:

— Осторожней, Гриша… Подушек там на дне нам никто не приготовил, а этот тарантас, к сожалению, не умеет летать…

Мы ехали уже около двух часов, когда дорога стала ровнее и неожиданно в свете фар появилась небольшая каменная будка с одним крохотным оконцем, а на обочину перед вездеходом вылезла сгорбленная фигура с автоматом и замахала рукой.

— Что еще за привидение? — спросил Григорий у лейтенанта, нажимая на тормоза.

— Пост при въезде в охраняемую зону, — ответил Пус.

— Опять зона, — вздохнул капитан. — От кого ее охраняют?

— От штатских, от посторонних, от экстремистов.

— До звездолета отсюда далеко?

— Смотря до какого звездолета, — сказал Пус.

— До нашего звездолета, — уточнил капитан, — до «Звездного орла». Ты, парень, брось крутить!

— До вашего километра два будет, но вокруг него тоже охрана.

_ Ясно! — Прохор весь напрягся, точно перед прыжком, и, толкнув легонько пистолетом в спину лейтенанта, скомандовал Пусу: — Опусти стекло, высунь голову и успокой этого бедолагу. Соври часовому что-нибудь правдоподобное, но без шуток! Если потребует, предъявишь свой пропуск и документы, держи бумаги! А ты, Григорий, следи за будкой!

Пус поспешил выполнить указания капитана, он высунулся из окошка вездехода и крикнул подошедшему солдату:

_ Я лейтенант Пус из Кротона. Вот мои документы. Пропустите машину! Я спешу!

Часовой вяло поднял кулак к носу, рявкнул: «Грызи!» — и, взяв у лейтенанта пропуск и другие бумаги, при свете фонарика стал медленно перелистывать. Сравнив фотографию на пропуске с физиономией Пуса, удовлетворенно хмыкнул и вернул всю пачку бумаг лейтенанту. — Эти с вами?

— Со мной, — подтвердил Пус с готовностью, — специалисты из столицы, из Научного Центра.

— А… Ездят тут всякие. Хорошо вам там, в столицах, — вино, женщины, развлечения. А здесь стой и мерзни на ветру, как какой-нибудь последний робот… Ладно, проезжайте, — часовой махнул рукой и, поеживаясь, направился к будке.

Григорий нажал на педали, и вездеход резво покатил по дороге.

— Фу… — облегченно выдохнул я. — Признаться, думал, тут нас и повяжут…

— Да, — хмыкнул Григорий, — свербская бдительность оставляет желать лучшего. Впрочем, на планете они одни хозяева. Кого им тут особо опасаться? Каких-то загадочных экстремистов? Их, может, и в природе не существует. Очередное вранье громдыхмейстера…

— Нас, во всяком случае, в расчет не брали, это точно, — сказал капитан с заметным удовлетворением. — М-да, проскочили… А вот проскочит ли Степан на своем саворбе — это вопрос…

— Конечно, его они задержат или уничтожат вместе с саворбом, — всполошился я, — что же делать, капитан?

— Действовать! — капитан горделиво поднял голову. — Будем действовать! Попытаемся вернуть себе звездолет, сейчас это главное! Степа достаточно умен и осторожен, чтобы как-нибудь обойти все эти заслоны со своими саворбами. А нам надо очистить «Звездный орел» от свербской гадости и после этого выручать Степана и саворбов.

— Куда теперь? — спросил Григорий у лейтенанта. — Показывай, где звездолет? Живо!

Пус кивнул в сторону поворота дороги:

— Это там, за поворотом, есть сверток в ущелье. Проедете по нему километра два и увидите свой звездолет. Только я хотел бы выяснить, что вы собираетесь делать со мной?

— Посмотрим на твое поведение, — вроде бы с некоторым сожалением вздохнул Прохор. — Будешь слушаться и поможешь нам вернуть корабль, отпустим к папе с мамой.

Вездеход проехал мимо каких-то строений за сторожевой будкой, объехал нагромождение скал и свернул С широкой дороги в ущелье. Вскоре мы различили впереди в свете прожекторов знакомые очертания корпуса «Звездного орла»… Вездеходов и солдат рядом со Звездолетом видно не было. Это нас немного успокоило.

— Надо бы, наверное, Степана дождаться, — сказал я. — Он со своими саворбами что-нибудь изобразил бы, помог.

— Нет! — отрезал Прохор. — Главное, внезапность. Времени терять не будем! Григорий, гони прямо к кораблю! Будем нахальными! Подготовься, Пус! Скажешь часовым, что приехал из столицы, и потребуешь начальника! Ясно?

— Да. Конечно. Я все сделаю, как вы хотите…

— Тимофей! Григорий! Не зевать! Усиленной охраны в звездолете не должно быть. Человек пять-шесть, не больше. Если будем действовать быстро и дружно, то справимся! Следите за лейтенантом, если появятся сомнения, не церемониться! Приготовить оружие!

Вездеход подкатил уже почти к звездолету — оставалось каких-то пятьдесят метров до входного люка. И тут на дороге перед машиной выросли фонтанчики грязи и где-то впереди загрохотало.

Над нашими головами, почти над самой крышей кабины, засвистели трассирующие пули.

Мы инстинктивно втянули головы в плечи и пригнулись.

Григорий резко затормозил.

Раскаты автоматных очередей смолкли. Из какой-то ямы перед самым звездолетом высунулась голова очень грязного и порядком помятого робота, и металлический голос проскрипел:

— Не двигаться! Кто такие?

Пус, получив ощутимый тычок в спину пистолетом — Прохор и в самом деле не церемонился, — опустил стекло дверцы и отбарабанил положенное:

— Прекратить огонь! Я лейтенант Пус из Кротона! Срочное дело! Вызови командира!

— А ты не покрикивай! Не покрикивай! Не в столице! Раскомандовался тут, — недовольно прорычал робот. — Командира ему. Быстро из машины! Оружия не брать! Руки за спину и вперед по лестнице на смотровую площадку и в шлюзовую камеру. Там вас встретят! Быстро! Быстро!

— Кажется, опять попались, — прошептал я, в бессилии опуская руки, — и крепко, а так все хорошо начиналось…

— Да, — покачал головой Григорий, выходя из машины и закладывая руки за спину. — Это вам не солдатик у входа в охраняемую зону. Киберы с автоматами шуток не понимают. Это судьба.

— Что ж, надо подчиняться, — сказал Прохор. — Вылезайте, лейтенант, а то как бы они нас не ухлопали.

Стоит ли говорить, как неохотно и с какими чувствами мы подходили к родному звездолету… Если бы какой-либо из свербских придворных живописцев задумал создать аллегорическую картину на тему «Приговоренные к смерти», полагаю, лучшей натуры, чем наша группа, ему было не найти. Вид у нас был еще тот, как выразился капитан. Даже лейтенант Пус почему-то не радовался, что возвращается к своим.

Когда мы в сопровождении двух роботов-автоматчиков прошли шлюзовую камеру и очутились внутри жилых помещений корабля, первое, на что я обратил внимание, это следы пуль на пластиковой обшивке стен и потолков.

В трех местах коридора герметичные перегородки были смяты и изрезаны лазерными лучами. На площадке перед рубкой лежали в углу три сильно изувеченных взрывами и лазерными лучами робота, тут же валялись чьи-то оплавленные кибернетические потроха…

В наше отсутствие на звездолете явно происходило побоище. И, видимо, если судить по следам пуль и оплавленной пластмассе, сосульками свисавшей с потолка, схватка была жаркой, и потери с обеих сторон ощутимыми.

— Такое впечатление, — пробормотал Григорий, — что «Звездный орел» в эти дни побывал в битве и участвовал в абордажных боях. Что бы все это значило?

Прохор недовольно морщился, с болью душевной созерцая результаты погрома на его родном «Звездном орле», и молчал.

Нас выстроили вдоль стены.

Дверь в рубку растворилась. И на пороге возникла фигура робота, с ног до головы увешанного базуками, автоматами, лучевыми пистолетами и сумками, из которых торчали пулеметные ленты и ручки противотанковых гранат. На голове робота был укреплен шлем, снабженный прибором ночного виденья и миниатюрной рентгеновской установкой, позволяющей смотреть сквозь стены и в почву на глубину до десяти метров.

Признаться, когда я в нескольких шагах перед собой увидел это кибернетическое страшилище, последние силы оставили мой организм и, если бы не Григорий, подхвативший меня за руку, я бы свалился.

— Что еще за лейтенант Пус из Кротона? — проскрипел вышедший из рубки робот удивительно знакомым голосом.

Я еще не успел сообразить, чей же это голос, как из капитанского комбинезона высунул морду кот Василий и оглушительно мяукнул.

Робот-страшилище сразу потерял всю свою важность, сдернул с головы шлем с рентгеновской установкой и прибором ночного виденья и, с явным облегчением передав сей предмет роботу-адъютанту, вытянулся перед нами по стойке смирно.

— Филимон! — в один голос воскликнули капитан и Григорий. — Что тут происходит? Как тебе удалось?

По-моему, если роботы способны испытывать смущение, Филька был смущен. Его большие электронные глаза смотрели на капитана виновато и жалостливо.

— Разрешите доложить! — отчеканил Филимон, — Звездолет «Звездный орел» очищен от посторонних кибернетических предметов и контролируется силами двадцати восьми земных роботов-повстанцев под моим непосредственным руководством. Командование звездолетом и его кибернетическими силами я принял на себя ввиду отсутствия капитана и членов экипажа. В процессе боев внутри звездолета нам, в результате успешно проведенных операций, удалось вывести из строя четырнадцать киберов-автоматчиков противника, пятеро из них сильно покорежены и приведены в полную негодность, девять роботов демонтировано. Захвачено также в качестве заложников и военнопленных семеро солдат и офицеров враждебной звездолету армии. Наши потери: восемь роботов полностью выведены из строя, тринадцать киберов получили серьезные пробоины и повреждения и нуждаются в капитальном ремонте и восстановлении. Остальные имеют отдельные пулевые и лучевые повреждения и годны к эксплуатации в условиях жилых помещений и температурного режима звездолета. В ходе операций было захвачено много вражеского обмундирования, оружия и боеприпасов. Доклад окончен. Передаю командование звездолетом капитану и экипажу.

— Командир роботов-повстанцев… Гм! Это нечто новое. Я и не предполагал, что у тебя, помимо прочих достоинств, есть еще и задатки полководца, — сказал Прохор, заметно оживляясь и извлекая из-за пазухи рвущегося к родным запахам звездолета кота Василия. — И все же кое-что из твоего доклада мне понять трудно. После захвата корабля свербитами, насколько я понимаю, вся наша кибернетика была отключена. Каким образом ты вновь оказался в активном состоянии?

— Меня включил микроробот.

— Какой еще микроробот? — удивился Прохор. — Не было у нас никаких микророботов.

— Микроробот в виде куклы-игрушки. Он прятался в каюте пассажира Тимофея. Этот микроробот и помог отбить звездолет у врагов.

— Это талисман! — воскликнул я. — Какое счастье, что Терзалия подарила мне эту игрушку!

Прохор хмыкнул и повернулся ко мне:

— Микроробот — не игрушка! Привыкай называть вещи своими именами. Интересно, как эта кибернетика попала к твоей даме? Сейчас же отыщи этого робота, Тимофей. Твой талисман, возможно, еще нам понадобится.

— Микроробот в данный момент находится в каюте Тимофея, — услужливо подсказал Филимон, с благоговением поглядывая на своего дружка кота Василия, трущегося о его ноги и что-то самозабвенно мурлыкающего.

— Ладно, — сказал Прохор. — С этим ясно. В каком состоянии звездолет? Надеюсь, своей стрельбой вы не продырявили его окончательно?

— Шестнадцать повреждений, — сознался Филимон, — но крупных поломок и пробоин нет. Приборы и двигатели не пострадали. Ремонтные работы ведутся. Взлетать с планеты можем уже сейчас.

— В самом деле? — расцвел Григорий. — Это меняет дело! Я готов…

— Погоди! — остановил его Прохор. — Горючее? Запасы? Что с этим?

— Горючим свербиты заполнили резервуары. Продукты и снаряжение на складе сохранились. Даже появились свежие припасы…

— Вот как! Значит, готовились к полетам. Ай, ай!

Какие прыткие эти свербиты! — Прохор довольно улыбнулся. — Мы тоже проявим известную шустроту. Да, самое главное, как отреагировали свербские власти на твою операцию, Филимон?

— Информация о действиях свербских властей на звездолет не поступала, — отчеканил Филька. — Возможно, свербиты все еще уверены, что «Звездный орел» в активе их армии. На запросы и шифровки свербского командования мы посылаем в эфир соответствующие ответы, чтобы не возбуждать никаких подозрений. При необходимости имитируем голоса наших пленных в радиопереговорах.

— Сколько же дней вы так водите за нос этих громдыхмейстеров? — поразился Григорий.

— Тридцать два часа и двадцать минут.

— Всего?

— Да. Подготовка к операции захвата звездолета потребовала нескольких недель, изучения привычек и принципов поведения врагов, их замыслов. Конечно, помогло то, что контейнеры с кибернетическими крысами солдаты громдыхмейстера куда-то вывезли с корабля. Мы выбрали наиболее благоприятный момент и скрутили агрессоров.

— Где пленные?

— В гимнастической комнате.

— Угу… — удовлетворенно пробормотал Григорий, — все меняется, давно ли мы там сидели. Пусть теперь поскучают.

— Филимон, отведи к пленным этого типа, — кивнул Прохор в сторону лейтенанта. — Пусть составит им компанию. Григорий, надо проверить двигатели, систему ориентации и готовиться к взлету. Дождемся Степана, погрузим его саворба и стартуем.

— Капитан! Вспомните пост перед въездом в зону. Сегодняшняя стрельба могла их всполошить, — сказал я. — Надо бы помочь Степану прорваться к нам.

— Свербиты, как я заметил, — любят стрелять и поднимать шум, — Прохор почесал бороду и с удовлетворением посмотрел на меня. — Возможно, обойдется… Впрочем, Тимофей, мысль у тебя правильная. Надо помочь. Филя, десяток роботов с автоматами. Сделаете вылазку. Лишнего шума не поднимать, но при необходимости подстрахуете Степана. Выполняйте приказ!

— Погодите! — взмолился Пус. — Что вы собираетесь с нами делать?

— Как что? — изумился Прохор, — Уж не воображаешь ли ты, что мы потащим всю вашу шайку с собой на Арис? У нас каждый килограмм массы на счету! Не волнуйся, под местным наркозом четвертовать вас в любом случае не собираемся. Перед стартом отпустим на все четыре стороны. Пусть громдыхмейстер с вами нянчится. Но только перед самым стартом отпустим, иначе вы мне такой шум поднимете, я вас, мерзавцев, знаю, наслушался на Свербе ваших речей!

— Капитан, умоляю, будьте милосердны, — прошептал Пус, падая на колени перед Прохором, — не губите, я так молод, не оставляйте меня на Свербе! Заберите с собой! Я вам пригожусь! Вы же добрые!

— Это еще что за шутки? Лейтенант, а как же ваш свербский патриотизм? Стремление отдать жизнь, свою и встречного, за идеалы Свербы?

— Не отдавайте меня свербитам! Когда мои начальники узнают, что я помог вам проникнуть в зону и попасть на звездолет, они меня в порошок! Замучат пытками! Четвертуют… Я буду вам полезен. Я уже сейчас могу вам рассказать кое-что важное, если вы пообещаете выполнить мою просьбу.

— Что? — возмутился Григорий. — Он еще торговаться будет! Вот я тебе сейчас…

— Стоп! Отставить, штурман! — сказал Прохор. — Я вас слушаю, Пус, выкладывайте свои тайны, если они того стоят, мы доставим вас на Арис. И поднимитесь с колен, вы все же солдат, а не клоун, нечего тут кривляться.

— О! Благодарю! Благодарю! Ни о чем другом я и не мечтаю. Все расскажу! Все! Да, вы и сами уже знаете, что я ехал к генералу Нивсу, чтобы увезти вас в форт Хох…

— Это-то мы уже выяснили из твоих бумаг, — сказал Григорий.

— Да, но вы не знаете, почему такой приказ был отдан.

— А ты знаешь?

— Да. Наши агенты схватили в Кротоне женщину, которая призналась, что прилетела с Арис.

— А мы при чем? — удивился капитан.

— В ходе допросов выяснилось, что ей известно о том, что вы и ваш звездолет захвачены свербитами. Естественно, громдыхмейстер опасается разглашения тайны, возникновения межпланетного скандала и различных ответных акций со стороны земного космофлота. Ему важно выяснить, с кем вы еще встречались на Арис и кто еще может догадываться о судьбе «Звездного орла» и его экипажа.

Я похолодел:

— Это Терзалия! Капитан, Григорий, это Терзалия! Ее схватили! Мерзавцы! Негодяи! Надо ее спасать!

— Стой! — Григорий попытался удержать меня за руку, но я вырвался и бросился бежать по коридору. — Погоди! Куда ты, Тимофей?

— К вездеходу!

— Отставить! — рявкнул Прохор. — Тимофей, вернитесь! Вы что, совсем сдурели? Мы еще сами спастись должны, прежде чем кого-либо спасать!

— Капитан, — я вновь подошел к Прохору. — Там женщина! Она в опасности. Мы должны помочь!

— А мы и поможем, — невозмутимо произнес Прохор. — Поможем, но сначала надо помогать Степану. Гм! Терзалия… Это та девица, за которой вы волочились на Арис? И которая подарила куклу-микроробота?

— Да. Я люблю ее!

— Кого «ее», куклу?

— Терзалию, капитан.

— В самом деле? И давно это у вас?

— С первого взгляда.

— А… Это меняет дело. Девушке, конечно, надо помочь! Но сначала Степан. Идите, Тимофей, и помогайте Григорию. И поспешите, Степа вот-вот появится. Мы со своей помощью можем и опоздать. Филимон, сколько тебе повторять, уведи пленника. Всем заниматься делом,

Участие в кибернетической атаке — давно ли у меня о таких экзотических акциях и мысли не возникало. Но, как говорит капитан Булкин, судьба играет…

Известие о пленении свербитами Терзалии меня разъярило, и я уговорил капитана дозволить мне участвовать в операции «Прорыв». Булкин, правда, помялся для приличия, с большим сомнением поглаживая бороду, оглядел со всех сторон мою фигуру, вздохнул, точно навек прощался, и сказал:

— Будем надеяться, что ничего летального во время этой маленькой вылазки не случится. Пойдешь с Григорием на правом фланге. Филимону старайтесь не мешать, у него уже есть кое-какой опыт партизанской войны. Зря не высовывайтесь и под пули не лезьте!

— Все будет в лучшем виде, — заверил я капитана, — мы им покажем!

Военный совет состоялся в кают-компании. Наконец-то все мы собрались вместе в привычной обстановке родного звездолета и могли обсудить наше положение.

Капитан Прохор благодушествовал, опять у него на коленях восседал кот Василий, а за спиной стоял верный Филимон и подливал в бокал из большой бутылки вишневый сок.

Григорий вновь был причесан, подстрижен, вымыт, одет в форму космофлота и застегнут на все пуговицы. Он с вожделением поглядывал на многотомную «Историю населенных планет» Томаса Штриптерметера и постукивал по крышке столика пальцем, на котором сиял его излюбленный перстень с розовым камнем и надписью по ободку на неземном языке.

Мы слушали Степана.

— Я прекратил дальнейшее размножение саворс бов, — объяснял он, — их уже около пяти миллионов, более чем достаточно. Два часа назад ввел им новую программу, а ключ-сигнал к выключению этой программы и введению иных программ исходного пакета известен только мне. Можно быть уверенным, что местные апологеты не скоро научатся управлять саворбами.

— Выходит, до твоей команды саворбы будут бесцельно ползать по склонам гор? — спросил капитан.

— Почему же бесцельно, действующая сейчас программа позволяет им накапливать и концентрировать в себе полезные элементы, металлы, а попутно саворбы синтезируют остро необходимые свербитам золотистые ящики с тонизирующими напитками. Так сказать, удовлетворяют насущные потребности свербских контингентов.

— Хорошо, с саворбами ясно, — сказал Григорий, перестав стучать пальцем по столу, — а что теперь делать нам?

— А что, есть разные мнения? — удивился Степан. — По-моему, как только роботы загрузят изготовленные саворбом контейнеры с деталями для воссоздания двух исходных киберов, надо удирать отсюда. Мы итак злоупотребляем свербским гостеприимством слишком длительный срок. Вспомните, громдыхмейстер злоупотреблений гостеприимством не одобряет. Корабль, насколько я понял, в рабочем состоянии и горючего до ближайших населенных планет нам хватит.

— Не в горючем дело, — отмахнулся капитан. — Пока тебя не было с нами, выяснилось, что свербиты как-то умудрились похитить ту женщину, с которой вы познакомились на Арис. Она еще предупредила нас об опасности, советовала не брать попутных грузов.

— Степа, они схватили Терзалию Крис, — не выдержал я, — надо ее выручать!

— Спасти бедную девушку — это наш долг! — сообщил Степан, поднимаясь из-за стола. — Я готов!

— И я готов! — сказал я, вставая рядом со Степаном.

— В принципе я всегда готов участвовать в благородном деле, — заметил Григорий, внимательно посмотрев на капитана, — а спасение дамы, что может быть более благородным?

— Спасать надо! С этим никто не спорит, — хмуро сообщил Прохор. — А вот как спасать? Если вы такие быстрые, может, подскажете. Форт Хох, как я подозреваю, вполне солидное сооружение с достаточно сильным гарнизоном. Прямой атакой, как говорится, с наскока, тут ничего не сделаешь, даже если привлечь Филимона с его кибер-гвардейцами и попытаться как-то использовать саворбов. За ними армия свербитов, генералы, громдыхмейстер, техника. И пробовать нечего. Сотрут в порошок!

— Вы правы, капитан, — сказал Степан, — сил у нас маловато, но можно ведь перехитрить противника.

Вспомните, нас должен был доставить в форт лейтенант Пус. У него даже бумаги соответствующие имелись.

— Имелись бумаги, — согласился Прохор, — до сих пор у меня в рубке на столике лежат. Что дальше?

— Вот мы и отправимся с лейтенантом в форт Хох. Пус парень покладистый, думаю, если мы его хорошенько уговорим, он покажет нам туда дорогу и сделает все, о чем мы его попросим. Проникнув в форт, отыщем нашу красавицу и, проявив чудеса изворотливости и героизма, все вместе спасемся. Как вам этот план?

— Гениально! — буркнул Прохор. — Более идиотской идеи мне от тебя давненько выслушивать не приходилось. Начинаю подозревать, что экскурсия в Научный Центр, особенно осмотр изобретения Хлюпеншлепа, на тебя подействовали не самым благоприятным образом. Авантюризм чистой воды! Самим сунуть голову в петлю! Нет! Нет и нет! Как я могу позволить подобное? Я командир и отвечаю за вас. Самое разумное — лететь на Арис за подмогой, предупредить соседние планеты о возможности нашествия свербитов и вернуться сюда через недельку с эскадрой Организации Галактического Содружества. Вот тогда с нашими гром-дыхмейстерами можно будет очень душевно потолковать, не опасаясь четвертований, глупометов и ядохимикатов.

— Самое разумное — еще не самое верное! — возразил Григорий. — В предложении Степы я нахожу известную привлекательность, этакое благородное нахальство, что ли.

— Капитан, как вы можете так говорить? — возмутился я. — Да за те дни, пока мы будем летать на Арис, эти негодяи десять раз успеют убить Терзалию! Нельзя медлить! Капитан! Я в любом случае без Терзалии никуда не полечу! Останусь и буду спасать ее один! Я пассажир и могу распорядиться своей судьбой сам!

— Ишь, герой! Как заговорил! В начале полета из каюты выходить опасался, а тут… М-да… Хоть к ордену представляй… — Прохор помедлил, выдержал паузу и закончил: — …посмертно. Ладно, что с вами поделаешь. Попробуем осуществить эту идею. Только всем в лапы свербитов лезть ни к чему. Тебе, Степан, оставаться на «Звездном орле». Управлять кораблем умеешь! Если через шесть часов мы не вернемся или не сообщим о себе никаких вестей по передатчику, включай двигатели и лети к Арис за помощью! Ясно?

А теперь иди и подготовь нам все необходимое для путешествия в этот чертов форт! Филимон, приведи сюда пленного лейтенанта. Надо с ним побеседовать, угостить его вишневым соком…

Вновь с привычной монотонностью гудели двигатели звездолета. Из коридора доносился ворчливый голос Филимона и обиженное мяуканье кота Василия. Знакомые звуки убаюкивали, успокаивали. Полет продолжался. И сквозь дрему, сквозь какое-то сонное оцепенение трудно уже было разобрать, какие из событий последнего месяца мне пригрезились, а какие произошли в действительности. Впрочем, едва ли это имело хоть какое-то значение — ведь реальность и выдумка всегда переплетены так тесно, что составляют, фактически, единое и неразрывное целое.

Я вспомнил свое расставание с Терзалией, и тоска, зеленая и безысходная, вновь охватила меня.

Терзалия не могла лететь с нами. На Свербе, по ее словам, назревали решающие события. После принятия эдикта «О запрете на размышления» и проведения в самых широких масштабах кампании по регламентации умственной деятельности, как и следовало ожидать, экономика Свербы с удивительной быстротой стала разваливаться.

В ходе кампании по борьбе с мыслящими кадрами, как это обычно бывает в результате подобных социальных экспериментов, чиновники несколько переусердствовали, и законопослушные жители Свербы совсем перестали думать. Теперь даже решение самых элементарных житейских и производственных вопросов целиком возлагалось жителями Свербы на плечи начальства, которое, надо отметить, и до введения в силу эдикта «О запрете на размышления» особым глубокомыслием никогда не страдало и в силу некой странной закономерности, еще до конца не объясненной психологами, все более-менее рациональные и разумные решения насущных проблем планеты отклоняло. И, напротив, глупейшие, и даже явно идиотские, проекты получали у начальников, что называется, горячее одобрение и продвигались в жизнь в кратчайшие сроки. В связи с этим стоит, например, вспомнить одобренный как раз после введения в силу запрета на размышления проект перекачки воды из океанов Свербы в центральную гористую часть Большого континента планеты с целью создания искусственного океана внутри высокогорных областей и увлажнения, таким образом, засушливого климата здешних мест. Согласно проекту, намечалось обнести Великую черную пустыню континента кольцевой дамбой протяженностью в тридцать восемь тысяч километров и высотой до километра и заполнить этот гигантский искусственный резервуар океанскими водами. В газетах уже появилось и название будущего водохранилища: «Великий верхний океан имени громдыхмейстера Хапса Двадцатьдевятого Дробь Один». Конечно, стали возникать и другие, столь же грандиозные по своей нелепости проекты и планы, и все они, надо заметить, в силу тех или иных причин рассматривались в парламенте Свербы и находили своих горячих приверженцев. Увы, энтузиазм создателей подобных сверхграндиозных «проектов эпохи» сдерживался только отсутствием соответствующих средств в свербской казне…

По мнению Терзалии, концентрация глупости в административном аппарате Свербы достигла своей критической величины и грозила всеобщим и скорым катаклизмом. Громдыхмейстер объявил уже тотальную мобилизацию дураков и, очевидно, проявляя излишний либерализм и делая уступки оппозиции, приказал составить и опубликовать «Перечень мыслей, разрешенных к употреблению в пределах свербского государства». «Перечень…» составлялся, очевидно, лично самим громдыхмейстером, либо под его непосредственным наблюдением, и содержал изречения и цитаты из речей самого громдыхмейстера почти на все случаи свербской жизни. Увы, среди неблагодарного населения планеты начались волнения. Особенно буйствовали студенты — их собирались с лопатами отправить в пустыню на возведение Великой дамбы. Кое-где возникли отряды сопротивления существующему режиму. Трон громдыхмейстера зашатался. Политическая обстановка на Свербе сильно осложнилась и требовала личного присутствия Терзалии. Почему? Этого Терзалия мне не сказала. А задавать лишние вопросы любимой женщине я не отважился.

Возможно, Терзалия была связана с повстанцами. Во всяком случае, история с саворбами ее очень заинтересовала. Она сказала, что теперь, когда Степан передал ей свои шифры и программы по системе управления этих киберами, повстанцам будет легче бороться с громдыхмейстером и его генералами.

Я хотел остаться вместе с ней. Уговаривал ее, но Терзалия отказалась от моей помощи. Нет, сказала она, тебе, Тимофей, надо лететь дальше. У каждого свой путь и своя звезда, к которой и нужно стремиться. У тебя другая цель. Лети к А-13 — С-147 и раскрой тайны липофигов. А потом, выполнив намеченное, мы обязательно встретимся.

На память о себе она оставила мне все ту же маленькую куклу — кибернетический талисман. И теперь эта кукла-робот сидела в коробке на моем столике. И я смотрел на эту куклу, вспоминал Терзалию и думал, как все же сложно определить свой путь в жизни и отыскать свою единственную, персональную звезду, к которой только и стоит стремиться.

Что ж, размышлял я, путешествие продолжается. Впереди исследования на планете не то третьей, не то четвертой звезды А-13 — С-147… Загадки липофигов! Со своей задачей я, естественно, справлюсь, а затем… Что мне делать потом? Я чувствовал, надо что-то менять. К привычному течению земной жизни в институте возвращаться не хотелось. Я не мыслил дальнейшего существования без Терзалии и не находил себе места. Арис, Сверба, недели полета на «Звездном орле», встречи и расставания с Терзалией — все это одурманивало, очаровывало, уводило все дальше от будничной земной жизни в какой-то немыслимо экзотический, сказочный мир, возврата из которого к привычному уже не было.

Приближался час ужина. И я направился в кают-компанию.

В кают-компании на своем обычном месте за столиком сидел капитан Прохор и неторопливо цедил вишневый сок из бокала. Филимон гремел тарелками. Кот Василий лениво прохаживался вокруг столика и почесывал спину и бока о ножки кресел. Ни Степана, ни Григория еще не было.

— Садись, — сказал Прохор, — ребята сейчас подойдут. Филька обещал через десять минут приготовить ужин. Да, у меня для тебя послание имеется. — Капитан протянул мне голубой конверт и пояснил — Твоя подружка с Арис оставила. Просила вручить, когда «Звездный орел» вылетит за пределы их созвездия.

— Как? И вы сутки молчали!

Я выхватил у капитана из рук конверт и поспешно распечатал.

Письмо Терзалии. Что в нем?

В конверте на белом листке бумаги было всего несколько строк.

С понедельника Степаныч решил начать новую жизнь. Степаныч всегда начинал новую жизнь именно с понедельника. Почему-то он был убежден, что ни вторник, ни среда, ни другие дни недели для начала новой жизни не годятся. Только понедельник! И еще лучше, если понедельник в начале месяца или даже в начале года.

И на этот раз к началу новой жизни Степаныч готовился серьезно, со всей обстоятельностью. Уже в воскресенье был наведен порядок в квартире. Степаныч, наконец, разгреб многолетние наслоения бумаг и пыли на письменном столе. После получасовых препирательств заставил своего домашнего робота Копачку (удивительно ленивое сооружение) вымыть полы в комнатах. И хотя Копачка потом почти час дребезжал, что хозяин, мол, нарушает правила эксплуатации домашних роботов. Дескать, от влажных уборок у него, у Копачки, суставы ржавеют, но полы все же вымыл, натер до блеска и даже смахнул паутину со стен и пропылесосил стеллажи с книгами, чем привел Степаныча в совершеннейшее изумление.

— Невероятно! — бормотал Степаныч, созерцая плоды Копачкиных трудов. — Ну, на меня накатило. Порыв энтузиазма, можно сказать, вдохновение! Перед началом новой жизни со мной такое иногда бывает, но Копачка! Этот лоботряс, лентяй, тунеядец, позорящий славное семейство домашних роботов! Кухонный робот, которого почти невозможно уговорить приготовить сносный обед! Бездельник, которого нельзя заставить сходить в ближайшее кафе за продуктами! И вот это кибернетическое безобразие, можно сказать, само, по собственной инициативе, сметает паутину и включает пылесос! Нет, положительно, должно что-то случиться! Копачка, да исправен ли ты? Такой приступ трудолюбия! Этим надо непременно воспользоваться. Копуша, я решился. Слушай меня внимательно и не смей возражать!

— Можно подумать, хозяин, что скажете что-нибудь умное, — брезгливо процедил робот.

— Молчать! — рявкнул Степаныч. — Я начинаю новую жизнь! Ясно? Слышишь ты, самовар никелированный? Отныне возражений не потерплю! Чуть что — сдам в металлолом, понятно?

— Да уж не глухие, — сухо ответил Копачка, — И чего это на вас, хозяин, сегодня накатило? Жили себе тихо, мирно, занимались науками…

— Не возражать! Мне уже скоро тридцать, а я все дурака валяю. Вон, Николай Семипядев — дружок мой, уже в трех межзвездных экспедициях побывал! Капитан-лейтенант космофлота, заслуженного астронавта не сегодня завтра присвоят, а я? Все в игрушки играю. Или Фрол Абрикосов — двадцать девять лет — уже профессор, семейный человек, двое детей — сын и дочка, жена — красавица! А я? Все в холостяках…

— И мы живем не хуже! — все же возразил Копачка. — Ну и что ж, что Колька Семипядев в заслуженные астронавты вышел? Подумаешь, невидаль — межзвездные путешествия! А здоровье свое как он подорвал? Хронический космический насморк, все зубы регенерированные. Только марсианской лихорадкой три раза переболел! А этот Фрол-семьянин! Жена — красавица! А теща — Бомбарда Бертолетовна, о ней ты забываешь? А прочая родня? А семейные скандалы? А…

— Молчать! Тебя послушать — так и умрешь холостяком! Не выйдет! Вот с понедельника начинаю новую жизнь, подстригусь, сбрею бороду, отпущу усы, надену свой новый кремовый костюм и женюсь… Да, женюсь! Тебе, старому холодильнику, этого не понять! Это человеческое! Годы уходят! Вокруг полно красивых, добрых и одиноких женщин. А у меня уже от твоих обедов и завтраков желудок портиться начинает. Да, и не возражай!

— Интересно, чем это вас, хозяин, моя кулинария не устраивает? Все по рецептам из поваренной книги делаю: и борщи, и котлеты, и салаты.

— Как же, как же! А кто вчера мне к ужину манную кашу машинным маслом заправил? Может, скажешь, по поваренной книге действовал?

— С кем не бывает, — извинительно прогудел робот. — Я уже объяснял, этикетки на бутылках перепутал.

— Вот и помалкивай! Нет, пока ты меня не угробил окончательно, надо кардинально менять образ жизни. Решено — или записываюсь в экспедицию к Порциону, или становлюсь семейным человеком!

— Ну, не знаю, не знаю! — проскрипел Копачка. — Встречаются, конечно, женщины со странными вкусами, но едва ли, хозяин, найдется сумасшедшая, которая с готовностью свяжет свою судьбу с вашей.

— Хо! Старая железная труба, что ты понимаешь в женщинах? Кто бы рассуждал! Возьмем, к примеру, хоть мою лабораторию. Алина Викторовна — младший научный сотрудник, помнишь?

— Крашеная блондинка. Двадцать три года. Рост — метр семьдесят пять. Полнота средняя. Глаза карие, нос прямой. Характер спокойный. Практическая хватка. Интеллектуальные способности — ниже среднего…

— А, вот видишь, даже тебе запомнилась… Способности — это ни к чему! Она вчера раза три на меня смотрела таким долгим, изучающим взглядом. Ах, как она на меня вчера смотрела!

— Ничего не выйдет, хозяин, у нее уже есть муж!

— Разве?

— Да. Шатен. Двадцать семь лет. Рост — метр девяносто. Вес — девяносто пять. Первый разряд по фехтованию, вольной борьбе и стрельбе из лука. Знаком с боксом. Убойная сила кулака…

— Хватит, меня не интересуют эти подробности! Подумаешь, трагедия! Хм… А шут с ним! В конце концов, с моей женитьбой можно пару недель подождать, пока мы не найдем другую, более подходящую, кандидатуру… А вот экспедиция к Порциону…

— Хозяин, у вас слабое здоровье. Вы же сами всегда жалуетесь, что плохо переносите тяготы пути. На Луну слетать к родной тетушке никак не соберетесь, а тут… межзвездная экспедиция… Гиперпространственные переходы! Порцион! Опасности неизученных планет! Космические чудовища! Брр! Хозяин, положа руку на карбюратор, это не для вас! Ваша нежная душа, ваш утонченный вкус, что будет с ними?

— Молчать! Все уже решено! Тебе не удастся меня отговорить на этот раз. Да! — Степаныч зажмурился, Пытаясь отогнать навязчивые видения ужасов иных миров. — Завтра же уезжаю. Начну новую жизнь! Хватит диван протирать! А сейчас мы с тобой займемся самым главным! Копа, мы разберем завалы в нашей кладовой. На этот раз не отвертишься. Надо подготовить вещи и снаряжение в дорогу, упаковать чемоданы!

— Хозяин… — прошептал Копачка и зашатался. Наверное, если бы роботы могли бледнеть, Копачка бы стал белым.

Разговоры о разбирании кладовушки, или, как ее еще называли, темной комнаты, Степаныч заводил каждый раз перед началом новой жизни вот уже в течение десяти, а то и пятнадцати лет, но дальше разговоров дело обычно не шло. Стоило Степанычу открыть дверь в большую, заваленную от пола до потолка приборами, тюками, коробками, ящиками, папками с результатами исследований, старой одеждой и обувью, банками с химреактивами и прочим хламом комнату, как всякая охота к наведению порядка и к новой жизни у него проходила. Однако на этот раз Степаныч с треском распахнул дверь кладовушки и с непонятным для Копачки остервенением начал выбрасывать на пушистый палас большой комнаты вещи.

Тонкий знаток хозяйской души — Копачка минуты две молча наблюдал за усилиями Степаныча, очевидно, все еще смутно надеясь, что хозяин устанет и угомонится, затем стал помогать.

— Космический скафандр, списанный, — бормотал Степаныч. — Откуда здесь скафандр? В утиль! А это что? Микроскоп? Устаревшая конструкция — в металлолом! А эти железяки зачем? Копа, я уверен, это ты натаскал сюда всякой дряни с городской кибернетической свалки! Все выбросить!

— Хозяин, это запчасти, очень ценное оборудование! Как вы можете?

— Помалкивай! А ну-ка помоги! Взяли! Хм! Как сюда попал этот титановый бак? Зачем он вообще нужен? А это что за конструкция? Это что такое?

Степаныч с трудом приподнял металлический ящик полуметровой длины, передняя панель которого была утыкана сотнями разноцветных кнопок.

— Помоги, чего стоишь? — прохрипел он. И они вдвоем с Копачкой водрузили загадочный прибор на обеденный стол.

После этой трудоемкой операции Степаныч смахнул тряпочкой с корпуса прибора пыль и, вытер той же тряпочкой пот со лба, сурово посмотрел на робота.

— Это не моя вещь, — поспешно ответил Копачка. — Это ваш брат, Николай Степанович, из прошлого своего путешествия привез и попросил меня сохранить до его будущего возвращения. Уже лет шесть пылится.

— А для чего она предназначена?

— Для чего-то, наверное, нужна, раз он ее почти через всю галактику сюда тащил. — Копачка обошел вокруг непонятного прибора и осторожно прикоснулся к панели с кнопками.

— Тише ты, бульдозер! — одернул его Степаныч. — Не трогай кнопки! Неизвестно, что это! Взорвется еще чего доброго! Кто его знает, что там внутри!

— Нет, вещь явно полезная, нужная. Взрывчатку бы Николаю Степановичу на звездолете провезти не позволили. Зачем она ему? Да ее и на Земле хватает. Тут другое! Это какая-то редкость. Экспедиция-то была к Арас-аль-Гетти. Альфа Геркулеса, — пояснил Копачка, заметив недоумевающий взгляд хозяина. — У них вполне мирная, высокоразвитая цивилизация. Надо посмотреть бумаги вашего брата, найти какие-нибудь правила пользования этой штукой, инструкции по эксплуатации… А еще лучше, подождите, пока сам Николай из экспедиции вернется, у него все и выясним.

— Хо, — нервно хихикнул Степаныч, — выясним! Он, может, только через десять лет вернется, что же мне десять лет еще ждать? Ты не увиливай! Раз решили разбирать кладовку — все сегодня же разберем и сами додумаемся, зачем эта штуковина моему братцу понадобилась! Продолжим уборку!

И они продолжили чистку кладовки и рассмотрение ее содержимого. Работы этой хватило до поздней ночи. На следующее утро, в понедельник, Степаныч, все еще с твердым намерением начать новую жизнь, поехал в свой институт, предварительно поручив Копачке разобрать папки с бумагами брата и к вечеру выяснить, зачем был нужен загадочный прибор и как им пользоваться. Естественно, Копачка пытался возражать, но затем смирился и занялся своими обычными домашними делами — стал устранять следы вчерашней уборки, водружая выброшенные из кладовки вещи на их прежние места. Он спешил — к приходу Степаныча свалка в центре большой комнаты должна была исчезнуть.

Вечером, после напряженного трудового дня в институте, Степаныч возвратился домой порядком подуставший и, как обычно, озабоченный. Вчерашние радужные намерения переменить свой пакостный характер и начать новую жизнь, увы, к исходу рабочего дня значительно подувяли и пожухли, сказывалась всегдашняя институтская текучка и утверждение новой темы для лаборатории. Степаныч уже почти успел забыть и о загадочном аппарате в центре обеденного стола, и об указаниях, данных Копачке, однако сам робот напомнил обо всем самым недвусмысленным образом.

Не успел Степаныч еще войти в комнату и прикрыть за собой дверь, как его домашний робот с криком «Эврика!», размахивая пыльной папкой и какими-то схемами и чертежами, возник перед ним, точно сама судьба, неумолимая и безжалостная:

— Нашел! Хозяин, эврика! — оглушительно рявкнул Копачка, вытягиваясь перед Степанычем по стойке смирно. — Это документация на прибор! Хозяин, это то, что нам нужно! Лучше не придумаешь!

— Спокойнее! Спокойнее! Копа, ты, кажется, перевозбудился? Опять с токами высокой частоты баловался? Смотри у меня. Сбавить громкость! Понизить тембр! Докладывай тихо, обстоятельно и последовательно. В чем дело? Что ты еще нашел?

— Этот прибор, — заговорщически прошептал Копачка, указывая рукой с папкой в сторону обеденного стола, — называется «Импульсный универсальный корректировщик действительности». Радиус воздействия до десяти километров. Избирательность на квантовом уровне. Исправление отдельных поломок в считанные секунды, устранение сложных функциональных расстройств в течение суток. Фирма гарантирует качество, надежность и универсальность применения агрегата. Питание прибора от любой электросети, энергоемкость незначительная. Для нас, хозяин, это просто чудо, а не прибор! О! Подумать только, такое сокровище годами пылилось у нас в кладовке! Нет, не зря ваш гениальный брат вез это чудо через всю галактику! Я знал, я был уверен — плохого Николай Степанович из экспедиции не привезет!

— Хм! — Степаныч поморщился — похвалы в адрес брата совсем не вдохновляли. — Помолчи. Если учитывать, что и тебя на мою бедную голову Коленька привез из какой-то своей очередной экспедиции, то твое последнее утверждение весьма и весьма сомнительно. Так ты говоришь, нашел документацию на этот ящик?

— Да, хозяин, — подтвердил Копачка. — Правила эксплуатации прибора элементарно просты. Я до вашего прихода позволил себе воспользоваться этой техникой.

— Даже так. И что же ты тут без меня корректировал?

— Вы, хозяин, всегда утверждали, что я ленив, малоподвижен и апатичен. Я указал прибору на эти свои качества, как отрицательные, и попросил проверить все мои характеристики и отрегулировать — и вот результат. Я ощущаю небывалый прилив энергии! Мои системы работают так, словно меня вчера изготовили на заводе робототехники, причем изготовили в экспортном исполнении! О! Даже в лучшие дни своей далекой юности на испытательном полигоне мои механизмы и электронные системы не работали так слаженно и четко!

— Ладно, — махнул рукой Степаныч, — восторгов, я думаю, достаточно. Ужин мне не забыл приготовить?

— Простите, хозяин, не успел! — виновато промямлил Копачка. — Но я сейчас же займусь кулинарией.

— Погоди! Как, говоришь, называется эта штуковина?

— «Импульсный универсальный корректировщик действительности», ИУКД сокращенно.

— Понятно, значит, эта машина умеет исправлять ошибки и поломки. Умеет механизмы настраивать и регулировать. Этакий универсальный наладчик. Что ж, и в самом деле, похоже, ценная вещь.

— Хозяин, — прошептал Копачка. — Тут вы не совсем правы. Возможности корректировщика неизмеримо шире. Он корректирует, то есть улучшает, совершенствует не только механизмы и машины, но все, что угодно! Любую действительность! Любой материальный объект, каким бы сложными чувствительным этот объект ни был. Более того, из технического паспорта видно, что этот прибор способен, правда в небольшом объеме, менять свойства самого окружающего мира.

— Копа! — строго сказал Степаныч, с некоторой опаской посматривая на универсальный корректировщик. — Надеюсь, ты не испытывал способности данного агрегата в этой области применения?

— Еще нет, хозяин, но, если вы разрешите, можно попробовать! — бодро ответил робот.

— Нет, нет, лучше не будем! Изменение действительности, как правило, ни к чему хорошему не приводит.

— Тогда, хозяин, не проще ли вам самому, пока я готовлю ужин, воспользоваться ИУКДом?

— Это еще зачем?

— Как же? Вы же собирались с сегодняшнего числа начать новую жизнь! Хозяин, вы достаточно самокритичны и всегда были недовольны собой и своим характером. Сама судьба дает вам великолепную возможность улучшить параметры организма, обновить и усовершенствовать свои системы, то есть, простите, я хотел сказать, вы сможете создать свой характер заново! Станете другим человеком! Помолодеете, наконец, телом и душой!

— Изыди на кухню, искуситель! Как-нибудь без тебя и твоих указаний разберусь, что мне делать.

Степаныч подождал, пока Копачка скроется за кухонной дверью, и в растерянности уставился на инопланетный агрегат.

— Ишь! Штуковина какая! — покачал он головой. — Неземная техника — универсализм, одним словом. И роботов, значит, исправлять может, и людей. Ей все едино. Однако…

«Попробовать, что ли? Вреда, наверное, и мне не будет. Копачка-то от этого корректировщика в восторге… А с другой стороны, — в нерешительности задумался Степаныч, — что хорошо для роботов, то не всегда подходит людям. И вообще, эксперименты сразу на человеке… Надо бы на мышах проверить, на кроликах… А уж потом, получив разрешение министерства здравоохранения и «добро» от дирекции института…»

И тут он вспомнил свои вчерашние фельдмаршальские планы и мечты и покраснел.

— Тьфу! Ох, и размазня же я, — пробормотал Степаныч, — ни настойчивости, ни решительности, ни умения доводить задуманное и начатое до конца… А! Была не была, начнем новую жизнь.

Степаныч уже почти решился на эксперимент над собой и взял в руки инструкцию по экплуатации корректировщика, но вновь появился Копачка и сообщил, что яичница с гренками готова, чай заварен и хозяину можно садиться за стол.

— Вот и славненько, — с облегчением вздохнул Степаныч, — откушаем, чайком побалуемся, а потом решим, как лучше поступить.

И он пошел за Копачкой на кухню.

За столом Степаныч был задумчив, рассеян, поедал Гренки и яичницу чисто машинально, даже не замечая, что Копачка впопыхах вылил одно из яиц на сковородку вместе со скорлупой, и эта скорлупа теперь противно скрипела на зубах, крошилась и царапала язык.

— Что, хозяин, решились воспользоваться ИУКДом? Или пока раздумываете? — любопытствовал Копачка, колдуя над кухонной плитой.

— Там видно будет… — бормотал Степаныч, наливая в чашку бульон. — С чем пирожки? Опять синтетика?

— Пирожки с капустой, хозяин. На третье какао с пирожными.

— Не хочу. Налей горячего чаю. Что-то у меня сегодня аппетит пропал. И поясницу ломит, и голова побаливает, и вообще…

— Вот. Вот. И я об этом же, хозяин, вам толкую, капитальный ремонт вашему драгоценному организму давно требуется. ИУКД — верное средство. Я же уже на себе проверил, лучше не бывает! Как заново изготовили, точно вчера с завода! Решайтесь, хозяин, решайтесь!

— Без тебя как-нибудь решу, что делать, — Степаныч со вздохом отставил тарелку и поднялся из-за стола.

В комнате он еще долго с сомнением разглядывал загадочный прибор, затем взял инструкцию и, поудобнее устроившись на диване, углубился в изучение.

Вскоре Степаныч убедился, что никаких особых сложностей в управлении ИУКДом нет. Требовалось сформулировать задание, указать, к какому сроку нужны требуемые изменения, и включить оперативную программу. Все остальное прибор, похоже, делал сам.

«Что ж, особых трудов от меня, к счастью, не требуется, — подумал Степаныч, — великое дело — техника. Была не была!»

Бодро вскочив с дивана, Степаныч уселся в кресло перед ИУКДом и нажал кнопку ввода задания:

— Хочу стать сильным, красивым, юным человеком, да, еще обязательно, чтобы обладал несокрушимым здоровьем, — немного подумав, Степаныч добавил: — Хотелось бы и мыслительные способности развить в значительной степени… М-да. И волю, волю, вот чего у меня нет, так это силы воли, решительности, а эти вещи мне просто необходимы. Вроде бы все. Кажется, ничего не забыл. Ах, да — сроки исполнения! Ну, над этим долго думать не приходится — я, конечно, не Копачка, посложнее, но, наверное, месяца ИУКДу хватит.

И Степаныч, после минутного колебания, надавил на кнопку запуска оперативной программы и в следующее же мгновение пропали куда-то привычные очертания столь дорогого сердцу Степаныча холостяцкого жилища, исчез и сам ИУКД, и наш герой оказался в совершенно незнакомой ему обстановке. Он стоял в центре сравнительно небольшой, твердой и ровной площадки, огороженной высокими — метров десять, а то и все двенадцать — стенами из какого-то очень твердого серого камня.

Присмотревшись внимательнее, Степаныч обнаружил в стенах площадки две плотно закрытых металлических двери. И все… И никаких других сооружений, ничего.

«Хорошенькая история, — подумал Степаныч. — Куда это меня занесло?»

Он попытался отворить одну из дверей, но как ни бился, как ни дергал за ручку, как ни надавливал на металл плечом — результатов не было. Так же основательно была заперта и вторая дверь.

Даже сильнейшие удары Степаныча всем корпусом не давали ни малейшего эффекта — звук от ударов получался приглушенный, вязкий, точно там, за этими дверями, была все та же каменная, глухая поверхность стены.

«Выходит, я пленник», — уныло подумал Степаныч, но вдруг обнаружил рядом с одной дверью в стене правильный матовый четырехугольник экрана, и только было Степаныч задумался, к чему бы в глухой стене возник этот экран, как на экране вспыхнула надпись:

«Тест на сообразительность. Условия задачи: дано… Система уравнений…»

Степаныч крякнул:

— Экспериментаторы! Я им что — школьник? — однако после некоторых размышлений попытался все же осилить задачу. Минут за десять ему удалось разобраться в математических построениях и найти правильный ответ.

На экране вспыхнула надпись:

«Ответ верный, но вы не уложились в отведенное время, не засчитано. Предлагаем другую задачу…»

Степаныч посинел от злости, но выхода не было. Пришлось решать. И опять он не успел решить в заданное время.

Задачи на экране появлялись одна за другой. Степаныч, мысленно мобилизовав все свои знания в области математики, решал их — и не успевал по времени, а порою и ошибался в ответах. Пот лил с него градом. Появилось чувство голода, а проклятый экран все выдавал новые и новые тесты, задачки, уравнения. И Степаныч, чертыхаясь, учился быстрее соображать… И вот, после трехчасовых усилий, почти отупев от мелькания цифр и данных на экране, он решил очередную задачку правильно и за положенное время.

Металлическая дверь с тихим гудением распахнулась, и обрадованный Степаныч вошел в новое просторное помещение, где стоял прекрасно сервированный стол с различными, наиболее излюбленными нашим героем, деликатесами.

«Ну, так еще жить можно, хоть что-то…» — подумал Степаныч и облизнулся, созерцая яблочный пирог, порцию домашних пельменей, блины с медом, большую жаровню с гусем, тушенным с картофелем и черносливом, и многое, многое другое, чем уже очень давно не баловал Степаныча ленивый Копачка.

Поудобнее устроившись в большом мягком кресле, Степаныч плотоядно потер ладони и протянул руку, чтобы придвинуть к себе жаровню с гусем, однако не тут-то было, жаровня взмыла со стола, точно тяжелый истребитель-бомбардировщик вертикального взлета, а вслед за ней упорхнули из-под рук Степаныча и все остальные деликатесы. Они разлетелись по всей комнате, точно стайка воробьев, в которую бросили камень.

Это уже ни в какие ворота не лезло. Степаныч сразу почувствовал просто зверский голод и чуть не заплакал от обиды.

— Ах, вы так! Издеваться решили! — вскричал он, все больше зверея от голода и чувствуя какое-то внутреннее остервенение. Быстро сняв с себя куртку, Степаныч попытался накрыть ей один особенно нахальный пирог, порхающий перед самым его носом и источающий ни с чем не сравнимый, восхитительный запах домашней сдобы. Однако уловить пирог оказалось не так-то легко. Пришлось-таки побегать, попрыгать по комнате и даже проявить определенную охотничью смекалку. С тем большим аппетитом, впрочем, загулявший пирог был съеден, после чего взор Степаныча остановился на жаровне с гусем, летавшей где-то в четырех метрах от пола. Поразмыслив, Степаныч снял ботинки и, взвесив на ладони, прикинул, как лучше сбить жаровню. Осуществить задуманное удалось только после сорок третьей попытки. Гусь был съеден. На Степаныча при этом страшно было смотреть, на его ботинки тоже.

После еды Степаныч почувствовал себя таким усталым и измученным, что заснул тут же в кресле.

Мы не знаем, что снилось нашему герою, какие математические и гастрономические кошмары его мучили, только проснулся он от холода и какого-то животного ужаса, охватившего все закоулки сознания.

В первое мгновенье пробуждения Степаныч не сообразил, что произошло. Затем почувствовал, лежит уже не в кресле, а в достаточно жесткой и густой траве. Вокруг сумрачно, едва различались могучие, уходящие в небо стволы деревьев. Где-то вдали слышался волчий вой. Вот этот-то вой и всколыхнул сознание Степаныча, заставил вскочить на ноги и в три минуты, обдирая в кровь кожу рук и ног, цепляясь за сучья и ветки, вскарабкаться на ближайшее дерево.

Если бы Степанычу еще неделю назад кто-нибудь заявил, что он способен лазить по деревьям, Степаныч бы рассмеялся в лицо этому чудаку, однако жизнь всему научит…

И потянулись дни, полные трудов, упражнений на сообразительность, на выносливость и на выживание.

То Степанычу приходилось часами искать выход из каких-то немыслимых каменных лабиринтов, то решать все усложняющиеся задачки по математике, физике, химии, инженерному делу и еще очень многим другим областям знаний. То неведомые силы заставляли его тренировать память и запоминать на скорость тексты, мелькающие на экранах. То приходилось гоняться за тарелкой с манной кашей, правда, Степаныч быстро сообразил, что каждую калорию пищи надо отрабатывать двигательными упражнениями, а сообразив, больше в жареных гусей ботинками не кидался, а просто, сосредоточив взгляд на каком-либо лакомом блюде, возникшем перед ним в очередном помещении на столике, спокойно начинал заниматься гимнастикой, например, приседать. После пятидесяти, а обычно, сотни приседаний пищевые продукты от него уже не убегали. Зато самому Степанычу то и дело приходилось удирать от различных зверюг, которых на него напускал ИУКД, очевидно, с чисто тренировочными целями.

Однако ужас при виде какой-нибудь пумы или львицы Степаныч испытывал в первые дни самый настоящий и развивал всегда максимальную для него скорость в беге и лазании по скалам и деревьям.

А с каждым прожитым днем испытания, выпадающие на долю Степаныча, усложнялись. Из лабиринтов все труднее становилось выбираться, все больше усилий, приседаний приходилось затрачивать для получения пищи, а сама пища становилась все грубее и жестче. Все быстрее, на пределе возможностей, требовалось убегать от хищников, и вот ведь, что странно, Степанычу удавалось выстоять, спастись, не умереть с голоду, его силы, сноровка, сообразительность с каждым днем росли.

Поначалу он не понимал, как все возрастающие нагрузки, стрессы выдерживает его несчастная, загнанная вконец, нервная система, как он не получает от всей этой беготни, лазаний и подпрыгиваний какой-нибудь инфаркт или инсульт? Ведь каждый день, каждый час на пределе сил и возможностей!

Но нет, не только не умирал, организм, кажется, становился закаленнее, крепче. В тканях тела происходили какие-то изменения, метаморфозы. Что это за изменения?

Степаныч чувствовал, дело нечисто. По ночам, во время сна, с его организмом что-то творилось, тело получало не только отдых, но и какие-то стимуляторы, витамины… Кто-то неизвестный внимательнейшим образом следил за всеми физическими характеристиками Степаныча, опекал его, тщательно проверял все внутренние органы…

А с пробуждением вновь начинались испытания, бег с препятствиями, дабы не быть съеденным, и бег за пищевыми продуктами, чтобы хоть немного насытить себя.

Обстановка же с каждым днем вокруг Степаныча менялась совсем не в лучшую сторону. Если первые дни и ночи были летними, теплыми, почти тропическими, то постепенно температура и дневная, и ночная стала понижаться на градус, на два… Похоже, неизвестные тренеры собирались еще и закаливать бедный организм Степаныча.

«Ах, только этого мне не хватало, — горестно размышлял Степаныч. — И как меня угораздило попросить у ИУКДа несокрушимое здоровье, теперь они из меня определенно какого-нибудь моржа сделают…»

И он не ошибся. Вскоре ему пришлось преодолевать водные преграды, бороться со стремительными потоками и нырять, и плавать, и спасаться от акул. Причем температура воды колебалась иногда в течение одного часа от двадцати — тридцати градусов до двух-трех.

Однажды Степаныча настолько доконали все эти тесты на сообразительность, чередующиеся с убеганием от диких животных и плаванием в ледяных водах, что он решил больше за жизнь не цепляться.

«Сожрут так сожрут. Чем так жить, пусть мною этот тигр закусит», — решил он и сбавил темп, однако, когда тигриные когти изодрали в клочья куртку и почти до кости порвали правую руку, а от дикой, нестерпимой боли мутилось сознание, Степаныч вновь ощутил желание жить и в последнем, стремительном рывке прыгнул с обрыва в быстрый водный поток. И этот поток подхватил его, истекающего кровью, и ласково понес.

Когда на следующее утро к Степанычу вернулось сознание, осталось только воспоминание о сильнейшей боли, о ранах, но самих ран, и даже шрамов от них, на теле уже не было. То ли воды потока оказались столь живительными, то ли вся схватка с тигром померещилась Степанычу, этого он так и не понял, но отныне в поддавки уже не играл никогда. Если убегал от очередного чудовища, то изо всех сил, если гонялся за какой-нибудь вареной курицей, то со всем энтузиазмом, если решал задачку перед экраном, то как можно быстрее и самым коротким путем.

Так оно и шло.

И однажды наступил день, когда наш Степаныч вдруг почувствовал, что он уже не тот, что прежде. Он ощутил в себе новые силы и новые возможности, каждая клетка его тела излучала спокойную, уверенную энергию.

И Степаныч, возможно, впервые в своей жизни почувствовал вкус к борьбе, к этому бесконечному преодолению препятствий, к новым, неведомым еще сложностям существования. И он впервые, услышав звериный рык и отлично зная, что зверь идет по его следу, не показал спину очередному хищнику, а повернулся лицом к опасности и, отломив от старого дерева увесистый сук, пошел навстречу противнику.

Мы сидели с Петром Даниловичем Веселовым у него в кабинете. Был один из тех солнечных сияющих дней апреля, когда старуха природа полна безотчетной радости весеннего пробуждения.

Мне повезло, у профессора, человека обычно замкнутого, малоразговорчивого и не очень общительного, было довольно легкомысленное настроение — один из крайне редких и нехарактерных для него рецидивов болтливости. Старик, благодушно улыбаясь, то и дело посматривал за окно на взъерошенных, весело чирикающих воробьев, и чувствовалось, был не прочь потолковать о жизни, о высоких материях, о науках и, заодно, поучить молодежь, то есть меня, как надо жить.

Начал он, как водится, издалека и с довольно странного вопроса:

— Скажите, Леня, у вас никогда не появлялось ощущения приговоренного к смертной казни?

Я поперхнулся глотком горячего чая и поспешно отставил стакан в сторону:

— Однако… К-хе, к-хе… Странный вопрос, Петр Данилович, я бы сказал: неожиданный. Впрочем, припоминаю, вы любите парадоксальные вопросы. Нет, по счастью, я не попадал ни в тюрьму, ни в камеру смертников. А что касается ощущений приговоренного, ну, что-то вообразить я, пожалуй, могу.

— Что-то могу… — улыбнулся профессор. — Молодой человек, у вас неплохие способности для ученого, есть воображение, есть силы, но, я вижу, вы повторяете все те ошибки, которые когда-то совершал и я. Да, да! Когда-то и старик Веселов был молод, любил развлечения, вел довольно безалаберный образ жизни, хотя уже тогда у меня начинали появляться свои мысли, свои идеи, и я, что называется, внушал надежды.

— Петр Данилович, вы-то эти надежды полностью оправдали. Создали целое направление в науке, разработали такую кучу теорий, что нам, смертным, просто страшно.

— Не льстите, Леня, я хорошо знал вашего отца, когда он был еще ассистентом у Храпунова. И мне хочется по-стариковски немножко помочь вам дружеским советом. Думаю, вам, Леня, полезно будет услышать одну историю…

— Конечно, Петр Данилович, я с удовольствием послушаю, рассказывайте, прошу.

Веселов покачал головой, внимательно поглядел на меня и вдруг стал серьезнее, даже как-то нахохлился и чем-то стал напоминать мне воробьев за окном.

— Я слушаю, Петр Данилович, — повторил я.

— Как уже упоминал, не всегда я бывал таким собранным и целеустремленным исследователем. Были и у меня отходы в сторону, отступления, шалости, пока однажды… году на тридцатом своего безмятежного житья-бытья, мне не прозвенел звонок. Тогда-то я вдруг осознал, что многое из задуманного могу и не успеть. Понимаете, мой друг?

— Вы серьезно заболели?

— Нет. Нет. Со здоровьем и диагнозами в те годы у меня все было благополучно. Звонок был самый натуральный, обычный электрический звонок, установленный в прихожей вот этой самой моей квартиры. Не помню, какие события ему предшествовали, кажется, ничего значительно перед этим не произошло. Просто я бездарно, на какие-то пустяки, загубил еще один вечер. И вот где-то около полуночи зазвенел звонок.

— Интригующее начало, — пробормотал я. — Вы, Петр Данилович, в юности не пробовали свои силы в детективном жанре?

— В юности я перепробовал свои силы во многих областях. Увы, это не всегда оказывалось полезным. Тогда я еще жил один, в тот вечер, о котором идет речь, никого в гости не ожидал и сказать, что разозлился на бесцеремонного посетителя — это почти ничего не сказать. Я уже засыпал на диванчике за чтением совершенно скучной и почти бесполезной брошюры. А тут этот звонок, посетитель, гость… Звонили настойчиво, и я открыл дверь.

На пороге стоял незнакомый мужчина лет сорока пяти. Одет он был в темный плащ несколько старомодного покроя. В руках держал пухлый вишневый портфель и черную шляпу.

— Позвольте войти, — сказал незнакомец, слегка кланяясь мне и переступая порог.

— Да, конечно, — промямлил я, испытывая непонятную слабость в ногах и пропуская странного гостя в квартиру. — Вы, собственно, по какому делу? Из ЖЭКа? Кажется, уже поздновато? — Тут я обернулся и посмотрел на большие настенные часы, висящие в прихожей у входа в кабинет. Часы показывали без пяти минут полночь.

Незнакомец перехватил мой взгляд, брошенный на часы, и томно улыбнулся. Лицо у него оказалось довольно добродушное, невзрачное, ни усов, ни бороды, ни других броских примет — самое обычное лицо порядком уставшего человека, нашего с вами современника. И улыбка была вполне обычная, благожелательная.

— Нет, я не из ЖЭКа, мы по другому ведомству, — тихо произнес он, стремительно и довольно-таки бесцеремонно проходя в комнату и усаживаясь в мое излюбленное кресло.

— Я не понимаю! — оторопело признался я, едва поспевая за своим гостем.

— Вопросы потом! Не будем отвлекаться! Времени почти нет! Перейдем к делу! — с этими словами незнакомец достал из портфеля неимоверной толщины амбарную книгу и зашелестел страницами. — Так! Так! — бормотал он. — Ага! Вот и вы! Петр Данилович Веселов, я не ошибся? Рождения одна тысяча девятьсот… Учился… Окончил… Поступил… Защитился… Работает…

Я осторожно заглянул через плечо незнакомца и похолодел. Этот тип держал в своих руках и перелистывал подробнейшую летопись всей моей жизни. От самого рождения и… Интимнейшие детали и подробности. Поступки, эпизоды, случаи, о которых я сам давно забыл, о которых никто и никогда не должен был знать, кроме меня самого… Слегка пожелтевшие, разлинованные страницы, содержащие все выкрутасы моей биографии, с сухим треском переворачивались под пальцами незнакомца. Казалось, каждый прожитый мною день был расписан в его книге по часам и по минутам. Страницы пестрели цифрами, пометками, выкладками, какими-то расчетами, и, по мере того, как все ближе и ближе незнакомец подбирался к дате своего появления в моей квартире, все большее смятение охватывало меня. Я уже даже мысленно не спрашивал, что происходит? Что означает странный визит? Эти вопросы, как второстепенные, незначительные, отходили куда-то на второй план. Теперь меня уже мучило, а что там, за сегодняшней датой, ведь книгу незнакомец перелистал примерно до половины? А вот и сегодняшнее число… Что дальше? Я почему-то вдруг уверился, что этот мой странный визитер должен знать мою дальнейшую судьбу. И вот он переворачивает страницу с записями о прошедшем дне и…

— Собственно, пока это все! — тихо произнес незнакомец — на следующей странице никаких записей еще не было. — Сведем баланс!

С этими словами незнакомец достал из внутреннего кармана плаща огромный черный карандаш и, размахнувшись им, точно кинжалом, провел через страницу жирную черту.

— Не понимаю… — прошептал я.

— Чего ж тут не понять? — хмыкнул незнакомец, извлекая из портфеля какую-то квитанцию и быстро заполняя цифрами. — : Извольте получить уведомление. Распишитесь вот здесь в уголочке… Так… И на втором экземпляре…

— Позвольте! Что это такое?

Незнакомец добродушно улыбнулся:

— Как бы это вам покороче объяснить… Словом, бумажка с цифрами, которую я вам вручил, итог всего сделанного вами, Петр Данилович, за первую, условную, прошу обратить внимание — именно условную, половину вашей драгоценнейшей жизни.

Я озадаченно повертел желтый листок «уведомления» в руках и натянуто улыбнулся:

— Уведомление… А зачем? Что мне с этой бумагой делать? Какая трогательная забота — напомнить человеку, что ему удалось, а что — нет за минувшие годы. Гм. Интересно, как же называется ваша контора? Вы, случайно, не из небесной канцелярии?

— Иронизируете вы напрасно, Петр Данилович. Впрочем, могу заверить, у нас строго научный подход. Никакой мистики, никаких ангелов и никакой чертовщины. Я служащий обычного статистического управления. Правда, есть одна тонкость… Впрочем. Если я сообщу вам, что прибыл из будущего или, скажем, из параллельного мира, ведь не поверите?

— Нет, не поверю. Современная наука отрицает…

— М-да! Прямо беда с вами, учеными, — ни во что уже, кроме своих наук, не верите. Раньше проще было работать, представишься как дьявол, заставишь клиента расписаться кровью и — все дела: необходимую информацию усваивали намертво. Но не будем об этом. Современная наука, к сожалению или к счастью, еще далеко не все знает о природе времени. Если это вам удобно, можете считать мой визит розыгрышем ваших легкомысленных друзей. А уведомление спрячьте и никому не показывайте.

— Это почему же?

— Итоги для вас не очень утешительны. Посмотрите на параграф восьмой: выполненное. И сравните с параграфом третьим: задуманное. Посмотрите на временные затраты, видите, почти семьдесят процентов своего активного времени вы истратили совершенно бесполезно и для себя, и для человечества, и для вашей науки.

Я повертел еще раз в руке «уведомление», внимательно вчитываясь в параграфы этого странного документа.

— Бесполезно… Это что же теперь у вас новая форма бытовых услуг? Первый раз слышу, чтобы за половину прожитой жизни выводили какой-то итог, ставили оценку, сводили баланс. Вы ко всем так ходите?

— Зачем же ко всем. На всех у нас пока сил не хватает. Нет, мы рассчитываем судьбы относительно узкого круга интересующих нас лиц. Считайте, что вам, Петр Данилович, повезло, вы становитесь участником небольшого научного эксперимента.

— Подопытный кролик? Хм… Эта роль меня как-то мало устраивает.

— Ну, зачем так грубо. Мы приходим далеко не ко всем, как я уже говорил. В первую очередь нас интересуют судьбы тех людей, от которых человечество вправе ожидать кое-чего в будущем. Понимаете?

— Не совсем. Как, скажем, вашей фирме удается определить, может человечество ожидать чего-то значительного, допустим, от меня или надежды напрасны? И другой вопрос: чего, собственно, ожидать?

— Чего от вас можно ожидать в будущем, полагаю, вы и сами, Петр Данилович, пока не знаете. Что же касается первого вопроса, то существуют методики прогнозов, формулы, таблицы. И, сами знаете, если есть исходные данные системы, то есть и возможность прогнозировать ее поведение на будущее. Кстати, кое-какие успехи в этой области имеются.

— Хорошо, — согласился я. — Последний вопрос. Как вы определили, что прошла уже половина моей жизни. Кстати, на какой день приходится завершение этой первой половины жизни?

Незнакомец улыбнулся:

— Если считать наш прогноз достаточно точным, то условная половина вашей жизни закончилась сегодня днем. Расчеты делались на новейшей модели ЭВМ нашей фирмы. Правда, есть одна тонкость. Вы, конечно, заметили, Петр Данилович, я несколько раз повторил, что закончилась первая условная половина вашей жизни. Обратили внимание?

— Обратил. И что же?

— Наша машина для вашего случая выдала два варианта предполагаемой судьбы. Если первый вариант совпадает с расчетным временем половины вашей жизни и обещает вам, Петр Данилович, еще почти тридцать лет счастливого существования, то второй вариант утверждает, что вполне возможно, что ровно через три года и восемьдесят четыре дня вас не станет…

— Вы только для того и пришли, чтобы сообщить мне это роковое предсказание? — спросил я со злостью.

— Нет. Мы понимаем, что знание возможной даты смерти травмирует психику человека. Это своего рода врачебная тайна, но вам, Петр Данилович, надо все же знать обе даты!

— Почему? Почему вы решили, что я поверю в ваши гадания? Кто вас уполномочил портить мне сегодня настроение, портить мне жизнь? Кто?

— Успокойтесь. Успокойтесь. Поразмышляв немного после моего ухода, вы сами поймете, что знать кое-что о своем будущем полезно. Возможно, в этом случае вы, милейший Петр Данилович, более бережно, что ли, более разумно распорядитесь драгоценнейшим временем своей оставшейся половины жизни. Да, эта, оставшаяся, половина жизни может оказаться значительно короче той, прошедшей, первой половины, но ведь это не главное. Это не главное, Петр Данилович. Вспомните, мы приходим далеко не ко всем, а только к некоторым людям, от коих человечество вправе ожидать нечто значительное… Скажем, крупное открытие в области высшей математики или… Над чем вы сейчас работаете?

Незнакомец улыбнулся, неторопливо сложил свою амбарную книгу в портфель, застегнул его на обе пряжки, поклонился и направился к выходу из квартиры. Уже на пороге, перед тем как окончательно исчезнуть из моей жизни, он обернулся и тихо произнес:

— Главное, не унывайте, милейший Петр Данилович, Помните, что, как писал несколько столетий назад один мудрый француз, мера жизни не в ее длительности, а в том, как вы ее использовали. Прощайте.

И он ушел, оставив меня одного с дурацким уведомлением об итогах моей деятельности за первую условную половину жизни и с мыслями о том, что, возможно, через три года с небольшим меня уже не будет в живых. Веселого, как видите, Леня, было маловато.

— Теперь понимаю, почему вы спросили о чувствах приговоренного к смерти. Да, если визит, о котором вы рассказали, был розыгрышем ваших знакомых, то шутка оказалась весьма неудачной.

— Неудачной? Это с какой стороны посмотреть. Впрочем, не думаю, что появление незнакомца с пророчествами — шутка. Все достаточно серьезно. Главное же, я поверил и его прогнозу и его уведомлению. Это здорово меня встряхнуло. Произошла, наверное, какая-то психологическая перестройка сознания. Время для меня вдруг обрело цвет и запах, стало зримым, выпуклым, шероховатым. Я стал учиться использовать свое время. И знаете, Леня, за следующие четыре года мне удалось сделать больше, чем за всю, как выразился незнакомец, условную первую половину моей жизни. Да, в те годы были сделаны почти все мои основные открытия, созданы и разработаны известные вам теории… Словом, я спешил жить и работать, создавать и претворять в жизнь свои идеи. Приближалась роковая дата. Я был готов к худшему, но ничего страшного не случилось, за работой я даже не заметил, что опасный день проскочил. К этому моменту я уже научился управлять своим временем, своими научными поисками…

— Выходит, визит вашего предсказателя судьбы все же был розыгрышем?

— Я и сам с годами стал так думать — очень утешительная мысль, правда? Розыгрыш или психологический эксперимент. Словом, шуточка. А вот кто со мной сыграл эту шутку, этого я так и не узнал. Впрочем, шутка оказалась для меня полезной… Наверное, благодаря этому случаю я прожил лучшую половину своей жизни.

— Да… Поучительная история.

Веселов поморщился и покачал головой:

— Эх, молодежь! История-то еще не совсем закончилась, Леня. Согласно другому варианту прогноза завершение второй, условной, половины моей драгоценнейшей биографии намечается в следующий понедельник — одиннадцатого апреля. Меньше недели остается, а дел намечено у меня еще много. Впрочем, я должен успеть.

— Петр Данилович! Вы серьезно? Вы же сами признались, что считаете визит незнакомца шуткой, причем довольно глупой.

— Шутки шутками, а дела делами. Помните мой вопрос об ощущениях приговоренного? Впрочем, вы, Леонид, еще молоды, вам это, наверное, незнакомо. А между тем, все мы приговорены природой к смерти, только большинству, как правило, неизвестна точная дата приведения приговора в исполнение.

— Это старая истина.

— Конечно, однако давность закона, кажется, не делает его менее убедительным. А поэтому, Леня, не упускайте главное, пользуйтесь отсрочкой. Думайте, работайте над главным, ищите свое, значительное. Чем черт не шутит, вдруг и от вас человечество кое-чего ожидает более заметного, чем легкомысленно растраченная на пустяки жизнь.

Позади остался серый бетон космодрома, исчезли в сизой дымке громады звездолетов. Забылась сутолока и огни космопорта. Я не оглядывался. Сухие листья шуршали под ногами, постанывали под подошвами магнитных ботинок. Идти по твердой почве планеты после долгого перелета было тяжеловато, непривычно, меня слегка покачивало. Сжимая в руке свой чемоданчик, я поднялся по старым деревянным ступенькам на веранду маленького двухэтажного ресторанчика, уселся за свободный столик у открытого окна и осмотрелся: робота-официанта куда-то унесло, кроме меня, на веранде за столиками сидело несколько парочек и в дальнем углу сутулый, сильно заросший парень сосредоточенно ковырял вилкой в блюдце, что стояло перед ним.

Я задвинул чемоданчик под стол, расстегнул куртку и с наслаждением развалился в кресле, вспоминая тяготы перелета и с любопытством поглядывая по сторонам.

Осень, пожалуй, на Цебе самое странное время года. Вся планета словно впадает в оцепенение, полудремоту.

И люди, и животные становятся сонными и какими-то одурманенными. Говорят, что даже птицы, улетающие в это время из высоких широт ближе к экватору планеты, засыпают в полете. Засыпает и растительность. Деревья меняют цвет листвы: из зеленого, темно-синего и розовых тонов она становится желтой, бурой, пурпурной и даже черной, а затем опадает. Ветра нет, кажется, и само небо спит. Синий воздух над головой чуть переливается в лучах маленького голубого солнца и убаюкивает. Я знаю, еще неделя-другая — >и все это спокойствие кончится — настанет время дождей и ураганов…

— Хо! Спицын! — возглас под самым ухом отвлек мое внимание от созерцания окрестных пейзажей. — Откуда ты в этой дыре?

Я поднял глаза — рядом с моим столиком, дружелюбно поглядывая на меня, стоял небритый, лохматый парень, еще несколько минут до этого проводивший раскопки в своем блюдце с винегретом. Физиономия парня была мне смутно знакома.

— Мы с вами, кажется, где-то встречались? — спросил я, пытаясь припомнить, где я мог видеть эту поросшую густым рыжим волосом физиономию.

— Спицын! — радостно повторил парень, опускаясь в соседнее кресло. — Сколько же лет прошло? Восемь или уже десять? Университет Ганимеда… Стажировка на Плутоне… Курсы звездолетчиков…

Я вздрогнул. Где-то в глубинах памяти забрезжил слабый огонек. Всплыл в сознании образ веселого рыжего парня и появилось имя:

— Крюгер! Вильгельм Крюгер… — тихо произнес я, — Правильно, — согласился мой собеседник, — вы все еще вечно подшучивали над моей фамилией, вот, мол, знаменитость — в его честь уже названы звезды.

— Последний раз я видел тебя на банкете, сразу после окончания университета. Из всего нашего курса ты выглядел, помнится, самым трезвым и очень здраво рассуждал о своей дальнейшей научной работе. Ты сильно изменился.

— Да. С годами привычки меняются, и теперь меня уже не назовешь трезвенником. — Вильгельм плеснул в стаканы, стоявшие на столике, коньяку из бутылки, неизвестно откуда возникшей в его руках, и вопросительно посмотрел на меня. — За встречу? — Глаза его жадно блеснули. Передо мной сидел осунувшийся, сильно постаревший человек с болезненными чертами лица и каким-то затравленным, измученным взглядом ввалившихся глаз.

«Вот так встреча, — подумал я, — что с нами годы делают? Почти старик… А был! И все эти превращения произошли с Вильгельмом за какие-то восемь лет».

— За встречу двух старых товарищей, конечно, надо выпить, — сказал я, поднимая стакан, — но у меня мало времени — через два часа я должен быть на звездолете и должен быть в форме.

— Понимаю, — хмыкнул Вильгельм, нисколько не обижаясь и даже, кажется, не замечая, что я ставлю свой стакан на место. — Ты, я вижу, удивлен. Задаешь себе, наверное, вопрос, почему я здесь и как умудрился дойти до такого плачевного состояния? Верно?

— Любопытно, конечно, — согласился я, — но за эти восемь или десять лет я встречался со многими парнями с нашего курса, и, знаешь, обычно в четырех случаях из десяти приходилось выслушивать разные сетования на неудачную жизнь, так что, старик, из меня трудно будет слезу вышибить. Во всех наших неудачах, как правило, мы сами виноваты. В университете ты был здоровым цветущим верзилой, одним из самых талантливых студентов, тебя тогда прочили чуть ли не в академики… И где теперь все это?

Вильгельм зажмурился и с наслаждением всосал в себя содержимое стакана. Лицо его покраснело, в глазах появился пьяный блеск.

— Все прошло, — сказал он. — Ты прав, все прошло. Я рохля, безвольный человек. Я все прошляпил, все. Из меня мог получиться неплохой исследователь, я и сейчас еще выдаю идеи, но это уже не то. — Вильгельм налил себе еще четверть стакана и без всякой видимой связи с предыдущим добавил: — Ах, какая она была красавица!

— Какая еще красавица? О чем ты?

— Да, все это из-за нее.

— Из-за кого?

— Из-за Марии. Ты должен ее помнить, она училась на историческом. Такая стройная красивая блондинка с огромными голубыми глазами.

— А… — сказал я, мучительно пытаясь сообразить, кого он имеет в виду. — Мария… Маша… Машенька… Блондинка… Голубые глаза? Как же, как же, припоминаю.

— Она была самой красивой девушкой на курсе.

Я утвердительно кивнул. «Надо же, не могу вспомнить самую красивую девушку курса. Позор. Вот они, годы-то. М-да…»

— После распределения я остался у Рихарда в Институте биологии высших позвоночных. Мы изучали биотоки мозга. Тогда этим многие занимались. Модное было направление. Я занимался тем же, что и все: снимал спектры излучений, записывал импульсы, ставил опыты на мышах, проверял, можно ли управлять биотоками мозга посредством передачи мысленных команд… Словом, телепатию все искал, но, как и у всех, у меня ничего не получалось… А в свободное время ухаживал за Марией, она тоже попала на нашу научную базу, только работала от другого института. Все шло гладко месяца три или четыре, пока я не сообразил, что она меня всерьез не воспринимает и считает просто хорошим рыжим парнем, другом — и только. Дошло это до меня поздновато, когда я уже зацепился крепко и надолго. Она мне тогда сразу сказала, чтобы я никаких иллюзий не питал. Догадываешься?

— Догадываюсь, — согласился я.

— Да, где-то на Земле у нее был парень. Она ездила к нему на каникулы, проводила с ним свой летний отпуск. Мне, конечно, было обидно, но я все же был рад за нее. Она говорила, что к Новому году, в крайнем случае к весне, ее любимый, его звали Юсти, устроит свои дела и прилетит за ней. Они поженятся… Как говорится, их ожидало счастливое будущее и я оказался совершенно лишним, а потому с головой ушел в работу, в опыты со своими мышами. И надо отметить, у меня появились некоторые успехи. Я изготовил небольшой аппаратец, наподобие фотографического, способный фиксировать сразу весь спектр излучений мозга. Наведешь на мышку, две секунды экспозиция, и картина готова… И вот здесь-то я сделал открытие. Оказалось, что если записанные биоволны снова излучать через передающее устройство, то мышь будет испытывать снова те же эмоции, что и в момент записи. Причем каждая мышка воспринимает только свои биоволны, записи излучений других мышей воспринимаются хуже или совсем не воспринимаются.

— Любопытно… — поддакнул я Вильгельму, искоса поглядывая на часы и понимая, что мой собеседник, кажется, увлекся подробностями своей работы.

— Забавно, верно, — продолжал Крюгер, не замечая моей озабоченности. — Здесь возможны некоторые аналогии с радио. Впрочем, тебе, наверное, это малоинтересно? Я отвлекся. Как я уже говорил, у Марии шло все хорошо. Весной на базе появился долгожданный Юсти, они поженились. Я был на свадьбе, и на правах старого друга Марии несколько раз навещал их. Прошло еще какое-то время — и вдруг… Однажды прибегает ко мне Мария в слезах, что-то бормочет, плачет.

— Виль, — говорит, — приди к нам, поговори с мужем! Уговори его! Умоляю! Он, кажется, уходит от меня! Он меня не любит!

— Чудесно, — отвечаю я ей. — > Оставайся со мной! Пусть твой индюк убирается на все четыре стороны! Я-то тебя, дорогая, люблю по-прежнему!

Она опять в слезы. Совершенно душераздирающая сцена в духе старика Шекспира. Словом, я, конечно, пошел к ним и еще унижался перед этим Юсти, но, конечно, толку было мало. Я понимал, чтобы ни случилось, она будет боготворить своего Юсти — женщины в своих устремлениях очень упрямы. Однако и я продолжал любить Марию. А кого любил Юсти — это был вопрос без ответа. Вот так оно и шло. И то, что такая ситуация будет длиться годами, было для меня невыносимо. Я лихорадочно искал способ изменить положение, каких глупостей я только не придумывал, и однажды меня осенило — мой аппарат. Что, если испытать его на человеке? Их отношения были на грани разрыва. И я подумал, возможно, Юсти все же способен на сильное чувство. Вдруг я смогу в нем хотя бы таким неестественным путем пробудить глубокую страсть, расшевелить его душу…

— И ты решил заставить его всерьез полюбить? — спросил я, не в силах сдержать улыбку. — Великолепное средство воспитания, и чем же окончился твой эксперимент?

Вильгельм с тоской посмотрел на опустевшую бутылку, щелкнул по ней пальцем и сказал:

— Кончилось все печально, даже печальнее, чем я предполагал. Несколько недель я наблюдал за Юсти издалека. Не скажу, чтобы я был от него в восторге. Конечно, он имел передо мной преимущества: красивая внешность, обходительный, интересный собеседник, умеет танцевать, остроумен, словом, снаружи было все в порядке, но меня-то как раз его наружные манеры меньше всего интересовали. Я занимался раскопками его души. Долго рассказывать, сколько пленки было перепорчено, сколько вечеров и ночей я угробил на расшифровку его цереброграмм и биоволновых спектров, в конце концов кое-что прояснилось. Общее впечатление складывалось таким, что передо мною типичный самовлюбленный осел, избалованный женщинами и не способный ни на какие глубокие эмоции. Других людей он рассматривал только с утилитарной точки зрения — ожидал от них развлечений или каких-то выгод… Наверное, были в его характере и светлые черты, не без того, ведь любила она его за что-то. Думаю, у каждого подлеца есть и светлые оттенки в характере. И у Юсти, надо полагать, имелось нечто хорошее, доброе, вечное, но все это хорошее было настолько затерто, затюкано, задавлено его эгоистическими побуждениями, что вытащить всю эту доброту на свет не представлялось возможным. И вот, вообрази себе, такого бегемота надо было заставить в первый раз влюбиться. Какова задачка?

— Хм! Сочувствую, — сказал я, рассматривая раскрасневшееся лицо Вильгельма. — И как же ты справился с ролью змия-искусителя? Кстати, не проще ли было влюбить в себя Марию? Ты не рассматривал такой вариант?

— Рассматривал, как же… Но одно дело экспериментировать над подлецом-соперником, а совсем другое — над любимой. И потом, она-то умела любить… Тут было бы труднее…

Несколько минут мы молчали. Вильгельм покрутил в руке пустой стакан и продолжил:

— Я собрал довольно мощную установку, способную излучать нужные мне биоволны. С Юсти пришлось-таки повозиться. Наверное, это редкое зрелище, когда у такого обормота начинает просыпаться совесть. Я наращивал потенциал поля постепенно, часто менял программы. Я будил его воображение, фантазию, заставлял думать о других людях, думать о Марии, представлять ее жизнь, себя на ее месте. Постепенно я поработил его волю, заставил его вернуться к ней, заставил его любить, но все оказалось не так, как я представлял себе по наивности и глупости. Первые месяцы они и в самом деле были счастливы. Она верила, что Юсти ее любит. И сама любила его. Юсти тоже верил, что любит — ведь все эти месяцы я не выключал свой аппарат. Все это время я синтезировал для них счастье, но уже потом я понял, что такое счастье не было настоящим. Видимо, и Юсти все же интуитивно сознавал, что чувства, которые он испытывает, ему не свойственны, что это нечто чужеродное. Он ломался как личность, и в глубине его сознания зрел протест. Наверное, если бы я выключил аппарат хотя бы на один час, он бы за этот час успел возненавидеть Марию, и я этого боялся и никогда не выключал установку. Я даже стал собирать второй — дублирующий аппарат — для страховки.

— Не понимаю, на что ты рассчитывал? — спросил я Вильгельма. — Ведь долго это не могло продолжаться.

Крюгер хмыкнул:

— Не считай меня законченным дураком, в некоторых случаях я вполне гожусь на роль Мефистофеля. Мария-то не подвергалась действию поля. Я где-то в глубине души все же надеялся, что Юсти осточертеет ей со своей искусственной любовью, она успокоится… Я выключу аппарат, Юсти исчезнет, и все станет на свои места, но для этого надо было уметь ждать. Возможно, так бы и вышло, но… Однажды мой аппарат выключился — перегорел тоненький волосок предохранителя. Меня дома не было, и о случившемся я узнал только на следующий день, когда было уже поздно. Утром мне в институт позвонила Мария. Голос у нее дрожал… Я поехал к ней. Оказалось, что вечером (когда исчезло, очевидно, поле, создаваемое моим агрегатом) с Юсти произошло что-то страшное, по ее словам: он перестал быть собой, наговорил ей кучу гадостей, сказал, что она испортила ему жизнь, искалечила душу и тому подобное. А потом он сложил чемоданы и уехал в космопорт. Естественно, она ничего не понимала, просила догнать, уговорить, вернуть. Что мне оставалось? Я заставил ее проглотить пару успокоительных таблеток и, чувствуя себя законченным подлецом, помчался домой. Там я быстро устранил неисправность, переключил питание установки на аккумуляторы и, перетащив передатчик биоволн на заднее сиденье своего автомобиля, помчался в космопорт. Я надеялся, что Юсти еще не успел улизнуть с планеты… И одновременно я мечтал об этом. Я разрывался между этими двумя желаниями. Действовал в каком-то глухом отупении. И я успел. Остановив машину перед зданием космовокзала, прежде всего включил поле, перевел аппарат на дистанционное управление и побежал разыскивать Юсти. Мне вроде бы повезло — сразу наткнулся на него в зале ожидания.

— Что случилось, Юсти? — спросил я. — Какая муха тебя укусила? Маша плачет, ждет тебя!

И здесь мое везение-невезение кончилось, Пэ тому, как он посмотрел на меня, я понял, что обычные дозы излучения теперь на него не действуют. Он освободился и не желал вновь попадать в чувственное рабство.

Я уговаривал Юсти часа два, он только презрительно улыбался.

Затем объявили посадку, и он направился к выходу, Тогда я уже совсем рассвирепел. Мне казалось невозможным, что этот кретин, которого обожает, боготворит такая женщина, уходит, сбегает от ее любви… А я… Я, который готов для нее на все… Для меня… Словом, я вытащил из кармана пульт управления и стал поднимать напряженность биополя. Я смотрел, как он в толпе других пассажиров садится в автобус. Смотрел, как автобус везет его на стартовую площадку. Смотрел, как далеко — у самого горизонта — автобус останавливается перед звездолетом… Уже ничего не соображая, крутил и крутил ручку усилителя.

Не знаю, что переживал Юсти в эти минуты, какую титаническую борьбу с воздействием поля вел его мозг? Развязка наступила уже в салоне корабля. Я еще ни о чем не догадывался, когда взревела сирена и на взлетное поле выехала машина «скорой помощи».

Конечно, я навел справки. Пытался выяснить у врачей, что случилось с Юсти. Мне ведь надо было потом что-то говорить Марии. Врачи, правда, сами ничего не понимали еще. Мне лишь оставили адрес клиники, куда его увезут, а на мои вопросы отвечать отказались. Впрочем, их ответы мне и не были нужны. В случившемся я разбирался значительно лучше, чем кто-либо другой. Ни один человеческий мозг не мог выдержать такую напряженность биополя. Я одержал победу, добился своего, теперь он снова любил ее, только ее и никого больше. Мир исчез для Юсти, вселенной не стало. Осталась Мария и ослепляющая любовь к ней, и больше ничего, все остальные воспоминания, эмоции, знания были стерты, подавлены этим одним чудовищным чувством.

Сев за руль автомобиля, я выключил генератор поля, теперь он уже был не нужен. Я знал, Юсти и без подстегиваний биоволнами будет любить образ Марии весь остаток жизни, других чувств он уже не узнает. Вот и вся история.

— Вильгельм Крюгер на должности Мефистофеля. Гм! А что было дальше? — я посмотрел на часы — пора было возвращаться на корабль.

— Дальше? Его так и не вылечили. Она уехала, а я остался со своими мышами. Видно, с годами у меня стал портиться характер, и, чтобы не натворить еще больших бед, я уничтожил свои аппараты и удрал сюда на окраину галактики. Планета Цеб — очень тихое место. Осень здесь чудесная. Когда я смотрю на увядающие цветы, в душе наступает умиротворение. Для себя я называю это чувство опустошением души.

«Дальнейшее наше совместное существование не представляется мне возможным. Я улетаю, возможно, на другую планету, не ищи меня, прощай!

Уже не твоя Евдокия».

Федор тупо еще раз пробежал глазами записку и в задумчивости почесал в затылке пятерней. Все яснее вырисовывалась неприглядная перспектива унылого холостяцкого обитания.

— Нет, не понимаю, — пробормотал он, с тоской оглядывая квартиру, ставшую вдруг такой пустой и неуютной. — Просто не в силах понять, чего ей от меня еще было нужно? Я ли не семьянин? Домосед… Не пью, не курю, образ жизни веду самый благонамеренный. Каких только усовершенствований домашнего быта для нее не делал! Один кухонный комбайн «Мечта Лукулла» чего стоит! А мои роботы! Они же за нее все по хозяйству делали, пылинки сдували! И вот тебе… Черная неблагодарность! Не ищи! Ха! Ну, есть, конечно, и у меня маленькие слабости… Как говорится, и я человек… Допускаю, что бывал невнимательным… рассеянным… Моя работа, мои изобретения… Слишком мало времени уделял ей… Но нельзя же так сразу… Ухожу!

Федор поморщился и устало опустился в кресло перед своим рабочим столом:

— Эй! Эф-два! Немедленно ко мне!

На зов хозяина из мастерской появился несколько потрепанный пластикокибернетический робот — по внешнему виду, походке и модуляциям голоса почти точная имитация самого Федора, его двойник, помощник и, как считал сам Федор, его вторая «железная натура».

— Эф-два по вашему приказанию прибыл!

— Понятно, что прибыл, — проворчал Федор. — Когда я тебя отучу от этой казарменной привычки докладывать о пустяках? Лучше расскажи, что здесь произошло в мое отсутствие? Жена, видимо, догадалась, что ты — это не я? Так?

— Не знаю, хозяин. Я делал все, как вы приказывали — сидел за столом и перепаивал контакты четвертого блока вычислителя. Вы же сами говорили, что к вечеру установка должна работать, даже если у меня перегорят все предохранители.

— Правильно, говорил. Надеюсь, ты собрал все намеченные на сегодня узлы?

— Собрал, конечно.

— Отлично! Будем испытывать! А почему Евдокия Взбеленилась? Рассказывай, как было дело?

— Она пришла, как и предполагалось по программе, в семнадцать сорок пять. Увидев меня в мастерской, вздохнула и сказала: «Уже пришел из института, умница! И все работаешь, Федя?»

— Ага! — довольно потер ладони Федор. — Значит, иллюзия мужа была полной. Она ничего не заметила! Продолжай!

— Я на ее реплику, согласно программе, ответил: «Тружусь, кисонька, тружусь! Ты бы сообразила чего-нибудь пожевать, а то мне некогда…»

— Правильно, а что же она?

— Она ушла на кухню. Семь с половиной минут щелкала клавишами комбайна, затем вновь вернулась в мастерскую и стала жаловаться на свою жизнь. Она сказала, что я, то есть вы, хозяин, ее не любите и никогда не любили, что вам наплевать, чем она живет и какие у нее чувства в данный момент. Она сказала, что уже скоро год, как вы, хозяин, обещали сходить с ней в театр…

— Как год? Разве на прошлой неделе ты не выводил ее в оперу?

— Хозяин, вы же сами отменили свое распоряжение относительно театра и приказали мне помогать вам ремонтировать усилитель к портативному исполнителю тривиальных желаний. Я был вынужден подчиниться.

— Хаа! Да, запамятовал. Что она еще говорила?

— Еще она сказала, что уже три года вы вместе с ней не были в кино, что вы обещали поехать с ней в отпуск к морю, но уже четвертый год все свои отпуска торчите в институте со своими железками. Еще она сказала, что ее мама была права, когда советовала ей выходить замуж за Типунова, он, по крайней мере, женой бы дорожил больше, чем своими установками… Еще она сообщила, что вы погубили ее молодость…

— Стоп! Дальше я знаю. Сколько времени продолжался этот монолог?

— Хозяин, Евдокия Александровна говорила с небольшими паузами почти час — пятьдесят восемь минут.

— Солидно. А что делал ты в это время?

— Согласно программе, работал над узлами установки. Когда же ваша супруга делала в своей речи небольшие перерывы, чтобы, очевидно, отдышаться, я, как вы учили, бросал в ее сторону ласковые взгляды и говорил: «Потерпи еще немножко, дорогая. Кисонька, вот соберем эту установку, проведем полевые испытания… А там, глядишь, обязательно будем посещать филармонию, театры, а следующим летом обязательно, всенепременно, поедем отдыхать к морю. Уже немного осталось…»

— Что ж, вроде все правильно выполнил. И сколько же раз ты повторил эту реплику?

— Восемнадцать с половиной раз.

— Как? Почему с половиной?

— В девятнадцатый раз она не дала мне договорить до конца — влепила пощечину, разрыдалась, сообщив при этом, что я, то есть вы, хозяин, изверг, бегемот, бревно, бездушный идиот…

— Стоп! Короче! Опусти ненужные подробности, излагай суть!

— Всего, хозяин, она наградила вас семьюдесятью четырьмя эпитетами, двадцать восемь из них в моем словаре отсутствуют, и я хотел бы узнать, что они означают?

— О твоем образовании поговорим потом. С этим ясно. Что было дальше?

— Затем она хлопнула дверью, оставила в прихожей записку, которую вы держите в руках, и ушла из квартиры.

— М-да! — задумчиво протянул Федор. — Кто их поймет, этих женщин? Я ли ее не любил? Грустно… Установку-то хоть собрал?

— Так точно, хозяин, собрал! Будем включать?

— Обязательно!

И две минуты спустя Федор и его кибер-помощник с наслаждением защелкали тумблерами и клавишами новой установки.

Если вы бывали в нашей галактике, а именно в той ее части, где находится Земля, то вам, конечно, приходилось высаживаться в порту небольшой базовой планеты «Эйка» и вы, конечно, заглядывали в кафе «Метеорит», поскольку это кафе единственное, других на планете просто нет, а планета тоже единственная, других в том созвездии тоже нет.

К «Эйка» часто заворачивают корабли, улетающие с Земли и возвращающиеся на Землю из других районов галактики и из других галактик. Это, так сказать, последняя остановка перед Землей. На «Эйка» находится «база», второй по величине после марсианского центр космических исследований земного сектора галактики. Отсюда снаряжают и отправляют экспедиции для исследований отдаленных звездных систем, и сюда эти экспедиции возвращаются. Вокруг планеты всегда крутится два-три исследовательских звездолета, а в кафе «Метеорит» всегда можно найти лучшие земные вина, услышать новости со всех краев вселенной и встретить друзей, с которыми вы не виделись, как минимум, целую вечность.

В этот раз в «Метеорите» встретились экипажи звездолетов «Проныра», командир — Федор Левушкин, и «Скиталец», командир — Джим Крепыш. Отмечали возвращение из отпусков планетолога Жана и штурмана Геннадия. Штурман рассказывал, как они с Жаном провели отпуск на Земле.

— Вы Андромедова помните? — говорил он, наполняя бокалы шампанским.

— Это тот длинный с усиками, что ли? — откликнулся Левушкин. — Он еще у Светова вторым пилотом работал?

— Точно! — отвечал Жан.

— Андромедов? — лениво переспросил Чарли. — Это тот тип, который все рвался Крабовидную Туманность исследовать?

— Так его там и ждали, — скептически заметил Михаил. — Судаков отказался включить его тему в план исследований.

— И правильно сделал, — заметил Степан, считающий себя специалистом по всяким туманностям. — Нечего Андромедову в этой туманности делать.

— Так вот, — продолжил Геннадий. — Мы его на Земле в порту встретили.

— Да? А он разве из отпуска еще не вернулся? — спросил Джим. — У него вроде еще три месяца назад отпуск был? Неужели до сих пор на Земле торчит? Что это ему там понадобилось?

— Влюбился он, братцы, — грустно сказал Геннадий, отпивая глоток из бокала.

— Бедняга! — посочувствовал Левушкин. — И как же это его угораздило. Может, враки? Ведь вполне серьезный астронавт.

— Нет, сами видели. Вот Жан не даст соврать. Верно, Жан?

— Точно, — кивнул Жан. — Влюбился.

Из Мишкиного кресла послышалось несдержанное хихиканье.

— Ты чего ржешь, Михаил? — строго сказал Геннадий. — Нет бы посочувствовать человеку, ведь с каждым может случиться, а он: гы-гы. Бревно!

Последние слова Геннадия вызвали у Михаила новый приступ смеха.

— Нет, я так не привык, не могу рассказывать в такой обстановке, — сказал штурман. — Сами же просили выложить все новости. Федя, — обратился он к Левушкину, — двинь Мишутке по шее, а то у меня руки заняты. Пусть успокоится.

— Хорошо, хорошо, не буду, — прошептал Михаил сквозь смех.

— Мы, — продолжил Геннадий, — его на главной улице Космопорта видели, где-то дня за два перед возвращением. Сидели, можно сказать, на чемоданах, ждали свой рейсовый, Земля нам уже надоесть успела, вот мы и скучали, слонялись по улицам целыми днями, нацепив на себя все эти сверхмодные костюмчики и шляпы, вид, конечно, у нас был скучноватый. Прогуливались мы, значит, неторопливо, и вдруг — смотрим: мимо нас две тети Андромедова волокут, а он слегка упирается, кричит: «Не хочу, не буду! О! Я знал, я чувствовал, что этим кончится! И чем я только думал?» Ну, и так далее, И все эти выкрики он пересыпает горестными вздохами. Мы, естественно, подходим, спрашиваем: «Петя! Сколько лет? Куда это тебя транспортируют?» И оказалось, что транспортируют его во Дворец бракосочетаний… Есть на Земле, оказывается, такие учреждения. Такое дело. Он, конечно, поплакался нам. Все же товарищи.

«Видно, — говорит, — парни, не суждено мне новые планеты открывать, на Земле теперь останусь».

Мы с Жаном посочувствовали, похлопали его по плечу, а делать уже нечего. И пришлось проводить его, образно выражаясь, в последний путь — он нас в качестве свидетелей с собой прихватил. С невестой его познакомились. Красивая женщина, лингвист, но характер свирепый, ни о каких других созвездиях и планетах слышать не хочет.

«Нет, — говорит, — никуда я с Земли не полечу. И Петю не отпущу. Полетал — и хватит. Найдет себе другую специальность. Периферия — это не для нас… Что я на вашем Марсе, — говорит, — не видела? Пыли я там не нюхала?»

А в системе Альфы Центавра, видите ли, по ее мнению, ни одной порядочной гостиницы не найдешь, — Геннадий тяжело вздохнул. — Вы, братцы, конечно, понимаете, какие мы во время разговора с ней чувства испытывали?

— А как она отзывалась о Большой Медведице — волосы дыбом встанут, — добавил Жан. — Как ругала систему питания в созвездии Водолея!

— И представьте себе, — сказал Геннадий, — в продолжение всего этого разговора она сидела у Андромедова на коленях, почесывала его за ухом, а он жмурился от удовольствия и молчал. Она всю нашу родную галактику, можно сказать, грязью облила, а он и не пикнул. Что вы на это скажете?

— Предатель! — в один голос произнесли Степан с Алексеем.

— Ренегат! — вставил Михаил, любивший замысловатые словечки.

— Да, может, еще одумается, — сказал оптимист Левушкин. — Поживут, поругаются, а через годик-другой, глядишь, снова потянет Петю к звездам.

— Нет, зря вы так, ребята, — сказал Джим. — Не надо его осуждать. Любовь — это, знаете ли, чувство! Со мной вот тоже случай был. Вы про планету Роз слышали?

Присутствующие переглянулись и насторожились.

Джим был самым опытным и самым старшим из собравшихся. Его уважали как ветерана космоса, ценили, но рассказы его почему-то часто внушали недоверие. Не то чтобы кто-либо сомневался в правдивости Джима, просто его манера изложения несколько раздражала молодежь, часто о самых невероятных событиях он говорил как о чем-то скучном, давно уже всем известном и осточертевшем своей будничностью и тривиальностью. Поэтому Левушкин с некоторой опаской поддержал разговор, не зная, куда эта новая история может завести старика.

— Вообще-то, — сказал Левушкин смущенно, — ходили какие-то слухи несколько лет назад, но в чем там было дело, уже не помню. Цветы росли какие-то, что ли?

Джим довольно хмыкнул.

— Все правильно, — сказал он, — цветы. Мы с Бобиком вдвоем эту планету открыли, а если говорить более точно, переоткрыли. Бобика, надеюсь, все знают? — спросил Джим, указывая пальцем на огромного черного ньюфаундленда, лежавшего у его ног.

Собака, услышав свое имя, подняла голову и посмотрела на хозяина, Джим кончиком пальца погладил Бобику голову, и пес успокоился. Слушатели замерли.

— Почему вдвоем? — спросил нетерпеливый Михаил, — Обычно исследовать планеты отправляют группу людей.

— Все верно, — сказал Джим. — Я тогда летал на двухместном звездолете-малютке класса «Поиск». Была как раз середина года — время отпусков, людей не хватало, а план надо было выполнять. Мой напарник в то время приболел, а я слонялся без дела, ждал, когда его выпишут из госпиталя. Вот тогда-то Судаков и припер меня к стене. Что у нас за руководитель — вы знаете: своего всегда добьется, душу из тебя вынет, а добьется. Вот он и насел на меня.

«Ты, — говорит, — опытный, у нас здесь несколько звездочек числится, а слетать к ним некому, так вот неплохо было бы тебе прошвырнуться, кости поразмять, нечего без дела на базе сидеть. Ты и один, без штурмана, справишься.»

Я, конечно, отбрыкивался как мог, но в конце концов согласился. «А, — думаю, — где наша не пропадала». Одному даже интереснее. Взял с собой Бобика, погрузился и попер. И ничего — справился: одну звездную систему одолел, другую. Уже в самом конце маршрута подлетаю к одной хиленькой звездочке, она немножко в стороне от основной группы была. Смотрю, а там и делать-то у нее нечего. Всего одна планета. Правда, планета интересная, земного типа, с кислородом в атмосфере, с мягким климатом и с растительностью.

Сделал я несколько витков вокруг планетки, все выбирал подходящее место для посадки. И вдруг замечаю ближе к экватору этакое овальное пестрое пятно. Заинтересовало оно меня. У планеты этой во всех других местах был ровный растительный покров, и это пятнышко никак не вписывалось в общую картину. Было такое ощущение, словно у планеты на физиономии росла бородавка радиусом в несколько сотен километров. В общем, недолго думая, посадил я свой звездолетик в самом центре этого пятна. Выпустил роботов, скафандр надевать не стал, поскольку воздух, если верить приборам, был великолепный, и ничего враждебного не обнаруживалось. Я просто вкатил себе и Бобику по порции вакцины от разных вирусов, и вылезли мы наружу. Осмотрелся: кругом заросли каких-то цветов, подозрительно похожих на розы, и ароматы вокруг такие, что Бобик мой в минуту одурел и давай круги вокруг корабля выписывать и все эти цветочки нюхать. Я тоже принюхался — пахнут розой, но я не большой спец в области запахов и цветоводства, поэтому хоть и удивился, вдруг, думаю, действительно розы, решил не спешить с выводами. На базе, думаю, разберутся, что к чему. Условия схожие с земными, почему бы и не развиться одинаковым почти видам растений. Правда, схожесть схожестью, но не до такой же степени, и неясно, почему только розы растут, а не кактусы и не капуста. Словом, немного меня эти цветы встревожили, но раздумывать было некогда, надо было собирать данные. И я занялся сбором образцов и сведений по планете.

Собрал пробы грунта, образцы растений, букашек. На горизонте заметил какие-то скалы, образцы горных пород этого района решил взять. Вытащил из звездолета вездеходик, уселся в него — и к скале. За четверть часа добрался, остановил вездеход и полез камушки собирать. Образцы собираю не торопясь и вдруг слышу, Бобик что-то облаивает впереди. Подхожу я к нему и не могу понять, что его взволновало: стоит перед отвесной гранитной стеной, морду задрал и заливается. Я ему крикнул, чтобы замолчал. Не слушается, тогда я тоже задираю голову, и тут у меня чуть с сердцем не стало плохо. Смотрю: метрах в пяти надо мною во всю стену плазменным резаком надпись: «Коля плюс Вера, две черточки…» Надеюсь, вы не забыли, что стоит во второй части этого уравнения? Да… Я так и сел. Бобик, правда, не на саму надпись тявкал, а на какую-то птицу, которая на знаке равенства гнездо свила, но дела это не меняло. Все было ясно — меня опередили. И, если судить по количеству разросшихся цветов, мой предшественник опередил меня лет на двести.

«Тоже мне, — думаю, — садовод-любитель, розы, видите ли, выращивать здесь надумал. И еще это уравнение. Мальчишество…»

Вообще-то, я против таких росписей на памятниках архитектуры, на всяких там причудах природы в разных уголках Земли. На Земле ведь каждый столб подобной чепухой исписывают, и с этим надо бороться, поскольку глупо это, а здесь, на далекой планете, на скалах, утопающих в розах, это было откровением, символом, чудом, если хотите.

И вот сидели мы с Бобиком и смотрели на эту надпись. И стало мне грустно.

«Надо же, — думаю, — какой-то неведомый Коля притащился в такую даль, на другой край галактики, чтобы оставить здесь такой наивный и вместе с тем величественный памятник своей любви: посадил кусты роз и расписался на камне».

Знаете, парни, я до сих пор восхищаюсь этим Колей — такое простое и гениальное решение… Но грустно мне стало не по этой причине, я позавидовал ему, его любили, он имел право на такую надпись. Я сидел и завидовал всем дуракам Земли, оставившим подобные автографы на скамейках, пирамидах и стенах колизеев, на деревьях и просто в подъездах домов.

Я знаю — вы станете презирать меня и назовете плагиатором, но мне тогда тоже захотелось оставить такую надпись на тех скалах, но у меня не было никакой Веры… С женой я еще года за два до этого расстался, и у меня не было морального права на такие наскальные нежности, поэтому я сидел и грустил.

В конце концов, Бобику надоело мое поведение, он поднялся и лизнул меня в лицо, и тут меня осенило:

«Свинья ты, Джим, — явственно мелькнуло в голове, — это тебя-то никто не любит? А Бобик? Вот где зарыта вечная любовь!»

И знаете, братцы, что я сделал? Я приласкал Бобика, а потом обошел скалу и с другой стороны плазменным излучателем трехметровыми буквами вывел: «Джим плюс Бобик, две черточки, любовь и дружба», а в скобках добавил: «вечная». — Джим улыбнулся и, потянув Бобика за ухо, заставил его встать передними лапами к себе на колени.

— Он у меня молодец! — сказал Джим, лаская Бобика. — Сколько лет мы вместе, сколько планет с ним исколесили, сколько звезд сверкало за бортом. Мы с ним бродяги. Он у меня настоящий космический пес. Вот вы, наверное, думаете, хвост у него для моды обрубили, для пижонства? Ошибаетесь. Ничего похожего, это ему метеоритом шальным оторвало. — Джим, поглаживая собаку левой рукой, взял в правую руку бокал с вином и как бы в раздумье повторил:

— Любовь — это, знаете ли, чувство. Не будем никого осуждать. — И добавил — Да, а со старухой своей я после того случая помирился, но надписи на скалах она от меня еще не получила. Впрочем, поживем — посмотрим.

— Приехали! Дальше машина не пойдет! К пассажирам просьба выйти и прогуляться. — Василий демонстративно отодвинул крышку панели управления и полез в хитросплетения проводов индикаторной отверткой.

— Это как понимать? — возмутился Семин, солидный, уже немолодой мужчина с округлым, вечно недовольным лицом, окаймленным длинными, темными волосами, аккуратно расчесанными на уже начинающей лысеть макушке. — Это что, издевательство? Это мы куда опять заехали?

Правый глаз Семина, когда его хозяин начинал волноваться, дергался и наливался кровью, при этом сам Семин напоминал быка, перед которым помахали красной тряпочкой. Бенедикт Семин читал у нас в Институте Прикладной Истории лекции по остеологии, был очень высокого мнения о своей особе и, вероятно, поэтому остро и болезненно реагировал на все уколы фортуны. И на этот раз он буквально задыхался от негодования:

— Почему вы молчите? Я с кем разговариваю? Куда мы попали? Федор, вы-то чего безмолвствуете? Это ведь и вас касается!

— А что я могу сделать? — пожал я плечами. — В машине Василий хозяин. У него допытывайтесь.

— Василий Иванович, вы можете ответить на мой вопрос? — подчеркнуто холодно обратился к водителю Семин.

Василий почесал отверткой за ухом, подмигнул мне и, повернувшись всем корпусом к Семину, хмуро сказал:

— Вылазь! Надоел ты мне своим зудением. Сказано же, дальше не поедем! Поломку надо исправить, ясно?

— Ясно, — уже более миролюбиво ответил Семин, — однако, Василий Иванович, хотелось бы знать, куда мы попали?

— Эх, дорогуша, я тебе кто, дельфийский оракул, чтобы все знать? Видишь же, ни один датчик не работает? Что тут определишь? Глаза у самих есть. Изучайте обстановку, прикидывайте, сопоставляйте, вы же ученые, а не я!

Семин тяжело вздохнул.

Мы вылезли из кабины. Вокруг зеленой стеной стоял лес — не лес, а самые натуральные джунгли. Одуряюще пахли какие-то неизвестные науке цветы, растения. Теплый ветер доносил из зарослей тошнотворные запахи крупного, очевидно, не очень чистоплотного зверя. Я поежился и прихватил карабин с заднего сиденья.

— Вы полагаете, здесь могут быть хищники? — с беспокойством осведомился Семин.

— А вы думаете, этот лесок пуст? А запахи?

— М-да! — втянул носом воздух Семин и закашлялся. — К-хе! К-хе! Куда он нас все-таки затащил?

— Сами убедились — все три счетчика сломаны. Поживем — увидим. Главное, здесь можно дышать, тепло. И если судить по буйству растительности, мы в тропиках.

— А время? Время какое?

— Не все сразу. Погуляем, что ли?

Семин готов был уже согласиться, но тут такой мощный, дикий рев потряс атмосферу, что мы невольно втянули головы в плечи и попятились к машине.

— Что такое? — испуганно спросил Семин. — Кажется, львы?

— Разве? А мне так напомнило слона. По-моему, это какое-то хоботное. Наверное, мамонт. Занятно! Ни разу не видел живого мамонта. Прогуляемся до того холма, что виднеется справа. С вершины можно осмотреть местность. Пошли! — И, перекинув карабин через плечо, я направился по узкой звериной тропе в чащу. Семин поежился, оглянулся на Василия, копавшегося в механизмах машины, и неохотно последовал за мной.

До холма оказалось километра два. И все эти километры до вершины, и всю обратную дорогу Семин плакался мне на свою крайне неудачную жизнь, пыхтел и проклинал несправедливость судьбы.

— С диссертацией мне не повезло, — говорил он, вздыхая, — тема попалась нудная, скучная. Начальство меня не понимает. Характеры у сотрудников отвратительные… И вообще… А взять этого Василия. Не понимаю, куда отдел кадров смотрел? Что за тип? Вот помяните мое слово, пока мы с вами разгуливаем, он починит машину и удерет без нас. Нахал! Грубиян! Никакого уважения к старшему по званию!

— Это вы, Бенедикт Степанович, зря, — заступился я за Василия. — Конечно, характер у него не сахарный, но товарищей в беде он не бросит. И потом, Бенедикт, а кто из нас ангел? Вы, простите, сами его довели до грубости. Что вы его всю дорогу шпыняете — то вас трясет, то вы замерзаете, то вам жарко, то душно? И все ему под руку, а человек за рулем. Все-таки не бульдозером, машиной времени управляет!

— Плохо управляет! — упрямо заявил Семин. — Плавнее надо, плавнее, а он с места в карьер! А какая тряска при сменах общественно-экономических формаций! И потом знал же ведь он, что через ледниковый период поедем, что холодно будет, знал? Почему не предупредил? Я бы шубу взял, белье теплое. У меня и без этого простуды хронические! Безобразие!

— Во-первых, управляет машиной Василий хорошо. Водитель он классный! Таких поискать! Во-вторых, что у нас полетят все навигационные приборы, этого он, естественно, предвидеть не мог. И что нас в палеолит занесет — об этом ни он, ни я, ни вы до последнего момента не догадывались. В-третьих, я Васю знаю не один год, он сделает все возможное и даже невозможное, чтобы устранить поломку. Уверен, скоро он все отладит, отрегулирует, вернемся домой в наш родной двадцать пятый век и вы спокойно займетесь своей многоуважаемой диссертацией.

Беседуя в таком духе, мы пробродили около двух часов. Побывали на вершине холма, но ничего утешительного с нее не узрели: вокруг до самого горизонта простирались джунгли. Несколько каменистых возвышенностей — вот все, что хоть как-то разнообразило пейзаж. У одной из скал я разглядел в бинокль гигантского бурого медведя и указал на зверя Семину:

— Посмотрите, Бенедикт, какой замечательный экземпляр!

Рассмотрев мишку при десятикратном увеличении, Семин охнул, заявил, что это какая-то очень редкая ископаемая разновидность пещерного медведя, после чего окончательно скис и заторопился назад к машине. Думаю, лишь после этих визуальных наблюдений представителей местной фауны он убедился, что мы в самом деле заехали в доисторические времена.

Что с погодой творится? Три недели подряд — затяжные дожди. Четвертого числа — град. Шестого, в июле, — хлопья снега!

В понедельник на лужайку рядом с домиком вдруг просыпался с небес странный осадок — дождь из крупнозернистых рыжих тараканов и молодых лягушат.

«О какой чистоте эксперимента после этого может идти речь? — размышлял Бонькин. — Половину сада дустом засыпать пришлось…»

Определенно, в небе над Боровиковкой образовалась дырка, через которую на голову Бонькина и фруктовые деревья вверенной ему станции сыпалась всякая гадость.

Сегодня денек выдался ясным, но самочувствие Бонькина от этого не улучшилось. Через каждые пять минут он тоскливо осматривал небосклон в ожидании какой-нибудь очередной каверзы синоптиков.

В небе было все тихо. Солнышко припекало вполне дружелюбно, и почти успокоенный Бонькин подумал даже, не сходить ли ему на речку после обеда, но вспомнил, что в саду еще много работы, и пошел в тенистые заросли опытного участка, где почти час препирался с роботами-садовниками, очищавшими участок от сорняков. Затем Бонькин долго возился с молодыми деревцами и уже собирался обедать, когда что-то оглушительно хлопнуло и на лужайку перед домиком свалился крупный предмет.

Тишину разодрал пронзительный женский визг.

Бонькин присмотрелся и замер от удивления.

Среди густой зеленой травы и ромашек возникло плетеное кресло-качалка, а в нем, одетая в легкий халатик, миловидная дамочка лет тридцати. Большие темные глаза ее взирали на Бонькина с удивлением и ужасом, губы были обиженно сжаты.

— Негодяй! Мерзавец! Подлец! — выкрикнула женщина.

— Простите, — пролепетал Бонькин. — Я не понимаю?

— Ах, я не вам! — женщина посмотрела на Бонькина пристальным, оценивающим взглядом и разрыдалась. — Как он мог? Теперь понимаю, для чего проводились все эти опыты! Эксперименты на лягушках, на тараканах! Какая низость! Умоляю, скажите, где я?

Бонькин пожал плечами:

— Территория опытной ботанической станции. Село Боровиковка, Оглоблинский район Муросянской области.

— Ужас! — простонала незнакомка, выпадая из качалки в траву.

— Успокойтесь! — ласково сказал Бонькин, подхватывая женщину под руки. — Вытрите слезы. В этом домике вы сможете отдохнуть.

Они подошли к зданию станции, и хозяин гостеприимно распахнул двери.

— Один живете? — с любопытством спросила гостья.

— Да. Некоторым образом…

— Вы ученый — и много работаете?

— Биолог.

— Меня Элеонорой величают, а вас?

— О! Простите, я не представился, — засуетился Бонькин. — Петр Васильевич, кандидат.

Бонькин вдруг почувствовал себя старым, неуклюжим и сразу же пожалел о вырвашемся кандидате. «Хвастун, жалкий хвастун, — подумал он. — Какое ей дело, кто я — кандидат наук или доктор? У нее какое-то горе, ей и смотреть на меня, наверное, противно».

— Что же вы стоите, Эля, садитесь, — пригласил Бонькин гостью к столу.

Элеонора огляделась:

— Петя! Вы не возражаете, если я буду вас так называть? — улыбнулась она.

Бонькин растаял:

— О! Конечно! Какие могут быть церемонии?

— Петя, ты много пишешь? Не спорь, у тебя весь стол бумагами завален.

— Да, — сознался Бонькин, — то есть нет! Это мой труд. Я мечтаю написать монографию «Выращивание цитрусовых в Сибири». Тема обширнейшая, актуальная, а времени… Так дальше шестнадцатой страницы и не продвинулся. Все некогда, некогда! Ну, что это мы все обо мне да обо мне? Я ведь так и не знаю, что у вас приключилось? Почему плакали? Как попали в наши края?

Элеонора шмыгнула носом и решительно вытерла глаза ладонью.

— Меня сюда муж забросил.

— Бросил! — как эхо повторил Бонькин.

— Посмел бы он меня бросить! — сверкнула глазами Элеонора. — Нет, именно забросил! Мерзавец! Сконструировал телепортационный ретранслятор, заманил меня в качалку и отправил из Москвы куда-то к черту на рога!

— Почему же к черту на рога? — обиделся Бонькин. — Боровиковка — чудесное место. Сосны, кедры, тайга, воздух чистый и до Муросянска рукой подать, всего двести километров.

— Да, да, конечно, — неохотно согласилась Элеонора. — Только обидно, ах, как я его любила. Так бы, кажется, и задушила паразита… в объятиях! Опекала его, пылинки с лысины стряхивала! Эх, Наждаков! Наждаков! Мужа моего так звали, — пояснила гостья, заметив недоумевающий взгляд Бонькина.

— А! — разочарованно протянул Бонькин. — Вы не расстраивайтесь. Он, может, по ошибке вас сюда? Наверное, хотел сам испытать, а вы случайно… Сегодня закажем билеты на поезд, а завтра подброшу вас на нашем грузовичке до станции и, глядишь, дня через три в Москве будете.

— Нет! Я не вернусь! Унижаться! Даже если на коленях будет меня умолять, не вернусь. Уеду куда-нибудь, на Марс улечу, там, говорят, специалисты-мелиораторы требуются, а у меня диплом. Эти, как их, марсианские каналы вспять поворачивать буду!

— Специалисты везде требуются, — уныло согласился Бонькин.

— Да, но что же мы сидим? — встрепенулась Элеонора, по-хозяйски осматривая жилье Бонъкина. — Ты, Петя, прибери бумаги на столе. Кстати, где твои домашние роботы?

— В саду трудятся.

— Нечего им в саду бездельничать! Зови их сюда, пусть помогут навести в доме порядок и приготовить обед! У тебя, наверное, и еды никакой нет?

— Отчего же? — хотел было возразить Бонькин, вспомнив о своем запасе рыбных консервов — минтай в томатном соусе — и о стопке котлет из синтетической говядины в холодильнике, но, не выдержав пристального взгляда Элеоноры, покорно кивнул и побежал в сад за роботами.

«В самом деле, — подумал он, — роботы совсем разболтались, надо бы с ними построже…»

Вскоре обед был готов, комнаты сияли, а четыре робота — весь кибернетический персонал станции, вытянувшись по стойке смирно, докладывали Элеоноре о выполненных заданиях. Бонькин только ахал, перед ним роботы никогда так не лебезили.

Впервые за пять лет лабораторию очистили от хлама и грязи, а с рабочего стола стерли пыль и убрали бумажные завалы. Все вокруг сверкало, блестело такой чистотой, что Бонькину стало неуютно, захотелось самому вымыться и надеть новые тапочки, чтобы не загрязнять своим присутствием окружающую среду.

Поздно вечером хозяин и гостья сидели на веранде, пили чай с лимонами и клубничным вареньем, смотрели на звезды и жаловались друг другу на неудачную жизнь.

— Зачем вам куда-то ехать? — говорил разомлевший Бонькин. — Оставайтесь! Я всю сознательную жизнь мечтал о встрече с такой женщиной, как вы! Я еще вполне молодой — всего тридцать пять… На руках носить буду…

Элеонора морщилась, смотрела тревожными глазами куда-то в открытое окно на черные силуэты кедров над лужайкой, на мраморный диск луны, вдыхала ароматы цитрусовых и молчала.

Прошло пять лет.

Бонькин и Элеонора были счастливы — первые три недели после встречи.

Более трех недель, как утверждают древние мудрецы Востока, человек счастлив быть не может.

В правоте древнего изречения Бонькин убедился на собственном опыте… Он похудел, полысел, утерял значительную долю своего благодушия и сделался раздражительным.

Вечерами, когда Элеонора, она работала в Вычислительном Центре Боровиковки, хлопая дверью, вбегала в комнату, Бонькин вздрагивал.

— Что с тобой, Бонькин? Опять мух ловишь? — спрашивала она с порога. — Я же просила не разбрасывать бумаги по комнатам! А отчего полы не вымыты? Роботы опять в саду весь день ползали? Бонькин, сколько раз я тебе говорила: выключай оросительные установки к моему приходу, ты же знаешь, плеск воды раздражает меня!

— Представляешь, — заявляла Элеонора через минуту, поправляя прическу перед зеркалом. — Кукушихи-на пришла сегодня в новом платье. Розовое с зеленым, длинное, впереди кружева. Ручная работа! Ей совершенно не идет. С ее фигурой — фи! Как на корове седло! Оказывается, Кукушихин привез ей два чемодана нарядов из Гипотамии… Слушай, а когда ты разделаешься со своей дурацкой монографией и будешь, как все нормальные люди, ездить в межпланетные командировки?

— Скоро! — мычал потревоженный Бонькин.

— Я бьюсь, как рыба — об лед! — вскипала Элеонора. — Создаю тебе все условия! Пылинки сдуваю! Тащу на себе дом, хозяйство, с роботами-тунеядцами ругаюсь! Никакой благодарности! Уткнулся в свои бумаги и сидит, как пень! Двух минут жене уделить не хочешь! Наждаков и тот был отзывчивее! Скажи что-нибудь! Чего молчишь? Иди сюда и помоги мне!

Бонькин медленно и неохотно вставал из-за стола, помогал супруге раздеться и уходил на кухню, где вместе с роботами гремел посудой, разогревал чай, суп, синтезировал котлеты. Потом они ужинали. Бонькин молчал, полагая, что все, о чем он хотел сказать жене, за минувшие пять лет было сказано и добавить к сказанному нечего. Элеонора же оживленно обсуждала преимущества супруга Кукушихиной. Роботы внимательно слушали.

После ужина Бонькин уходил в лабораторию, запирался на ключ и некоторое время печально рассматривал неоконченную двадцать восьмую страницу рукописи «Выращивание цитрусовых в Сибири», затем со вздохом откладывал свой многолетний труд в сторонку и доставал из стола паяльник.

Работа над моделью телепортационного ретранслятора продвигалась медленно, очень медленно. Возможно, Бонькину не хватало технических познаний, которые были у Наждакова. Утешало его одно: первые опыты с лягушками и тараканами проходили успешно…

Интересную историю рассказал одному из наших корреспондентов местный житель Тунгусского края, коренной таежник — старый охотник, а ныне почетный пенсионер Иван Захарьин.

В молодости Иван не раз служил проводником в экспедициях к месту падения Тунгусского метеорита, работал поваром, шофером, на досуге изучал астрономию. Иван Спиридонович великолепно знает тайгу и таежные обычаи.

Ниже мы приводим дословную запись беседы с Иваном Спиридонычем. Беседа велась с глазу на глаз весенним вечером в помещении сельсовета и, по словам Ивана, не предназначалась для прессы. Впрочем, скромность старого таежника вполне понятна.

— Году этак в семидесятом, — сказал Иван Спиридоныч, — бродил я около тех самых мест, где метеорит упал. Иду, значит, по лесу и вдруг замечаю около самого озера, что, по мнению ученых, от падения метеорита произошло, двоих неизвестных странного, я бы сказал, экзотического вида. Формы на них надеты, должно быть, военные, но не наши формы, я таких не встречал. Смотрю, что-то они у самой воды делают, не то рулеткой, не то еще каким прибором что-то измеряют.

«Странное дело, — думаю, — неужели очередная экспедиция? Почему же мне ничего не известно?» Как-то даже обидно стало. А эти двое этак оживленно между собой переговариваются на неизвестном мне языке. И вот что удивительно, хоть я и далеко от них стою и язык чужой, а все как есть понимаю.

Один из них чего-то там измерил, придирчиво осмотрел озеро, присвистнул и говорит другому:

— Да, здесь без пол-литры не обошлось!

А другой прикинул что-то в уме и отвечает:

— Как минимум — ему потребовалось пять бутылок.

— Значит, так и запишем, — говорит первый, — столкновение в состоянии опьянения.

— Понасажают сопляков за пульт звездолета, — ворчливо говорит второй, — а потом выясняй, кто виноват…

— Так ты считаешь, меру вины каждой из сторон еще предстоит выяснять? — озабоченно спрашивает первый.

— Нет, — говорит второй. — Согласно параграфу тысяча пятьсот тринадцатому правил движения материальных тел в пределах данной галактики, тело более крупных размеров — каковым, несомненно, является эта планета — обладает преимуществом в движении перед телом более мелким, не имеющим постоянной орбиты движения. Отсюда вытекает, что он обязан был пропустить планету вперед, а посему столкновение целиком на совести пострадавшего и ни о каком штрафе с планеты не может быть и речи.

И принялись они какие-то вычисления вслух делать. И тогда я совсем их понимать перестал. «О чем они? — думаю. — Какие еще правила движения? Из ГАИ они, что ли? Только что им тогда здесь делать, в тайге? Дорог вокруг почти нет, машин тоже, да и аварии не так уж часто происходят.»

А тут как раз эти неизвестные ко мне спинами повернулись, я и обомлел. Не зря они мне странными издалека-то показались. У одного три руки и четыре ноги торчат, а у другого — наоборот, четыре руки и три ноги.

Так вот, тот, у которого четыре ноги было, вздохнул горестно и говорит:

— И это называется столетка безопасности движения!

— Да, — отвечает трехногий, — здорово он нам показатели подпортил.

— Я так полагаю, — сказал четырехногий, — что наша миссия на этой планете закончена.

— Гм! — отвечает трехногий, почесывая в задумчивости нижней левой рукой за правым ухом. — Пожалуй, пора сматываться.

После этого они выкатили из ближайших кустов черемухи небольшую летающую тарелку и, рассуждая о том, что премию им, как пить дать, в этом квартале срежут на двадцать процентов, стали готовиться к отлету.

Не прошло и минуты, как они упаковали свои чемоданы, залезли в свою тарелку — лес вздрогнул, полыхнуло синим пламенем — и я остался один на берегу. Чувствовал я себя, признаться, после этой встречи очень долго не в своей тарелке.

Вот и вся история, — сказал Иван Спиридоныч в заключение. — Я хоть человек и грамотный, можно даже сказать, — образованный, но до сих пор не могу понять — кто это такие были? И о чем это они толковали? И вообще, вся эта история наводит на размышления, вы не находите?

— Чудесный мир! Мы открыли рай для людей! — воскликнул капитан поискового звездолета, попирая ботинками почву неизвестной планеты.

— Да! — подхватил первый помощник, забрасывая удочку прямо со смотровой площадки корабля в протекавшую рядом речушку. — Вы совершенно правы, мой капитан! Здесь все вокруг просто создано для счастья человечества. Раздолье-то какое! Горы, степи, леса! А зверья сколько! А рыбы! Я за десять минут уже две дюжины надергал, и заметьте, каждая рыбина килограмма по три, по четыре будет, чудеса! А озера-то какие — просто загляденье!

— Что озера? — махнул рукой второй помощник, спускаясь по трапу вслед за капитаном. — Вы посмотрите, какие у этой планеты моря, океаны — вот это величие! Мы пока на орбите крутились — у меня даже дух захватывало! А воздух, воздух какой чистый — улетать отсюда не хочется!

— Э, нет! — вздохнул капитан. — Мы должны лететь дальше. Этот мир будут осваивать без нас!

В некоем царстве — некотором государстве жили-были дед со своей старухой, и была у них, среди прочих пернатых, курица по имени Ряба. Петух у них тоже был, но сказка не о нем.

Так вот однажды, в связи с каким-то событием: не то праздник ожидался, не то конец месяца, снесла эта самая курица Ряба яйцо, как вы догадываетесь, не простое, а золотое, девятьсот семьдесят пятой пробы.

Увидел это яйцо дед, удивился, глазам не поверил, дескать, как это в нашем родном, можно сказать, курятнике и такие самородки произрастают. Перепугался дед, думает, как бы чего не вышло, как бы нас со старухой за валютные операции не привлекли. И решил дед, от греха подальше, золотое яйцо ликвидировать, сделать так, что вроде бы ничего такого у них в курятнике и не было, и в отчетностях ни-ни, никаких упоминаний об этом. Если же слушок пойдет по инстанциям, то все отрицать, дескать, не у нас это, а за границей было, а про наш отечественный курятник — это все корреспонденты напутали…

Взяли дед с бабкой по молотку и давай то яйцо изничтожать! Били, били, колотили, колотили — и все без толку. Надоело это занятие старикам, в конце концов.

Вытер дед пот со лба и говорит:

— Да, бабка, силы мои уже не те, что прежде, да и яйцо, наверное, никакое не золотое. Надо думать, это какой-нибудь сверхпрочный вольфрамо-иридиевый сплав. Пойду отнесу я сию штуковину своему начальнику, он парень молодой, может, у него чего с яйцом и выйдет. Наше дело маленькое — пусть начальство разбирается, им за это оклады положены.

Так дед и поступил.

У начальника, правда, тоже ничего не вышло. Целый рабочий день он над яйцом измывался: и бил, и колотил, и в мясорубку засовывал, и через яйцерезку пропустить пытался. Сам извелся, изнервничался. Деду выговор влепил в сердцах и наметил двадцатипроцентное лишение премии за текущий квартал, а проклятому яйцу все ничего не делается. Под вечер отнес начальник яйцо золотое вместе с рапортом своему начальнику, тот, мол, и старше, и образованнее, и по должности выше, словом, должен в яичном вопросе лучше разбираться.

Старший начальник, конечно, поначалу младшему начальнику разнос устроил, мол, почто по пустякам беспокоишь. А потом тоже яйцо бил, бил, но не разбил, а, поразмыслив, особо ценной бандеролью отослал яйцо в столицу…

Сказка быстро сказывается, да, к сожаленью, не быстро дела делаются. Короче говоря, после всяких передряг попало яйцо к первому министру.

Министр был уже в летах, на свои силы не надеялся, однако для очистки совести все же стукнул яйцо три раза Большой Государственной Печатью и отправился с ним на прием к самому царю.

Показал министр золотое яйцо государю и докладывает:

— Ваше Царское Величество! Яйцо, как изволите видеть, не простое, а золотое. Били мы его, били, колотили, колотили, давеча даже под паровой молот клали и ничего у нас не вышло, нужна ваша резолюция: как быть…

А надобно заметить, государь той сказочной страны отличался редкой (среди царей) мудростью. Свою профессию царь-батюшка любил, видел в ней свое призвание (в том смысле, что ни на что другое уже не годился) и, отсидев на троне без малого лет двадцать, в государственных делах привык разбираться быстро и основательно.

Выслушал государь своего первого министра и тяжело вздохнул:

— Значит, били?

— Били, царь-батюшка, били, вы же знаете наши методы, как же без этого?

— Колотили?

— Колотили, царь-батюшка, старались.

— Так?!

— Так…

— Дурак ты, братец, дурак. Даром, что первый министр. Уж не знаю, что мне теперь о вторых и думать? Вот они, кадры! Верни яйцо курице и извинись перед ней за причиненное беспокойство! И чтобы никаких мышек! Разобьешь — квартальной премии лишу и удержу из оклада как за целого петуха. А следующий раз за такое отношение к государственному имуществу привлеку к уголовной ответственности! Ясно?

— Так точно, Ваше Величество, ясно! — пролепетал первый министр, побледнел и вышел.

Государь же еще раз вздохнул:

— Это что же такое делается? — Взял кисточку и пошел замазывать трещины Государственного Бюджета.

На этом сказка кончается. Кто слушал, молодец!

Ах, вам интересно знать, что было с тем яйцом? Из него со временем в экспериментальном столичном инкубаторе вылупился Золотой Петушок. Про него сказку вы уже слышали. М-да… А вот курочка Ряба так и не дожила до столь радостного события… Бабка как узнала, что деда на двадцать процентов премии лишить собираются, так тем же вечером прибежала в курятник и Рябе голову открутила, дескать, чтобы другим курицам не повадно было нарушать установленные временем и природой обычаи и традиции. Впрочем, суп куриный дед одобрил. А вот начальник евойный за голову схватился, когда им на район сверху, из столицы, план по золотым яйцам спустили. Ну да тут уж ничего не поделаешь, все уцелевшие курицы того сказочного района теперь грамотные и ни-ни, упаси боже, никаких золотых яичек. Нет, нет и нет! Все отрицают! И случай этот с Рябой тоже. Дескать, не у нас это, а за границей было, в Японии, кажется, а про наш отечественный курятник — это все корреспонденты напутали…

Да, мой маленький друг, нужно уважать чужой труд, даже если это всего лишь труд курицы.