Рисунки А. Берковского

Гагарин молчал минуту — две, потом неожиданно спросил:

— Кстати, что слышно от Строева? Такие люди нам сейчас нужны, как воздух.

Славинский при упоминании хорошо знакомой фамилии просиял.

— Собирается в отпуск… Скоро будет здесь…

На Славинского выжидающе глядели добрые, с легкой хитринкой, голубые глаза Гагарина. Славинский понимал: Роман Платонович ожидает предложений. Оба когда-то переняли у Дзержинского эту привычку: сперва узнай мнение подчиненного, потом говори сам. Так воспитываются самостоятельность и инициатива.

— Картина простая и вместе тем грозная, — опять заговорил Славинский. — Радиоцентр Торна проводит против нас ряд тщательно подготовленных операций. Одну мы раскрыли. О других мы не знаем почти ничего.

Гагарин вопросительно посмотрел на Славинского.

— Разумеется, кроме того, что Торн особенно тщательно готовит операцию, использует новые изобретения, нацеливает свои удары, преимущественно диверсионного характера, на важнейшие объекты.

— Выходит, кое-что все-таки знаем, — заметил Гагарин. — «Почерк» знаем.

— Да, «почерк» знаем, — согласился Славинский, вынимая портсигар. — Я закурю, Роман Платонович?

— Кури, кури, — махнул рукой Гагарин. — Так что же ты предлагаешь?

— Главное — найти следы Торна, а распутать мы сможем, — медленно, как бы раздумывая, проговорил Славинский. — За что ухватиться?.. В «почерке» Торна есть еще особенность. Его операции разворачиваются постепенно, они рассчитаны на длительный срок, включают несколько стадий. Этим и можно воспользоваться. Нужно пересмотреть наши архивы, скажем, за последние несколько лет и отобрать все не доведенные до конца дела, хоть сколько-нибудь сходные с «почерком» Торна.

— Объем работы представляешь?

— Представляю. Но это важно, нужно.

Гагарин задумался, и рука его машинально начала рисовать домик на чистом листе блокнота.

— Значит, проверяем архивы? — после паузы спросил Славинский.

— Да. И начинать немедленно. Причем, не только наши архивы, нужно и Министерство юстиции потревожить.

— Слушаюсь.

— Постой, брат, постой, — Роман Платонович смотрел на Славинского с веселой усмешкой. — А отпуск? Если мне не изменяет память, месяцев шесть назад ты подавал рапорт, и я собственноручно начертал: «оформить». Где рапорт?

Славинский показал на карман кителя.

— Здесь.

— Эх, и хорошо бы в отпуск, Аркадий, — потянулся Гагарин, расправляя плечи. — Сейчас, считай, самое время с ружьецом побродить. На Севере, знаешь, какие песцы водятся? Во! — Роман Платонович широко развел руками.

— А может, чуть меньше?

— Ну, чуть меньше. Не будем спорить. Ты другое скажи. Взять бы нам вдвоем отпуск и завалиться на месячишко ко мне на Север. Побродим, поохотимся, медведя поднимем. Эх, и хорошо!

— Хорошо. Вот закончу с Торном и сразу же поедем.

Роман Платонович поймал взгляд Славинского, и оба весело рассмеялись. Они хорошо знали: не скоро еще придется побродить и поохотиться.

Славинский знал, что нерасследованных дел много, но что их так много — он не ожидал. Генерал работал до глубокой ночи. Глядя на него, допоздна засиживались и все сотрудники. Славинский это заметил и начал уходить сейчас же по окончании рабочего дня, а потом, когда все расходились, возвращался. Но дела все прибывали и прибывали.

Шли дни… В один из вечеров в кабинете Славинского, казалось, было тише, чем обычно. Мягкий свет настольной лампы падал на собеседников, и на стене отражались две неясные тени. Со стороны могло показаться, что генерал Славинский и профессор Ржевский играют в шахматы. Генерал думает, время от времени бросает короткую фразу. Теперь задумывается профессор, и генерал, прищурившись, наблюдает, как рука его собеседника теребит черную бородку. Наконец, профессор отвечает. Снова думает Славинский…

Но на столике, около которого в креслах сидели собеседники, не было шахматной доски. Вместо нее лежала книга. На светло-коричневом переплете четко выделялось оттиснутое золотом название: «Труды археологического института».

Телефонный звонок прервал размышления генерала. Славинский подошел к столу, снял трубку, лицо его расплылось в доброй улыбке, и, хотя было сказано только два слова: «Давайте. Жду», в голосе генерала Ржевский уловил какую-то особенную теплоту.

— Странно получается, Владислав Евгеньевич, — сказал генерал, положив трубку. — Вы археолог, а подходите к этому делу, как следователь. Я следователь, но в статьях Майсурадзе вижу только археологию.

Профессор не успел ответить, в дверь постучали.

— Войдите, — громко сказал генерал.

В кабинет вошли двое. Одного из них, майора Косоурова, профессор уже знал; другого — одетого в штатское, молодого человека лет тридцати, видел впервые. Профессор считал себя наблюдательным человеком, и, хотя генерал обменялся с незнакомцем всего несколькими словами, Ржевский решил, что они, наверное, не виделись давно. Об этом говорило и крепкое рукопожатие, несколько более продолжительное, чем обычно, и та дружеская теплота, которую профессор вновь уловил в голосе генерала.

— Познакомьтесь, Владислав Евгеньевич, — генерал подвел молодого человека к Ржевскому. — Георгий Владимирович Строев, авиаконструктор.

— За эти месяцы вы заметно изменились, Георгий Владимирович, — Славинский несколько мгновений пристально смотрел в лицо Строеву, — кажется, похудели.

Ржевский чуть заметно улыбнулся, погладил бородку: вывод, который он сделал, оказался правильным.

— Я слышал, вам пришлось основательно поработать? — генерал помолчал. — Хорошо. А теперь в отпуск?

— Аркадий Степанович, — улыбнулся Строев, — разрешите, я отвечу на этот вопрос перед уходом. Когда скромного инженера торжественно встречают на вокзале и немедленно доставляют к столь высокому начальству, трудно предрешить дальнейшие события.

— Хитер, ох, хитер, — погрозил пальцем генерал.

— Ваша школа, Аркадий Степанович, — пошутил Строев.

— Тогда будем говорить начистоту, — вздохнул генерал.

Несколько минут в комнате царило молчание. Только сейчас, когда генерал сел и на него упал свет настольной лампы, Строев рассмотрел лицо Славинского. Человек, плохо знающий генерала, пожалуй, не заметил бы ничего: он был, как всегда, подтянут и собран. Но Строеву сразу бросились в глаза те едва заметные признаки, по которым безошибочно угадывается громадное напряжение. И когда Славинский начал говорить, по голосу его — сквозь лекторское спокойство — Строев особенно остро почувствовал, как велико это напряжение.

— Несколько месяцев назад был пойман с поличным диверсант, — после паузы сказал Славинский. — Вы, Георгий Владимирович, присутствовали на первом допросе и помните, наверное, о чем он рассказывал тогда.

Строев молча кивнул головой.

— В дальнейших показаниях, — продолжал генерал, — этот человек подтвердил все сказанное первоначально и кое-что сообщил дополнительно. В целом, складывается такая картина. Несколько лет назад за океаном был создан особый шпионско-диверсионный центр во главе с профессором Торном. Судя по всему, Торн отвергает обычные, уже известные приемы подрывной работы. Он выдвинул идею так называемого «научного шпионажа». Торн использует новейшие достижения физики и химии, новые засекреченные изобретения. Задержанный диверсант проводил одну из операций, разработанных Торном. Каждая из этих операций совершенно независима, но, судя по первой, есть в них и кое-что общее. Прежде всего, направленность против особо важных объектов. Затем, сочетание шпионажа с диверсией. И, наконец, использование в диверсионных целях новейших — возможно, и неизвестных еще нам — технических средств.

Слушая генерала, Строев думал о той громадной ответственности, которая легла на плечи Славинского. Как и всякий авиаконструктор, Строев в глубине души считал свою работу наиболее ответственной. Он всегда помнил, что от конструктора зависит и жизнь летчика, испытывающего новый самолет, и судьба самолета, который создается усилиями многих людей. И только сейчас Строев подумал, что самолет рассчитывается до мельчайших деталей, но нет и никогда не будет формул, которыми бы мог руководствоваться Славинский. А ведь от его работы зависят спокойствие и жизнь не одного человека, судьба не одной машины.

И будто в подтверждение мыслей Строева, Славинский продолжал:

— Нельзя пассивно ждать новых ударов агентуры Торна. Поймать преступника после того, как преступление совершено, — это не самое трудное. Намного труднее предупредить преступление, остановить его на подготовительной стадии. И это — единственный в данном случае путь. Ряд мероприятий уже проведен нами. Одно из них потребовало большой работы. Мы пересмотрели все нерасследованные за последние годы дела, которые хотя бы в отдаленной степени напоминали «почерк» Торна.

Мельком взглянув на Ржевского, Строев не заметил на лице профессора ничего, кроме спокойного внимания. Для археолога, привыкшего измерять время эпохами и столетиями, несколько лет были небольшим сроком. Но Строеву показалось, что и он ясно представлял, что скрывается за простыми словами «большая работа». Множество извлеченных из архивов дел, запутанных и считавшихся безнадежными, легли на стол генерала. Каждое из этих дел нужно было изучать до тонкостей и только после этого решать: вернуть ли его в архив, или оставить и вновь — с самого начала — приступить к расследованию.

— Мы выбрали три дела, — задумчиво проговорил генерал. — Странные это дела, Георгий Владимирович. Странные, непонятные и нехорошие. И одно особенно загадочное… Владислав Евгеньевич, будьте любезны, расскажите о Серебрякове.

— Пожалуйста, — Ржевский чуть приподнялся и, обращаясь к Строеву, пояснил:

— Однако, предупреждаю, молодой человек, я в этом деле усматриваю, как это говорится, состав преступления. До вашего прихода мы поспорили с Аркадием Степановичем. Он, видите ли, сомневается. А я говорю определенно: преступление. Да-с! Я человек заинтересованный. Леонид Миронович Серебряков — мой учитель, и я ему очень многим обязан. Но для пользы дела буду говорить объективно.

И заметив, как по лицу генерала пробежала улыбка, Ржевский уточнил:

— По возможности объективно.

Рассказ профессора, однако, не отличался объективностью. Упоминая Серебрякова, Ржевский терял нить рассказа. Он с восторгом говорил о научных заслугах своего учителя, полемизировал с каким-то Земцовым, научным противником Серебрякова. Но Строев схватывал главное, и постепенно перед ним вырисовывались обстоятельства этого, действительно загадочного, дела.

…Четыре года назад в Аджарию выехала археологическая экспедиция Академии наук. Руководил экспедицией известный археолог доктор исторических наук Леонид Миронович Серебряков. Ржевский в это время работал на Урале, но с Серебряковым поддерживал постоянную переписку.

Экспедиция Серебрякова качала раскопки в развалинах одной из старинных крепостей на побережье Черного моря. Почти год длилась упорная работа. Однажды — это было в воскресный день — молодой практикант-студент обратил внимание Серебрякова на незначительные результаты, которых достигла экспедиция. Серебряков ответил коротко: «Подождите до завтра». Вернувшись в свою палатку, он дописал начатое утром письмо Ржевскому. Письмо заканчивалось словами: «Молодость, молодость! Они торопятся, не хотят ждать. Что ж, до завтра они все-таки подождут».

Оставив письмо на столике, Серебряков вышел из палатки и направился к развалинам крепости. Из лагеря было видно, как он скрылся в проломе крепостной стены. Через полчаса после ухода Серебрякова начался сильный ливень. Все спрятались в палатках. Прояснилось не скоро — часа через три. Двое археологов отправились за Серебряковым. К их удивлению, начальника экспедиции в крепости не оказалось. Тогда вся экспедиция — двадцать человек — занялась розысками Серебрякова. После того, как вновь и вновь были осмотрены все закоулки крепости, решили вызвать милицию. К вечеру приехала оперативная группа. Однако ни милиция, ни проводник со служебно-розыскной собакой не могли обнаружить Серебрякова.

Поиски продолжались всю следующую неделю. Территория поисков с каждым днем увеличивалась. Но все было безрезультатно — никаких следов Серебрякова не удалось отыскать. Через две недели экспедиция вернулась в Москву без своего начальника…

— Заметьте, товарищ Строев, — рассказывал профессор, — развалины крепости находятся почти у самого побережья. Следовательно, на запад дороги нет — там море. На север от крепости тоже далеко не пройдешь: километрах в восьми какое-то большое строительство. Территория здесь ограждена. Ну-с, остаются юг и восток. Но и это исключено. Лагерь экспедиции находился метрах в трехстах от крепости — как раз в направлении на юго-восток.

— Есть еще два направления, — сказал Строев и, заметив вопросительный взгляд профессора, добавил: — Вверх и вниз.

— Леонид Миронович святой души человек, — Ржевский подумал и покачал головой, — но вознесение на небеса исключается.

— А вниз?

Профессор покачал головой.

— Все подземелья крепости были очень тщательно осмотрены, каждый вершок… Собака, — а говорили, что это знаменитая розыскная собака, — не взяла следов.

— Я добавлю только одно, — сказал генерал, — объект, который тогда строился на север от крепости, очень важный. Уже по этому всякое непонятное происшествие вблизи такого объекта заслуживает особого внимания.

— Возможно, вполне возможно, — кивнул профессор. — Но это не в моей компетенции. Я археолог. И, если позволите, археологическая версия мне представляется вполне вероятной.

«Археологическая версия» Ржевского состояла в следующем. Участники экспедиции доставили в Москву рукописи и заметки Серебрякова. Президиум Академии наук принял решение опубликовать их. Все материалы были переданы для редактирования кандидату исторических наук Майсурадзе. Через две недели папка с материалами исчезла. Майсурадзе не мог даже точно припомнить, где он оставил папку: в институте или дома.

— А два месяца назад, — Ржевский взглянул на генерала, — Майсурадзе опубликовал ряд статей и, надо сказать, интересных статей, по истории Аджарии. Где гарантия, что он не использовал материалы Серебрякова? А если пропажа папки — только инсценировка Майсурадзе, то почему бы не допустить, что исчезновение Леонида Мироновича тоже может быть связано с Майсурадзе?

— Он был в то время в Москве, — заметил молчавший до этого майор Косоуров.

— Не отрицаю, не отрицаю, — профессор секунду — две помолчал. — Но родные Майсурадзе живут в Батуми, а сей город, как известно, находится в Аджарии.

— Простите, Владислав Евгеньевич, — генерал встал из-за стола и подошел к профессору, — а вы знаете, что за люди, родные Майсурадзе?

— Нет, признаюсь, не интересовался.

— Брат — Герой Социалистического Труда, отец — агроном в совхозе, мать — заслуженная учительница.

— Однако в семье не без урода, — не сдавался профессор. — Потом, у него могли быть там друзья, сподвижники.

— Вы говорили о компетенции, Владислав Евгеньевич, — перебил Славинский. — Археология, действительно, не входит в нашу компетенцию. Но умение разбираться в людях обязательно для всех и особенно важно в нашем деле. И еще одно. Наша эмблема — щит и скрещенные мечи. Щит — чтобы защищать невиновных, мечи — чтобы наказывать преступников. Поверьте, профессор, Майсурадзе больше нуждается в защите — ему нелегко доказать, что он не использовал материалы Серебрякова. Нужно раскрыть тайну исчезновения вашего учителя. Это решит вопрос и о Майсурадзе.

— Щит и мечи, — повторил Ржевский. — Это вы хорошо сказали, Аркадий Степанович. Древние греки изображали богиню правосудия в виде дамы с завязанными глазами. Насколько же точнее и благороднее ваша эмблема — щит и мечи…

Еще на вокзале, когда Косоуров передал приглашение Славинского, Строев понял: задуманную поездку по Черноморскому побережью придется отложить. Но сейчас, слушая генерала, он почувствовал — поездка все-таки состоится. И хотя с ним не будет Людмилы, но что поделать?! Дела…

— Полгода назад в Аджарию к месту раскопок выехала новая экспедиция, — опять заговорил Славинский. — Руководит ею Владислав Евгеньевич. Конечно, никаких следов Серебрякова экспедиция не встретила. Да на это и не приходится рассчитывать, — со времени его исчезновения прошло три года. Но если известными вариантами — убийство, несчастный случай — нельзя объяснить исчезновение Серебрякова, то остаются варианты неизвестные, может быть, вообще новые для криминалистики. А это еще одно, хотя бы и косвенное, указание на «почерк» Торна.

Генерал подошел к Строеву и положил ему руку на плечо.

— Георгий Владимирович, нам снова нужна ваша помощь. Если мы имеем дело с каким-то новым изобретением — это приходится предполагать, — то и разгадать его должен изобретатель. Владислав Евгеньевич согласен консультировать археологическую часть. Ну, а майор будет уполномочен…

— …Решать вопросы щита и мечей, — закончил Ржевский.

Генерал улыбнулся, согласно кивнул головой.

— Я возвращаюсь в Аджарию через десять дней, — заключил профессор. — Могу я чем-нибудь быть полезен?

— Конечно, конечно, — торопливо ответил Славинский. — Заметки Серебрякова исчезли. Но официальные отчеты экспедиции остались. Нужно самым тщательнейшим образом их изучить. Серебряков дважды — в разговоре со своим сотрудником и в письме к вам — упомянул о том, что в понедельник будет сделано какое-то открытие. Какое? Очень может быть, что Серебряков отправился тогда в крепость именно в связи с этим. Психологически эта версия вполне возможна. Если бы удалось — хотя бы приблизительно — установить, о каком открытии шла речь, мы знали бы, куда именно в крепости пошел Серебряков.

— М-да, — задумчиво проговорил профессор. — Это нелегко.

— И еще одна просьба, — сказал генерал. — Познакомьте этих молодых людей с археологией. Им будет полезно знать, что мог и что не мог в данных условиях сделать археолог, что должно было его интересовать и что его не интересовало. А через десять дней они выедут вместе с вами… Ну, скажем, в качестве журналистов.

— А вы не опасаетесь, Аркадий Степанович, — хитро спросил профессор, — что эти молодые люди увлекутся археологией и со временем переквалифицируются? Я, например, когда-то мечтал об артистической карьере, но встретился с Леонидом Мироновичем Серебряковым и — увы! — стал археологом.

— Если вам это удастся, Владислав Евгеньевич, я тоже подам в отставку и примусь за учебники археологии…

Выручил Строева Термо. Услышав знакомый голос, пес влетел в переднюю, опрокинув на пути тумбочку с цветочной вазой (это, вероятно, был его сто пятидесятый грех, по подсчетам Бурцева) и бросился с радостным визгом к Строеву.

Старик удивленно поднял глаза на Строева, строго спросил:

— Что это значит, молодой человек?! Может быть, вы и собаку у меня хотите забрать?

Строев вытащил «верительную грамоту» — письмо Людмилы. Да, нелегкое это дело — знакомиться с будущим тестем! Но, в общем, все обошлось благополучно. Выяснив все, — посмеялись. Бурцев вытащил бутылку кахетинского, потом потянул гостя в соседнюю комнату — показывать картины. Расстались за полночь, и Строев обещал по вечерам заходить.

Лагерь археологов располагался на холме, в двухстах метрах от развалин старой крепости. Шесть палаток выстроились двумя рядами, а поодаль высился навес с брезентовым верхом — там прятался от частых проливных дождей «Москвич» Ржевского.

«Журналистов» устроили в палатке профессора. С утра вместе со всеми работниками экспедиции они выходили к месту раскопок и внимательно изучали развалины крепости. Вечерами, когда лагерь засыпал, «журналисты» беседовали с профессором. Никаких — даже самых незначительных обстоятельств, связанных с исчезновением Серебрякова, обнаружить не удалось.

— Так что же делать дальше, Алексей Петрович? — повторил Строев. — Может быть, вернуться в Москву и ухватиться за другую нить: выяснить, как пропали рукописи Серебрякова?

— Георгий Владимирович сейчас готов за любую нить ухватиться, — ехидно заметил Ржевский, — только бы спастись от Ниночки Бережновой.

Профессор был недалек от истины.

Ниночка, студентка-практикантка, ни на шаг не отходила от Строева и нисколько не скрывала, что влюблена в него. Она расспрашивала Строева о его «журналистской работе», просила рассказать об известных писателях, словом, доставляла Строеву множество хлопот.

— Вы шутите, профессор, — огорченно сказал Строев, — а у меня коэффициент полезного действия, по меньшей мере, упал втрое. Ведь такая настойчивая девушка…

— Настойчивость для археологов — главное качество, — добродушно засмеялся профессор. — И потом войдите в ее положение. Археолог месяцами, годами не видит города. Сидит вот в такой романтической дыре и копает, копает, копает… наконец, выкопает какую-нибудь мумию трехтысячелетней давности — но ведь мумия в мужья не годится!

— Вот, спасибо за комплимент, — ответил Строев. — Значит, я все-таки лучше мумии.

— А вы ей скажите, что у вас есть невеста — Людочка Бурцева, — посоветовал Косоуров.

Строев безнадежно махнул рукой.

— Говорил. Она спрашивает: «А вы зарегистрированы?» Нет, отвечаю, не зарегистрированы. Она смеется: «Ну, это не считается!».

Общий хохот прервал Строева.

— Ладно, смейтесь, — отмахнулся Строев, сам с трудом сдерживая смех, — а все же давайте решать, что делать.

В палатке наступило долгое молчание. Косоуров достал портсигар, подошел к Ржевскому, удобно устроившемуся в кресле.

— Владислав Юрьевич, завтра экспедиция работает?

— Что вы? — удивился профессор. — Воскресенье — выходной день. Часа через два все погрузятся в автобус и — в Батуми. До понедельника здесь останутся только одни дежурные.

— А можно отпустить и дежурных?

— Пожалуйста, — согласился Ржевский, — они будут очень рады. Хотя я и не предвижу от сей затеи сколько-нибудь ощутимых результатов.

Профессор встал, прошелся по палатке.

— Что вы задумали, Алексей Петрович? — после паузы спросил Строев майора.

— Маленький эксперимент.

И впервые за все время Строев услышал, что Косоуров, обычно очень серьезный, насвистывает песенку — веселую и задорную…

«Маленький эксперимент» Косоурова оказался довольно интересной и даже чуть рискованной затеей. Майор предлагал, чтобы кто-нибудь, взяв портативный передатчик, один прошел по всем подземельям крепости. Двое, оставшиеся в лагере, будут поддерживать связь с ним при помощи ультракоротковолнового приемника. Если на Серебрякова было совершено нападение, не исключено, что такое нападение повторится.

— М-да, — задумчиво погладил бородку Ржевский, выслушав Косоурова. — А что нам это даст? Вместо одного человека придется разыскивать двоих.

— Даст очень многое, — твердо ответил майор. — Конечно, в случае успеха. Постоянно поддерживая связь, мы будем знать, где именно совершено нападение. Кроме того, почему нападение обязательно должно быть успешным? Одно дело неожиданно напасть на безоружного человека, другое дело — на подготовленного и вооруженного.

— Ладно, уговорили. Пойду, — заключил профессор.

— Вы?! — в один голос воскликнули Строев и Косоуров.

— Именно, — Ржевский воинственно выставил бородку. — Насколько мне известно, молодые люди, Леонид Миронович Серебряков был археолог. Да-с! Я тоже смею считать себя археологом. А именно археолог и…

— Простите, Владислав Юрьевич, — решительно возразил Строев, — это невозможно.

— Ни в коем случае, — поддержал Строева майор. — Во-первых, вы не умеете обращаться с передатчиком. Во-вторых, вы не сможете при необходимости оказать сопротивление. В-третьих, ваши знания потребуются в дальнейшем, если исчезновение повторится. В четвертых…

— Послушайте, молодой человек, сколько еще у вас там аргументов?

— Ровно столько, чтобы не допустить вас в крепость одного, — без улыбки ответил Косоуров.

— Пойду я, — сказал Строев.

— Нет, это тоже невозможно, — возразил майор. — Во первых, вы едва ли справитесь с нападающими. Во-вторых…

— …Думаю, что справлюсь великолепно.

— Проверим, — спокойно сказал Косоуров. — Владислав Юрьевич, будьте любезны, отойдите, пожалуйста, в сторону. А вы, Георгий Владимирович, повернитесь ко мне спиной. Сейчас я свалю вас с ног. Если можете — защищайтесь.

Строев пытался вспомнить приемы самбо. Когда-то, работая в контрразведке, он неплохо знал их. Но десять лет — достаточный срок, чтобы забыть даже то, что хорошо знаешь. Оставалось рассчитывать на силу — Строев был крепче и тяжелее майора.

— Попробуйте, — не совсем уверенно согласился Строев.

Косоуров прыгнул совершенно бесшумно. Все остальное произошло в течение какой-то доли секунды. Строев почувствовал, как непреодолимая сила мгновенно отделила его ноги от земли. Он сделал попытку схватить Косоурова и… упал.

— Ну как? — спросил майор.

— Очень красиво, — восторженно заключил Ржевский, стоявший у входа в палатку.

Строев не спеша встал, отряхнул брюки.

— Пожалуй, я тоже смогу.

— Давайте, — согласился Косоуров.

Майор повернулся спиной к Строеву и стоял с видом человека, поглощенного рассматриванием чего-то интересного. Строев подошел почти вплотную. Потом стремительно прыгнул на майора. Косоуров сделал едва заметное, но резкое движение, и этого было достаточно, чтобы руки Строева схватили пустоту…

— Я не хочу перебрасывать вас через голову, — сказал майор, отскочив в сторону, — будет больно.

— Проиграли, Георгий Владимирович, проиграли, — смеялся Ржевский. — Кстати, товарищ Косоуров, скажите, вы всегда подобным образом разрешаете спорные вопросы?

— Нет, Владислав Юрьевич, такие вопросы у нас решаются приказом. Но Георгий Владимирович — человек штатский. Поэтому и приходится иногда действовать только таким образом.

— Да, доказательства убедительные, — профессор повернулся к Строеву. — Признаете свое поражение, Георгий Владимирович?

Строев и сам не мог бы объяснить, почему у него исчезла та легкая неприязнь к Косоурову, которая появилась в начале знакомства. Медлительность, кажущаяся вялость майора больше не раздражали Строева. Не было досады и на то, что Косоуров оказался более ловким. И на вопрос профессора Строев ответил чистосердечно:

— Иначе нельзя.

— Вот и отлично, — живо заключил Ржевский. — А теперь давайте обсудим программу на завтра.

— Чертовски хорошо! — нарушил молчание Строев и протянул археологу портсигар.

Гаришвили ничего не ответил, но по его восхищенному лицу Строев видел, что напускная серьезность исчезла бесследно.

— Вы хотели рассказать нам легенду… — напомнил он археологу.

Гаришвили с трудом отвел взгляд от моря.

— Да, расскажу. Знаете, Георгий Владимирович, это очень старая легенда. Мне много раз приходилось слышать ее. Но лучше всего рассказывал ее Леонид Миронович Серебряков. Я ведь был с ним вместе, в той, последней экспедиции.

Строев отбросил папиросу, приготовился слушать.

— Накануне его исчезновения, — продолжал Гаришвили, — ночью мы сидели у палатки Леонида Мироновича, и он рассказывал…

Было это несколько столетий назад. С юга пришли турки-сельджуки. Они захватили Аджарию, разрушили города, сожгли села. Люди уходили в горы и там умирали от голода, холода и жажды. Только две самые неприступные крепости еще держались. Их обороняли два брата-богатыря. Каждый из братьев имел заколдованные доспехи. Ни меч, ни копье не могли пробить чудесный металл, из которого были сделаны эти доспехи. Много раз турки пытались взять крепость. Но братья отбивали один штурм за другим, и на башнях обеих крепостей гордо развевались их знамена.

Тогда паша, возглавлявший турецкое войско, решил собрать все свои силы под той крепостью, которую оборонял младший брат, и взять ее приступом. Ночью крепость окружило несметное войско, загремели барабаны, и турки пошли на штурм. С крепостной стены лили кипящую смолу, сбрасывали камни, но турки по трупам своих воинов лезли вперед и вперед.

Увидел младший брат, что одолевают враги, взял серебряный рог и затрубил. А турки уже взобрались на стены и теснили защитников крепости. И вдруг, словно из-под земли, появился старший брат-богатырь со своей дружиной. Пять минут прошло, десять — и турки побежали. Не могли они выстоять против силы воинов-богатырей.

Рассвирепел паша, узнав, что старший брат пришел на помощь. Но хитрый визирь посоветовал ему, не теряя времени, обрушиться на оставшуюся без защиты другую крепость. Снова забили барабаны, помчалось неприятельское войско к крепости старшего брата, полезли турки на ее стены. Но внезапно те, кто был впереди, в ужасе отпрянули и, бросая оружие, побежали назад. На крепостной стене в заколдованных доспехах стояли братья-богатыри.

Много лет не могли турки взять эти две крепости. Но постепенно гибли славные защитники, и наступил день, когда братья остались одни. И тогда турки снова пошли на штурм — сразу на обе крепости. Но никто не лил смолу с высоких стен, никто не встретил нападавших.

Три дня и три ночи искали турки братьев-богатырей, обшарили все уголки крепостей, но так никого и не нашли. Тогда они объявили по всей стране, что братья убиты. Однако народ не верил туркам. Старики говорили: настанет час, выйдут из подземелья братья-богатыри и сполна заплатят захватчикам за народное горе…

Взгляд Хромова лениво переходил с одного объявления на другое… «Меняю квартиру…», «Продается фикус…», «Срочно нужно пианино…».

И вдруг лицо Хромова неожиданно изменилось. Исчезла ленивая и благожелательная усмешка, глаза внимательно вчитывались в каждую букву, вновь и вновь пробегали простое, ничем, казалось бы, не примечательное объявление. На стандартном бланке «Мосгорсправки» было напечатано: «Куплю радиоприемник “Минск” выпуска 1955 года, звонить по телефону Б-1-72-33 с шести до восьми вечера».

Уже давно прошел автобус, а Хромов все еще стоял у витрины объявлений. Только сиплый гудок второго автобуса вывел его из состояния задумчивости.

Хромов жил в небольшой квартире одного из новых домов на Калужском шоссе. В свое время Илья Макарович потратил немало усилий, чтобы сделать квартиру уютной. Тахту покрывал большой китайский ковер с изображением сказочного дракона. На тумбочках, изящно задрапированных бархатом, застыли бронзовые статуэтки. На письменном столе красовалась высокая, с фарфоровой подставкой, лампа. Голубой абажур окрашивал комнату в мягкие, приятные для глаза тона.

Но в этот, вечер Хромову было не до уюта, царившего в его квартире. Он даже не вытер ноги о новенький половик в передней. Илья Макарович снял и небрежно бросил пиджак на диван, затем, вытащив из шкафа чемодан, принялся укладывать вещи. Их было немного: костюм, плащ, смена белья, полотенце… Потом, опустив занавески и проверив, закрыта ли дверь, Хромов подошел к бронзовой статуэтке, сильным движением отбил фигурку «девушки» от основания, на котором она стояла. Быстрым движением он вынул оттуда пистолет и три обоймы.

Покупатели не узнали бы сейчас Илью Макаровича Хромова. Лицо его было сосредоточенным, движения — быстрыми. В глазах, вместо обычной доброжелательной готовности, светилась решимость. Впрочем, то, что делал Хромов, меньше всего напоминало бегство. Наоборот, со стороны казалось, человек получил долгожданный отпуск и спешит куда-нибудь в солнечный Крым.

Закончив укладывать чемодан, Хромов открыл средний ящик письменного стола. Среди многих фотопленок, аккуратно уложенных в коробки из-под папирос, Хромов выбрал одну. В ней не было ничего примечательного. Четырнадцать снимков — какой-то человек прогуливается по саду, тот же человек сидит у стола, снова человек возле бассейна. И только один снимок был сделан крупным планом. Стоило внимательно присмотреться, и в глаза бросались: прямой нос, густые брови, длинные белые волосы…

За Хромовым установили наблюдение, и в первый же день удалось узнать много интересного: странное объявление, сданное в киоск «Мосгорсправки», внезапный отъезд в Тбилиси под вымышленным предлогом. К вечеру были получены новые данные: тщательная проверка показала, что Илья Макарович Хромов, житель Новосибирска, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, пропал без вести четыре года назад, отправившись в отпуск на Кавказ. Судя по фотографиям, настоящий Хромов был в общем похож на лже-Хромова — настолько, насколько можно судить по маленьким, неважного качества фотокарточкам на документах. И все-таки, разница, заметная специалистам, существовала. Она и изобличала лже-Хромова.

Его поездка в Тбилиси могла иметь прямую связь с «делом Серебрякова». Именно поэтому Славинский и решил вылететь в Тбилиси.

— Пока у нас две линии, — говорил Гагарин, сидевший за рулем. — И, к сожалению, они не пересекаются. Торн, исчезновение Серебрякова вблизи военного объекта, похищение рукописей Серебрякова — это одна линия. Вторая — вырезанный лист, Хромов, шифрованное объявление.

— Нельзя сказать, что эти линии не пересекаются, — возразил Славинский. — Лист, вырезанный Хромовым, и есть точка пересечения. Правда, пока непонятно, зачем ему понадобилось вырезать этот лист. Безобидная похвальба Штромберга, легенда, — вот, собственно, все, что там есть.

— Ты послал этот лист Косоурову? — перебил Гагарин. — Там на месте виднее.

— Послал копию, — ответил Славинский. — Они вчера закончили раскапывать подземный ход, вырытый Штромбергом, позднее завалившийся. Расчистили более тридцати метров — и ничего. Тупик. Дальше есть…

Фраза осталась незаконченной. Резкий свисток постового заставил Гагарина нажать на тормоз. Только сейчас Гагарин заметил, что машина проскочила на красный сигнал светофора.

— Проехали с шиком! — усмехнулся Славинский.

Гагарин огорченно развел руками.

Утром, когда Ржевский вышел покурить, он увидел сидящего в легком дачном кресле Строева. На вопросительный взгляд профессора Строев поднялся, в раздумье проговорил:

— Подземный ход, о котором мы так много думаем, или вообще не существует, или он в бойницах башни.

Больше Строеву не пришлось объяснять. Ржевский давно обратил внимание, что бойницы — их было три в каждой башне — имели несколько большее сечение, чем в других крепостях, построенных в ту же эпоху. Мелкая деталь — она могла быть заметна только очень опытному археологу. Но и тогда она не вызывала никаких подозрений.

— Толщина стен в верхней части башни — четыре метра, — вслух рассуждал профессор. — Конечно, никому в голову не приходило залезать в бойницу. Правда, боковые и нижние стенки бойниц видны с лестниц. А вот верхняя…

— Там и должен быть вход, — подсказал Строев.

— Да, — согласился Ржевский. — Иначе он был бы замечен с лестницы. Кажется, вы правы. Давайте-ка будить Алексея Петровича.

…Первым к Центральной башне добежал Термоэлектричество, мчавшийся с таким видом, как будто он доподлинно знал, где именно начинается подземный ход.

Лучи восходящего солнца проникали в бойницы и облегчали осмотр их. Но ни в одной из трех бойниц Центральной башни вход обнаружить не удалось.

— Куда теперь? — спросил Косоуров, отряхивая пыль с костюма.

— На Северную, — ответил Строев. — Ближе.

У Строева была внутренняя уверенность, что подземный ход должен начинаться именно с Северной башни. Из трех башен старинной цитадели Северная была самой высокой.

Если поиски ведутся долго, находка, какая бы она ни была, кажется простой, обыденной. Лежа на спине, в одной из бойниц Северной башни, Строев увидел, что каменная плита над ним отделяется от других плит едва заметным зазором. Он нажал руками — плита, легко подалась, открывая вход в подземелье.

— Есть, — обычным голосом сказал Строев.

Грузному профессору пришлось снять пиджак: отверстие бойницы было очень узким. Термоэлектричество, оставшийся один на мрачной лестнице башни, поднял такой вой, что профессор, кряхтя, вернулся и втащил собаку в подземный ход.

Освещая карманным фонариком путь, Косоуров шел первым. Крутая лестница винтом вела вниз. Идти приходилось боком — тесный ход был устроен в стопе башни. Снизу тянуло сыростью, холодом.

Лестница окончилась. Фонарь Косоурова осветил широкий подземный ход.

— Я иду вперед, — отрывисто сказал майор, — вы — сзади, шагах в тридцати. Идите у самой стены. Здесь могут быть следы, их нужно сохранить.

Каждый звук, даже самый тихий, гулко отдавался в подземелье. Было слышно, как падают капли просачивающейся где-то подпочвенной воды.

Метров двести все шли молча. Потом Строев и Ржевский услышали, как майор что-то сказал и остановился. Они не спеша подошли к Косоурову. Майор стоял у большой ниши, сделанной в стене. Под каменными сводами ниши стояли четыре кованых сундука. Один из них был открыт. Рядом валялся сбитый замок. Но фонарик майора светил в другую сторону — здесь лежал покрытый плесенью и пылью пиджак.

— Боже мой, — дрожащим голосом проговорил Ржевский, — это же костюм Леонида Мироновича!

Он поднял пиджак и сейчас же выпустил его из рук: на сером материале чернели ржавые пятна засохшей крови.

— Ножом в спину, — тихо сказал майор.

Строев поднял ковер, лежащий в сундуке. Глаза у Ржевского заблестели.

— Рукописи! — воскликнул профессор и, развернув один из свитков, добавил: — Первая половина пятнадцатого века! Хорошо сохранился. Какая находка! Но… Леонид Миронович… Значит, здесь его и убили…

Термоэлектричество, притихший и, казалось, испуганный непривычной для него обстановкой подземелья, неожиданно завыл, и вой его — мрачный, унылый — заполнил всю подземную галерею. Строев нагнулся, чтобы поймать собаку и заставить ее замолчать, но она вдруг рванулась вглубь подземного хода. Окликнуть пса Строев не успел: шагах в сорока, там, куда убежал Термо, блеснул яркий огонь взрыва, и в лицо ударила тугая взрывная волна.

— Мина! — воскликнул Строев.

Давно уже затихло гулкое эхо взрыва, а Косоуров все еще стоял, напряженно прислушиваясь, и лицо его в электрическом свете фонарика казалось мертвенно бледным. Потом он облегченно вздохнул, и то, что он сказал, объяснило его спутникам подлинную меру опасности:

— Если подземный ход ведет к заводу и там заложена взрывчатка, эта мина могла быть соединена с основным зарядом. Тогда на воздух взлетел бы весь завод…

— Может быть, впереди люди? — спросил Строев.

Косоуров хотел что-то ответить, но Строев дернул его за рукав. Шаги! В тишине подземелья отчетливо слышались шаги. Но не впереди, откуда их можно было ожидать, а сзади, со стороны входа.

Майор потушил фонарик, втолкнул профессора в нишу. Косоуров и Строев, на всякий случай, вынули пистолеты. Шаги стали увереннее, ближе. Теперь можно было разобрать — шло несколько человек. Вспыхнул луч карманного фонаря — люди приближались. Строев почувствовал, как поднимается рука майора. И вдруг из темноты прозвучал спокойный голос генерала Славинского:

— Не вздумайте стрелять, майор.

Косоуров включил фонарик. Шагах в двадцати от ниши стояли Славинский и два офицера разведки.

— Нельзя было оставлять вход без охраны, — сказал Славинский майору.

— А как вы нас нашли? — с удивлением спросил Ржевский.

— Ну, это несложно, — усмехнулся генерал. — В палатке башни остался горячий чайник, значит, далеко вы не ушли. А на площадке башни лежит ваш пиджак. И, наконец, взрыв. Что произошло, майор?

— Собака подорвалась на мине, шагах в сорока впереди, — ответил Косоуров. — К счастью, мины не блокированы.

— Вторая ошибка, — упрекнул генерал, — нельзя рассчитывать на счастье.

— Посмотрите, что мы обнаружили, — голосом, дрожавшим от волнения, подозвал Славинского профессор. — Это костюм Серебрякова.

Генерал молча осмотрел пиджак, разрезанный сзади ударом ножа.

— Теперь вперед, — заключил Ржевский.

— Ни в коем случае! — Твердо возразил генерал. — Ход может быть заминирован на всем протяжении. Вызовем саперов. Кроме того, нужно, на всякий случай, вывести людей с территории завода. А сейчас — назад!

Саперы выехали через два часа. Генерал был прав — подземный ход оказался заминированным почти на всем протяжении. Первая мина, на которой подорвалась собака, была заложена с наспех зарытым трупом Серебрякова. В течение дня саперы обезвредили еще три десятка мин. Следом за саперами шел Ржевский. В подземном ходе хранились драгоценные для археолога вещи: старинное оружие, домашняя утварь, пергаментные рукописи тысячелетней давности.

К вечеру генерал и его спутники смогли пройти до конца подземного хода. Здесь в потолке были пробиты отверстия, в которых шли провода к забетонированному в стене пульту.

Генерал долго стоял в раздумье, потом коротко сообщил:

— Над нами завод!

— Но заряды невелики, — заметил Ржевский. — Разве они могут причинить серьезный вред?

— Они должны играть роль первого камешка, который вырастет потом в лавину, — ответил в тон ему Славинский. — Сверху резервуары с горючим и окислителем. Достаточно самого небольшого взрыва, чтобы вызвать катастрофу.

Строев, рассматривавший пульт, подозвал генерала:

— Аркадий Степанович, здесь радиоприемник с выведенной куда-то антенной.

— Я ожидал этого, — ответил генерал. — Нельзя же было держать тут человека. Где-нибудь, за тридевять земель, будет включен передатчик, радиоволны помчатся к антенне, приемник, настроенный на определенный шифр, включит реле, и тогда — взрыв.

— А если сейчас кто-то уже подходит к передатчику? — с волнением спросил Ржевский.

— Не беспокойтесь, Владислав Юрьевич, — улыбнулся генерал. — По-видимому, это, произойдет не так скоро. Человек, вырезавший в свое время лист из статьи Штромберга, несколько часов назад выехал сюда из Тбилиси. Надо полагать, едет он для проверки. Так сказать, генеральная инспекция. Взрыв может произойти только потом. А через час все это будет обезврежено.

— Еще один вопрос, Аркадий Степанович: почему они раньше не взорвали завод? Ведь все подготовлено.

Генерал подумал, подошел к пульту, ответил:

— Да, готово. Но, кроме взрыва, им, по-видимому, важен еще и политический резонанс. А через две недели — Октябрьский праздник.

Помолчав, генерал добавил:

— Мы отсоединим реле от детонаторов. Приемник будет работать по-прежнему. Проверим, когда и откуда поступят сигналы.

— Да, много. Например, то, что вы не Хромов. Знаем и об экспедиции фон Штромберга. Знаем даже дату, когда вы вырезали лист из журнала «Природа и люди» — девятого сентября прошлого года. Достаточно?

— Да, кое в чем вы осведомлены неплохо.

Диверсант закурил новую папиросу и начал рассказ:

— Моя настоящая фамилия Штромберг. Юлий Карлович Штромберг. Экспедиция в Аджарию была организована моим отцом, любителем археологии. Я не буду сейчас говорить, как именно ему удалось найти подземелье. Достаточно сказать, что на это ушло семь лет. К сожалению, никаких ценностей отец взять не успел: в Грузии была установлена Советская власть. С риском для жизни он успел в последний раз пробраться в крепость и замуровать вход в подземелье.

Штромберг помолчал, как бы вспоминая, потом продолжил:

— Потянулись годы ожидания. Отец бедствовал, но терпеливо ждал, что в России будут восстановлены старые порядки. А годы шли. Я родился уже в эмиграции, в маленьком американском городке Гримсби. Из последних средств отец устроил меня в Нордхоффский университет. В день моего совершеннолетия он раскрыл мне тайну подземелья. Отец рассчитывал, что немцы победят в войне, и когда советские войска вступили в Берлин, тяжело заболел. Ему уже не суждено было поправиться. Тяжелое нервное расстройство перешло в помешательство — отец умер в больнице. Я не спал ночами, мысли не давали покоя: в подземелье лежали ценности на миллионы долларов, а я должен был экономить каждый цент… Одному мне было не добраться до сокровищ; я начал искать компаньонов. Меня познакомили с одним господином. Потом я узнал, что это был руководитель разведывательного центра. Три года назад подводная лодка высадила меня на побережье Аджарии…

Лже-Хромов закурил новую папиросу, затянулся, спокойно продолжил:

— Вблизи крепости оказался лагерь археологов. Пришлось пробраться туда ночью. Мы — со мной были три американца — отыскали замурованный вход, открыли его и проникли в подземелье. Меня интересовали только сокровища, но руководитель разведывательного центра поставил условие: я должен помочь подготовить взрыв завода, построенного над подземным ходом. Три недели мы бурили шпуры, закладывали взрывчатку. Однажды мои спутники натолкнулись в подземелье на постороннего человека и убили его. По документам я узнал, что это был профессор Серебряков. Мы понимали, что наверху ведутся поиски, больше недели отсиживались в подземелье. Потом американцев забрала подводная лодка, а я — с документами Хромова — направился в Москву. По договоренности с разведкой я должен был жить в России до взрыва завода. Мы условились, что, увидев сигнал — объявление в одной из витрин «Мосгорсправки», — я выеду в Аджарию и помогу перегрузить на подводную лодку ценности из подземелья. Объявление появилось три дня назад и содержало указание, что взрыв намечен на седьмое ноября.

— Зачем вы выкрали рукописи Серебрякова у Майсурадзе? — спросил генерал.

— Я опасался, что в них могло быть упоминание о подземном ходе. С этой же целью я вырезал лист из старой статьи отца. Там приводилась легенда, которая могла выявить, какую именно цель преследовала экспедиция.

— Когда должна прибыть подводная лодка?

— В ночь на шестое ноября, после того, как я, убедившись, что все в порядке, дам объявление в справочной витрине на Плехановском проспекте в Тбилиси.

— Текст объявления?

— «Срочно продается хорошо сохранившийся комод красного дерева… Звонить по телефону 3-54-12».

— Вы понимаете, насколько усугубит вашу вину попытка дать неправильные показания?

Штромберг бросил потухшую папиросу в пепельницу, кивнул головой:

— Все, что я сказал, — абсолютно точно.

— Хорошо. Теперь вторая часть показаний.

Штромберг улыбнулся.

— О, господин генерал! Мы пока еще не договорились. Мне нужна полная гарантия того, что я останусь жив. Только тогда…

Славинский помедлил, потом нанес хорошо рассчитанный удар.

— Ну что ж, обойдемся и без этих показаний. Все, что вы можете сказать о бывшем профессоре Нордхоффского университета Уолтере Торне, мы уже знаем.

Удар попал в цель. Штромберг вздрогнул, чуть заметно побледнел, удивленно глянул на Славинского.

— Сядьте, Штромберг, — приказал генерал. — Как видите, торг не состоялся.

Штромберг сел.

— Вы не можете знать всего. Только мне известно, где хранятся фотографии Торна…

— Слушайте, Штромберг, — голос генерала вдруг зазвучал в полную силу. — Если вы хотите смягчить свою вину, — сами, без всяких оговорок, расскажите, что вы знаете о Торне. Вот так.

Взгляд Штромберга встретился со взглядом генерала. Несколько секунд оба молчали, потом Штромберг отвел глаза и нерешительно сказал:

— Мне надо подумать…

Генерал нажал кнопку звонка.

— Хорошо, подумайте!..

…Утром десятого ноября над лагерем археологов появился двухмоторный самолет. Он сделал круг над палатками. Строеву, сидевшему у окна кабины, казалось, что он даже разглядел лицо профессора Ржевского.

Спустя несколько минут самолет уже летел над огромным заводом. Славинский, Строев и Косоуров молча смотрели, как внизу мелькали ажурные контуры крекинг-установок, серебристые круги резервуаров, тонкая паутина нефтепроводов.

Завод работал.

Самолет приветственно покачал крыльями и взял курс на Москву.