1. Около пяти веков назад народы Европы, Африки и Азии не знали даже о существовании земель, которые мы сегодня называем Америкой. От европейских и азиатских центров цивилизации их отделяли океаны, столь обширные, что мореплаватели не имели ни намерений, ни смелости, ни средств преодолеть их. Единственные относительно близкие к Старому Свету точки располагались на Севере, в труднодоступных регионах с холодным климатом. На огромных территориях было разбросано население, которое сегодня уместилось бы в нескольких небоскребах на Манхэттене. Отсюда главное следствие: стоило путешественникам открыть эти пустынные ЗЕМЛИ, как они тотчас превратились в некий экспериментальный полигон. Европейцам впервые выпала такая удача: несколько недель плавания — и они освободились от раздиравших их многовековых усобиц. Впервые преследовавшие их проблемы землевладения и вражда отступали на задний план. Впервые с доисторических времен злейшим врагом человека становился не сам человек, а природа. Благодаря этой встрече неизведанного континента и развитой цивилизации история общества стала развиваться в новом направлении.

2. Последствия этой встречи были бы не столь замечательны, если бы климат Америки оказался менее благотворен для европейцев. Тогда американские поселения так и остались бы колониями, населенными немногочисленными плантаторами. На деле же европейцы легко адаптировались к климату Северной Америки. Смена времен года здесь была более резкой, а погода — более изменчивой, чем в Европе, но многие колонисты чувствовали себя лучше, чем на родине, хотя некоторые и утверждали, что это всего лишь короткая эйфория. Тяготы путешествия и дикость новых мест поначалу отсеивали слабых духом и телом, а потому новый народ естественным образом оказался выносливым. Да и риска нехватки пропитания почти не было. В Америке не было еще европейских злаков, но индейцы разводили великолепные местные культуры. В лесах было полно плодов, дичи, в море — рыбы. И если первые плантаторы чуть не умерли с голода, то причиной тому были невежество и жадность, из-за которых они прежде всего бросились добывать золото и серебро, а не заготавливать маис или треску. Доставленные из Европы скот и домашняя птица начали размножаться с удивительной быстротой в климате, оказавшемся для них столь же благотворным, как и для белого человека. Лесистые берега Атлантики обеспечивали колонистов неисчерпаемыми запасами материалов для строительства домов и кораблей. Позже потомки первых поселенцев обнаружат, что эта чудесная земля скрывает в своих недрах залежи металлов, угля, нефти и почти всего того, что нужно человеку. Неисследованный континент стоил того, чтобы его исследовали.

3. И наконец, континент не был непроходимым. Америка была обращена к Европе, так же как и Европа — к Америке. Восточное побережье Нового Света с изрезанной линией берега, множеством естественных гаваней, с глубокими устьями рек радушно встречало моряков. Холмы, преградившие путь белым пришельцам, не были непреодолимыми и не препятствовали их продвижению вглубь континента. Если бы берег, лежащий напротив Европы, представлял собой, как Калифорния, узкую полосу, отделенную от равнин высокими горами, этот край развивался бы медленнее. Но на восточное побережье выходили прекрасные судоходные реки, являвшие собой естественные транспортные артерии. В частности, Миссисипи и ее притоки, которые объединяли всю эту необъятную территорию. Благодаря всем этим водным путям сообщения прибрежные регионы смогли обмениваться продукцией с внутренними, как только те были исследованы. Еще одна система рек и озер, заканчивавшаяся долиной реки Святого Лаврентия, простиралась на север, на территорию сегодняшней Канады. Природное совершенство этой сети заключалось в том, что расстояние между двумя водными системами — реки Святого Лаврентия и Миссисипи — было весьма невелико. Истоки рек одной системы располагались так близко от истоков другой, что из бассейна реки Огайо до района Великих озер можно было дойти пешком, неся лодку на плечах. Хозяин этих водных путей становился хозяином всей Америки, при условии, что он сумеет защитить свои владения.

Карта Северной Америки. Ок. 1690

4. Хотя континент заселили преимущественно европейцы, они приобрели там новые черты. Характерной особенностью обжитой Америки была подвижная граница, просуществовавшая на протяжении почти трех столетий и постепенно смещавшаяся к западу. Суровые условия жизни на этом крайнем рубеже цивилизации, освоение лесов, борьба с индейцами, необъятные просторы, необходимость взаимовыручки создали новый тип человека — пионера-первопроходца, отважного, независимого, грубого, не признающего иного неравенства, кроме неравенства в физической силе и трудолюбии. В этих условиях люди, прибывшие из очень разных мест, становились похожими друг на друга. Все они проявляли дух свободного сотрудничества, которого почти не существовало в Европе. На границе, где все были равны перед лицом опасности, зависть отступала на задний план. Первопроходцы были недосягаемы для правительства, а потому привыкли к самоуправлению. Сосед был для них не соперником, а союзником. Отсюда и веселая доброжелательность, которая удивляла, да и до сих пор удивляет европейцев, привыкших к дрязгам между соседями. Отсюда и непринужденное отношение к свободе — явление совершенно нового порядка. В странах Старого Света свободы отвоевывались гражданами у поставленных над ними властей; на американских же рубежах власти сами должны были завоевать право на управление индивидуумами.

1. Когда первые европейцы прибыли в Америку, они встретили там племена, достигшие различных уровней цивилизации, но принадлежавшие, казалось, одной и той же расе. Первооткрыватели назвали этих туземцев индейцами, поскольку географы того времени считали, что на западном побережье Атлантического океана находится Индия. Правда, исконные жители Америки типом походили вовсе не на индийцев, а скорее на монголов: та же изжелта-смуглая кожа, те же выступающие скулы, те же прямые черные волосы. Откуда они взялись? Может эта раса быть родом с Американского континента? Маловероятно, поскольку, в отличие от Европы или Азии, там не было найдено очень древних человеческих останков. Что можно утверждать с уверенностью, так это что в ледниковый период люди в Америке уже были. Чтобы считать, что они принадлежали к местной расе, надо было бы допустить, что: а) скелеты всех переходных форм доисторического человека, аналогичных кроманьонцам или неандертальцам, были утрачены или еще не найдены, а это было бы удивительно, учитывая исследования, проводившиеся в пещерах и подземельях, где могли бы жить эти древние американцы; б) в результате независимой, но параллельной эволюции в Америке, точно так же как в Азии, чудесным образом возник человек монголоидного типа, что было бы не только невероятным, но и абсурдным. Гораздо проще думать, что индейцы выглядят как азиаты потому, что они пришли из Азии.

Г. Мюльцель. Типы индейцев Америки. 1904

2. Как? Когда? Согласно наиболее широко распространенной теории, они пришли на Аляску из Сибири, переправившись через Берингов пролив. Пролив этот имеет в ширину не более восьмидесяти километров, посередине его расположены Диомидовы острова, представляющие собой естественное убежище, а море несколько месяцев в году остается скованным льдом. Таким образом, подобный переход вполне правдоподобен. Почему же эти племена отправились из Азии в Америку? Может быть, из-за изменения климата, может быть, в поисках новых пастбищ, может быть, случайно. Как бы то ни было, эта миграция произошла до окончания неолита, на самых ранних стадиях цивилизации. Ибо на момент конкисты индейцы еще не знали колеса, в то время как самым отсталым племенам Азии оно уже давно было известно. Орды переселенцев принесли с собой в Америку ткачество, крашение в некоторые цвета, стрельбу из лука, искусство добывания огня, обработки камня, гарпун, домашних собак; возможно, индейцы уже умели курить либо опиум, либо другую субстанцию, которую впоследствии, к приходу испанцев, заменили местными растениями — табаком, а южнее — кокой. В целом сходства и различия между культурами Старого и Нового Света свидетельствуют как об общности их происхождения, так и о полном разрыве, произошедшем на очень ранней, еще доисторической стадии.

3. Возможно, американские индейцы, хотя и имели общее азиатское происхождение, относились все же к разным этническим группам. Некоторые антропологи считают, что малочисленной группе полинезийцев или меланезийцев удалось достигнуть берегов Южной Америки. Этим можно было бы объяснить некоторые любопытные аналогии, существующие между искусством инков и ацтеков и древнеегипетским искусством. Можно добавить, что крайнее разнообразие языков американских индейцев и невозможность свести их к каким-либо общим корням соответствуют гипотезе о нескольких, не связанных между собой миграциях. Другие ученые, в свою очередь, утверждают, что самые дальние экспедиции маори не могли достичь берегов Америки и что отмеченные сходства объясняются либо совпадением, либо идентичностью естественных условий. Как бы то ни было, из какой бы части Азии ни пришли индейцы, можно твердо сказать, что связи эти были прерваны очень рано и что американская цивилизация на протяжении нескольких тысячелетий развивалась автономно. Она включала в себя не знавшее плуга земледелие на основе местных культур: маиса, фасоли, картофеля, маниоки, какао, табака, хлопка. В Центральной и Южной Америке индейцы строили каменные храмы и дворцы; в других регионах они жили в шалашах из древесной коры, в палатках из шкур бизонов, в деревянных жилищах или в земляных хижинах.

4. Почему так: в Мексике и Перу — блестящие цивилизации, в то время как племена Севера оставались на очень низком уровне развития? Тот же вопрос можно задать и в отношении Африки или Азии. Почему Египет стал могущественной империей с потрясающим искусством в то самое время, когда неподалеку прозябали полудикие племена? Потому что режим Нила благоприятствовал развитию сельского хозяйства, отсюда и концентрация населения в этом регионе. То же можно сказать и про Америку. Прогресс любой городской цивилизации находится в прямой зависимости от типа потребляемой пищи. Народы, живущие охотой и пастушеством, нуждаются в огромных территориях и не могут создавать устойчивых сообществ. Их жизнь слишком тяжела, чтобы производить излишки продуктов, необходимые для развития искусства и создания предметов роскоши. Да и само первобытное земледелие с трудом может подняться выше уровня выживания, для этого нужны довольно редкие условия естественного плодородия: ежегодные разливы большой реки или обильные летние дожди. Мексиканская цивилизация была цивилизацией летних дождей. На горных мексиканских плато прекрасно рос маис. Отсюда — искусство, религия и зачатки научных знаний.

5. До конкисты в Мексике, в разных ее регионах, развивались две цивилизации: на юге, на полуострове Юкатан и на прилегающих территориях, — культура майя, на севере, вокруг нынешнего Мехико, — культура ацтеков. Народы майя составляли хорошо организованное сообщество. Ими управляла знать, вооруженная луками и копьями, носившая украшения из нефрита, бирюзы и перьев. Это было древнее, глубоко религиозное племя. Они поклонялись богу Восходящего Солнца, изобретателю письменности, богу Искусств и Мира, Прекрасному Пернатому Змею, который у их соседей-ацтеков превратился в Кецалькоатля — змея-птицу. Боги майя требовали человеческих жертв, отсюда постоянная потребность в пленных. Эти жертвы майя и ацтеки поставляли в устрашающих количествах. Когда Кортес прибыл ко двору Монтесумы, императора ацтеков, индейцы с восторгом поведали ему, что их повелитель приносит в жертву богам по меньшей мере двадцать тысяч человек в год. Майя изобрели алфавит, они умели считать, сформировали идею нуля, вели точное летоисчисление и для каждого двадцатилетия (катуна) устанавливали памятные стелы. У них была величественная архитектура, они воздвигали огромные пирамиды, на усеченных вершинах которых возвышались храмы, к ним вели гигантские лестницы. Своей суровостью и мощью скульптуры майя напоминают одновременно египетскую архаику и современное искусство.

Фредерик Кезервуд. Чичен-Ица. Храм майя (Лас-Монхас). Литография. 1844

6. Другой великий народ Мексики был более воинственным, чем майя. Ацтеки (а до них тольтеки) покорили многочисленные племена, ставшие их вассалами и платившие им дань. Ацтекская знать, свободная от податей, составляла двор правителя или императора. Власть императора передавалась по наследству его брату или ближайшему родственнику по материнской линии. Последний из ацтекских монархов Монтесума был свергнут с престола испанцами в 1520 году. Подданные считали его могущественнейшим человеком в мире и с восторгом говорили о его столице — Теночтитлане, или Мехико, — построенной на острове посреди озера, с величественным дворцом, гигантской площадью и двадцатью храмами из красного камня. Покрытые голубой штукатуркой, увитые розами здания сверкали на солнце. По благоуханному озеру плавали пятнадцать тысяч лодок. На фоне сьерры вырисовывались пирамиды храмов, по вечерам они озарялись огнями, и запах жертвоприношений поднимался вверх, к ноздрям ужасного Уицилопочтли, алчного до жертв бога войны. Ибо ацтеки любили розы, поэзию и кровь. Почему же это могущественное государство рухнуло под первым натиском европейцев? Потому что любая империя, состоящая, подобно государству ацтеков, из покоренных, враждебных друг другу народов, всегда уязвима; потому что оружие у испанцев было лучше; потому что ацтеки в сражении брали пленных, а испанцы убивали; потому что ацтеки верили легенде, согласно которой прекрасный бог Кецалькоатль, Пернатый Змей, должен был однажды вернуться на землю на большой белой птице, и, увидев белые паруса каравелл, решили, что это наконец-то произошло.

Боги ацтеков Тескатлипока и Кецалькоатль. «Кодекс Борджиа», предположительно — доколумбов период

Воины ацтеков (орлы и ягуары). Миниатюра «Флорентийского кодекса» Бернардино Саагуна. XVI век

Ацтеки. Храмовое здание в Папантле. Фотогравюра. XIX век

7. На территории нынешнего Перу процветала еще одна цивилизация — империя Верховного Инки, или Сына Солнца. Это была диктаторская, коммунистическая монархия. Из дворца, построенного на высоте в тринадцать тысяч футов неподалеку от озера Титикака, Сын Солнца правил миллионами подданных. Власть его обеспечивали дороги военного назначения, гарнизоны, наместники. Земли и стада принадлежали государству. Ремесленник мог владеть только инструментом. Крестьянин оставлял себе треть урожая, вторую треть он отдавал государству, а третью — Инке. Сельскохозяйственная продукция и продукты ремесленного производства перераспределялись чиновниками. Система была суровая, но соблюдалась четко, потому что Инка — просвещенный деспот — заботился о своем народе. Перуанцы, как и мексиканцы, знали календарь. И сегодня еще туристы могут видеть астрономическую обсерваторию — башню, с которой жрецы наблюдали за движением светил. Храмы представляли собой гигантские каменные многогранники, поражавшие своей мощью. Молитвы так походили на христианские, что позже испанские священники стали считать, будто в этих местах побывали католические святые: «О Пача Камак! Ты, кто существовал от века и кто будет существовать до конца! Ты, кто защищает нас от зла и оберегает нашу жизнь, где пребываешь ты — на небе или на земле? Услышь взывающего к тебе, даруй ему жизнь вечную и прими его жертву…» Подданные Инки создавали произведения искусства, исповедовали религию и вели весьма упорядоченную гражданскую жизнь.

8. Североамериканские индейцы, в отличие от ацтеков и инков, империй не завоевывали и не создавали. Многие из них оставались кочевниками. Обитатели центральных равнин жили почти исключительно за счет гигантских стад бизонов, миллионами населявших прерию. Индейцы питались мясом бизонов; из их шкур они шили себе мокасины, одежду, делали лодки, из сухожилий — тетивы для луков, из костей — ложки. Высушив и измельчив мясо, они получали консервы — пеммикан, который позволял им выжить в голодные времена. В силу своей глупости бизоны не представляли особой опасности, но и не поддавались одомашниванию. В качестве тягловых животных индейцы использовали собак. В некоторых местах, в частности на юго-западе (Аризона, Нью-Мексико), племена еще в доисторические времена стали вести оседлый образ жизни и строили города — пуэбло, — напоминавшие сахарские ксары. Пуэбло представляло собой гигантское ступенчатое строение, состоявшее из построенных одна на другой каменных лачуг, которые проветривались через крышу. Индейцы, жившие в пуэбло, возделывали маис, с успехом занимались орошением земель и одомашнили индюков; в каждой деревне имелось стадо этих птиц. До эпохи пуэбло в этих краях существовала другая цивилизация — плетельщиков корзин, при которой искусство плетения достигло высокого уровня развития. При помощи красителей, добывавшихся их корней красного дерева и других древесных пород, корзинщики окрашивали полоски ивовой или шелковичной коры в черный, красный или желтый цвет и плели из них миски, сандалии, сумки, блюда, украшенные геометрическим орнаментом исключительной красоты. Почти все индейцы знали табак; одни курили его, другие жевали или нюхали. В некоторых племенах для курения использовались каменные или глиняные трубки, в других измельченный табак набивали в каменные цилиндрики — прообраз сегодняшних сигарет.

Так называемая пластина (солнце) Эченике (Sol de Echenique). Перу. Ок. V века

Инки. Ритуальный золотой нож с изображением бога Туми. Перу. Культура чиму

Плетеная миска. Культура плетельщиков корзин. V–VIII века

9. Общественная жизнь североамериканских индейцев была проста. Племена управлялись либо вождем — сахемом, либо советом старейшин. Иногда, как у ирокезов, несколько «народов» образовывали конфедерацию, управлявшуюся Великим советом из пятидесяти сахемов и двумя постоянными вождями. У индейцев-дакота семь племен поклялись никогда не воевать друг с другом, да и само слово «дакота» означает «те, кто нам друзья». Среди индейцев центральных равнин во многих племенах были образованы сообщества «лис» и «солдат» — нечто вроде современного Ротари-клуба. У индейцев Рио-Гранде племена до сих пор делятся на «красных» и «белых», на которых возлагаются разные общественные и религиозные обязанности. Шаманы (или знахари) исполняли две главные функции: лечить больных и призывать дождь. Индейцы любили церемонии, пляски, долгие беседы. Они обладали достоинством, мужеством, стойко вели себя перед лицом смерти. Они были щедры, среди племен Северо-Запада бытовал обычай под названием «потлач» — традиционная церемония, все участники которой получали ценные подарки. По отношению к пленным врагам жестокость была в порядке вещей. Их пытали, сжигали, иногда съедали. Обычай скальпировать врага — срезать у него с головы кожу с волосами — в доколумбовы времена не имел широкого распространения. Индейцы прерий с бóльшим удовольствием отрезали голову целиком. Однако замена одного обычая на другой поощрялась европейскими колониальными властями, которые даже выплачивали «премии за скальп». Скальпы были легче, чем отрезанные головы, их проще было транспортировать, ими удобнее было украшать одежду или вигвамы. Для этой операции, которая не обязательно заканчивалась смертью, на коже черепа делался круговой надрез, после чего производился сильный рывок за волосы жертвы.

Джордж Кэтлин. Вождь племени мандан и его семья. 1854

10. Влияние индейской цивилизации на североамериканскую быстро ослабло. Однако европейские поселенцы научились у индейцев возделыванию местных растений и новому типу жизни — лесному. Они переняли блюда индейской кухни, некоторые элементы одежды, а также слова, их обозначавшие. Хомини, суккоташ, тапиока, пеммикан вошли в кулинарный словарь Америки; мокасины, тобоган, томагавк, вигвам, сахем, каноэ — индейские слова, заимствованные американцами. Многие из привычных образов являются переводом индейских выражений: «тропа войны», «бледнолицые», «Большой Белый Отец», «Отец Вод» (Миссисипи), «счастливые охотничьи угодья» (рай), «трубка мира». Сейчас они употребляются с иронией, в шутку, но были времена, когда они звучали очень поэтично. С другой стороны, первопроходцы, пришедшие на континент, руководствовались взаимоотношениями с индейцами. Сеть европейской цивилизации наложилась на сеть цивилизации индейской. Тропы, протоптанные в первобытном лесу стадами бизонов, стали индейскими охотничьими тропами; а когда по ним прошли первые коммерсанты, тропы превратились в дороги, которые позже были продублированы железнодорожными путями. На месте индейской деревни появилась фактория, а на ее месте — форт, который потом станет городом. Так было с Олбани, Питтсбургом, Детройтом, Чикаго, Сент-Луисом и Канзас-Сити. Множество названий американских городов, рек, штатов (Саратога, Саскуэханна, Аризона) были придуманы индейцами, и красота их странного звучания до сих пор сохранила свою экзотическую притягательность. И наконец, индейцы способствовали сплочению первопроходцев. На протяжении долгого времени индейцы оставались их полумифическим, но однако реальным врагом, чье опасное присутствие уберегло белых американцев от взаимной ненависти, которую питали друг к другу белые европейцы.

Джордж Кэтлин. Большой Лось. Знаменитый воин племени омаха. 1832

Керамический сосуд. Индейцы пуэбло. XIX век

1. «Европейцы не открывали Америки; они на нее наткнулись». Она преградила им путь на Восток. С тех самых пор, как на Западе появилась цивилизация, он испытывал тягу к Востоку и потребность в нем. Римляне страстно желали восточных драгоценностей, благовоний, красителей для тканей. Средневековью нужны были золото, ткани (атлас, газ), целебные снадобья и главным образом — пряности. Нам трудно представить себе, какое значение имели гвоздика, корица, перец во времена наполовину протухшего мяса. Монарх преподносил мешок перца в дар другому монарху. Венецианцы покупали его по несколько партий в год у султана Египта, который сам импортировал его из Малабара. Другие пряности привозили с Молуккских островов, на вулканической почве которых прожаривались эти жгучие продукты. Драгоценные камни доставлялись из Индии и с Цейлона, снадобья и благовония — с Суматры и Борнео, шелка — из Китая. По всей Азии сновали караваны, направлявшиеся то в Малакку, где арабские купцы закупали товары для Александрии, то к Персидскому заливу, то в Самарканд и Бухару через монгольские степи и империю Великих Моголов. Европейцы вели войны за богатства Востока, но его география оставалась для них тайной. Они только знали от путешественников и миссионеров, что где-то далеко-далеко находится Катай (Китай), Сипанго (Япония) с розовыми жемчугами и Индия — страна сказочных богатств, усеянная золотом, бриллиантами, рубинами и сапфирами.

2. Вплоть до XV века вся торговля с Востоком находилась в руках итальянцев из Пизы, Венеции и Генуи, испанцев из Барселоны и Валенсии и провансальцев из Марселя. Затем начались Крестовые походы, выдвижение турок, потеря итальянскими городами морского могущества. Воды Средиземного моря становились ненадежными. Распространенная арабами мысль Птолемея о том, что Земля круглая, естественным образом привела к идее добраться до Индии и Китая через запад, морскими путями, свободными от неверных. Навигационные приборы становились все совершеннее, а западные пути не были абсолютно неведомыми. Еще римляне побывали на Канарах. Португальцы заняли Азорские острова и мечтали попасть в Индию, обогнув Африку. На севере, дальше туманного острова Туле, скандинавские мореходы, о которых повествуют саги, достигли Исландии, а также земли, названной ими Гренландией — Зеленой землей (хотя никакой зелени на ней не было), в надежде, что такое приятное название привлечет поселенцев. Дальше этого знания географов не распространялись, оставались одни догадки. Говорили, что кто-то из мореплавателей открыл Антильские острова, за которыми и должны были находиться Катай, Сипанго и Индия. Во всем этом таилась дивная загадка и обещание чудесного вознаграждения тому, кто ее разгадает. Что еще нужно, чтобы завлечь храбрецов, романтиков, жадных до славы искателей приключений?

3. В XV веке такие отчаянные головы водились по всей Европе, но в то время, как Франция и Англия еще барахтались во внутренних усобицах, Испания с Португалией уже обрели стабильность и укрепили монархию. Португальский инфант Генрих всячески поддерживал своих мореплавателей, снабжая их лучшими картами и приборами, и создавал на западном и восточном побережье Африки португальские колонии, которым предстояло стать промежуточными портами на пути в Индию. Что касается Испании, то бракосочетание Фердинанда и Изабеллы в 1469 году привело к объединению Кастилии и Арагона и заложило основы Испании современной. Испанский феодализм поглотила централизованная монархия; длительная борьба против мавров укрепила позиции католической церкви. Каркас государства выглядел прочным. Моряки Каталонии обрели союзников в лице прекрасных кастильских пехотинцев. Где же им было применить свои силы? В Европе заканчивалась Реконкиста Королевства Гранада, которая вот-вот должна была урегулировать мавританский вопрос. Почему бы не обратить взоры на Запад и не продолжить христианизацию планеты там? Испанцы отправлялись в странствия не только за пряностями, но и за новообращенными душами.

4. Генуэзец Христофор Колумб, сын ткача, сам начинавший как ткач, обучался космографии и любил море. Он стал мореплавателем. Для этого у него были воля, рвение, немало тщеславия и богатое воображение. Обосновавшись после нескольких морских экспедиций в Португалии, он предложил королю предпринять путешествие в Индию через запад. Но португальский король был полностью поглощен своим африканским проектом. Колумбу пришлось обратиться к королям Испании. Фердинанд и Изабелла долго держали его в подвешенном состоянии, отсылая от одной инстанции к другой. Колумб требовал себе звание адмирала, должность вице-короля всех вновь открытых земель и десятую часть найденных там богатств. Чиновники педантично торговались с ним по поводу этого гипотетического состояния. В конце концов он одержал верх, и в порту Палос началось оснащение трех предоставленных ему каравелл. Это были три легких судна «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» водоизмещением, соответственно, в сто, пятьдесят и сорок тонн. Третьего августа 1492 года «адмирал» покинул Испанию вместе со своим экипажем численностью в восемьдесят восемь человек, среди которых — символичная деталь — были итальянцы, испанцы, один англичанин и один еврей. Относительно легкое путешествие продлилось пять недель. К концу этого срока экипаж начал проявлять нетерпение и, обеспокоенный тем, что суда все дальше уходят от земли, требовать лечь на обратный курс. Колумб подбадривал моряков, расписывал им будущие выгоды, скрывая при этом, сколько пройдено миль, и в результате ему удалось их успокоить. Одиннадцатого октября люди с «Пинты» заметили на море тростники и траву. Адмирал объявил, что первый, кто увидит землю, получит обещанный королем и королевой приз в десять тысяч мараведи и шелковый костюм в придачу. Двенадцатого октября появился берег, который Колумб назвал Сан-Сальвадор. Трава на нем была мягкой, «как в Андалусии в апреле». Экипаж хором запел «Слава в вышних Господу». Колумб считал, что он в Индии; на самом деле он открыл один из Багамских островов.

5. Удивительное зрелище привлекло туземцев, которые стали приближаться к кораблям, кто вплавь, кто на лодках, выдолбленных из целого ствола. Они были голыми, безоружными и не проявляли никакого недоверия или враждебности. Колумба удивило, что кожа у них была не белая и не черная. Когда они поднялись на борт, он показал им мечи. Они схватили их прямо за лезвие и порезались. В обмен на провизию Колумб дал им стеклянных бус и колокольчиков. «Я убежден, — писал он, — что они с легкостью обратятся в христианство». Однако он не остался, чтобы самому обратить их. Продолжив свой путь, он открыл Кубу и Гаити (Эспаньолу), приняв их по очереди за Сипанго. Повсюду он искал ответов на три вопроса: «Есть ли тут золото? Есть ли тут пряности? Какова в этой стране вера?» По последнему пункту он быстро успокоился. Похоже, еретики не успели завладеть душами этих дикарей. Что касается драгоценных металлов, каждое племя предлагало отвести его к сокровищам соседей. Колумб привез из путешествия попугаев, индейцев с луками и копьями и золотые украшения. Он рассказал королю, что добрался до Сипанго и видел сирен. Его приняли как триумфатора, возвели в ранг «адмирала моря-океана», назначили вице-королем Индии. Это была вершина его карьеры. После этого он совершил еще три плавания, в ходе которых открыл Пуэрто-Рико, Ямайку и, наконец, Южную Америку. Каждый раз, приставая к берегам нового острова, он думал, что нашел континент; когда же в конце концов он высадился на континенте, неподалеку от устья Ориноко, то счел, что достиг земного рая. Пока он исследовал свои владения, привезенные им переселенцы взбунтовались против него и его братьев. В Испанию адмирал вернулся в трюме, с кандалами на ногах. Эти кандалы он впоследствии повесил у себя в кабинете как символ людской неблагодарности. Вызволившие его из рук врагов Фердинанд и Изабелла пренебрегали им, а потом и вовсе позабыли о его существовании, и в 1506 году он умер в Вальядолиде в полной нищете. «Плачьте обо мне, — писал он, — все, кому дороги милосердие, истина и справедливость».

6. Первооткрыватель не получил даже законной награды в виде права дать свое имя открытым им землям. Сразу после него туда устремились моряки, военные, искатели приключений. Все они искали золото, жемчуг и пути в Индию. В 1493 году папа Александр VI, «узнав, что наш возлюбленный сын Христофорус Колонус (sic), отправившись на поиски неизведанных земель, обнаружил народы, которые веруют в Бога и могут быть приведены к католической вере, решил для укрепления и распространения этой веры», а также дабы исключить любую опасность столкновения между двумя католическими державами заранее поделить новые миры между Испанией и Португалией. Он провел на глобусе линию от Северного полярного круга до Южного, проходившую в трехстах семидесяти милях к западу от Кабо-Верде, и отдал Португалии все земли, которые будут открыты к востоку от этой линии, а Испании — все земли, расположенные к западу. «Мы же, волей Господа Всемогущего, данной нам в лице святого Петра, отдаем вам эти земли с их владениями, городами, замками, башнями, площадями и селениями». Из этой буллы папы Александра Борджиа становится ясно, почему сегодня в Бразилии говорят по-португальски, а в Аргентине — по-испански. Между тем каравеллы и галеоны пересекали Атлантику. Это было тяжелое плавание: от пяти до восьми недель в зависимости от времени года. Два месяца на неудобном, грязном судне, два месяца питаться вонючей едой, пить теплую мутную воду, бороться с насекомыми и крысами — как это долго… Но надежды путешественников были безграничны. «Наемники и капитаны отправлялись в путь, опьяненные неодолимой героической мечтой». В их сердцах мешались католическая вера, кастильская гордость, непомерное честолюбие. Когда долгожданная земля появлялась наконец на горизонте, они падали на колени и пели хвалу Господу. В одной из экспедиций в 1499 году принял участие флорентиец Америго Веспуччи, написавший по возвращении письмо под названием «Mondus Novus», ставшее известным во всей Европе. Оно было воспроизведено в книге «Cosmographiae Introductio», автор которой, профессор из Сен-Дье Мартин Вальдземюллер, первым предложил назвать Америкой континент, открытый Америго: «А поскольку четвертая часть света была открыта Америкусом, ее можно было бы назвать Америгой, или Землей Америкуса, или Америкой, поскольку и Европа, и Азия носят женские имена». Это название прижилось, хотя в Испании Америку еще долго называли Индией.

Высадка Колумба на острове Эспаньола в 1492 году. Гравюра из «Общей истории деяний кастильцев» Антонио де Эррера-и-Тордесильяса. Мадрид, 1601

Портрет Америго Веспуччи. Гравюра из книги «Новый и неизвестный мир, или Описание Америки» Арнольдуса Монтануса. Амстердам, 1671

Портрет Колумба. Гравюра из книги «Новый и неизвестный мир, или Описание Америки» Арнольдуса Монтануса. Амстердам, 1671

7. Вслед за первооткрывателями на новый континент отправились завоеватели — конкистадоры, на долю которых выпали необычайные приключения. Какой-нибудь испанский офицер с горсткой солдат неожиданно наталкивался на целую империю, подобную Халдее или Египту, и чудом захватывал ее. Все способствовало победе: и наивность туземцев, веривших, что к ним прибыли боги, и лошади испанцев, которые казались индейцам страшными чудовищами, и доверчивость кациков — вождей, отдававших своих дочерей конкистадорам в жены. Первым поселенцам повстречались довольно дикие племена, но Бальбоа, который занял Дарьенский (Панамский) перешеек и первым в 1513 году увидел с вершины горы Тихий океан, услышал от индейцев рассказы о сказочно богатой стране, о дворцах, ломящихся от золота, и об Инке, Сыне Солнца, в усыпанных драгоценными камнями одеждах. В 1519 году Кортес в Мексике открыл империю ацтеков, которой правил в ту пору Монтесума, «тот, кто является владыкой». У Кортеса вначале было пятьсот пятьдесят человек и шестнадцать лошадей. Выиграв на побережье первую битву с индейцами, он получил в качестве дани шлем, наполненный золотым песком, ткани из хлопка небесно-голубого цвета с золотым кантом и двадцать прекрасных девушек. Одна из них, Марина, стала его помощницей, переводчицей и любовницей. Вскоре Кортесу довелось увидеть столицу Монтесумы на берегу горного озера, пирамиды храмов, озаренные жертвенными огнями, серебряные дворцы и уборы из сверкающих перьев, украшенные бриллиантами и жемчугами. Ослепленный этим великолепием, он решил завладеть империей ацтеков. Предприятие это казалось чистым безумием. Он знал, что в случае неудачи его сердце будет вырвано жрецом из груди и преподнесено в дар богу войны. Но у Монтесумы появление Кортеса породило множество вопросов. Кто он, этот чужестранец? Бог? А паруса каравелл — что это? Уж не белые ли крылья священной птицы? Полный сомнений, Монтесума принял Кортеса и его спутников с высшими почестями, украсил их гирляндами роз и поселил у себя во дворце. Там Кортес и его люди схватили несчастного государя, великого жреца, павшего жертвой собственной веры, сделали его своим пленником, заковали в цепи и заставили исполнять свою волю. Тем временем ацтеки, убив первого испанца, коснувшись его плоти и увидев его кровь, перестали верить в божественное происхождение Кортеса и в неуязвимость его спутников. В июне 1520 года дворец был взят штурмом, Монтесума убит, а испанцы обращены в бегство. Но неукротимый Кортес с девятью сотнями испанцев и индейцами других племен, врагами ацтеков, осадил Мехико (Теночтитлан) и, несмотря на отчаянное сопротивление ацтеков, захватил его. Он подарил своему королю империю и неисчислимые сокровища, богаче сокровищ Аладдина.

Портрет Эрнана Кортеса. Из серии «Портреты и жизнеописания знаменитых капитанов» итальянского гравера Алипрандо Каприоли. Конец XVI века

8. Солдат Бальбоа Франсиско Писарро не мог забыть рассказов индейцев об инках. Однако без армии атаковать великую коммунистическую горную империю было невозможно. Писарро решил отправиться к Карлу V и описать в красках колоссальную добычу, которая сама шла в руки. Король дал ему всего лишь сто восемьдесят человек и тридцать лошадей. Позже к нему присоединился Эрнандо де Сото, пришедший из Никарагуа с сотней солдат и полусотней лошадей. Этого было бы слишком мало для победы, но на помощь им пришла разыгравшаяся во дворце драма. Царствующий Инка Атауальпа был сыном наложницы своего отца, а законного Инку Уаскара сводный брат держал в заточении. Это давало испанцам определенное пространство для маневра. Кроме того, Атауальпа, точно так же как до него Монтесума, не был уверен, что испанец — не бог. Что касается Писарро, то его преследовала навязчивая идея, в подражание Кортесу захватить Инку. Что ему удалось при самой первой встрече: Сын Солнца был так бесстрашен, что явился в окружении жрецов, а не воинов. Оказавшись в плену, Атауальпа предложил Писарро выкупить свою свободу, наполнив золотом зал, где его держали в заточении, с высотой потолка около девяти футов. Писарро сделал вид, что согласен. Разосланные по храмам и дворцам Перу гонцы везли оттуда сосуды, чаши, сундуки с золотом и серебром. Сверкающее море прибывало у ног ослепленных испанцев. Зал наполнился золотом. Вот они — сказочные сокровища. Атауальпа сдержал слово. Что с ним было теперь делать? Писарро счел, что он слишком опасен, и его удавили, а Перу стало испанским владением.

Эмануэль Лойце. Штурм Теокалли конкистадорами Кортеса. 1848

Теодор де Бри. Карта Америки. 1596

9. Эрнандо де Сото пришел в Северную Америку одним из первых. Назначенный «аделантадо» (губернатором) Флориды, он надеялся найти там второе Перу. Увы! За три года он исходил всю Флориду, поднялся до Миссури и не обнаружил ничего, кроме болот, лесов и нищих индейцев, охотников и пастухов, удивлявшихся пустой, суетной алчности белых пришельцев. Всех он расспрашивал о золоте, и все отвечали ему: «Дальше!» Он шел, шел дальше, вдоль Миссисипи, и умер, наконец, на берегу этой великой реки, которой суждено было стать однажды носительницей богатств гораздо больших, чем те, о которых так страстно мечтал Эрнандо де Сото. Стремясь скрыть от индейцев смерть своего предводителя, спутники Эрнандо бросили его тело ночью в пучину «Отца Вод». После чего они построили флотилию, спустились вниз по Миссисипи и таким образом вернулись на уже обжитые земли. Тем временем другой испанец, Коронадо, отправился на поиски «семи городов с воротами, украшенными бирюзой», о которых рассказывали ему индейцы, большие мастера на сказки. Семи городов он не нашел, зато обнаружил Калифорнию, которую не искал, и тихоокеанское побережье. Гораздо позже, когда возникла угроза прихода на это побережье русских, его заняли испанские войска. Формальное право на захват Калифорнии дала именно та экспедиция Коронадо. В XVII и XVIII веках испанцы прочно утвердились в регионах, населенных индейцами, жившими в пуэбло, и назвали его Новой Мексикой, потому что их строения напоминали — весьма отдаленно — памятники ацтеков.

Теодор де Бри. Испанские конкистадоры обращают в рабство индейцев. Из книги Бартоломе де лас Касаса «Кратчайшая реляция о разрушении Индий». 1522

10. Свои гигантские американские владения Испания расценивала не как колонии, а как провинции. Два королевства — Новая Испания и Перу — имели каждое своего вице-короля. Управление осуществлялось из Испании, хотя индейцам была предоставлена некоторая самостоятельность. Задача по их ассимиляции была возложена на церковь. Иезуиты, доминиканцы и францисканцы основали на границах колонии свои миссии — полуфермы-полумонастыри. В этих изящных строениях в испанском стиле местное население, привлекаемое подарками, обучалось основам истинной веры, а также искусству строительства, возделыванию земли по-европейски, разведению домашнего скота, изготовлению разных полезных вещей. Индейцы рады были освобождению от своих жутких богов и человеческих жертвоприношений и охотно принимали новую веру, но, и становясь христианами, продолжали бояться Уицилопочтли, культ которого в виде странных практик сохранился до наших дней. Когда миссия успешно справлялась с возложенной на нее задачей, она превращалась в сельскохозяйственное поселение, становилась индейским пуэбло, а монахи отправлялись дальше. Таким образом, граница постепенно перемещалась на запад, при этом абсолютно мирным путем; индейцы забывали родной язык, а инквизиции становилось все труднее находить среди них еретиков.

11. Конечно, индейцы часто эксплуатировались испанскими землевладельцами, которые накладывали на них множество ограничений. Им не разрешалось иметь огнестрельное оружие, ездить верхом, но поскольку испанцев было все же немного, поскольку в Южной Америке они столкнулись с высокоразвитыми цивилизациями, поскольку многие из них взяли в жены индианок, а также поскольку они верили в свою христианскую миссию, то с местным населением обращались довольно мягко. Самое удивительное в испанской и португальской империях — это то, что столь великая цивилизация была создана столь малым числом людей. В конце XVI века во всей Америке насчитывалось не более шестидесяти тысяч испанских семей, и только в десятой части этих семей жены были испанками. Четыре тысячи из этих семей составляли землевладельческую аристократию. Это они создали страну и управляли примерно пятью миллионами индейцев. Меньше чем за столетие они внедрили в Америке такие культуры, как пшеница, рожь, ячмень, все европейские фруктовые культуры, домашнее животноводство. Уже в 1550 году скота было так много, что люди не знали, что с ним делать. Лошади и свиньи возвращались в дикое состояние. Испанцы завезли в Калифорнию апельсиновые, абрикосовые деревья, смоковницу, оливу, что было ценнее, чем все золото и жемчуг, которые они оттуда вывозили.

12. Для самой Испании последствия этого завоевания оказались пагубными: получая из Америки несметные богатства, испанские монархи перестали нуждаться в поддержке собственного народа, что позволило им установить опасный абсолютизм. Между аристократией и простым народом не существовало никакой прослойки в виде среднего класса. Однако благодаря конкистадорам испанская цивилизация распространилась на новые страны, что и сегодня способствует ее престижу. Даже в Северной Америке сохранилось множество испанских реалий. В Калифорнии, в Нью-Мексико, в Аризоне, во Флориде, в Техасе до сих пор встречаются миссии, пресидио (форты), ранчо, построенные в испанско-мавританском стиле, с внутренними галереями, звонницами, выбеленными известью стенами и красными черепичными крышами. С определенным образом жизни и местами, когда-то принадлежавшими Испании, связан целый лексикон. «Лассо», «кораль», «сьерра», «пуэбло», «сомбреро» стали американскими словами. Да и сегодня у богатого калифорнийца имеется свое ранчо, а бедный калифорниец ест тортилью. Сан-Франциско окружен множеством католических монастырей. А в некоторых из лучших американских романов нашего времени («Смерть приходит за архиепископом» Уиллы Кэсер, «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера) описывается старое испано-американское общество. Неизъяснимое обаяние, очарование старой культуры, инстинктивное благородство манер, характерные для штатов, некогда бывших испанскими владениями, напоминают о временах кабальерос и миссионеров.

1. В то время, когда папа Александр VI столь щедро поделил неведомые земли между Испанией и Португалией, про Англию никто даже не вспомнил. В этом упущении не было ничего удивительного. Что такое была Англия в ту пору? Маленькое королевство, не имевшее никакой власти на море, раздираемое политическими и религиозными распрями. Однако уже во времена Христофора Колумба ее король, Генрих VII, строил флот, вооружался и покровительствовал отважным купцам. Генрих VII дал денег на экспедицию Джона Кэбота, который, следуя примеру испанцев, хотел поискать на Западе пути к пряностям. Вместо перца и Индии Кэбот нашел ньюфаундлендскую треску и побережье Лабрадора, но наследники Генриха VII остались верны его мореходной программе. Осознавая мало-помалу свою силу, английские купцы в конце концов устали соблюдать договор, которого не подписывали и который не допускал их к богатейшим регионам мира. Королеве Елизавете, конечно, приходилось поддерживать дружбу со своим родственником — испанским королем, но зачем ей было мешать отважным мореходам вести маленькие частные войны и лишать их верной добычи?

2. Один из таких мореходов, Фрэнсис Дрейк, преспокойно совершил набег на испанские порты, высадился на Дарьенском перешейке, напал на караван из мулов, перевозивших перуанское золото, и доставил в Англию целое сокровище. В другой раз он захватил головную галеру, груженную золотом, и выплатил своим акционерам, среди которых была и королева, сказочные дивиденды. Испанцы жаловались, но англичане, крайне враждебно настроенные против папистов, были не из тех, кто идет на уступки. Оливер Кромвель скажет позже: «Испанец стал нашим врагом не волей случая, а волей Провидения». Английский хроникер Ричард Хаклит изучил способы досадить испанцам строительством фортов между Флоридой и островом Кейп-Бретон; одну главу в своем труде он назвал так: «Как заставить короля Филиппа спуститься с пьедестала и уравнять его с государями сопредельных стран». Одному из фаворитов королевы Елизаветы, сэру Уолтеру Рэли, и его единоутробному брату сэру Хемфри Гилберту пришла в голову мысль основать в Северной Америке колонию. Гилберт получил хартию, согласно которой ему поручалось искать «языческие, варварские страны, не ставшие еще владениями других государей». В 1585 году Рэли снарядил экспедицию, высадившуюся на небольшой остров неподалеку от побережья нынешней Северной Каролины. Свою колонию он назвал в честь королевы-девы Виргинией и после двух-трех рейсов оставил на острове Роанок небольшую группу англичан — девяносто мужчин и семнадцать женщин. Когда через два года на Роанок прибыл очередной корабль с провизией, на острове не осталось и следа колонии. Так никто никогда и не узнал, что стало с теми несчастными. Однако уже в 1602 году Рэли уверял, что настанет такой день, когда в Виргинии поселятся англичане.

3. После разгрома Армады миф о непобедимости испанцев рухнул. Причин уважать их монополию на Новый Свет не осталось. Однако захват их владений был бы слишком серьезным предприятием; проще было занять те места, куда они еще не добрались. Виргиния снова вошла в моду. В 1600 году вышли в свет «Путешествия» Хаклита. В 1605-м в Лондоне сыграли комедию «Эй, к востоку!», где Северная Америка описывалась как новое Эльдорадо. При таком благоприятном климате лондонским купцам не составляло никакого труда создавать компании с целью колонизации новых земель. Галеры испанского короля, груженные чистым золотом, служили хорошей приманкой. Уже в 1606 году были образованы две компании, Лондонская и Плимутская. Однако выжила только первая из них. Ею должен был управлять Виргинский совет, работавший в Лондоне под надзором самого короля, у которого было право учинять свои правила. Таким образом, оставаясь частным предприятием, компания положила начало целой империи. На Рождество 1606 года три принадлежавших ей судна, «Годспид», «Сьюзан Констант» и «Дискавери», покинули лондонский порт со ста сорока тремя колонистами на борту. Компания вручила эмигрантам запечатанную коробку, которую они должны были открыть только в Виргинии. В коробке заключались имена семерых из них — тех, кому предстояло сформировать Совет колонии и избрать президента. О свободном управлении не было и речи. Хартия принадлежала компании, а не колонистам. Впрочем, у эмигрантов было весьма смутное представление о том, что их ждет. Они думали, что Виргиния такая же узкая, как Центральная Америка, и рассчитывали пройти ее насквозь, чтобы достичь истинной цели своего путешествия и попасть сначала в Катай, а потом и в Индию. Они мечтали повстречать какого-нибудь Монтесуму или Верховного Инку, найти сказочное королевство. Когда же 2 апреля они вошли наконец в Чесапикский залив, то увидели берег, поросший кедрами и кипарисами, девственные леса и синих птиц с алыми крыльями. Таинственная коробка была вскрыта, и совет учрежден. Он постановил подняться вверх по течению реки, которой дали имя Джеймс в честь короля Якова, и создать первое поселение в тридцати милях от побережья, во избежание неожиданностей со стороны испанцев.

Встреча первых поселенцев с индейцами. Литография. XIX век

4. Президентом, избранным советом Джеймстауна, стал Эдвард Вингфилд, однако самым выдающимся членом маленькой колонии был молодой человек хорошего рода, с шестнадцати лет отправившийся на поиски приключений, — капитан Джон Смит. Красивое лицо, обожженное солнцем, черная бородка клинышком — Джон Смит был типичным представителем елизаветинской знати. Некоторые из колонистов ненавидели его, завидовали, но шла ли речь об усмирении туземцев или о получении от них провизии, все всегда обращались к нему. Индейцы сначала встретили флотилию тучей стрел, но потом приручились и стали обменивать маис на бусы и топоры. Нрав у них был изменчивый. Иногда они являлись в Джеймстаун как друзья, принимали подарки, сами делали подношения, а дочь вождя, тринадцатилетняя индианочка Покахонтас, абсолютно голая, крутила на потеху англичанам сальто-мортале; но иногда они размахивали томагавками, и в таких случаях приходилось палить из корабельных орудий, чтобы от них отделаться. Однако у флотилии были и другие задачи. Капитан Ньюпорт вскоре взял обратный курс на Англию, и колонисты остались одни.

5. Джеймстаун был жалкой деревней, состоявшей из хижин, расположенных на краю болота; комары и стоячая вода способствовали распространению малярии. В первую зиму половина колонистов умерли. Сам Джон Смит, по его собственным рассказам, чуть не был убит индейским «королем» Поухатаном. Смита уже привязали к столбу пыток, но тут малышка Покахонтас бросилась к нему и закрыла его своим телом. Этот полный драматизма эпизод заметно повысил престиж Смита; недоброжелатели говорили, что он его выдумал. В самом деле, он был одинаково способен и пережить такое, и сочинить. В колонии все умирали от голода и дрались за съестное. Индейцы устали поставлять маис. И опять в этот тяжелый первый год колонию спас Джон Смит, сформулировав жесткое, но необходимое требование. «Кто не работает, — сказал он, — тот есть больше не будет». Ньюпорт с провизией вернулся очень вовремя, а то беды было бы не миновать. Он привез также нарекания от Лондонской компании. Где золото? Где драгоценные камни? Где проход к Китаю? Какие выгодные грузы намеревалась Виргиния отправлять в метрополию? Несчастные колонисты не знали, что и ответить. Правда, леса было хоть отбавляй, а Англия нуждалась в древесине. Они стали рубить и отправлять лес. Компания снова обратилась к общественности, получила средства, и прибытие в 1609 году целого судна с женщинами, крепкими английскими служанками, вселило в мужчин бодрость. Однако зима 1609/10 года была ужасной. Колонисты снова чуть не погибли от голода. Почему? Разве они не могли охотиться, ловить рыбу? По правде говоря, они были так больны, что у них попросту не было на это сил. «Сети у нас порваны, олени исчезли, свиньи перебиты, торговля с индейцами прекратилась, кое-кто из наших людей сбежал, другие убиты, и почти все ослаблены употреблением гнилой воды из реки Джеймс» — таков был итог. Единственным активным видом деятельности на плантации оставалось ремесло могильщика. Весной 1610 года шесть десятков выживших колонистов, доведенных до состояния скелетов, собрались покинуть колонию и вернуться в Англию, но тут появилась новая флотилия. Лорд де ла Варр, которого компания назначила местным губернатором, привез с собой провизию, орудия труда, лекарства. Колония была спасена.

Покахонтас спасает капитана Смита от неминуемой смерти. Гравюра из «Общей истории Виргинии, Новой Англии и островов Сомерса» Джона Смита. Лондон, 1624

Нападение индейцев в 1622 году на английских колонистов в Джеймстауне (Виргиния). Гравюра. 1655

6. Спасена — да, но до процветания было еще далеко. Впереди были ужасные годы. Акционеры, вложившие в это предприятие двести тысяч фунтов, были разочарованы, не обнаружив там ни Мексики, ни Перу. На самом деле, как и в басне «Крестьянин и его сыновья», сокровища в Виргинии были, но, чтобы вырвать их у земли, надо было немало потрудиться. Один очень энергичный губернатор, сэр Томас Дейл, ввел весьма строгие законы и предписал каждому члену этого недисциплинированного сообщества возделать не менее трех акров земли. Спасением для всех неожиданно явился табак. Испанцы и португальцы первыми познакомили Европу с этим растением. Посол Франции в Лиссабоне по фамилии Нико послал листья табака королеве Екатерине Медичи, после чего его имя навеки стало ассоциироваться с никотином. Однако моду на индейскую трубку при дворе королевы Елизаветы ввели Дрейк и Рэли. Чтобы удовлетворять эту странную потребность в дыме, Англия до сих пор закупала табак у испанцев. Но почему бы ей было не начать производить его самой? К сожалению, табак индейцев Виргинии был слишком крепок на английский вкус, и тогда один колонист, Джон Рольф, посадил у себя табак, привезенный с Антильских островов, не такой горький, как виргинский. Это произвело фурор. В 1607 году табак продавался по двенадцать долларов за фунт, его сажали даже на улицах Джеймстауна. Правительство короля, обеспокоенное тем, что колония ударилась в производство не только бесполезного, но и чрезвычайно «вредного для нравственности» растения, попыталось ограничить его ввоз повышением пошлины. Тщетно. В 1609 году урожай табака составил двадцать тысяч фунтов, в 1627-м — пятьсот тысяч, а в 1662-м — двадцать четыре миллиона фунтов. Виновник всего этого процветания Джон Рольф был вдовец, он потерял жену на Бермудах во время кораблекрушения, описанного Шекспиром в драме «Буря». Ему пришло в голову укрепить взаимоотношения виргинцев с местными племенами путем брака с индейской принцессой Покахонтас «отнюдь не ради плотской любви, — писал он, — а исключительно на благо плантации, во имя чести родины и во славу Божию». Покахонтас ответила на эти благородные чувства, стала доброй христианкой, получив при крещении имя Ребекка, и последовала за мужем в Лондон, где была принята с величайшими почестями и где ее убили зимние туманы.

7. Несмотря на успехи в выращивании табака, дела в Виргинии двигались медленно. Путь через океан по-прежнему был долог и тяжел. Компания давала пятьдесят акров земли каждому свободному работнику и столько же тому, кто привозил работника с собой. Однако белых рабочих было мало, а производство табака включало множество операций. В 1619 году один голландский капитан привез несколько черных рабов, что сочли полезным. Виргинские плантаторы выписали себе еще. Поскольку негры хорошо работали только в присутствии надсмотрщика, выгодно было использовать их в больших количествах, не меньше двадцати человек, что послужило дополнительной причиной для создания больших хозяйств. В том же 1619 году с разрешения компании, пожелавшей продемонстрировать свою либеральность, состоялось первое заседание законодательного собрания колонистов: палаты бюргеров Виргинии. Первое время она заседала на хорах церкви Джеймстауна. Каждое заседание начиналось с молитвы. Палата имела своего спикера и пристава. Англичане весьма искусны в переносе Англии на другой конец света. Позже губернатор преобразовал губернаторский совет в верхнюю палату. Принимаемые законы санкционировались Лондонской компанией, однако палата обладала правом накладывать вето на решения директоров. Единственным следом вассальной зависимости оставался налог в один шиллинг, взимавшийся с каждых пятидесяти акров, так называемая квитрента, основанием для которой служило то, что вся земля в колониях принадлежала королю. В отчете, представленном компании в 1671 году губернатором сэром Уильямом Беркли, мы читаем, что население колонии составляло на тот момент сорок тысяч человек, две тысячи из которых — негры; что ежегодно в колонию прибывало полторы тысячи колонистов или слуг плюс два судна с черными рабами каждые семь лет. Колония производила табак, шелк в небольших количествах и корабельные мачты. Каждый год в плавание отправлялось восемьдесят английских судов. Естественно, компания-учредительница в конце концов разорилась, как разоряются все компании-учредительницы, и с 1624 года Виргиния стала принадлежать британской короне.

8. Создание Виргинии было коммерческим предприятием под королевским патронажем, однако в 1620 году в Америке, чуть севернее, появилась британская колония нового типа. Тогда, в начале XVII века, Англию раздирали жестокие конфликты. Политические и религиозные столкновения достигали невиданной ранее остроты. За паству боролись три группы церквей: англиканские, пресвитерианские и независимые. Англикане признавали божественную иерархию — епископов и монархов; англикане «Низкой церкви» были кальвинистами, равно как и пресвитерианцы, которые, в подражание Женеве, поддерживали существующую церковь, только управляли ею не епископы, а старейшины, избиравшиеся в каждом приходе и составлявшие синод; члены независимой церкви не признавали никаких посредников между собою и Богом и воспринимали буквально слова апостола Павла: «…выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому» (2 Кор. 6: 17). «Нечистыми» сепаратисты считали и англиканскую, и пресвитерианскую церкви. И та и другая в отместку их преследовали. Поэтому некоторые из них бежали в Голландию, где плохо прижились, поскольку по природе своей были строптивы и неуживчивы. Они вступили в переговоры с Виргинской компанией на предмет приобретения концессии. Испания запрещала доступ в колонии еретикам, опасаясь их пагубного влияния. Англия же, отличавшаяся бóльшим реализмом, считала еретиков преимущественно экспортным продуктом. Сепаратисты искали землю, где «могли бы мирно молиться на свободе». Компания искала колонистов. Сделка состоялась. Затем, поскольку у диссидентов не было капитала, они нашли храбрых спонсоров, согласившихся сформировать компанию, в которой эмигранты участвовали своими персонами, а коммерсанты — своими деньгами, причем и те и другие вклады были представлены акциями. Чтобы гарантировать сохранность капитала, было решено, что в течение семи лет все, что будет произведено в колонии, будет отправляться на склад и продаваться компанией. Таким образом, в сентябре 1620 года сто два «пилигрима», среди которых, впрочем, не все были сепаратистами, отплыли на корабле «Мэйфлауэр». По пути судно попало в шторм, капитан сбился с курса, целый месяц блуждал вдоль малознакомого берега, и 21 декабря, после кошмарного плавания, путешественники все же ступили на землю, но не в Виргинии, а неподалеку от мыса Код, где у них не было ни концессии, ни каких бы то ни было прав.

Чарльз Люси. Высадка отцов-пилигримов с судна «Мэйфлауэр» на землю Америки. 1848

9. Перед высадкой все взрослые мужчины из числа переселенцев, то есть сорок один человек, «отцы-пилигримы», собрались в одной из кают корабля и подписали соглашение, где поклялись держаться вместе и подчиняться правилам, установленным по общей воле и для общего блага. На самом деле символическому значению этого соглашения суждено было проявиться лишь позже, как это было с Великой хартией. Особое значение ему придавала идея равенства всех верующих, состоящих членами независимых сект, а также отсутствие на этом побережье какой бы то ни было власти. В Виргинии власть осуществлялась сначала компанией, потом королевскими чиновниками. Пилигримы же с «Мэйфлауэра», сами того не желая, оказались вдруг без хозяев, без руководителей, благодаря чему соглашение религиозного характера превратилось в общественный договор. Назначив губернатором одного из своих — Джона Карвера, пассажиры «Мэйфлауэра» основали деревню Плимут, первые годы существования которой были столь же трудны, как и у Джеймстауна. Половина колонии вымерла в первую же зиму. Бывали такие моменты, когда трудоспособными оставались лишь несколько человек, которым приходилось ухаживать за больными, готовить пищу, стирать белье, что они и делали с братским самоотречением. В конце концов, благодаря помощи дружественно настроенных индейских племен, научивших колонистов выращивать маис, Плимутская колония выжила, но с большим трудом, и явно не процветала, поскольку к 1691 году, когда она влилась в колонию Массачусетского залива, в ней насчитывалось всего шесть тысяч колонистов. В новой колонии религиозные принципы пилигримов из Плимута не были в ходу, однако она заимствовала у них важную идею — выделение членам сообщества земель в свободную собственность. Из такого широкого распределения землевладений вырастет впоследствии политическое равенство в Новой Англии. «Этот акт, — сказал позже Дэниел Уэбстер, — зафиксировал будущие формы их правления. Характер их учреждений был определен их основополагающими законами о собственности». Плимутской колонии суждено было зачахнуть и исчезнуть с лица земли, однако влияние ее только росло.

Печать Плимутской колонии. Используется с 1629 года

Джон Уинтроп. Гравюра с портрета работы неизвестного художника XVII века

10. Пуритане кальвинистского направления, основавшие колонию Массачусетского залива, принадлежали к совершенно иному общественному слою, нежели пилигримы с «Мэйфлауэра». Те, все в основном бедняки, прежде чем отправиться в путешествие, на семь лет продались в рабство, словно библейские патриархи. Что касается группы инакомыслящих, получивших в 1629 году королевскую хартию на Government and Company оf Massachusetts Bay, in New England, она состояла из помещиков-дворян и процветающих коммерсантов. В религиозном плане она принадлежала к англиканской церкви («Низкая церковь»); возглавлял ее известный адвокат Джон Уинтроп, а капитал был помещен в акции, без труда выкупленные самими членами. Английское правительство, выдавая хартию, думало, что эта колония, как и Виргиния, будет управляться из Лондона, однако Совет колонии решил перебраться в полном составе в Массачусетс, благодаря чему на деле образовалось почти независимое государство. Джон Уинтроп и его товарищи ни в коем случае не были демократами, а аристократами или, если точнее, теократами. Они признавали классовые и должностные различия. В основе их стремления создать авторитарное государство лежало соединение иудейской теологии, женевской дисциплины и британских традиций. Однако власть в этом государстве, по их мнению, могла быть только религиозной. Они верили библейским текстам, верили в постоянное вмешательство Господа Бога в людские дела, во временный характер власти служителей культа. Они покинули свою страну, чтобы повиноваться своему Богу. «Это Бог, — сказал один из них, — вложил в мое сердце желание жить вдали от родины, Бог склонил моего отца позволить мне уехать, Бог свел меня с этим благочестивым священнослужителем, мистером Мавериком, с которым я был ранее незнаком и благодаря которому оказался здесь…» Они хотели основать святое сообщество, где могли бы на свободе молиться Богу так, как считали нужным, но у них не было ни малейшего желания предоставить такую же свободу другим сектам. Церковь, о которой они мечтали, была просто церковью, такой же, как англиканская, только еще лучше очищенная от самого духа папизма.

11. С первым караваном судов прибыла тысяча переселенцев, затем последовало множество других. Времена в Англии были тяжелые. Политические и религиозные беженцы оседали либо на Антильских островах, либо в Америке. Уже в 1634 году Бостон, основанный Джоном Уинтропом на берегу реки Чарльз, насчитывал четыре тысячи жителей. Его окружало множество небольших городков. Общины Массачусетса отличались от виргинских. Обработка почвы здесь требовала больших усилий, табак рос плохо, негры не приживались в суровом климате. Процветали лишь небольшие фермы, на которых работал сам фермер со своей семьей, и эти фермы вынуждены были объединяться в селения или города, чтобы совместно обороняться от индейцев. «Город» в Новой Англии был чем-то вроде английского замка. Квитренту фермер не платил, он был свободным акционером, и, по идее, управлять компанией должен был Генеральный совет или ассамблея акционеров. Однако хартия была составлена таким образом, что вначале Джон Уинтроп правил один с двенадцатью помощниками. Затем, в ответ на жалобы, было решено для голосования по налогам расширить совет, добавив к нему по два представителя от каждого города. Так была сформирована первая ассамблея, которая впоследствии разделилась на две палаты: высшую, состоявшую из губернатора и его помощников, и палату общин — из представителей городов. Джон Уинтроп жил как феодал, по старинке, в окружении множества слуг. Это был достойный правитель, самостоятельный, честный, но деспотичный. Подражая Кальвину, он считал себя наместником, поставленным самим Господом, и опирался на служителей культа. Конгрегации у пуритан обладали независимостью, и каждая из них имела во главе пастора. Совокупность этих пасторов составляла олигархию, власть которой опиралась на авторитет Библии. Право участвовать в политических дискуссиях предоставлялось лишь членам церкви, и только тем из них, кто удовлетворял определенным религиозным требованиям. Установившийся пуританский режим очень скоро стал для некоторых свободолюбивых умов столь же ненавистным, как и англиканская церковь. Старейший житель Бостона Уильям Блэкстон говорил, что покинул Англию, потому что ему не нравились лорды-епископы, и что теперь он так же не выносит «лордов-братий». Гражданская власть осуществлялась губернатором, судьями и теми из акционеров, кто был в ладах с церковью. От недовольства граждан губернатора защищали принятые законы о бунтах. Уинтроп считал создание государства такого типа своей заслугой. «Если мы заменим его демократией, — говорил он, — мы утратим авторитет Священного Писания, поскольку в Израиле не было такого вида правления. Затем мы падем еще ниже и лишимся достоинства, данного нам Провидением, ибо среди цивилизованных наций демократия считается низшей и худшей формой правления». Он не выносил ни малейшей критики решений своего суда даже во имя закона. «Каков бы ни был приговор, — говорил он, — суд вершит Господь». Самый прославленный из пасторов этого поколения Джон Коттон разделял политические взгляды Уинтропа, а доктрина о суверенитете народа была в его глазах лишь «тернием в саду у Господа». Любое стремление к свободе греховно. Сам он желал поставить на место землевладельческой аристократии, существовавшей в Англии, олигархию благочестивых богословов.

Печать колонии Массачусетского залива в Новой Англии. 1676

Пастор Джон Коттон. Гравюра 1850-х годов с живописного оригинала XVII века

12. Столкновения более свободолюбивых умов с пуританской теократией привели к созданию новых колоний. Роджер Уильямс, «благочестивый молодой человек, безумец от Бога», прибывший из Англии в 1631 году и ставший учителем в Салеме, навлек на себя неприязнь Генерального совета своими высказываниями о том, что все люди — дети Божии, а значит, равны между собой и приходятся друг другу братьями; что королевская хартия не дает никакого права на владение землями, которые на самом деле принадлежат индейцам; что церковь должна быть отделена от государства; что ограничивать членам церкви право голоса в гражданских делах — это все равно что выбирать врача, руководствуясь его религиозными убеждениями; и, наконец, что преследования за веру явно и прискорбно противоречат учению Иисуса Христа. «Член совета, — говорил Роджер Уильямс, — является не только служителем Господа, но и слугой народа». Короче говоря, он рвал с кальвинистской бостонской традицией, возвращаясь к идеям плимутских пилигримов и свободному общественному договору. В 1635 году Генеральный совет изгнал Роджера Уильямса из Массачусетса, и тот, после целого ряда опасных приключений, вместе с группой товарищей основал на Род-Айленде учреждение, которое назвал Провиденс — в благодарность за помощь, оказанную им Божественным провидением, когда они терпели страшные бедствия. Верный своим принципам, Роджер Уильямс купил землю у индейцев, стал им другом, освоив их язык, и оказал самое благоприятное влияние на взаимоотношения дикарей с колонией Массачусетского залива, отплатив таким образом добром за зло. Род-Айленду предстояло стать колонией абсолютной веротерпимости, прибежищем для деликатных умов. Особенно много там было анабаптистов, избавившихся и от «папских епископов, и от пресвитерианских тиранов». Роджер Уильямс отправился в Англию, где стал другом Кромвеля, Мильтона и в 1662 году получил королевскую хартию. Америка в огромном долгу перед этим основателем политического либерализма. Когда Энн Хатчинсон, женщина умная, отважная, страстная, посеявшая своими рассуждениями о гражданской власти духовенства (антиномиями) раздор в Массачусетской колонии, и в частности в городе Бостоне, была изгнана и отлучена от церкви, она отправилась на Род-Айленд, где основала колонию под названием Портсмут. В 1643 году она была убита индейцами, и члены Массачусетского совета усмотрели в этом событии Божественную справедливость.

13. Другие группы недовольных, также прибывшие из Массачусетса, основали колонию Коннектикут. Самую известную из этих групп привел в Хартфорд «строгий и благоразумный» Томас Хукер, пастор и школьный учитель из Ньютауна. Как и Роджер Уильямс, Томас Хукер отвергал столь дорогую сердцу Джона Уинтропа теократию. «Основа любой власти, — говорил он, — лежит в свободном согласии между людьми». И еще: «Народу принадлежит привилегия избирать себе руководителей». Томас Хукер был слишком независим, чтобы найти общий язык с Джоном Уинтропом. «Я и сам не соглашусь жить под таким управлением и не допущу, чтобы так жили мои потомки». «Фундаментальные законы Коннектикута» — «первая письменная конституция современной демократии», принятая им вместе с товарищами в 1639 году, — устанавливали правительство, избиравшееся свободными людьми. Однако избирательное право принадлежало только обладателям состояния не менее тридцати фунтов. Другие пуритане, во главе с Джоном Дэвенпортом, основали на коннектикутском побережье колонию Нью-Хейвен. Они решили, что их законодательством станут Божьи законы в том виде, в каком они были провозглашены Моисеем. Так появились знаменитые «Синие законы», которые предписывали строгое соблюдение субботы, упраздняли суд присяжных, устанавливали смертную казнь неверным супругам и другие бесчеловечные строгости. Довольно скоро они были смягчены. В 1662 году различные поселения Коннектикута объединились и получили крайне либеральную королевскую хартию, согласно которой король и парламент не контролировали ни ассамблею, ни правительство, избранные членами колонии. Таким образом, Коннектикут и Род-Айленд стали первыми независимыми колониальными государствами. Гибкостью, корректностью и тихой сапой они уже в XVII веке получили то, чего Бостон со своей вызывающей позицией добился лишь в следующем столетии. «Получить привилегии, не привлекая к себе внимания, позволив церквям противоборствовать без взаимного преследования» — такова была политика Коннектикута. Она оказалась удачной, и Хартфорд стал «колыбелью американской демократии». В 1684 году выданная Массачусетсу хартия была отозвана британской короной; новая была выдана в 1691 году, но и на этот раз власть ускользнула от пуританской олигархии. Во главе совета встал назначенный королем губернатор, и избирательное право из религиозного стало цензовым. Пастыри еще долго пытались отстаивать свои привилегии. В 1702 году судья Сьюэл записал у себя в дневнике, что один из них был недоволен тем, что во время процессии в честь коронации королевы Анны гражданские власти шли впереди властей церковных. Но это была безнадежная война. Время теократии прошло. Пуританство в политике неизбежно вело к демократии.

Высадка Роджера Уильямса на Род-Айленде в 1636 году. Литография 1913 года с картины Алонзо Чаппела 1857 года

Колонизация Коннектикута. Томас Хукер и его люди в лесах Коннектикута. Гравюра. Конец XVII века

1. Колониальные хартии выдавались королевской властью не только компаниям, но и частным лицам. Сэр Джордж Калверт, католик, дворянин, во времена королевы Елизаветы оказывал услуги Роберту Сесилу. Посетил Виргинию. По возвращении в Англию он удостоился благосклонности короля Карла I, который, будучи женатым на француженке, мирился с католиками. Не имея возможности найти сэру Джорджу достойное применение в Англии, ввиду его вероисповедания, король присвоил ему титул лорда Балтимора и предоставил во владение земли, расположенные между Потомаком и сороковой параллелью. В знак признательности Балтимор дал своему имению название Мэриленд — в честь королевы Генриетты Марии. Когда он умер, так и не вернувшись в Америку, хартия перешла его сыну. Она носила совершенно феодальный характер. Землевладелец — абсолютный сюзерен, глава церкви, главнокомандующий вооруженными силами — обладал суверенным правом на создание новых маноров, а значит, и сеньоров. Балтимор начал с того, что жаловал каждому дворянину по тысяче акров земли с условием, что тот привезет с собой в Мэриленд еще пять человек, и колонисты начали прибывать. Католик и в то же время подданный англиканского короля, он вынужден был соблюдать осторожность и приказал обращаться с протестантами мягко и справедливо. И немало преуспел в этом: в Мэриленде — о чудо! — римско-католическая и протестантская епископальная церкви жили в мире и согласии. Лорд Балтимор умело вел дела. Обладая в соответствии с хартией безраздельной властью, он не лишил своих подданных права на собрания; он провел голосование по закону о веротерпимости, согласно которому никто не мог быть потревожен за свои религиозные идеи, при условии что он верит в Святую Троицу и Иисуса Христа. Хулители трех Божественных ипостасей или Пресвятой Девы отделывались поркой, что было на диво умеренным наказанием. Свое нелегкое положение лорд Балтимор удерживал вплоть до революции 1688 года. После этой протестантской революции в Мэриленде прочно утвердилась англиканская церковь, а католической были запрещены любые публичные церемонии. Эти меры превратили католиков Мэриленда в противников короля, а лорда Балтимора — в протестанта. Ценой такого обращения он сохранил свои земельные владения, в то время как управление колонией осуществлялось британской короной.

Питер Оливер. Портрет Джорджа Калверта, 1-го лорда Балтимора. Миниатюра. 1615–1620

2. То, что Карл I сделал для лорда Балтимора, Карл II после Реставрации попытался сделать для верных роялистов, таких как Кларендон, Монк, Шефтсбери и сэр Джордж Картерет, бывший губернатор Джерси. Король пожаловал им обширную территорию на юге Виргинии, которую они назвали в его честь Каролиной (и которая вскоре была поделена на Северную и Южную). Этим вельможам пришла в голову занятная мысль обратиться к Локку, в ту пору модному философу, с просьбой составить им конституцию. И тот написал удивительный проект, в котором определил классы будущего штата наподобие того, как инженер прокладывает на плане дороги. Одна пятая часть земель должна была остаться за основателями, другая пятая часть — отойти лордам, причем возделывать ее должны были крепостные, остальное же получали независимые фермеры. Целью этого проекта было формирование аристократии, но разве могли колонисты, получив столько свободных земель, согласиться остаться на какой-то их части в качестве крепостных или пусть даже только платить квитренту? Землевладельцы сначала вступили в борьбу, потом отказались от нее, и в 1729 году обе Каролины отошли британской короне. Лорд Беркли и сэр Джордж Картерет приобрели также в 1664 году у герцога Йоркского расположенные между реками Гудзон и Делавэр земли, которые получили название Нью-Джерси в память о бывшем губернаторстве сэра Джорджа. Там они основали город Элизабет, а прибывшие из Коннектикута пуритане — Ньюарк. Однако разного рода трудности отбили у землевладельцев всякую охоту продолжать, и в 1702 году Нью-Джерси стал, в свою очередь, королевской колонией. Похоже, что основание новых государств — это дело не для частных лиц.

3. Религиозное «Общество друзей» — членов которого называли квакерами[1], потому что, когда на них снисходил «духовный трепет», они начинали дрожать всем телом, — сумело довести пуританский протестантизм до крайних его проявлений. «Друзья» верили, что, поскольку любой человек может напрямую общаться с Богом, значение имеет лишь внутренний опыт; что, поскольку любой человек может быть избран Господом как исполнитель Его воли, необходимость в священнослужителях отпадает; что лучшей формой молитвы является безмолвное созерцание; что любое событие жизни может стать «вершиной», если оно послужит поводом для соединения со Святым Духом. Квакеры были пацифистами, они поклонялись Богу любви, а не Богу возмездия. Они отказывались воевать, платить десятину; они одевались не так, как все, и говорили друг другу «ты». Их надгробия, на которых не было высечено имен, обрекали их на вечную безымянность. Короче говоря, они шокировали конформистов своими добродетелями и верованиями. В Англии они подвергались преследованиям; многие из них эмигрировали в колонии, где были повешены. Им бы получить от короля концессию, но тот не мог дать хартию столь одиозной секте. В конце концов Уильям Пенн, сын адмирала, способствовавший реставрации на троне Карла II, которому британская корона задолжала шестнадцать тысяч фунтов и который привык уважать квакеров, получил в 1681 году от короля персональную хартию, отдававшую ему в полную собственность территорию между Массачусетсом и Мэрилендом, равную по площади Англии с Уэльсом в придачу. Он решил позвать туда квакеров, организовать там свободное правление и поставить «священный эксперимент» на этой земле, где будет царить не насилие, а любовь.

4. В 1682 году он посетил свою землю и назвал ее Пенсильванией. Красота ее лесов и рек очаровала его. «О, какой сладостный покой царит в этих местах, которым неведомы потрясения и превратности несчастной Европы!» Свою столицу он назвал Филадельфией — городом братской любви. «Священный эксперимент» оказался удачным, чему способствовала щепетильность квакеров. Они по-доброму относились к индейцам, и те платили им любовью; у них не было пороков, и потому они преуспевали в своих начинаниях. Они были веротерпимы, и к ним стали стягиваться самые разные иммигранты. Пенсильванию населили шотландцы из Ольстера, немцы-лютеране, валлийцы. К 1750 году Франклин обнаружил там население, на треть состоявшее из квакеров, на треть из немцев и на треть из «прочих». Филадельфия превратилась в городок, застроенный красными кирпичными домиками и напоминавший самые очаровательные места Англии. Пенн хотел, чтобы его столица была одновременно и городом, и деревней. Ему это удалось. Дома стояли в окружении пышных садов. Летними ночами светлячки расчерчивали их своими светящимися траекториями. Все здесь было покой, процветание, красота, и хотя квакеры не составляли большинства, им так доверяли, что избирали на все должности. Эта гармония начала нарушаться, когда Пенн, будучи другом королевской семьи, решил оказать поддержку Якову II, монарху-католику, что возмутило шотландских и валлийских колонистов. Когда Пенн умер, его сын (перешедший в англиканскую веру) утратил всякий авторитет. Между землевладельцем и ассамблеей возник конфликт, вылившийся в революцию. Священный эксперимент продлился столько же, сколько длится любой эксперимент, но квакеры остались квакерами и до сих пор хранят верность своей вере, одной из самых простых и самых благородных в мире.

Портрет Уильяма Пенна в возрасте 52 лет. Гравюра из «Популярной истории Соединенных Штатов» Уильяма Брайанта и Сидни Гая. 1878

5. Прежде чем стать английской, колония Нью-Йорк была голландской. В 1609 году корабль Голландской Ост-Индской компании «Халве Ман», управляемый капитаном Генри Гудзоном, вошел в великолепную бухту; в нее впадала прекрасная река, которой Гудзон дал свое имя. Он высадился в устье реки на длинном гранитном острове, который индейцы (встретившие Гудзона обычной смесью стрел и подарков) называли Манхаттаник — «остров, где мы были пьяны». Высокие утесы, поросшие лесом, окаймляли реку. Голландцы сразу же продвинулись до места, ниже которого сегодня располагается Олбани. По возвращении в Европу их рассказы, а главное — меха, которые они привезли с собой, возбудили живой интерес. За экспедицией Гудзона последовали другие. На оконечности Манхэттена было основано селение — Новый Амстердам. В 1621 году Голландская Ост-Индская компания получила хартию с правом пользования Новой Голландией и за шестьдесят гульденов выкупила у индейцев Манхэттен.

6. Колония стремительно развивалась. Голландцы были предприимчивы, умны, напористы и привычны к свободе. Чтобы поддержать иммиграцию, компания предоставляла большие наделы любому, кто привезет с собой пятьдесят рабочих. Один из управляющих, ван Ренсселер, говорил: «Надо открыть страну для земледелия. Это будет первый шаг». Для вида территорию на законных основаниях приобрели у индейцев за несколько монет. Так они уступили пришельцам Хобокен, затем Статен-Айленд (названный так в честь Генеральных штатов — голландского парламента). По всей долине Гудзона вырастали прекрасные имения, украшенные фамильными портретами. Ван Кортландты, ван Ренсселеры, Бекманы, Скайлеры владели тысячами акров земли, и появление этих новых феодалов вызывало острое недовольство среди менее богатых колонистов. В 1643 году для наведения порядка в колонии компания посылает нового генерал-губернатора, Питера Стёйвесанта, личность яркую и энергичную. У него была деревянная нога (за что он получил прозвище Серебряные Когти) и душа диктатора. «Возможно, — сказал он по прибытии, — что за время моего правления кто-то не устоит перед искушением пожаловаться на мои решения в Генеральные штаты. Так вот, я укорочу этих людей на фут и отправлю по кускам в Голландию, где они смогут жаловаться, если им так угодно». Когда с ним заговорили о создании в Новой Голландии ассамблеи, он ответил, что не верит в избирательную систему. «Каждый будет голосовать за себе подобного: вор за вора, мошенник и контрабандист за своих собратьев по жульничеству». Сам же он желает, сказал он, пользоваться властью, данной ему компанией, а не полученной от каких-то невежд.

Бенджамин Уэст. Договор Уильяма Пенна с индейцами. 1771–1772

7. Новый Амстердам быстро рос. Из Голландии шли груженные кирпичами и черепицей корабли, что позволяло бюргерам строить себе добротные, красивые дома. В порту богатые одежды голландских купцов живописно контрастировали со смуглой наготой индейцев, приносивших на продажу меха и табачные листья. Однако англичане без всякого удовольствия взирали на этот голландский анклав посреди их Нового Света. В 1653 году, когда между двумя странами началась война, голландцы заняли оборону и построили на Манхэттене стену, давшую название современной Уолл-стрит. Позже, в 1663 году, Стёйвесант обратился в Голландскую Ост-Индскую компанию с просьбой прислать ему подкрепление, без которого «корабль пойдет ко дну». Деспотический характер сделал его непопулярным; голландские Генеральные штаты отказывали ему в поддержке; на Лонг-Айленде поселилось много английских колонистов, которые выражали недовольство методами правления голландского губернатора. Внезапно Карл II потребовал возвращения территории Новой Голландии под тем довольно необоснованным предлогом, что земли эти были открыты еще в 1498 году Джоном Кэботом. Это была старая история, но в 1664 году английский флот обновил ее, бросив якорь в реке Гудзон. Требование о капитуляции подкреплялось присутствием пятисот солдат под командованием полковника Ричарда Николса. Стёйвесант понял, что проиграл; народ требовал, чтобы он сдался, говоря, что сопротивление — это чистое безумие; губернатор понимал, что так оно и есть. Он уступил, и Англия, не потеряв ни одного солдата, приобрела процветающую колонию. Король подарил ее своему брату, герцогу Йоркскому, Новый Амстердам превратился в Нью-Йорк, а Форт-Оранж получил имя другого брата Карла II и стал называться Олбани. В то же самое время герцог Йоркский получил земли, на которых сегодня находится штат Делавэр. Сначала их занимали шведы, основавшие там Новую Швецию и порт Кристина (сегодня Уилмингтон).

Йоханнес Вингбонс. Вид Нового Амстердама. Рисунок. 1664

8. Последняя колония британских владений располагалась далеко на юге. Она была основана филантропом генералом Джеймсом Эдвардом Оглторпом. Однажды он поехал навестить своего друга в долговую тюрьму в окрестностях Лондона, и это учреждение так его шокировало, что он потребовал и добился парламентского расследования. В результате этого расследования было изменено законодательство и десять тысяч заключенных отпущены на свободу. Выйдя из тюрьмы, все они оказались совершенно без средств, и Оглторпу пришла в голову мысль отправить их всех в Америку. В 1732 году он получил от короля Георга II хартию на территорию вдоль берегов реки Саванна и занялся сбором денег на создание там прибежища для бывших узников. «Попечители намерены оказать помощь несчастным, которые не могут жить здесь, и создать для них четко организованное сообщество. Насколько это позволят средства, они будут освобождены от уплаты стоимости переезда до Джорджии, где получат землю, орудия труда и скот…» Это был опыт патерналистской колонизации. Основавшие Джорджию филантропы желали, чтобы их колония была высоконравственной. Туда приезжали проповедовать Уэсли и Уайтфилд. Там была запрещена торговля ромом. Но если употребление алкоголя осуждалось добродетелью, этого требовал климат. Мало-помалу колонисты стали сбегать в менее трезвые регионы. В 1737 году их было пять тысяч, в 1742-м — пять сотен. В конце концов филантропы отказались от своей затеи, Джорджия стала королевской колонией, и колонисты вернулись туда.

Голландские торговцы. Новый Амстердам XVII века. Гравюра XVII века

9. Таким образом, разными путями, одна за другой, восемь колоний, созданных компаниями на основании полученных ими хартий (девять, если считать Делавэр отдельным государством), отошли британской короне; две (Пенсильвания и Мэриленд) принадлежали еще землевладельцам; еще две (Род-Айленд и Коннектикут) были в свободном управлении. На самом деле к 1750 году все они в значительной степени обладали самостоятельностью. Все в глубине души презирали власть, далекую и мало что смыслившую в их нуждах. Все на заседаниях своих ассамблей вкусили несколько фрондерскую радость свободы. Между ними самими существовало единственное глубокое различие, отличавшее Север от Юга. На Севере пуританство вооружило торговцев и ремесленников нравственностью, лучше всего способствовавшей их мирским успехам. Житель Новой Англии, или янки (исковерканное индейцами французское слово anglais — «английский, англичанин»), сохранил вместе со своим происхождением уверенность в своей принадлежности к избранному народу: «Господь просеял все народы, чтобы посеять на этих диких землях избранные зерна…» Борьба с неплодородной почвой и суровым климатом, необходимость много и тяжело трудиться, восполняя бедность края торговлей и мореплаванием, сформировали сильных людей, экономных, потому что им непросто было выжить, довольных собой и считавших свои постоянно увеличивающиеся богатства доказательством Божьей милости. Янки презирали безделье и наслаждение внешней роскошью. В Средние века человек трудился, чтобы жить, ограниченный в своих стремлениях и доходах строгими правилами своей гильдии или корпорации. Янки трудились, чтобы трудиться и богатеть с Божьей помощью. «В чреве этой удивительной революции в этике труда крылась революция промышленная». Южане и сами признавали достоинства янки. «Хотя эти люди, — писал полковник Бёрд, — выглядят иногда смешно из-за некоторого фарисейства, отличающего их поведение, это не мешает им быть весьма полезными личностями благодаря их воздержанности, предприимчивости и стремлению избегать соблазна». Хорошая это была порода — янки, на которую страна вскоре смогла с доверием положиться.

План Нью-Йорка. 1695

10. Однако Юг был так же необходим для американского равновесия, как и Север. Там огромные плантации, на которых семья производила почти все, в чем нуждалась, породили независимость иную, чем та, что была обусловлена пуританской верой, однако не менее нетерпимую к любой власти. Это касалось даже епископальной церкви: в отличие от Англии, виргинские прихожане сами избирали священнослужителей. Люди, собиравшиеся в палате бюргеров в Уильямсберге или в таверне «Охотник Исаак» в Роли, были настоящими хозяевами, которые привыкли командовать у себя в поместьях и которых рабовладение освободило от всякой работы, считавшейся ими унизительной. Эти помещики-южане к 1750 году стали походить на английских дворян-землевладельцев. Возможно даже, что старые английские традиции были им ближе, чем последним. «Менялась Англия, но только не Виргиния… Виргинцы выглядели как англичане былых лет». Казалось, что в Виргинии и Массачусетсе были выведены на удивление чистые виды «кавалеров» и «круглоголовых», которые объединили свои силы, по крайней мере на время, и больше не враждовали. Конечно, Виргиния — это еще не весь Юг, как и Массачусетс — не весь Север, но эти две колонии представляли собой то, что составляло сущность Севера и сущность Юга.

1. Французские моряки были среди самых отважных в Европе. Нормандцы и бретонцы всегда любили приключения. Первыми колонию на берегу Гвинеи основали моряки из Дьеппа; другие побывали на Ньюфаундленде. «С незапамятных времен, — пишет Лекарбо, — и вот уже несколько столетий мы, уроженцы Дьеппа, Сен-Мало, Ла-Рошели, и другие моряки — из гавани Благодати, из Онфлера и прочих мест, совершаем обычные плавания в эти места ради ловли трески». Когда папа римский разделил вновь открытые земли между государями Испании и Португалии, король Франции в шутку спросил, каким таким законным образом Адамово наследство было отдано его кузенам. Франциск I лично направил в Северную Америку итальянского мореплавателя Джованни да Верраццано, который вернулся в тот момент, когда Франция, ввязавшись в смертельную борьбу с Испанией, не располагала необходимыми силами для колониальных начинаний. В 1529 году, после заключения мира с Испанией, Франциск I, как и английский король Генрих VIII, стал предаваться мечтам о галеонах, груженных золотом. А в 1534 году, благодаря его поддержке, мореплаватель из Сен-Мало Жак Картье отправился к берегам Нового Света на поиски северо-западного прохода к Индии.

Новая Франция. Карта из отчета о путешествии Жака Картье. Публикация 1890 года

2. Картье сопровождали шестьдесят французских моряков. Зайдя на Ньюфаундленд, он продолжил путь на запад и вошел в устье большой реки, которой дал имя Святого Лаврентия. Там он сошел на берег, развернул стяг с гербом Франции и запел «Vexilla regis». Встреченные им индейцы для обозначения земли или города употребляли слово «канада». Нескольких из них Картье доставил во Францию, где они научились французскому языку и стали впоследствии переводчиками. Хотя из этой экспедиции Картье не привез ни золота, ни каких бы то ни было новостей об Индии, король позволил ему снарядить три судна, чтобы на следующий год снова отправиться в Канаду. Это плавание оказалось столь трудным и длинным, что Картье не удалось вернуться до наступления холодов, и он был вынужден зимовать в суровом канадском климате. От индейцев Стадаконы он узнал, что чуть дальше, на реке, есть крупное поселение Ошлага. Сегодня на этом месте находится Монреаль. Картье обнаружил там несколько хижин и маисовые поля. Он перезимовал в небольшом форте, построенном его людьми, и чуть не умер от голода и холода. Вернувшиеся следующей весной в Сен-Мало моряки не выказывали особого воодушевления, и король не стал субсидировать новые экспедиции. В 1541 году некий господин Роберваль, придя в возбуждение от рассказов, услышанных им от испанцев, добился для себя титула вице-короля Новой Франции и отправился вместе с Картье в третью экспедицию, оказавшуюся, к сожалению, похожей на предыдущие. После этого еще на шестьдесят лет идея о Новой Франции была забыта. Франция хорошо кормила своих жителей, и у них не возникало ни малейшего желания искать новые земли. Тем же, кто по политическим или религиозным соображениям пожелал бы покинуть родину, не было бы дозволено жить во французских колониях. Ибо, как и испанский монарх, король Франции не приветствовал в Америке учений, которые подвергались преследованию в Европе. Сам мудрый Сюлли считал, что удаленные владения не соответствуют ни темпераменту, ни духу Франции. Он ошибался.

Переговоры Жака Картье с индейцами в Ошлаге (ныне Монреаль) в 1535 году. Гравюра XIX века

3. Тем не менее, когда затихли Религиозные войны и французская корона была возложена на голову короля Генриха IV, кое-кто из французов вспомнил о неисследованных землях, на которых когда-то был водружен стяг Франции. Некий господин де Шаст, губернатор города Дьепп, в содружестве с отважным и опытным мореплавателем Самюэлем де Шампленом, получил монополию на торговлю с Канадой. Шамплен нашел Ошлагу в развалинах. Когда Шаст умер, его монополия перешла некоему господину де Мону, который обязался создать компанию и перевозить самое меньшее сто колонистов в год. Он набрал добровольцев и в 1606 году два корабля отправились — один через реку Святого Лаврентия, другой несколько южнее — в регион, называвшийся Акадией. Вторая группа, в которую входил и Шамплен, осталась зимовать на острове Сент-Круа. Людям не хватало воды, овощей, их косила цинга. Когда лед и снег растаяли, выжившие создали на берегу поселение Пор-Руаяль. Шамплен переехал в Квебек и подружился с индейцами — гуронами и алгонкинами. Он поддержал их французским оружием в борьбе с врагами — ирокезами; они же помогали ему в освоении окрестных территорий. Как и все европейцы, пробираясь на запад, Шамплен надеялся найти там море и Индию. Вместо этого он увидел необъятную страну, огромные озера, потрясающие реки. Эта Новая Франция оказалась целой империей.

4. Первые шаги колонии были трудны. Маленькая горстка людей разбилась на партии. Господин де Мон, будучи гугенотом, лишился во Франции своей монополии. Но ничто не могло сломить мужества Шамплена. Наконец к власти пришел Ришелье. Он-то понимал, что Франция может претендовать на имперское будущее. Он основал Компанию Новой Франции. Это была уже не авантюра, а национальное предприятие, акционерами которого состояли обладатели самых громких имен Франции, в том числе сам король и кардинал. В Канаду немедленно отправился большой караван судов. Но это было время войн с Англией. Караван захватили пираты, и компания, едва начав свою деятельность, потеряла часть капитала. Немного позже и сама колония была захвачена англичанами, но в 1632 году по договору, подписанному в Сен-Жермен-ан-Лэ, они вернули ее Франции.

Самюэль де Шамплен. Гравюра XIX века

Индейцы племени алгонкин. Гравюра на основе рисунка из путевых заметок Самюэля Шамплена. 1612

Квебек. Гравюра на основе рисунка из путевого дневника Самюэля Шамплена. Ок. 1608

5. После смерти Шамплена в Канаде очень окрепли церковные элементы. Совет, управлявший колонией, состоял из губернатора, епископа или генерала иезуитов и губернатора Монреаля. Миссионеры из церкви Святого Сульпиция получили от короля большие концессии на землю, и их влияние все возрастало. В 1648 году ирокезы, которых снабдили оружием англичане и голландцы, разгромили гуронов и стали угрожать Монреалю. У Франции в ту пору было в Канаде всего пять сотен человек, способных держать оружие, однако они отразили нападение индейцев. Французы враждовали с ирокезами в течение всего времени, пока они были в Канаде. Отчасти это происходило потому, что они поддерживали другие племена, но главной причиной была организованная англичанами из Нью-Йорка по соглашению с Лигой ирокезов торговля пушниной. Леса вокруг Гудзона уже наполовину опустели. Приходилось доставлять меха из недоступных для европейцев регионов. Этим и занимались ирокезы, получая свою долю.

6. В 1659 году в Канаду прибывает папский викарий Франсуа-Ксавье де Лаваль и сразу вступает в конфликт с гражданской властью. Эти разногласия, а также ничтожные результаты деятельности компании вызвали у Кольбера желание покончить с этой системой. Компания привлекла мало переселенцев и освоила мало земель. Хартия ее была отозвана, и в 1663 году Канада стала королевским владением. Совет из семи членов получил полномочия, аналогичные тем, которые имел парижский парламент, то есть одновременно законодательные и судебные. Этому совету предстояло сослужить немалую службу. В колониальной жизни французы проявили ум, большое мужество, заботу об общественном благе. Их недостатками были излишняя централизация (слишком много было у них судей, бальи, сенешалей, и всем платила колония) и прискорбная неспособность договариваться между собой. Чиновники беспрестанно конфликтовали, враждующие администрации писали рапорты королю, который с бесконечным терпением читал их все и выносил на полях свое решение. В целом Новая Франция оставалась Францией, со всеми своими достоинствами и слабостями.

7. С того момента, когда король вступил во владение этими землями, их население удвоилось. Прибывало все больше крестьян из Нормандии, Бретани, Перша, Пикардии. Но главным богатством края оставалась торговля мехами. Начиналось все с приобретения лисьих и бобровых шкур у индейцев в долине реки Святого Лаврентия, потом — дальше, на Миссисипи и Огайо. И везде французы и индейцы ладили между собой. Охотники-следопыты, часто благородного происхождения, бывшие офицеры, обожали лесную жизнь с ее приключениями. «Не могу сказать, — писал один губернатор, — до какой степени такая жизнь привлекает нашу молодежь». В 1640 году из каждых десяти тысяч жителей одна тысяча жила в лесу. Анри де Тонти, Антуан де Ламот Кадийяк, Гресолон дю Лют, Жан Николет — все эти первопроходцы, основатели городов начинали как трапперы. Англичане и голландцы ждали в своих укрепленных фортах, когда индейцы придут к ним продавать свои меха, французы же с примечательной смелостью сами отправлялись к индейцам, заводили с ними дружбу и приводили их в колонию. Ежегодно целая флотилия каноэ, нагруженных пушниной, спускалась с озер в Монреаль, где проходила большая ярмарка, на которой торговцы обогащались, продавая индейцам ружья, одеяла, стеклянные бусы и коньяк.

8. Французские иезуиты, как и трапперы, поселились среди индейцев и выучили их язык. Им угрожали пытки и смерть, но они не боялись ни того ни другого. «Радость, которую испытываешь, — писал один из них, — когда окрестишь дикаря, а он вскоре умрет и отправится прямиком на небеса, чтобы стать ангелом, — эту радость ни с чем нельзя сравнить». Они ухаживали за больными, помогали заключенным, учили детей язычников христианским молитвам, переведенным на их язык. Индейцы приходили в хижину миссионера и, сидя на корточках, слушали, как тикают часы. Они считали их живым существом и называли «повелителем дней». Часы звонили, и индейцы приходили в восторг, когда монах говорил: «Ну, хватит», и звон тотчас прекращался. «Что сказал повелитель?» — спрашивали они. «Повелитель сказал: „Вставайте и возвращайтесь домой…“» — отвечал монах, и индейцы повиновались… Целью миссионеров было, естественно, обращение индейцев в христианство. Но иезуиты были хорошими французами и тем деятельнее способствовали торговле своей родины, что ее конкурентами на рынке были еретики-англичане. Правда, по одному пункту они все же враждовали с охотниками-следопытами. Те считали лучшим материалом для обмена водку; они признавали, что развращать и спаивать индейцев не слишком нравственно, да и небезопасно, но, если этого не делать, единственными, кому это пойдет на пользу, будут англичане. Монреальскую водку сменит бостонский ром, трапперы лишатся пушнины, а католические миссионеры — возможности отправлять души туземцев прямиком на небеса. Так не лучше ли проявить «разумную добродетель»? Однако не таково было мнение монсеньора де Лаваля, писавшего в Версаль страстные письма, обличающие водку. По требованию короля Кольбер опросил жителей колонии. Те сказали, что алкоголь продается, в сущности, в небольших количествах. «Да, — ответили на это иезуиты, — но индейцу, чтобы опьянеть, нужно очень мало спиртного». Спору не было конца. Более серьезной стороной вопроса была опасность, которую представляла для колонии опора преимущественно на торговлю пушниной. Невозможно добиться здорового, долговременного процветания при столь ненадежном источнике доходов. Канаде больше подошла бы солидная аграрная экономика.

Клод Франсуа. Портрет Франсуа-Ксавье де Лаваля, первого епископа Квебека. Ок. 1672

9. В 1672 году король, преисполненный надежд на будущее Новой Франции, послал туда превосходного губернатора, графа де Фронтенака. Это был военный пятидесяти двух лет, принявший участие не в одной войне в Европе и знавший свое дело. Он сразу же заставил индейцев себя уважать, но был огорчен мелочной враждой между епископом и интендантом, превращавшей колонию в «маленький ад». Даже с самим Кольбером Фронтенак был не всегда согласен. Министр считал, что вся энергия французов должна быть направлена на развитие уже колонизированной территории. Фронтенак, напротив, справедливо думал, что с военной точки зрения для удержания Канады надо покорить водные артерии и, следовательно, продвигаться дальше, к Великим озерам. Он планировал построить форты в стратегически важных точках, отвечающих за выходы к водным путям. Первый из них, форт Фронтенак, был расположен в том месте, где река Святого Лаврентия вытекает из озера Онтарио. Комендантом форта он назначил руанца Кавелье де Ла Саля, которого очень ценил. Затем в 1678 году он поручил Ла Салю строительство форта Ниагара. Это было прекрасное сооружение в духе Вобана, на стенах которого до сих пор можно прочитать имена французов, уроженцев Нормандии или Пуатье, которые составили его первый гарнизон.

10. Рене-Робер Кавелье де Ла Саль, нормандец, искатель приключений, мечтал, как и всякий путешественник того времени, достичь Западного моря. Еще с миссионерами из церкви Святого Сульпиция он побывал на озере Эри и, весьма вероятно, проследовал оттуда к бассейну реки Огайо. Повсюду индейцы рассказывали ему о «великой реке» — Миссисипи, и он задумывался, не является ли она водным путем на Запад. Но два других француза, отец Маркетт и Луи Жолье, дошли до «великой реки» и узнали, что она течет не в Индию, а к Мексиканскому заливу. Кавелье де Ла Саль решил пройти по ней до самого устья. Он построил судно под названием «Грифон» и спустил его на воду на озере Эри, где эта «плавучая крепость» поразила воображение индейцев. Позже он достиг места слияния Иллинойса и Миссисипи. В 1681 году, проявив немалое мужество, он спустился по Миссисипи до самого ее устья и водрузил там колонну, украшенную белыми лилиями, на которой развернул королевский стяг. Обратный путь был тяжел, приходилось плыть против течения, но Ла Салю удалось вернуться в Канаду. В 1684 году он отправился во Францию и горячо советовал Людовику XIV основать в устье Миссисипи колонию, которую предлагал назвать в честь короля Луизианой. Позже, соединив Канаду с Луизианой, Франция приобрела бы гигантскую империю. Это был грандиозный и благородный проект, который мог бы принести Франции почти всю Северную Америку. Король понял это и дал Ла Салю четыре судна, но тот не смог вновь отыскать устье «великой реки». В жалких потугах он скитался вдоль побережья и был в конце концов убит одним из своих подчиненных.

11. Однако планы этого великого человека с его смертью не погибли. Французы построили вблизи Миссисипи форт Морепа, а агент Ост-Индской компании господин де Бьенвиль основал там в 1718 году город, названный в честь регента, герцога Орлеанского, Новым Орлеаном. Французская колония начала развиваться. Она описана в «Манон Леско». Лоу и его компания заселяли ее предосудительными способами: полицейские стражи похищали женщин «нестрогой нравственности» и насильно сажали на корабль. Ради Нового Орлеана опустошался Орлеан старый. «Милая девушка, — говорили полицейские, — хотите отправиться на Миссисипи? Я дам вам богатого мужа, у которого золота будет столько, сколько он весит сам…» Две женщины улыбнутся с порога своего дома проходящим мимо солдатам. «Какие хорошенькие американки», — скажет один из них, и вот уже обе несчастные брошены в повозку. Случались бунты, полицейских убивали. Обо всем этом рассказывает Сен-Симон в своих «Мемуарах». После основания Нового Орлеана важно было построить в долине Миссисипи цепь фортов и соединить ее с теми, что были построены Канадой вдоль русла Огайо. Тогда сбылись бы наконец чаяния Кавелье де Ла Саля, Жолье, Маркетта. Но была ли во Франции после Людовика XIV власть, достаточно длительная, чтобы осуществить столь масштабные планы?

План форта Фронтенак, основанного на берегу озера Онтарио. 1685

Освоение дельты Миссисипи и основание Луизианы Кавелье де Ла Салем в 1699 году. Гравюра начала XVIII века

12. Новая Англия была похожа на Англию, но при этом во многом отличалась от нее. Преобладание инакомыслящих, смешение национальностей, полное отсутствие наследственной аристократии и скромность состояний делали ее лишь слабым подобием оригинала. Новая Франция, напротив, была идеальным отростком Франции. В Квебеке, малой столице Франции, сформировался двор, светские салоны. Положение в свете там получали по рождению и весьма строго. Священники носили сутаны. В сельских приходах выход прихожан из церкви после воскресной мессы напоминал о французской провинции. Миссионеры, отправляясь к индейцам, брали с собой чемодан с походным алтарем и вышитым стихарем. Кавелье де Ла Саль для участия в мессе посреди девственного леса надевал красный кафтан, расшитый золотом. Только трапперы одевались по местной моде: меховая шапка, куртка из бизоньей кожи, мокасины, снегоступы — и отпускали бороду, как местные жители. Кстати, туземцы довольно хорошо ладили с французами, им нравилась жизнерадостность европейцев, а те восхищались их отвагой. Индейцы почитали миссионеров, которые учили их множеству полезных вещей, даже строительству оборонительных сооружений с четырьмя башенками по углам, позволявшими лучше обозревать подступы к укреплениям. С уважением относились они к крестьянам, мужественно расчищавшим земли под пашни. Трудолюбие, мужество, добродушие должны были способствовать процветанию колонии, и она процветала. Но развивалась она слишком медленно, чтобы иметь шанс на выживание. В 1754 году, когда соседние английские колонии насчитывали уже больше миллиона жителей, в Канаде их было не больше восьмидесяти тысяч. И эта разница — результат легкомыслия французов, не желавших покидать родину, а также неприятия еретиков со стороны королевских властей — была опасна.

1. Европейцы, искавшие пристанище на новом континенте, думали, что смогут таким образом избежать многовековых европейских распрей. Однако очень скоро эти распри настигли их и здесь. В Европе началась новая Столетняя война между Англией и Францией. После революции 1688 года английским королем стал Вильгельм III Оранский, протестант и давний враг Людовика XIV. Мог ли король Франции, союзник Стюартов, протянуть руку дружбы человеку, которого считал узурпатором и еретиком? Со своей стороны, Вильгельм III в своем стремлении сохранить в Европе равновесие власти должен был противиться любому поползновению Франции подчинить себе Фландрию, будь то военным путем или благодаря политическим союзам. Конфликт на Европейском континенте был неизбежен, как и на Американском. Англичане занимали там лучшую часть побережья, их колонии процветали. Однако французские колонисты изменили ситуацию. Их форты на Огайо угрожали отрезать английские колонии от внутренних земель, а если бы канадские французы соединились со своими собратьями из Луизианы, Франция и вообще стала бы хозяйкой на континенте. Таким образом, к династическим распрям добавлялись распри местные. Что касается индейцев, они коварно наблюдали за тем, как ссорятся белые, и надеялись извлечь из этого выгоду, либо организуя грабительские набеги, либо для защиты своей независимости.

2. Сразу после восшествия на престол Вильгельма III ирокезы, союзники англичан (всячески ими подстрекаемые), напали в августе 1689 года на деревню Лашин, близ Монреаля, и устроили там ужасающую резню. Старика Фронтенака отозвали из отставки и отправили в Квебек в качестве военного губернатора. Он хотел было пойти в наступление, спуститься в долину Гудзона и идти на Нью-Йорк, но, не имея достаточных сил для осуществления этого намерения, организовал набеги индейцев на британские приграничные районы. Ответом на резню в Лашине стала бойня в Скенектади. Богатый массачусетский пуританин сэр Уильям Фипс решил отправиться в крестовый поход сначала на Пор-Руаяль, в Акадию, где ему удалось захватить город, после чего он пошел на Квебек. С флотом и более чем десятью тысячами человек он поднялся вверх по течению реки Святого Лаврентия, бросил якорь напротив Квебека и послал Фронтенаку ультиматум. Его парламентер был доставлен во двор замка Сен-Луи с завязанными глазами. Когда ему сняли повязку, он увидел вокруг себя весь гарнизон. Фронтенак бросил ему в лицо письмо Фипса, пригрозил повесить и сказал, что ответ будет дан только пушками. «Франция знает, — добавил он, — только одного английского короля: это пребывающий в изгнании Яков II». Фипс попытался высадиться на берег, но ему это не удалось. Он вернулся в Бостон, поджав хвост и не понимая, как Небеса могли допустить такой триумф папистов. Тем временем в Европе Людовику XIV приходилось обороняться от мощной коалиции, собранной Вильгельмом III. За восемь лет военных действий ей так и не удалось свалить Францию, и в 1697 году Людовик XIV подписал в Рейсвейке не слишком плохой договор. Он вынужден был признать Вильгельма III, но при этом Франция сохраняла за собой колонии. К сожалению, это был мир, который не считался перемирием даже теми, кто его подписывал.

3. Набеги и побоища продолжались. Раскроенные черепа, скальпированные женщины и дети, столбы пыток, сожженные деревни — все эти ужасы являют собой странный контраст с благородной куртуазностью многих французских и английских офицеров. Когда Война за испанское наследство столкнула английскую королеву Анну и Людовика XIV, бостонские американцы возобновили свои походы на Пор-Руаяль и во второй раз завладели Акадией. Из Лондона в Квебек была направлена многочисленная экспедиция. Но из-за ошибки слабого полководца и отвратительного адмирала эта кампания потерпела полную неудачу. Воспрявшие духом канадцы отслужили в церкви Нотр-Дам-де-Виктуар благодарственный молебен. Но в Европе Франция войну проигрывала. Мальборо, этот гениальный военачальник, одержал победы под Бленхеймом и под Рамильи. Людовика XIV спасла борьба вигов и тори, опала Мальборо и охватившее Францию движение за национальное единство. Утрехтский мирный договор (1713) оказался не таким катастрофическим, как можно было опасаться еще несколько лет назад. В Америке Франция теряла бухту Гудзона, Акадию и Ньюфаундленд, где сохраняла только право на рыбную ловлю. Французы из Акадии переместились в Луизиану, где их потомки все еще говорят по-французски. Однако Канада снова была спасена, а ее жители с облегчением пели: «Месье Мальбрук наш умер…»

4. Война за австрийское наследство, которую американцы назвали «Войной короля Георга» (1740–1748), не принесла никаких перемен. Массачусетская армия овладела — не без потерь — Луисбургом, французской крепостью на острове Кейп-Бретон, однако Ахенский мирный договор, к величайшей ярости Бостона, вернул Луисбург Франции. «Глупо как мир» — стали говорить тогда в Англии. «Безнравственно как мир», — вторили американцы. Тех из них, кто думал о будущем, крайне беспокоило проникновение французов в бассейн Миссисипи. Колонии, испытывавшие кризис роста, остро нуждались в новых землях. Неуклонно продвигаясь на запад, первопроходцы подошли к Аллеганским горам. Пенсильванцы и виргинцы достигли региона французских фортов. Могла ли их остановить горстка людей? «История по большей части всегда была вопросом спекуляции землями». В долине реки Огайо спекулянты торопили Историю. Какая щепетильность могла бы их удержать? «В конце концов, кто такой король Франции? Какой-то папист, и только. Для борьбы с ним всегда найдется благородный религиозный предлог. А индейцы, как идолопоклонники, естественно, никаких прав не имеют, кроме права на обращение в христианство». Ставка была велика и стоила войны. Англичане, такие как лорд Фейрфакс, владели столь обширными территориями на западе, что их еще не успели нанести на карту. Именно лорд Фейрфакс первым взял с собой в поездку для землемерных работ молодого виргинца Джорджа Вашингтона, который приходился ему дальним родственником. Этот Вашингтон был сирота, сын плантатора, приятный юноша, храбрый и серьезный, которому одинаково нравились и беззаботная жизнь богатых домов Юга с балами, охотой, пикниками на взморье и барбекю, и суровая лесная жизнь. «Он крепок и полон сил, — говорил Фейрфакс, — и прекрасный наездник. Образование у него могло бы быть и получше, но то, что он знает, он знает отлично. Он исключительно серьезен для своего возраста, ведет себя скромно и сдержанно. Блестящим оратором его не назовешь… Методичность и точность кажутся его природными качествами». Свобода и дикость Запада влекли молодого Вашингтона. Став официальным землемером графства, он подолгу жил среди индейцев и переселенцев. Профессия сделала его немного солдатом, и он одним из первых понял, что означало для будущего Виргинии продвижение французов на Огайо. Вся торговля внутри континента велась по двум рекам: Миссисипи и Святого Лаврентия, и обе они были в руках французов.

Карта Квебека. Составитель Робер де Вильнёв, издана Николя де Фером. 1694

Чарльз Уилсон Пил. Портрет Джорджа Вашингтона. 1776

5. Франция сыграла важную роль в открытии Американского континента и его колонизации. Не только Маркетт и Жолье, а вслед за ними Ла Саль открыли путь от Великих озер к Миссисипи и создали волоки, позволившие через долины Иллинойса и Висконсина добраться до «Отца Вод». Был еще один француз из Бельгии, отец Хеннепин, который в 1680 году первым увидел в верховьях Миссисипи водопад и дал ему имя Святого Антония (сегодняшний Миннеаполис). Другой француз, Даниэль Гресолон дю Лют построил сторожевой пост на том самом месте, где сейчас находится город Дулут, названный в его честь. Когда гасконский дворянин Антуан де Ламот Кадийяк выстроил около реки Детройт форт, он и представить себе не мог, что на этом самом месте тысячи рабочих будут изготавливать автомобили марки «кадиллак» — в память о нем. Средний Запад весь испещрен французскими названиями: Прери-дю-Шьен, Де-Мойн, Сент-Луис. Долина Миссисипи вся целиком представляет собой как бы триумфальную дорогу, вдоль которой высятся памятники великим французам — гигантские города. Севернее другие французы прошли вверх по долине Миссури. Ла Верендри был первым из белых людей, кто увидел Скалистые горы. Отвага французских первопроходцев была достойна восхищения, но для прибрежных английских колоний она стала поводом для беспокойства. Особенно для Нью-Йорка, потому что Нью-Йорк непосредственно сообщался с Канадой через водные пути (Гудзон, озеро Шамплейн), которые могли послужить и путями для вторжения. Канадские французы с вожделением взирали на Нью-Йорк, вместе с которым они получили бы зимний путь, свободный ото льда. Нью-Йорк знал это и видел в этом постоянную опасность.

6. Опасность тем более грозную, что колонии не ладили между собой. Философ из Филадельфии Бенджамин Франклин, бывший еще и генеральным почтмейстером Пенсильвании, и немного политиком, получив возможность наблюдать Лигу ирокезов, напишет: «Было бы странно, если бы шесть племен невежественных дикарей оказались способными задумать подобный союз, а потом и осуществить свой замысел таким образом, что эти узы прошли испытание временем и оказались нерасторжимыми; и если бы такой союз оказался невозможен для десяти-двенадцати английских колоний, для которых он гораздо более необходим…» Франклин был мудр, но не мудрецы вершат людские дела. Виргиния раскалялась, но Пенсильвания тем временем проявляла осторожность. Лондон же приказывал браться за оружие обеим, если французы ступят на английскую территорию. Прекрасно, но где начинается нарушение границы? Канада и Луизиана принадлежали Франции, территории восточнее Аллеганских гор — Англии, а кому принадлежали земли Лиги шести племен? Ирокезам? Тогда англичане, как их союзники, имели право вести там торговлю. Однако французы по всему течению Огайо прибивали к деревьям таблички с гербом Франции или вкапывали дощечки с изображением королевских лилий. В 1753 году губернатор Канады Дюкен направил в верховья Огайо тысячу человек для строительства форта Лебёф. Динвидди, губернатор Виргинии, послал к коменданту форта молодого Джорджа Вашингтона с требованием сейчас же уйти с этой территории. Комендант, старый французский вояка Легардер де Сен-Пьер, вежливо, но твердо ответил, что останется там так долго, как ему будет приказано. В следующем, 1754 году французы разрушили форт, построенный англичанами в месте, где Огайо разветвляется на два рукава, и построили там свой, большего размера, назвав его форт Дюкен. Для переговоров снова был направлен Вашингтон в сопровождении нескольких сотен человек. Тогда-то и произошел неприятный инцидент, так и не разъяснившийся впоследствии. Один французский офицер, Кулон де Жюмонвиль, посланный в качестве парламентера, был убит вместе с девятью сопровождавшими его солдатами. Французы заявили, что это убийство, совершенное в мирное время; Вашингтон же утверждал, что действовал в рамках законной обороны. Для него это было тяжелое начало карьеры, так как этот случай, похоже, делал войну между Англией и Францией неизбежной. Вашингтон попытался было наскоро построить укрепление, форт Несессити, но был вынужден отступить. Во время этих событий представители колоний и Лиги ирокезов собрались на «конгресс» в Олбани, где Франклин предложил им план объединения с общим советом обороны. Однако он столкнулся со всеобщей взаимной завистью и сепаратизмом. Ассамблеи всех колоний отвергли план Франклина, поскольку не желали ограничивать свой суверенитет; их милости из английского Торгового совета сочли план слишком демократичным, таким образом, здравый смысл потерпел поражение, как всегда бывает, когда опасность кажется не слишком серьезной.

Французский план Нью-Йорка. 1763

7. Война не была объявлена, но началась. Зима 1754/55 года ушла у Франции и Англии на подготовку. В Канаду была направлена французская армия под командованием Дискау, в Виргинию — английская под командованием Брэддока. Каждая из двух стран потребовала у другой объяснений по поводу переброски войск, каждая ответила, что ее действия направлены исключительно на поддержание мира. Однако генерал Брэддок имел приказ отбить у французов форт Дюкен, а генерал Дискау — помешать ему в этом. Брэддок, старый служака, пришел в ужас от царившего в колониях равнодушия. Казалось, что «уничтожение для них предпочтительнее сотрудничества». Молодой Вашингтон, ставший его адъютантом, сказал ему тогда: «Разбудить мертвого и разбудить этот край — эти два предприятия ждет одинаковый успех». Когда Брэддок потребовал, чтобы ему предоставили транспорт, единственным, кто пообещал что-нибудь найти, был Бенджамин Франклин, «редкий пример мастерства и честности в этих провинциях», как сказал тогда генерал. Франклина же пугал оптимизм Брэддока, который на манер Пикрохола (персонажа Рабле) перелетал уже в своих речах с форта Дюкен в форт Ниагара, с форта Ниагара в форт Фронтенак, с форта Фронтенак в Квебек. «У французов есть союзники — индейцы, большие мастера на устройство засад и ловушек», — заметил Франклин. Брэддок улыбнулся. «Эти дикари, — с жалостью в голосе произнес он, — могут представлять собой серьезного противника для ваших американских ополченцев, но на регулярные, прекрасно обученные войска его королевского величества, сэр, они не произведут ни малейшего впечатления». Когда Брэддок и его армия углубились в лесную чащу, с большим трудом прокладывая себе дорогу, и столкнулись там со смешанным отрядом французов и индейцев, строгий порядок, в котором двигались английские солдаты, стал как раз причиной их поражения. Брэддок был убит, две трети его офицеров и половина солдат погибли. Граница для индейцев была открыта.

8. Ужас охватил колонии, и он был вполне закономерен. Против побежденных выступили индейцы. Снова начались побоища и скальпирования. Вышедший с честью из аферы Брэддока молодой Вашингтон, под которым были убиты две лошади, в свои двадцать три года был произведен в полковники и назначен командующим всеми вооруженными силами Виргинии. Однако ему пришлось вынести немало обид. Офицеры регулярной английской армии отказывались ему подчиняться. Ассамблея скупилась на денежные средства и хотела, чтобы он защищал протяженную границу с семью сотнями необученных солдат. Измотанный дрязгами, критикой, клеветой, несправедливостями, он в конце концов подал в отставку, женился на вдове Марте Кастис, обладательнице одного из крупнейших состояний в Виргинии, и занялся выращиванием табака, став крупным плантатором — знающим, аккуратным, трудолюбивым. Ассамблея Пенсильвании проголосовала за войну с индейцами и даже пообещала награду за скальпы: «Сто тридцать испанских долларов за скальп индейца-мужчины старше двенадцати лет; пятьдесят долларов за скальп любой индейской женщины; сто пятьдесят долларов за любого англичанина, освобожденного из плена (но не за его скальп)». Эта ответная дикость привела к тому, что многие депутаты-квакеры подали в отставку и утратили большинство в Филадельфии. Несмотря на это, между ассамблеей и губернатором Пенсильвании вспыхнул конфликт. Собрание согласно было проголосовать за субсидии на войну, но при условии, что имение землевладельца будет так же облагаться налогом, как и остальные. Губернатор заявлял, что это предложение противоречит хартии колонии. Было решено отправить в Лондон Франклина, уполномочив его обсудить этот вопрос с семьей Пенн. Такие споры, да еще после серьезного поражения, подрывали положение Англии в Америке. Разгром Брэддока нанес урон престижу армии. Конфликты между английскими офицерами и американскими ополченцами, между колониями и землевладельцами создавали определенное брожение в умах, которое однажды могло стать опасным.

Прибытие индейских союзников в лагерь французов. Гравюра конца XIX века

Битва за форт Уильям-Генри. Луи де Монкальм пытается предотвратить избиение англичан индейцами. Гравюра. Ок. 1870–1880

9. Дела Англии восстановились, когда ими занялся Уильям Питт. Он повел войну самовластно, но выиграл. До появления на сцене Питта армии были слишком маленькими, генералы слишком старыми или слишком вялыми, решения принимались с опозданием. Как только Питт принял командование, армии увеличились в размерах, а генералы помолодели. Он направил в Канаду сорокалетнего Амхерста и тридцатилетнего Вольфа. Французскими войсками командовал великий человек, маркиз де Монкальм, идеальный тип француза, а-ля маршал Тюренн, отважный, простой и великодушный. Позже этот прекрасный образ, воплощение самой Франции, появится в романах Фенимора Купера. Монкальм долго с успехом удерживал Великие озера, но в 1758 году пал форт Дюкен, а за ним и форт Фронтенак. В честь Питта англичане переименовали форт Дюкен в Питтсбург. Теперь численное преимущество было на их стороне. Их колонии превосходили численностью населения французские в пятнадцать раз. Англичане господствовали на море и пользовались поддержкой ирокезов. Амхерст взял Луисбург. Вольф с тридцатитысячной армией осадил Квебек. Монкальм не получал никакого подкрепления. Франция воевала с европейской коалицией, у нее не было свободных сил. Когда полковник де Бугенвиль приехал просить поддержки от имени Монкальма, премьер-министр ответил ему: «Когда горит дом, некогда заниматься конюшней». Тем не менее Монкальм надеялся удержать Квебекский холм. Благодаря смелому маневру Вольф взобрался ночью на скалу и утром атаковал пехоту Монкальма в долине Авраама. Монкальм отчаянно сражался и был убит в бою, как и сам Вольф (1759). На следующий год пал Монреаль. Канада и ее жители, хотя и были французами, оказались навсегда потерянными для Франции.

Френсис Хейман. Cдача Монреаля генералу Амхерсту. 1760

10. Так завершилась эпоха французского господства в Северной Америке. Этой идее служили замечательные люди, именами которых до сих пор пестрит континент. Однако этим первопроходцам мешали недостаток переселенцев, внутренние разногласия и, при Людовике XIV, равнодушие со стороны метрополии. Не может быть колоний без господства на море, а Франция во времена Семилетней войны не имела достойного флота. Кроме того, английские колонии в Америке, богатые разнообразными ресурсами, предоставляли Англии силы, которым Франции нечего было противопоставить. Парижский мирный договор лишил ее почти всех колоний. Она теряла Канаду, Индию, за исключением нескольких факторий, Сенегал, кроме острова Горé. Левый берег Миссисипи переходил Англии, в то время как Луизиана, по тайному соглашению, была отдана Испании, связанной с Францией семейными узами и на чью дружественность французский министр Шуазёль рассчитывал, чтобы взять реванш. Ибо, если Вольтер пренебрежительно говорил о потерянных в Канаде «нескольких арпанах снега», а французское общество относилось к колониям с крайним равнодушием, королевские министры рассматривали Парижский договор лишь как временное унижение. Согласно договору, канадцы при желании могли вернуться во Францию. Этой возможностью воспользовались богатые вельможи, фермеры же, трапперы, духовенство и мелкопоместные дворяне остались. В 1763 году их было около шестидесяти тысяч. От них произошли миллионы франкоговорящих канадцев, которые, одни в Канаде, другие в Массачусетсе, в Нью-Гэмпшире или Луизиане, до сих пор сохраняют на Американском континенте некоторые из лучших французских качеств.

1. В 1763 году английские колонии в Северной Америке насчитывали в совокупности приблизительно один миллион двести пятьдесят тысяч жителей белой расы и двести тридцать тысяч черной. Индейцев оттеснили к лесам, но во многих местах граница находилась всего в одном дне пути от побережья, и колонисты прекрасно осознавали присутствие на окраине их цивилизации этих диких, непредсказуемых, дерзких племен. Головной убор из перьев условного индейца, его белый кожаный фартук, черные косички, трофеи в виде окровавленных скальпов — все это преследовало детей в кошмарных снах. Среди белых существовали классовые различия, но не такие резкие, как в Англии. На Юге, вопреки легендам, далеко не все первые семьи имели дворянское происхождение. Во времена Кромвеля бывало, что в Америку приезжали дворяне, но немного; почти все эмигранты принадлежали к средним классам. Так, плантатор, глава почитаемого дома, который посылал своего сына на обучение в Оксфорд, блистал на званых вечерах у губернатора, украшал дверцы кареты гербом и властвовал над множеством рабов, происходил от бедняка, который столетием раньше, чтобы оплатить дорогу, был вынужден продать себя и пойти в услужение. На Севере правящий класс поначалу состоял из священнослужителей. Потом крупные коммерсанты и судовладельцы взяли верх и образовали нечто вроде «джентри». На многих гербах фигурировала «священная треска», приносящая богатство. В Массачусетсе собственный выезд имели только несколько семейств, зато там были распространены портшез и верховые лошади. Когда один бостонский адвокат, Дэниел Леонард, позволил себе одежду с золотым шитьем и парную упряжку, он погубил свою карьеру. «Все были шокированы этим, — говорит Джон Адамс. — Это было что-то новое. Ни один другой юрист, поверенный, адвокат, каковы бы ни были его возраст, известность или ранг, до сих пор не имел наглости завести себе экипаж». В Нью-Йорке несколько потомков голландских бюргеров ходили в пудреных париках и шелковых чулках; губернатор входил в Тринити-чёрч в сопровождении негра, который подавал ему молитвенник на бархатной подушке. Кружевные манжеты и жабо были принадлежностью богатых классов, а ремесленник, одевавшийся не по званию, подлежал наказанию. Классовая иерархия соблюдалась также в университетах, куда студенты принимались в соответствии с рангом их родителей, в церквях и даже на кладбищах, где запрещалось высекать на могильной плите слово «мистер», если усопший не был джентльменом. Ремесленник или фермер назывался «гудмен» (хозяин), его жена — «гудуайф» (хозяйка). У разнорабочего указывалось только имя. Ниже по иерархической лестнице располагались слуги и рабы.

Джордж Кэтлин. Типы североамериканских индейцев. 1830

2. На самом деле классовая система не могла быть слишком строгой в стране, где достаточно было углубиться чуть дальше на запад, чтобы от нее уклониться. Близкая граница позволяла любому, кто жаждал равенства, попасть в первобытное общество, где в расчет брались только храбрость и труд. «Сервенты», которые, не имея возможности оплатить дорогу, перед отплытием нанимались по контракту на тяжелую работу сроком на пять лет, по прошествии этого срока пытались стать первопроходцами. Тот, кому это удавалось, становился родоначальником семейства плантаторов, тот же, кто терпел неудачу, пополнял ряды «белой рвани», правда, на рабовладельческом Юге между белыми — богатыми или нищими — существовало определенное равенство. В Виргинии белый бедняк был все же белым, как в Афинах времен демократии любой нищий был афинским гражданином. Белый бедняк с Юга обладал такой же фантазией, как его богатый сосед, той же любовью к широким жестам, к удовольствиям. Южане были одержимы страхом перед неграми. Рабовладение стало там нормой. Вначале оно не признавалось законом и существовало де-факто, но потом было установлено и де-юре. Уже в 1755 году в Южной Каролине на шесть тысяч двести белых приходилось две тысячи негров, и это были не сегодняшние цивилизованные, приобщенные к культуре люди, а дикари, только что привезенные из Африки. Плантаторы не могли обойтись без негров и боялись их; отсюда этот внутренний раздор и острые расовые противоречия. В Нью-Йорке буржуазия тоже боялась негров, и не без причины, поскольку в 1712 году те задумали поубивать всех своих хозяев. Дело кончилось двадцать одним смертным приговором. В Новой Англии рабы были редкостью, их присутствие никого не беспокоило, а потому и расовые противоречия были не столь явны. Зато от классового неравенства там страдали белые бедняки. Чванство бостонских священнослужителей, крупных коммерсантов было оскорбительнее спеси какого-нибудь английского герцога, потому что они отличались гораздо худшими манерами. Рабочие жаловались на то, что местная знать вежливо разговаривает с ними только накануне выборов. Городские власти пытались установить потолок заработной платы, но рабочей силы, как всегда, не хватало. Хороший рабочий, чувствующий свою незаменимость, мог позволить себе быть требовательным. А вскоре ему предстояло заявить о своих гражданских правах.

Корабль работорговцев. Гравюра XIX века

3. Хотя избирательное право оставалось ограниченным, политическая жизнь активизировалась. В каждом штате существовал законодательный корпус, состоявший из двух палат. В Коннектикуте и Род-Айленде губернатор избирался, в других штатах его назначал король или землевладелец. Случалось, что он покупал свой пост. Кларк Младший, сын помощника губернатора Нью-Йорка, желавшего стать губернатором, писал одному английскому министру: «Если мой отец получит это назначение, я немедленно возмещу расходы Вашей милости, заплатив сумму в тысячу фунтов стерлингов». Часто несчастный губернатор оказывался в трудном положении. Его жалованье ставилось на голосование местной ассамблеи; если он оказывался неугоден, ему просто перекрывали источники существования. В течение полутора столетий королевская власть пыталась реорганизовать административное устройство колоний, но безуспешно. На время революционных беспорядков в Англии плантации были забыты, к величайшему удовлетворению их владельцев, которые воспользовались этим счастливым пренебрежением, чтобы самостоятельно устроить свои дела. Позже, в период Реставрации, Карл II создал Постоянный комитет по торговле и плантациям и попытался объединить колонии Севера под властью одного губернатора. В 1688 году его преемник Яков II назначил губернатором доминиона Новая Англия (Новая Англия, Нью-Йорк и Нью-Джерси) сэра Эдмунда Андроса. В том же году падение Стюартов положило конец доминиону, и парламент, ставший всемогущим, заявил, что колонии находятся в полной его зависимости. Однако лондонский парламент был далеко, а его решения доходили так медленно, что в колониях над ними смеялись. «В этом году, — говорили колонисты, — вы пожалуетесь парламенту, в следующем он пришлет кого-нибудь для расследования, а на третий год правительство сменится».

4. Центром политической жизни в каждой общине Новой Англии был молитвенный дом с остроконечной крышей и изящной звонницей, здание наполовину религиозного, наполовину политического назначения, символ жизни в этих провинциях. Публичные заседания (так называемые городские собрания) готовились на частных собраниях в тавернах или комитетами активистов. В 1728 году Франклин составил список вопросов, выдвинутых на рассмотрение таким комитетом Филадельфии: «Считаете ли Вы, что в законах есть пункты, нуждающиеся в поправках? Наблюдали ли Вы в последнее время какое-либо нарушение законных свобод граждан? Не было ли в последнее время с чьей-либо стороны посягательств на Вашу репутацию и что может сделать комитет, чтобы помочь Вам ее восстановить?» Позже кандидатов, которых влиятельные граждане желали выдвинуть на городском собрании, стали тайно избирать на «кокусах», проходивших на чердаках Бостона. Избирателей было немного, они составляли лишь малую часть населения. Но борьба, которую активные граждане вели ради защиты хартии колонии, сопротивляясь притязаниям землевладельца или противодействуя губернатору, интересовала всех, даже тех, кто не участвовал в голосовании. Независимые секты, в традициях Плимута, своим учением о равенстве верующих готовили умы к идее республиканского сообщества, в то время как в приграничных лесах вырастал новый народ, свободный, состоящий из разных рас, внутри которого тихо, действенно вызревало абсолютно американское понимание свободы.

5. Вне Новой Англии самой сильной была епископальная церковь, в лоне которой частично объединились голландцы и гугеноты. Однако на Юге в условиях гигантских плантаций формировались и гигантские приходы, что при ужасном состоянии дорог порождало равнодушие к религии. Церковная десятина выплачивалась табаком. Священник получал основное жалованье в размере тринадцати тысяч трехсот тридцати трех фунтов табака. Когда табак падал в цене, духовенство разорялось. Бракосочетание стоило двести фунтов табака, похороны — четыреста. Конгрегационалистская церковь в северных своих владениях обладала большей силой. В Массачусетсе поддерживать ее были обязаны все налогоплательщики. Долгое время она проявляла нетерпимость к инакомыслящим, да и как ей было ее не проявлять? Разве пуритане покинули Англию не для того, чтобы стать «оплотом в борьбе с Антихристом»? Один из священнослужителей, Инкриз Мэзер, с ужасом говорил об «отвратительных криках за свободу совести». Другой, Джон Коттон, утверждая теократический характер своей веры, говорил: «Если править будет народ, то кем он будет править?» Пастор Филлипс в Андовере, когда его спрашивали: «Вы тот пастор, что здесь служит?» — отвечал: «Я тот пастор, что здесь командует».

6. Дьявол и его пособники, колдуны и ведьмы, играли в XVII веке большую роль как в Европе, так и в Америке. Тогда все было знаком свыше, судом Божьим. В человека ударила молния, значит его покарал Господь. Когда в 1680 году на небосводе появилась комета, Инкриз Мэзер прочел проповедь о том, что это знамение, посланное миру Господом. Когда его сын Коттон Мэзер потерял рукопись трех лекций, у него не было никакого сомнения, что ее украли призраки и другие агенты невидимого мира. Когда у него болел желудок, он считал, что его бьет в живот Сатана, когда его мучила мигрень, он задавался вопросом, за какой грех ему это. Если такие люди обвиняли кого-то в колдовстве, то за этим следовал смертный приговор. В ходе ужасного процесса в Салеме двадцать абсолютно невиновных мужчин и женщин, многие из которых вели высоконравственную, чистую жизнь, были повешены за то, что они якобы вступили в сговор с Сатаной. Несколько истеричных девочек, подстрекаемых негритянкой, нелепыми свидетельствами убедили священнослужителей и судей в их виновности. С еретиками обращались не лучше. Им вменялись в вину ужасы, описанные в Псалтыри; они были амалекитянами, детьми Велиала. Напрасно квакеры напоминали о своих правах, которыми они должны пользоваться как английские граждане; их все равно вешали. «Как подданный его королевского величества, — говорил один из них, — я требую, чтобы меня судили по законам моего государства… Я никогда не читал, нигде не слышал про английский закон, позволяющий повесить квакера». — «Однако, — отвечал ему губернатор, — существует закон, позволяющий повесить иезуита». — «Но вы собираетесь предать меня смерти, — возразил осужденный, — не как иезуита, а как квакера…» Так или иначе, его повесили.

Джон Веттон Энингер. Процесс над салемскими ведьмами. Литография. 1902

Питер Пелем. Портрет Коттона Мэзера. 1728

7. Избавление крылось в самой чрезмерности зла. Салемский процесс возмутил многих здравомыслящих, и, как впоследствии случилось во Франции с процессом Ла Барра и делом Жана Каласа, он породил относительную веротерпимость. Судья Сьюэл, осудивший несчастных «ведьм», пять лет спустя принес публичное покаяние. Сам Коттон Мэзер не был уверен в святости этой бойни. Идеи XVIII века о природной доброте человека подрывали кальвинистскую доктрину о предопределении. Пуританство стало мягче; во многих семьях от него осталось лишь здоровое нравственное воспитание. К середине века правила стали менее строги. Франклин редко ходил в церковь, потому что отводил воскресенье для чтения и работы. Когда же он бывал там, то проповеди казались ему сухими и неинтересными. «Моя матушка, — говорил Франклин, — жаловалась, что оба ее сына — еретики, один арианин, другой арминианин. Не могу сказать, что знаю, кто такие ариане и арминиане. Все дело в том, что меня такие вещи совершенно не волнуют». Это было внове — услышать от сына Новой Англии, что его «такие вещи совершенно не волнуют». В Бостоне, городе, некогда закрытом для детей Велиала, теперь можно было увидеть и епископальную, и баптистскую церкви. Сам Коттон Мэзер в 1718 году участвовал в рукоположении баптистского пастора, а в 1726-м похвалялся тем, что допустил к причастию в своей церкви приверженцев других сект. Затем, как и в Англии, на смену безразличию пришло религиозное возрождение, которое назвали Великим пробуждением. Странствующие проповедники своим красноречием встряхнули массы и, разрушая приходы на пользу новых сект, совершили нечто вроде религиозной революции. В 1734 году в Джорджию приехал Уэсли с проповедью методизма. Один американец, Джонатан Эдвардс, замечательный проповедник, трогал сердца прихожан в Нортгемптоне (Массачусетс) простотой своей логики, ужасными картинами ада и описаниями чудес обращения. Уэсли прочел в Оксфорде рассказ Джонатана Эдвардса о «пробуждении» в Америке. Другой проповедник, Джордж Уайтфилд, объехал колонии и добился отличных результатов. Сам Франклин отмечал, что слушать его сбежалась вся Филадельфия, независимо от вероисповедания: «Чудесная перемена произошла в поведении наших сограждан. Раньше они были безразличны к религии. И вдруг все, кажется, стали верующими. Невозможно прогуляться вечером по городу, не услышав псалмов, которые распевают на каждой улице по несколько семей». Далекий от религии Франклин и благочестивый Уайтфилд быстро поладили. Франклин стал печатать проповеди Уайтфилда, а Уайтфилд молиться — безрезультатно — за скорейшее обращение Франклина.

8. Частная жизнь американцев регулировалась английским общим правом, согласно которому муж был абсолютным хозяином в семье. Управляя имуществом жены, он имел право отказать ей в выдаче карманных денег. В некоторых колониях мужу разрешалось бить жену. Были вдовы и старые девы, с успехом руководившие своим хозяйством (как, например, Марта Кастис до брака с Джорджем Вашингтоном), но они представляли исключения. Джефферсон во время своего пребывания в Париже был шокирован тем, что женщины в одиночку посещают мужчин, находящихся у власти, «что, — по его словам, — выглядит немыслимым для жителей такой страны, как моя, где прекрасный пол даже не пытается оказывать влияние на что бы то ни было за пределами домашнего очага». И снова Джефферсон: «Общение с мужем, нежная забота о детях, обустройство дома, уход за садом — всего этого достаточно, чтобы заполнить полезной и здоровой деятельностью каждый миг жизни американки». Женщины тогда выходили замуж очень юными и часто умирали в родах. Вдовец женился снова, так как в целомудрии жить было тяжело, а в грехе — опасно. На Юге плантатор иногда заявлял свои права на красивых негритянок. Но согрешившей белой служанке срок кабальной службы продлевался на год. В Виргинии и Мэриленде развод был редкостью: их не принимала ни католическая, ни епископальная церковь. В Коннектикуте и Массачусетсе, наоборот, закон опирался на Библию, которая разрешает расторжение брака. У квакеров для бракосочетания требовалась только клятва во взаимной верности, принесенная в присутствии свидетелей. Сначала отец семейства полновластно распоряжался жизнью детей. Однако простота, с которой сыновья могли найти себе землю или ремесло, быстро ослабила отцовский авторитет. Исчезли и такие пережитки феодализма, как право первородства и майорат. Как и вообще в провинции, где жизнь скучна и однообразна, похороны становились поводом для пирушек, и духовенство с жаром обличало эти траурные попойки.

Титульный лист книги Коттона Мэзера «Чудеса невидимого мира». 1693

9. На Юге жизнь общества была полна своеобразного очарования. Огромные дома славились гостеприимством и щедростью. Там давались балы, на которые верхом или в колясках съезжались все окрестные плантаторы танцевать джигу, рил и простые деревенские танцы. В 1674 году один портной и еще другой ремесленник были оштрафованы за то, что выставили на бега своих лошадей, что дозволялось только джентльменам. С XVIII века в Виргинии существовал Жокейский клуб. Ярмарки скота, как и в Европе, способствовали распространению разнообразных игр. В клубах и тавернах, а также в частных домах много пили: ром, фруктовая водка, пиво, сидр. Карточная игра шла на ура. Долгое время все курили только трубки по индейскому обычаю; в 1762 году, после Кубинской кампании, генерал Израэль Патнэм ввел в обиход сигары, но производить их Америка стала только в 1800 году. В Виргинии и в окрестностях Нью-Йорка богатые кавалеры устраивали псовую охоту, причем лис для нее доставляли из Англии. Росло увлечение музыкой. В Чарлстоне общество Святой Цецилии давало концерты, приглашая для этого французских музыкантов. В Массачусетсе театр был разрешен лишь после ослабления пуританства, а в Филадельфии — только в 1754 году, потому что этому противились квакеры. Центром жизни оставались дом, семья. Интерьеры создавались по английским и голландским образцам, только проще: простые деревянные панели на стенах, бумажные обои, окна с частым переплетением. Фаянсовые статуэтки на каминных досках воспроизводили не мирскую жизнь, а события Священной истории. Посреди стола лежала старая Библия, часто привезенная из Лондона или Амстердама. На стенах — портреты предков. Накануне революции в Новой Англии сформировалась большая школа американских портретистов: Джон Копли, Бенджамин Уэст, Гилберт Стюарт — превосходные художники, чьи полотна достойны сравнения с работами представителей английской школы того периода или живописцев Флоренции или Базеля, также оставивших портреты поколения великих коммерсантов. Но колонии были небогаты, и американскому художнику, чтобы заработать на жизнь, приходилось время от времени отправляться работать в Англию.

Дом пионеров на западной границе. Гравюра. 1867

Федерал-холл, Тринити-чёрч и Уолл-стрит в Нью-Йорке в 1789 году. Гравюра конца XVIII века

10. С трудом решались проблемы образования. Большие расстояния, особенно на Юге, препятствовали успешному развитию учебных заведений. Многие родители понимали, что сами обучить детей не в силах. В некоторых регионах орфография была давно забыта, а часто и само письмо. Массачусетские пуритане не могли пренебрегать обучением детей, поскольку тем необходимо было уметь читать Ветхий и Новый Завет. Уже в 1635 году городское собрание приняло решение о создании Бостонской латинской школы. В 1642-м в Массачусетсе был принят закон, возлагавший ответственность за образование детей на их родителей. В 1647 году другой закон предписал каждой группе из пятидесяти дворов иметь одну школу, готовившую к поступлению в колледж. Закон не всегда соблюдался, но мало-помалу число школ стало расти. Дочери школьных учителей открывали женские школы, где девочки учились читать, считать, шить и вязать. Для мальчиков существовали еще и начальные школы. Франклин отходил один год в школу, после чего занялся самообразованием — с поразительным успехом. В других колониях забота об образовании была возложена на приход. Очень часто, чтобы получить право преподавать, достаточно было снять помещение, поставить туда скамьи и выстрогать себе из красного дерева указку — чтобы подгонять слишком медлительные умы. Юг взял за пример английские методы обучения: начальные школы — для детей бедняков, домашние учителя — для богатых деток, которые затем завершали образование либо в местном колледже, либо в Англии. Джорджа Вашингтона учил сначала церковный пономарь, затем школьный учитель. Он знал немного латынь, тригонометрию, рисунок и в четырнадцать лет мог начертить соседям план их имения. Позже его образование дополнила библиотека лорда Фейрфакса, человека образованного, знавшего лично Аддисона и Стила. Он читал «Тома Джонса» и модные романы и культурой не отличался от английского джентльмена. Джефферсон жил пансионером у одного священнослужителя. Там он приобрел солидные знания латинских классиков, прочел «Эссе о нравах и духе наций» Вольтера и «О духе законов» Монтескьё. Патрик Генри вообще не ходил в школу, но отец научил его греческому, латыни, математике, древней и новой истории. Раз в год он читал Тита Ливия. Среднее качество речей, произносимых в колониях, показывает, что недостаток школ не повлек за собой недостатка культуры у лучших представителей общества.

11. В 1636 году был основан Гарвардский колледж. В тот год Генеральный совет проголосовал выделить четыреста фунтов на создание колледжа, а в следующем году выбрал для размещения этого колледжа Ньютаун, переименованный тогда же в Кембридж, чтобы новое учебное заведение оказалось под покровительством знаменитого английского университета. В 1638 году «Богу было угодно подвигнуть» некоего Джона Гарварда, «благочестивого джентльмена и друга учености», отдать половину своего состояния, составлявшего в целом около тысячи семисот фунтов, на создание колледжа с библиотекой, которой он передал для начала двести семьдесят томов. Для приема в колледж были установлены правила: «Студент будет принят в колледж лишь тогда, когда будет в состоянии понять Цицерона (или любого другого латинского автора-классика), читая с листа, а также говорить или писать по-латыни, в прозе или стихах». Не требовалось ни экзамена по английскому языку, ни знаний по истории, географии, арифметике. В самом колледже, кроме латыни, студенты должны были изучать греческий язык, древнееврейский и участвовать в богословских дискуссиях. Один голландец, посетивший Гарвард в самом начале его существования, писал: «Мы увидели восемь или десять молодых людей, сидевших кружком и куривших табак. Комната была наполнена дымом… Мы спросили, сколько у них преподавателей, и они ответили: „Ни одного. Нет денег, чтобы им платить…“» Это безобразие длилось недолго. В 1650 году специальной хартией была создана кооперация, которая приняла на себя управление колледжем, значительно разбогатевшим благодаря пожертвованиям и завещательным вкладам. Позже, в 1693 году, появился свой колледж и на Юге, названный в честь английской королевской четы — Вильгельма и Марии. Собирать деньги на содержание учебного заведения, предназначенного для формирования благочестивых душ, поехал в Англию некто доктор Блер. Многие отвечали ему так: «К черту ваши души! Делайте табак!» Однако он вернулся из путешествия с хартией и пожертвованием от королевской четы. Йельский университет был создан в 1701 году как соперник Гарварда, а в 1746 году пресвитерианцы в свою очередь получили колледж в Нью-Джерси, ставший потом Принстонским университетом. Среди первых университетов назовем также Академию Филадельфии (позже Пенсильванский университет), Королевский англиканский колледж в Нью-Йорке (сегодня Колумбийский университет), баптистский колледж в Провиденсе (Брауновский университет), Рутгерс и Дартмут, который задумывался как школа для христианизации индейцев, а потом был преобразован в колледж благодаря деньгам, собранным в Англии одним из его бывших студентов, и получил имя графа Дартмута, первого председателя попечительского совета.

Вид Гарвардского университета. Гравюра Уильяма Берджеса. 1743

Портрет Бенджамина Франклина. Гравюра Джеймса Макарделла с картины Бенджамина Уилсона. 1761

12. Вначале американская культура не могла не быть привозной — из Англии. Бостон заказывал в Лондоне Библии, учебники грамматики, книги по теологии, навигационные справочники. На Юге немного больше места отводилось художественной литературе. Первыми оригинальными литературными произведениями стали воспоминания («Мемуары» Джона Смита и Уильяма Бредфорда, «Дневник» Джона Уинтропа, его же «История Новой Англии», позже — «Дневник» судьи Сьюэла, так хорошо описавшего сельскую жизнь) и теологические труды (Томаса Хукера, Джона Коттона, Инкриза Мэзера, Роджера Уильямса). Коттон Мэзер и Джонатан Эдвардс принадлежали ко второму и третьему поколениям религиозных писателей: «Magnalia Christi Americana» Коттона Мэзера представляют собой религиозную историю Новой Англии, где автор пытается показать благотворное воздействие Провидения на жителей этих колоний. Позже политические заботы возьмут верх над богословскими увлечениями. В эпохе, породившей Бенджамина Франклина, не было места для таких, как Коттон Мэзер.

13. Рассудительный, остроумный, воздержанный Франклин стал великим писателем своего времени, этаким американским Вольтером, но с примесью Санчо Пансы. Если он и не обладал поэтичностью, свойственной «Кандиду», то оказался весьма силен в иронии, сатире, ну а его здравый смысл — на уровне гениальности. Пуританство Новой Англии (где он родился) не оставило ни малейшего следа в его душе. О нем говорили, что он гораздо меньше заботился о спасении своей души от вечного пламени, чем дома своего соседа от пожара. Поступки людей, а не верования были для него мерилом их достоинства. Как и Вольтер, он с уважением относился к наукам. В политике он был человеком свободным, благоразумным, веселым, остроумным, неспособным к ненависти по отношению к противникам и всегда готовым к справедливому компромиссу. Ненавидевший его Карлейл прозвал его «отцом всех янки». Правильно ли это? Настоящего янки отличают уважение к культуре, любовь к экономии и коммерческая жилка, которыми обладал и Франклин, но еще и некоторая наигранная добродетельность, Франклину абсолютно чуждая. Франклин был крайне свободен и в своих речах, и в поступках и обладал живым чувством юмора. Он не боялся пошлости, если она соответствовала истине, не страшили его и эпиграммы. «Широко раскрывайте глаза до брака, а после держите их полуприкрытыми», — говорил он. Или: «На свете гораздо больше старых пьяниц, чем старых врачей». Он внес огромный вклад в американскую культуру и не только своими произведениями, но созданием первых библиотек, усовершенствованием печей и ламп — этих друзей чтения, а также способствуя в бытность свою почтмейстером распространению газет.

14. Первыми американскими газетами были информационные листки, которые переписывались от руки. Затем Джон Кемпбелл из Бостона, рассылавший новости клиентам, счел, что будет удобнее печатать их под названием «Бостонский информационный листок». Двадцать четвертого апреля 1704 года Сьюэл записал в своем дневнике: «Я дал мистеру Уилларду первый „Информационный листок“, который когда-либо пересекал реку». В Филадельфии и Бостоне стали выходить и другие газеты, одна из которых, «Бостон газетт», была консервативная, другая же, «Нью-Ингланд курант», — крайне радикального направления, выпускалась она Джеймсом Франклином, братом Бенджамина. Джеймс Франклин был отчаянным и дерзким молодым человеком, он печатал сатиру на семью Мэзер и несколько раз попадал под арест. Позже Франклин купил «Пенсильвания газетт». «Нью-Йорк уикли газетт» контролировалась губернатором Косби, продажным типом с диктаторскими замашками; когда он вступил в конфликт со своими подчиненными, те создали свою газету, которая должна была конкурировать с первой: «Нью-Йорк уикли джорнал» во главе с немцем Джоном Питером Зенгером. Губернатор в ярости приказал, чтобы газета была сожжена палачом. Мэр объявил этот приказ незаконным. Зенгер был арестован и привлечен к ответственности за подстрекательство к неповиновению властям. На процессе в качестве защитника выступил, ко всеобщему удивлению, Эндрю Гамильтон, прославленный и почтенный адвокат из Филадельфии, красноречиво защищавший свободу прессы. Был вынесен приговор: «Невиновен». Под гром аплодисментов Зенгер был оправдан, а Гамильтона, когда тот вернулся в Филадельфию, встретили с большими почестями, флагами в окнах и пушечной пальбой. Слово «свобода» явно было дорого американцам.

1. Первой отличительной чертой экономики английских колоний в Америке является их явное благополучие. И наиболее ярким признаком этого мы назовем рост населения. В 1640 году колонии насчитывали двадцать пять тысяч жителей, в 1690-м — двести тысяч, в 1770-м — около двух миллионов. Таким образом, между 1690 и 1770 годом численность населения выросла в десять раз. Это не позволяет пренебрежительно относиться к британским методам хозяйствования. Некоторые ответят, что успех был достигнут не благодаря этим методам, а вопреки. И в этом тоже стоит разобраться.

2. Вторая черта: благополучие касалось главным образом сельского хозяйства, охоты, рыболовства. Городов было мало; только пять из них в 1770 году насчитывали более восьми тысяч жителей (и первой была Филадельфия), в этих городах проживало лишь 3,8 % населения. Более девяти десятых американцев занимались земледелием. Остальные были торговцами, судовладельцами, моряками, рудокопами, ремесленниками. Мануфактуры были небольшие и встречались редко. Англия их появления не поощряла. В глазах англичан колонии были выгодным предприятием, «плантациями», которые должны были: а) снабжать метрополию тем, чего не хватало: винами, чтобы Англия могла обойтись без Франции; пряностями, чтобы она могла обойтись без Португалии; древесиной, чтобы она могла обойтись без Швеции; пушниной, гончарными изделиями, китовым жиром, селитрой, дегтем, пенькой и т. п.; б) стать рынком для сбыта английской продукции. Преобразование сырья в конечный продукт должно было оставаться делом метрополии.

Охотники в Адирондаке. Гравюра по рисунку Уинслоу Хомера. XIX век

3. Такой взгляд был связан с торговой системой, при которой считалось, что благополучие государства заключается в достижении благоприятного равновесия. Надо продавать иностранным государствам как можно больше, а покупать у них как можно меньше. Американские и другие колонии позволяли получать с британских земель продукты, которые, не будь этих земель, пришлось бы покупать за рубежом. Таким образом, сторонники этой системы поощряли колонии, но при условии, что они не будут выходить за рамки отведенной им роли. «Плантации — источник сырья, не более того!» Разбогатевший колонист не имел права вкладывать свои деньги в мануфактуры. Навигационный акт 1651 года требовал, чтобы товары из колоний экспортировались в Англию только на английских судах. Акт 1663 года предписывал, чтобы любой импорт из зарубежных стран в колонии проходил сначала через английский порт и чтобы там оплачивалась пошлина. Таким образом, английская торговля в колониях была защищена от конкуренции. Еще один акт 1660 года предназначал целый ряд товаров — табак, сахар, хлопок, индиго и пр. — исключительно для английского рынка. В XVIII веке этот список был пополнен: в 1722 году мехами, а в 1733-м патокой. Зерно и рыба в списке не значились, но их можно было вывозить только через английские порты, что мешало любому прямому товарообмену между колониями и, например, Антильскими островами, принадлежавшими французам и испанцам, или между колониями и Португалией.

4. А что сами колонии, страдали ли они от этих ограничений? Они получали взамен защиту в виде английского флота и английский рынок для сбыта своего табака. Еще в 1620 году вышел запрет на выращивание табака в Англии. Однако в разных регионах торговая система действовала по-разному. Юг, производивший столь необходимые для Англии табак, рис, индиго, без труда мог обменивать их на промышленные товары, в которых испытывал нужду. Плантаторы-южане имели в Англии доверенных лиц, получавших плату за свои услуги, им доверяли сыновей, когда те ехали учиться в Оксфорд или Кембридж, им же поручали купить вышитый жилет, шаль или последнюю книжную новинку. Но даже для плантаторов в этой британской монополии крылась опасность. «Долги, — пишет Джефферсон, — переходили по наследству от отца к сыну, из поколения в поколение, так что плантаторы стали для лондонских купцов особой формой собственности». Таким образом, Юг не богател, но все же жил. На Севере же абсурдность этой торговой системы носила еще более опасный характер. Северяне производили зерно, мясо и рыбу, которые Англии были не нужны. Чем же тогда янки могли оплачивать необходимые им ткани, мебель, одежду, обувь? Экспортом драгоценных металлов? Колонии их не добывали. Получая кредиты? Англичанам было запрещено их выдавать. Торгуя с другими странами? Это было единственное средство, однако такую торговлю сильно осложняли навигационные акты.

5. Действительно, единственным видом торговли, которую могли вести колонии Севера, была торговля трехсторонняя. Торговец из Бостона покупал зерно, продавал его в Португалию за партию вина, а вино менял уже в Англии на сукно и шляпы, которые и поставлял в Америку. Такая операция была позволена при условии захода на пути туда и обратно в английские порты. Или же американский купец мог купить на Антильских островах патоку, обратить ее в Бостоне в ром, ром обменять в Гвинее на рабов, а рабов отправить на Антильские острова, где обменять их на новую партию патоки. И наконец, можно было обменять на Антильских островах зерно на сахар, а сахар отвезти в Англию, где обменять уже на промышленные товары. Эти сложные манипуляции привели к появлению на Севере могущественных торговых домов, таких как «Хэнкок» или «Фанейль» в Бостоне, «Де Ланси» в Нью-Йорке, «Логан» в Филадельфии. Эти крупные торговые предприятия или судовладельцы, имевшие собственные корабли, испытывали сильное искушение пойти в обход английских законов, начать торговать с Европой напрямую или даже пренебречь законом и закупать патоку у французов или испанцев на Антильских островах. Подобная контрабанда приносила такие барыши, что ею занимались почти все. Совесть колонистов не мучила ни капельки, поскольку они считали навигационные акты несправедливыми. Английские чиновники, контролировавшие процесс, либо позволяли себя купить, либо даже оставались в Англии, где спокойно получали жалованье, ни разу не выехав к месту службы. Так что, несмотря на торговую систему, Америка процветала, но лишь потому, что система не применялась в полной мере.

Юниус Брутус Стенс. Джордж Вашингтон на собственной плантации Маунт-Вернон. 1853

6. Вначале сельское хозяйство в колониях многому училось у индейцев, которые, пользуясь примитивными орудиями, умели и расчищать землю, и удобрять ее, сжигая корни, и даже знали чередование посевных культур. А по выращиванию маиса, неизвестного европейцам злака, они были единственными специалистами. Джон Смит рассказывает, как они выкапывали ямки и сеяли в каждую четыре маисовых зернышка и две фасолины. В Новой Англии, кроме маиса, фермеры выращивали пшеницу, овес, ячмень, однако европейские наблюдатели упрекали их в том, что они губят почву. Зато они насадили яблоневых садов, выписали из Европы скот, который быстро стал размножаться, и преуспели в производстве молока и молочных продуктов. На Севере маленькая самостоятельная ферма производила не только пищу для фермера и его семьи, но и лен для белья и шерсть для одежды. На Юге тоже было немало маленьких ферм, располагавшихся по берегам рек для упрощения транспортировки урожая. Табак быстро истощал почву, а когда фермеры пытались обогатить ее навозом, английские курильщики жаловались на неприятный запах. Отсюда возникала необходимость каждые три-четыре года распахивать целину под новые посадки, результатом чего стала огромная протяженность плантаций, бо́льшая часть которых оставалась неплодородной и незасеянной. К середине XVIII века истощение земель заставило плантаторов попробовать другие сельскохозяйственные культуры. На болотистых землях Южной Каролины хорошо пошел рис. Одна женщина, Элиза Лукас, в шестнадцать лет волею случая оказалась владелицей трех плантаций. После многочисленных попыток ей удалось акклиматизировать индиго, лен, коноплю, шелковицу. Никогда еще женщина не играла такой важной роли в экономике страны.

Плантатор из Виргинии и его служащий наблюдают, как рабы упаковывают табачные листья для отправки в Англию. Гравюра. 1759

7. В постоянно растущей стране остро стояла проблема рабочей силы. От индейцев ждать было нечего; они крепко держались за свою независимость, и даже самым суровым хозяевам не удавалось извлекать выгоду из их эксплуатации. Было довольно много иммигрантов — немецких беженцев из разоренного Пфальца, ирландцев, бежавших от нищеты, — но эти фермеры или ремесленники ехали, чтобы работать на себя; они оставляли родину, чтобы быть свободными, а не служить новым хозяевам. Таким образом, рабочая сила сразу выросла в цене. Один английский путешественник отмечал, что одно и то же пирожное стоило в Бостоне гораздо дороже, чем в Лондоне, хотя мука и молоко тут были дешевле. Любая девушка, соглашавшаяся работать горничной, в двадцать лет выходила замуж, и молодожены сразу же уезжали в приграничные районы. Отсюда и решения: для первопроходцев Запада — взаимопомощь и добрососедские отношения, для побережья — работники, нанимаемые по контракту на несколько лет, для Юга — сначала также наемные работники, а позже рабовладение. Наемными работниками по контракту были либо добровольцы, которые шли на это, чтобы оплатить себе дорогу, либо молодые люди, похищенные злоумышленниками и проданные капитанам кораблей, либо преступники, приговоренные к небольшим срокам. Вот один пример: человек договаривается с капитаном, что тот за пятьдесят четыре фунта переправит его с женой и пятью детьми в Америку. Заплатив шестнадцать фунтов в качестве аванса, он умирает в пути. По прибытии, поскольку контракт не может быть исполнен, капитан продает вдову за двадцать два фунта, троих старших сыновей по тридцать фунтов каждого, а двух младших, которым не исполнилось еще и пяти лет, по десять фунтов, получив таким образом сто двадцать два фунта чистой прибыли. В газетах печатались такие объявления: «Прибыли из Лондона английские слуги в ассортименте, мужчины и женщины. Продажа по разумным ценам. Сроки оплаты по договоренности. Обращаться к капитану Джону Бейлу на его судно». «Разумные цены» — это пятнадцать-двадцать фунтов на период от четырех до пяти лет. К концу этого срока белые слуги становились свободными, а их хозяева на момент расставания должны были дать им одежду, немного денег и маиса на год. В некоторых колониях таким «вольноотпущенникам» полагалось по пятьдесят акров земельных угодий, и многие из них становились преуспевающими колонистами.

Схема размещения живого товара на корабле «Ла Мари серафик», перевозившем рабов через Атлантику в XVIII веке

8. Рабовладения в Америке никогда не существовало бы, если бы оно не было древней африканской традицией. В Гвинее пленников всегда продавали в рабство, и вожди племен считали совершенно естественным перепродавать их белым капитанам. Когда Утрехтский мирный договор позволил англичанам работорговлю в испанскиx колониях, она стала важным видом коммерции, которым не гнушались самые уважаемые судовладельцы Ливерпуля, Сен-Мало или Новой Англии. Из Бостона (или Салема) к Невольничьему Берегу ходили небольшие суда водоизмещением в пятьдесят тонн. Занятие это было очень прибыльным. На Антильских островах приобретался ром — восемь тысяч галлонов; за этот ром в Гвинее можно было получить тридцать пять рабов-мужчин, пятнадцать женщин и несколько детей, да еще и немного золотого песка в придачу. Такой обмен — алкоголь на человеческий товар — приносил приличный доход. Между 1750 и 1800 годом невольничьи суда перевозили в Америку от пятидесяти до ста тысяч чернокожих рабов в год. Закованные в цепи (экипажи были слишком малочисленными, и всегда существовал риск бунта), набитые в трюм негры умирали от дизентерии, грязи, оспы. В пути погибало 8–10 %, остальных сбывали работорговцам, которые перепродавали их в розницу за 10 % комиссионных. Долгое время рабство существовало нелегально, де-факто, прежде чем быть узаконенным де-юре. Но с ним мирились во всех колониях. Даже такие добродетельные личности, как Уильям Пенн и Роджер Уильямс, имели рабов. На Севере (не из нравственных, а исключительно из экономических соображений) негры использовались только в качестве челяди, в то время как на Юге производство табака, а впоследствии и хлопка привело к такому бурному развитию рабовладения, что плантаторы и сами вскоре пришли в ужас от этого гигантского «инородного тела», рядом с которым им приходилось жить. Отсюда и постоянно возрастающая суровость законов. Впрочем, многие хозяева были гуманны по отношению к своим рабам; негры и белые привязывались друг к другу; необычная поэтичность негров, их инстинктивный романтизм привлекали виргинцев, рабы же тем временем забывали свою Африку и становились на свой манер американцами.

Объявление о поиске беглого раба. 1779

Объявление о продаже рабов. 1769

9. С самого начала колониальной жизни рыболовство играло в американской экономике основную роль. Рыба постепенно отдалялась от европейских берегов, а в католических странах из-за множества постных дней без нее было не обойтись, поэтому европейские рыбаки вынуждены были уходить все дальше и дальше от побережья. Моряки Америки оказались в особо благоприятном положении. Одним из главных предметов товарообмена в Новой Англии стала треска. Целая флотилия занималась охотой на китов, так ярко описанной Мелвиллом в «Моби Дике». Суда водоизмещением около двухсот тонн с командой в пятьдесят человек на борту убивали морских чудовищ, разделывали туши, заготавливали китовый ус, сало для свечей, жир. Более четырех тысяч моряков жили этим опасным промыслом. Это было еще и время пиратов, корсаров, флибустьеров, морских разбойников, контрабандистов. Антильские острова с их необитаемыми островками и неисчислимыми бухточками как нельзя лучше подходили для этого. На улицах Нью-Йорка и Ньюпорта люди показывали друг другу капитанов пиратских судов, спокойно прогуливающихся, заткнув за пояс кортик с рукояткой, усыпанной бриллиантами. Черный флаг капитана Кидда реял вблизи американского побережья, где самого капитана поджидала виселица. Этот пиратский промысел был занятием не прибыльным. И опасностей в нем было гораздо больше, чем сокровищ. Что касается контрабандной торговли с испанскими и французскими Антильскими островами, то ею занимались самые почтенные судовладельцы, строго соблюдавшие законы, изданные американскими законодательными собраниями, и без зазрения совести нарушавшие те, что принимались парламентом в Лондоне.

10. Промышленность оставалась в основном на кустарном уровне. На фермах женщины пряли и ткали шерсть, мужчины же мастерили глиняные горшки на гончарном круге и ковали инструменты. В лесах было построено несколько лесопилок. Процветающей индустрией было судостроение, работавшее по заказам местных и даже английских судовладельцев, поскольку тонна водоизмещения здесь стоила дешевле, чем в Англии. К 1760 году Америка спускала на воду до четырехсот кораблей в год. В 1775-м из шести тысяч английских торговых судов более двух тысяч были построены в Америке. В 1776 году в Массачусетсе на каждых сто жителей приходилось по кораблю. Меховая промышленность играла одновременно коммерческую и политическую роль. Именно погоня за мехами послужила толчком к развитию Запада и стала причиной конфликта между французами и англичанами. Было в Новой Англии и несколько текстильных предприятий и литейных заводов, но эти виды промышленности находились в зачаточном состоянии.

11. Поскольку американская экономика XVIII века была экономикой колониальной, в Америке не хватало свободных денег. Англия запрещала колониям чеканить монету. Те же пытались хитрить, выпуская в законный оборот складские свидетельства, в частности на табак, у которого был более стабильный курс, чем у других продуктов. Один французский путешественник слышал, как виргинцы говорили: «Эти часы стоили мне три барреля табака, коня я купил за пятнадцать баррелей, а сейчас мне за него предлагают двадцать». Некоторые колонии пытались выпускать бумажные деньги, но метрополия запретила им это. В Массачусетсе предприняли попытку открыть ипотечный банк («Лэнд банк»), который должен был выпускать векселя под обеспечение земельными угодьями. Эта идея пришлась по душе фермерам, влезшим в долги, но вызвала недовольство богатых бостонских коммерсантов, которые потребовали у губернатора его закрытия. С его подачи Лондон решил применить к колониям закон о мошенничестве и спекуляции, «Лэнд банк» был запрещен, что вызвало негодование его основателей. Даже в условиях этой почти примитивной экономики уже наблюдалось противостояние сторонников гибкой и жесткой монетарной политики. «В каждой колонии был свой запад и свой восток, свои коммерсанты и фермеры, свои кредиторы и дебиторы. Дебиторам, как всегда, нужны были деньги, много денег и недорогих, которыми они могли бы расплатиться с долгами, лучше серебряные или бумажные, а не золото, а также банки, где они могли бы взять кредит, и законодатели, полные решимости ввести в законный оборот бумажные денежные знаки».

Банкнота достоинством один доллар. 1775

Фермер. Фрагмент рекламного плаката сообщества фермеров. 1873

12. В 1760 году Франклин опубликовал брошюру «Информация для тех, кто хочет приехать в Америку». Там он с точностью и здравым смыслом описал экономическую ситуацию в колониях: «Истина состоит в том, что в этих краях мало людей столь бедных, какими бывают бедняки в Европе, но таких, каких в Европе назвали бы богатыми, тоже немного; преобладают здесь скорее люди среднего достатка. Крупных землевладельцев тоже мало, как мало и фермеров-арендаторов; бо́льшая часть возделывают собственные земли, живут ремеслом или какой-нибудь коммерцией. Очень немногие богаты настолько, чтобы жить на ренту или платить высокую, как в Европе, цену за произведения искусства… Рабочих мест мало и никаких излишков, как в Европе. Так что покидать родину и ехать в Америку в надежде найти здесь работу не стоит. Тем более рассчитывать в поисках успеха на свое происхождение… Этот товар в Америке совершенно не в ходу. Там у чужака спрашивают, не кто он такой, а что он умеет. Короче говоря, Америка — это страна труда, а вовсе не земля обетованная с молочными реками и кисельными берегами». Так кому же Франклин советовал ехать в Америку? Людям молодым, бедным или со скромным достатком, умеющим работать на земле или владеющим каким-то ремеслом. Эти уж точно могли рассчитывать найти там работу, плодородную землю по десять гиней за сто акров и добрых соседей. Самые бедные могли начать с того, чтобы пойти в услужение; за несколько лет у них появятся средства, чтобы заплатить за свою независимость. Северная Америка — это не Перу, в ней мало привлекательного для богатых путешественников, но обездоленным, если они отважны и трудолюбивы, она предоставляла больше возможностей, чем Европа.

1. Обитатели Нового Света не создавали новой цивилизации; они перевезли за океан цивилизацию Старого Света. В их умах, как и в умах европейцев, продолжали жить многовековая культура и многовековой опыт. В Южной Америке эти культура и опыт были испанские, в Канаде — французские, в Новой Англии и Виргинии они были главным образом английские. К первым колонистам-англосаксам примешались, конечно, и другие национальности. Немцы, швейцарцы, шотландцы, ирландцы составляли одну десятую часть населения. Но язык, законы, воззрения пришли из Англии. «Разве Елизавета не была нашей королевой, — пишет один американец, — а Шекспир — нашим поэтом, а Дрейк — нашим героем и защитником в те времена, когда испанская Армада атаковала берег наших отцов?» Семейная и общественная жизнь управлялась в соответствии с английскими обычаями. Колониальная мебель, если только ее не привозили из Англии, представляла собой грубую копию мебели английской, а архитектура — вариант георгианского стиля. Первый университетский город назвали Кембриджем. «Я узнал, — говорил Бёрк, — что в Америке продали столько же экземпляров „Комментариев“ Блэкстона, сколько и в Англии». Права жителей колоний защищались хартиями, выданными английскими королями, и традиционными для Англии свободами. Великой хартии предстояло стать одинаково дорогим воспоминанием как для американцев, так и для англичан.

2. В 1763 году многие американцы были патриотами Великобритании и гордились своей принадлежностью к великой нации, которая только что выиграла большую войну и завоевала Канаду. Ни о каких бунтах не было и речи. Что говорил Франклин в Лондоне? «Никогда колонии не объединятся против собственной нации, которая защищает и поощряет их, с которой их связывает столько уз, столько отношений и которую, это прекрасно известно, они любят больше, чем друг друга». Франклин действительно любил английский народ, и то же чувство испытывали все американцы из хороших семей, получившие образование в Оксфорде или Кембридже. Колонии принадлежали английской культуре, как французы из Алжира или Туниса принадлежат сегодня культуре французской. От своих англосаксонских предков они унаследовали любовь к публичным спорам, привычку к организованным дебатам, врожденную склонность к парламентской форме правления. Когда они говорили «до́ма», то имели в виду старую страну, давшую многим из них плоть и кровь и всем без исключения — их возможности и права.

3. Но пусть колонии оставались по-прежнему очень английскими, внимательный наблюдатель все равно заметил бы, что с 1763 года связь эта стала ослабевать. Сказались расстояния. Нельзя по полгода ждать решения насущных проблем. Жителям колоний приходилось управлять собой самим. «Океан остается океаном, — говорил Бёрк, — его не осушить никакими насосами». Приграничная жизнь сформировала людей, ревниво относящихся к своей независимости. Как их принудить к чему бы то ни было, если до них рукой не достанешь? Многие колонисты не были англичанами по происхождению, но даже в английских семьях большинство детей родились уже в колониях. Они начинали считать чужаками тех, кто не разделял их вкусов, их интересов. Офицеры Брэддока не были больше соотечественниками американским офицерам. За двести лет и Англия, и Америка изменились. «Англичанин стал вигом, американец — пионером-первопроходцем». Даже языки перестали быть идентичными. Для обозначения новых ситуаций, новых понятий американцам пришлось выдумать новые слова, «сочный, нервный язык». Некоторые архаизмы, такие как stock вместо cattle (скот) или fall вместо autumn (осень), сохранившиеся в Америке со времен пилигримов, казались смешными приезжим англичанам, тем не менее их можно найти у Шекспира. Выражение «I guess» в смысле «Я предполагаю» стало для англичан символом американизма; но они могли бы найти его в «Генрихе VI». Когда Франклин поехал во Францию, он получил приказ говорить на «языке Соединенных Штатов». Когда Хатчинсон в разговоре с Георгом IV произнес слово «corn» (зерно), король переспросил: «Какое зерно?» — «Индейское зерно, — пояснил Хатчинсон, — или, как его называют, маис». Американские неологизмы, такие как antagonize, immigrate, belittle, influential, шокировали английских пуристов. Джонсон с презрением отзывался об «американском диалекте». Мелочи, но они производили на англичан впечатление экзотической провинциальности, а американцев задевали за живое.

4. Религиозные и философские воззрения жителей колоний в некоторой степени отличались от воззрений англичан. В свое время инакомыслящие покинули Англию в поисках веротерпимости и свободы. Разговоры об установлении в Америке англиканской церкви приводили их в ужас. Духовенство епископальной церкви ездило рукополагаться в Англию, священнослужители-конгрегационалисты были потенциальными бунтовщиками. Когда епископ Лондона говорил о колониальном епископате, Сэмюэл Адамс метал громы и молнии, обличая этих тиранов — епископов, и напоминал о призраках папизма. Цинизм лондонских денди возмущал пуритан. «Целомудрие в Англии явно не в моде», — говорил один из них и спрашивал, как развращенная аристократия может управлять порядочными протестантами. Сам Франклин заявил однажды, будучи не в духе, что с ним случалось редко: «По сравнению с этими людьми любой индеец — джентльмен». То, что рассказывали про клубы, про игры, про пэров, про разврат, царивший в Лондоне и в Бате, или даже про более невинные удовольствия, не могло не приводить в ужас людей, считавших наведение порядка в фамильном склепе приятным рождественским развлечением. Что же до посещавших Америку англичан, они обычно смотрели на колонии, как какой-нибудь версальский придворный мог смотреть на бретонского мужлана. «В Америке живут нецивилизованные люди», — говорил один из них. Джон Уизерспун, приезжий шотландец, ставший президентом Принстона, писал: «Я слышал в этой стране, на заседаниях ассамблей, в судах, на кафедрах, и ежедневно встречаю в прессе такие грамматические ошибки, неправильности, вульгарные выражения, каких в Великобритании не употребил бы ни один человек того же ранга». Такая взаимная суровость не способствовала укреплению связей. Английский офицер, говоривший: «Один британский солдат побьет полдюжины янки», — создавал для Англии серьезных врагов среди услышавших его янки. Джеймс Отис сетовал по поводу лондонских болтунов, которые неосторожно высказывались о «наших колонистах», как будто они являются собственностью граждан метрополии. А англичан, в свою очередь, раздражало, когда какой-нибудь Адамс взирал на колонии как на некий опыт Божьего промысла «ради наставления несведущих и освобождения человечества, еще пребывающего в рабстве, на всей земле».

5. В политическом отношении Америка была более радикальна, чем Англия. В Англии древнейшая классовая система медленно эволюционировала в направлении большего равенства. В Америке лес и индейцы установили всеобщее равенство сразу. На этой земле, забыв о прежних обидах, собрались все радикалы мира. Во времена Кромвеля здесь нашли убежище левеллеры. Их потомки не были склонны принимать власть ни короля, тяготеющего к абсолютизму, ни парламента, где были бы представлены только крупные английские землевладельцы и богатые купцы. Нонконформисты порвали с английской церковью, чтобы добиться независимости сознания; в один прекрасный день они могли бы порвать и с Англией — ради личной независимости. Вначале в Америке автократию заменила теократия; когда же и она вынуждена была отказаться от гражданской власти, то оставила после себя демократию. В Англии избиратели были немногочисленны, поскольку там могли голосовать только землевладельцы, а их было немного. В Америке же землевладельцами были почти все, кроме прислуги и рабов, и неравенство при голосовании там вряд ли стали бы терпеть. Кроме того, волнения XVII века в Англии, ослабив центральную власть, укрепили власть на периферии — в Америке. Хартии сделали из многих колоний государства в государстве. Английские чиновники уважением там не пользовались. Многие из них даже не переселялись в Америку, а оставались дома, только получая жалованье. Даже губернаторы подвергались суровой критике. «Это не Виргинии понадобился губернатор, а придворному фавориту потребовалось жалованье». Люди, которые, по мнению Англии, наиболее подходили на эту должность, имели наибольшее количество шансов не понравиться местному населению. «Это невозможно для королевского или пэрского достоинства — быть представленным в американском лесу». Пуританин-янки и английский тори не могли не конфликтовать. Кроме того, почти все губернаторы принадлежали к англиканской церкви, что оскорбляло пуритан. Власть Англии раздражала, но не потому, что она была тиранической, а потому, что осуществлялась с перебоями и воспринималась уже автономным организмом как инородное тело, бесполезное и мешающее.

Вид на Нью-Йоркскую гавань. Гравюра. Ок. 1770

6. Однако самым большим изо всех недоразумений была экономика. Создавая колонии, Англия ожидала от них поставки недостающих ей продуктов: пряностей, вин, шелка. Их экономика задумывалась как дополнение к английской. А что же поставляли ей колонии? Рыбу, в которой она не испытывала никакого недостатка; табак, который весь уходил в дым; ну и корабельные мачты. Это породило глубокое разочарование, так что тропические владения на Антильских островах были в метрополии гораздо популярнее. С другой стороны, колонистов раздражали ограничения, затруднявшие их коммерцию, и запреты, замедлявшие развитие их промышленности. «Великобритания, — говорил Франклин, — хотела бы, если бы только могла, производить товары для всего мира; Англия хотела бы делать то же самое для всей Великобритании, Лондон — для всей Англии, а каждый лондонец — для всего Лондона…» Колониям трудно было осознавать себя «рынком, предназначенным для обогащения дельцов из Сити»; они хотели жить сами для себя и считали, что их интересы так же достойны уважения, как интересы того или иного английского графства. Они не брали в расчет того, чем были обязаны Англии: капитала, который позволил им появиться на свет, английского флота, позволявшего им существовать. В этом они походили на детей, которые, достигнув подросткового возраста, начинают критиковать родителей, забывая о принесенных ими жертвах, а когда им о них напоминают, отвечают: «Они только исполняли свой долг. Разве не они произвели меня на свет? Как они могли меня не вырастить?» Что это, неблагодарность? Возможно, но это — закон природы. Достигнув определенной степени зрелости, плод отрывается от дерева, ребенок — от семьи, колония — от метрополии.

7. Способствовали ли разгром Франции и присоединение Канады к королевским владениям тому, что у колоний сложилось впечатление, будто они меньше нуждаются в Англии как в защитнице? В момент подписания Парижского договора английские дипломаты обратили внимание на такую опасность. С успехом применяя в Европе политику «баланса власти», девиз которой «разделяй и властвуй», они подумали, не стоит ли установить такой баланс и в Америке и не полезно ли будет присутствие французов в Канаде для удержания колоний в повиновении. Поэтому некоторые из них предлагали оставить королю Франции Квебек, взяв взамен Мартинику и Гваделупу. Во Франции же были министры, которые еще в 1763 году почуяли в колониях возможных союзников в войне против Англии. Шуазёль считал, что именно там грянет удар, который сотрясет Британскую империю. Но подавляющее большинство англичан не верили в эту опасность. На Американском континенте оставался единственный враг — индейцы. Пусть колонии возьмут на себя их сдерживание, а английский флот защитит их от Бурбонов. Что же касается объединения колоний против Англии, Франклин смеялся над такой мыслью. В Олбани ему не удалось объединить их даже перед реальной, непосредственной опасностью. Так неужели же они станут объединяться для борьбы с собственной родиной? Для этого, говорил Франклин, нужна самая оскорбительная тирания и угнетение. «Волна поднимается только при сильном ветре».

8. В 1763 году жители колоний были верными подданными его величества, даже не помышлявшими о том, чтобы лишить его своей преданности. Разве что иногда у них возникало неприятное ощущение, будто к ним относятся как к гражданам второго сорта и управляют ими не ради их блага, а во благо более привилегированных подданных. Неужели они существуют только как рынок сбыта для британской промышленности и источник синекур для фаворитов королевского двора? Пессимисты начали об этом поговаривать. Для какого-нибудь английского министра колониальная торговля была мелким вопросом, связанным с тысячей других проблем, а для жителей колоний в этом вопросе заключалось условие их существования. Тем не менее даже среди недовольных никто не говорил о совокупности американских колоний как о нации. То, что разделяло их, было понятнее, чем то, что их объединяло. Им трудно было поддерживать связь между собой. Плохие дороги, леса, индейцы были серьезными препятствиями. Разделяли их и пограничные вопросы: Мэриленд, Пенсильвания, Виргиния, Коннектикут, Нью-Йорк постоянно вели территориальные споры. Но, неведомо для них самих, факторы, их объединявшие, становились все сильнее. Плантатор с берегов Потомака, казалось, ничем не походил на торговца из Бостона, да и интересы у них были, возможно, разные. А вот два первопроходца — с виргинской границы и с пенсильванской — были похожи. Шотландские фермеры с Дальнего Запада едва знали, к какой колонии они принадлежат. Все вели одинаковую борьбу с лесом, у всех было одно и то же ощущение независимости, все были одинаково нетерпимы по отношению к некоторым шагам, предпринимаемым официальной властью. «Общая слава в прошлом, общая воля в настоящем, великие дела, совершенные вместе, желание вершить их снова — вот главные условия превращения в единую нацию». Американцы еще не знали, что вместе они совершили великое дело. Но в тот день, когда они осознают это, у них появится воля к новым свершениям.

1. Мир, даже победоносный, ставит столько же вопросов, сколько и разрешает. Парижский мир (1763) создал для Америки не одну проблему. Франция оказалась выброшенной из гигантского бассейна Миссисипи. Но французы, благодаря союзам с индейскими племенами, а также выстроенным ими фортам и постам, до сих пор поддерживали порядок в регионе. Кто будет заниматься этим теперь? Кто же, кроме британской армии? Генерал Амхерст отправил войска с приказом занять французские форты. Они встретили сопротивление со стороны индейцев. Душой этого сопротивления стал Понтиак, вождь племени оттава. Он был очень умен и понимал, что англичане опаснее для индейцев, чем французы. Тех было меньше, и поэтому им было нужно меньше земель. Индейцам было знакомо неудержимое наступление англосаксонской колонизации: расширение фермерских хозяйств, массовая иммиграция. Понтиак готовил восстание в полной тайне. Но английского коменданта Детройта предупредили, и застать англичан врасплох не получилось. Началась осада форта. По требованию Амхерста французы сообщили индейцам, что между ними и англичанами заключен мир и что тем не следует ждать никакой помощи с их стороны. «Забудьте вражду, дети мои, — сказал французский комендант форта Шартр, — не проливайте больше крови ваших английских братьев. Отныне наши и их сердца едины; поразив одно, вы поразите и другое». Этот призыв был услышан, и Понтиак согласился на мир. Однако остальные племена признали этот мир не сразу, а лишь после долгой борьбы, набегов, побоищ. Задачи восстановления порядка на Западе не были решены.

2. Что было делать английскому правительству с только что приобретенными им гигантскими территориями? Многие колонисты надеялись, что их допустят на эти просторы и что фермеры, торговцы и охотники смогут сколотить там себе приличные состояния. Такое решение напрашивалось само собой. Но оно было небезопасно. И в первую очередь для индейцев. Если бы власти бросили их один на один с алчностью землеторговцев, то те вскоре оставили бы индейцев ни с чем. Сколько после этого последовало бы бунтов и сколько понадобилось бы солдат, чтобы их усмирить! И это был не единственный аргумент. Колонии никогда не пришли бы к согласию относительно причитающихся им внутренних земель. Начались бы бесконечные конфликты, ректификация границ. Не получив своей доли, колонии завидовали бы соседям. Интересы охотников за пушниной и торговцев противоречили бы друг другу. Впрочем, двухвековой опыт вселял в королевских министров желание управлять этими новыми владениями с большей энергией, чем старыми колониями. В те времена, когда Америка никого не интересовала, а в метрополии бушевала революция, этим колониям «неосмотрительно» были предоставлены привилегии, дававшие им больше свободы, чем остальной Англии. Надо было, по крайней мере, избежать худшего и постараться создать на новых территориях лучше управляемые владения. В октябре 1763 года правительство объявило о формировании четырех новых провинций: Квебек, Восточная Флорида, Западная Флорида и Гренада. Что касается территории, ограниченной Аллеганскими горами, Миссисипи и Великими озерами, она превращалась в резервацию для индейцев. Там было запрещено селиться, торговать без специальной лицензии, а тем, кто уже обосновался на этих землях, предписывалось их покинуть. Колонисты негодовали. Запад был их надеждой, их будущим, их завоеванием. В Англии Бёрк выразил протест против «попытки превратить в логово диких зверей землю, которую сам Господь явно предназначил для сынов человеческих». Он мог бы добавить, что, если правительство Георга III не позволит недовольным осваивать новые земли, они станут мятежниками.

3. В действительности с этим решением произошло то же самое, что и со всеми решениями, касавшимися Америки: оно не было исполнено в точности. Кое-кто получил на Западе огромные владения, выкроенные из этих самых «резерваций для индейцев». Вашингтон приобрел в долине Огайо тридцать три тысячи акров земли и вместе с семейством Ли был заинтересован в новых приобретениях. В 1773 году одна компания, в которую входили Бенджамин Франклин и Уильям Джонсон, получила два с половиной миллиона акров между Аллеганскими горами и рекой Огайо. Именно эта благоразумная непоследовательность английской администрации, эта «благотворная небрежность» и делала ее терпимой для колоний. Если бы сборщики налогов выполняли свои функции, то довели бы портовых коммерсантов до полного отчаяния, но они их не выполняли. Многие из них оставались в Англии, жили тихо и мирно на свое жалованье. Поэтому, чтобы получить две тысячи фунтов налогов, правительству его величества короля надо было потратить семь тысяч. Возможно, для колоний такая небрежность и была «благотворной», но британской короне она стоила слишком дорого. Однако восстановление эффективного контроля могло все испортить. «В сущности, главной трудностью следующего после мирного договора 1763 года десятилетия было совмещение централизованного контроля со стороны имперской власти с уже установившейся в колониях автономией».

Переговоры Понтиака с англичанами. Гравюра. Ок. 1909

4. Когда после 1763 года Англия стала проявлять по отношению к колониям бóльшую требовательность, многие начали осуждать нового короля Георга III и его самодержавные настроения, но вопрос был более сложный. «Великобритания начинала проводить новую имперскую политику, потому что она завоевала новую империю». Во времена компаний с хартиями и землевладельцев лондонские власти скорее терпели существование колониальных предприятий, чем оказывали им поддержку. Первые колонисты справлялись сами; метрополии они стоили недорого. Совсем другое дело — война с Францией. Руководство, оборона, подготовка новых операций — все это было весьма разорительно. Французское население в Канаде, контроль за протяженной границей с индейцами делали необходимым присутствие в Америке армии численностью по крайней мере в тысячу человек. А ведь расходы на колонии уже достигали четырехсот двадцати тысяч фунтов, в то время как квитренты едва приносили шестнадцать тысяч. На это колонии отвечали, что нельзя требовать от плантаций, находившихся еще «в пеленках», чтобы они обеспечивали себя сами. «Нельзя ожидать исполнения всех гражданских обязанностей от подданного, еще не вышедшего из детского возраста, — говорил Дж. Вильсон. — Надо проявить терпение и дождаться, когда он достигнет зрелости и войдет в разум, и только тогда требовать их исполнения».

5. Слабоватый аргумент, если младенец в пеленках хочет пользоваться свободами взрослого человека. Так что можно простить метрополии некоторую раздражительность, тем более что война сильно увеличила размер ее долгов. Когда в 1764 году новый премьер-министр Джордж Гренвиль, известный своим многословием и ловкостью, представил парламенту бюджет, он объявил, что долги капитала возросли до семидесяти миллионов фунтов и что следует собрать на три миллиона новых налогов и сборов. Для этого существовало два пути: увеличить земельный налог в Англии или повысить доходы с колониальных таможен. Землевладельцам, входившим в палату общин, естественно, пришелся по душе второй вариант. Потому-то Гренвиль и остановился на нем. Коллеги с безмятежным удовлетворением выслушали его предложения ввести роялти на иностранный кофе, на вина с Мадейры и из других мест, на индиго, сахар, патоку, ввозимые в колонии, а также полный запрет на ввоз туда рома иностранного происхождения. Закон о сахаре должен был увеличить прибыль от налогов, положив конец беззастенчивой контрабанде, а также защитить плантаторов британских Антильских островов от их конкурентов с Антильских островов французских и испанских. Этот бюджет, ничего не стоивший тем, кто его принимал, был с восторгом встречен парламентом, и все сошлись во мнении, что господин Гренвиль — великий финансист.

Томас Гейнсборо. Портрет генерала Джеффри Амхерста. 1780

6. Однако по ту сторону океана новшества встретили не так радушно. Главное, что не понравилось в Законе о сахаре жителям колоний, было то, что английские власти собирались претворить его в жизнь. Гнусное нововведение. До сих пор на контрабанду смотрели сквозь пальцы. А тут вооруженные патрули, следствие, обыски — с этим нельзя было смириться. В 1765 году у Гренвиля появилась новая идея. Совершенно необходимо, говорил он, защитить колонии раз и навсегда. Кто мог обеспечить такую оборону на суше и на море? Сами колонии? Тринадцать правительств ни разу ничего не смогли организовать, сам Франклин признавал, что объединение необходимо, но невозможно. Правительство его величества? Для этого ему понадобятся новые ресурсы. Какие? Министерство финансов предлагало ввести гербовый сбор. А что, разве у американцев есть возражения? Гренвиль побеседовал с их представителями в Лондоне и спросил, под каким соусом американцы желают быть съеденными. Сам он считал, что из всех возможных соусов лучшим для пищеварения будет именно гербовый сбор, но, если американцам по душе другая приправа, он готов рассмотреть их предложения. Франклин предложил вернуться к старым методам английских королей и велеть колониям самим провести голосование относительно требующихся сумм. «И вы сумеете, — спросил Гренвиль, — договориться, кому сколько платить?» Франклин вынужден был признать, что нет. Парламенту ничего не оставалось, как проголосовать за Гербовый акт, что он и сделал в феврале 1765 года.

7. «Впредь, — гласил этот акт, — в Америке для всех документов, лицензий, объявлений, газет, календарей, игральных карт и т. п. должна будет употребляться гербовая бумага, продаваемая специальными уполномоченными». Была ли такая мера законной? Представители колоний ссылались на предоставлявшуюся любому британскому подданному привилегию облагаться налогом только по добровольному согласию. «Но никто и не оспаривает эту их привилегию, — отвечал Гренвиль. — Интересы колоний представлены парламентом — имперским советом, который и проголосовал за этот налог». Таков был принцип виртуального представительства, применявшийся к англичанам, не являвшимся избирателями, которых в те времена было очень много. В Средние века англичане говорили: «Никаких налогов без представительства», и из этой фразы родился парламент. В XVIII веке англичане довольствовались другой фразой: «Никаких налогов без соответствующего акта, принятого парламентом». Это был шаг назад, и жители колоний могли возразить, что англичане, не пользующиеся избирательным правом, были все же косвенно представлены избирателями своего же графства, имевшими те же интересы, что и они, тогда как жители колоний не были представлены вовсе. Если парламент должен представлять империю, то почему бы в него не войти членам, избранным подданными этой империи? На что доктор Джонсон, признанный защитник правительства, отвечал: «Мы не запрягаем в повозку теленка, мы ждем, пока он станет быком». — «Пусть, — отвечали в свою очередь жители колоний, — но тогда зачем брать с теленка налог?» Колонисты основывались на средневековых понятиях; налоги должны быть утверждены в парламенте представителями всех сословий королевства, а представителей от Америки в британском парламенте нет. Впрочем, колонии получили свои хартии не от парламента, а от короля; они должны проявлять лояльность, говорили их представители, только по отношению к государю, что тоже было любопытной отсылкой к средневековым понятиям.

8. Дебаты по Гербовому акту в Вестминстере были самыми вялыми, какие когда-либо слышал Бёрк. «На самом деле дело прошло так тихо, что город едва ли был в курсе, чем сегодня занималась палата». Только когда Таунсенд спросил: «Не окажутся ли наши американские дети, поселившиеся там нашими заботами, питаемые нашей снисходительностью, обороняемые нашей армией, столь неблагодарными, что откажут в помощи своим престарелым родителям, изнемогающим под тяжестью долгов?» — полковник Айзек Барре, ирландец, сражавшийся в Квебеке вместе с Вольфом, подскочил на месте: «Поселившиеся вашими заботами?! Они-то?!. Нет, это ваши притеснения заставили их поселиться в Америке… Питаемые вашей снисходительностью! Это они благородно взялись за оружие, чтобы защитить вас…» От такого прекрасного ораторского всплеска палата на миг проснулась, но вскоре снова уснула до самого голосования, и Гербовый акт был принят двумястами голосов против сорока девяти. Однако мудрый человек увидел бы, что закон этот чреват тяжелыми последствиями. Он вполне мог — впервые — стимулировать единодушие колоний. До сих пор их интересы расходились. Закон о патоке раздражал торговцев Севера, закон о табаке — плантаторов Юга. А вот от этого вороха гербовых бумаг должны были прийти в отчаяние и Север, и Юг, и адвокаты, и журналисты, которых осмотрительное правительство никогда не трогает. Однако при взгляде из Лондона эта мера выглядела незначительной. Сам Франклин, который не одобрял ее и знал неблагоприятные настроения, назревавшие в колониях, даже не подумал сопротивляться. Конечно, он понимал, что его соотечественники будут недовольны. Но что делать? Он был раздавлен зрелищем британского могущества. Бунт? Немыслимо! Порты, эти средоточия колониальной жизни, были целиком во власти английского военно-морского флота. Франклин настолько не верил в возможность сопротивления, что на должность уполномоченного по распределению гербовых бумаг в Филадельфии назначил своего друга мистера Хьюза.

Уильям Хоар. Портрет Джорджа Гренвиля. 1764

9. Он и представить себе не мог ту бурю, которая вскоре поднялась в Америке из-за Гербового акта. Не то чтобы это бремя было непосильным. В зависимости от важности документа гербовый сбор составлял от одного пенни до шести фунтов. Но американцев возмущала эта мера в принципе. Они всегда принимали необходимость таможенных сборов, когда речь шла о регулировании внешней торговли колоний, но платить внутренние налоги, принятые парламентом, в котором они не были представлены, они отказывались. Враги Франклина в Филадельфии с обычным для врагов вероломством воспользовались этим случаем, чтобы подорвать его авторитет. Они говорили, будто, чтобы вынудить его согласиться на Гербовый акт, власти пообещали ему хорошую должность. А еще поговаривали, что надо бы поджечь дом Франклина, на что его жена, храбрая женщина, сказала, что, если понадобится, будет защищаться с оружием в руках. В Виргинии крупные плантаторы, до сих пор составлявшие в палате бюргеров Уильямсберга большинство, хоть и дорожили своими вольностями, удовольствовались бы одними умеренными протестами, если бы в собрании, состоявшемся в мае 1765 года, не приняли участие депутаты из приграничных районов — молодые, напористые переселенцы. Был среди них и Патрик Генри. Этот молодой адвокат двадцати девяти лет от роду был и траппером, и коммерсантом, и фермером и нигде не добился успеха. Но, став адвокатом (а он обладал природным красноречием, выступая в античной манере), он вдруг преуспел на этом поприще. Большой почитатель Библии и трудов Тита Ливия, он нашел в этих книгах прекрасные образцы для своих речей, простых и пламенных. В 1765 году он предложил пять резолюций по Гербовому акту, затопив зал заседаний «потоками своего красноречия». «Старые семьи» слушали его с раздражением. Когда он произнес: «Тарквиний и Цезарь, оба получили по своему Бруту. У Карла I был Кромвель, а у Георга III…» — его прервали криками: «Измена!..» Верным подданным его величества такие жестокости были не по душе.

10. Однако, поскольку Патрика Генри поддержали все представители жителей приграничных районов и «белых бедняков», его пять резолюций были приняты с перевесом в один голос, несмотря на противодействие спикера Пейтона Рэндолфа, который, по словам Томаса Джефферсона, тогда еще совсем молодого человека, сказал на выходе: «Я бы отдал пятьсот гиней за один голос!» На следующий день Пейтону Рэндолфу удалось вычеркнуть из списка прений пятую, самую резкую резолюцию. Вскоре копии виргинских резолюций появились в Бостоне, Филадельфии, Нью-Йорке. В них говорилось, что «подданные его величества в колониях не обязаны подчиняться финансовым законам, которые не принимались их ассамблеями». Бостон ликовал. До этого времени Массачусетс протестовал против новой английской политики почти в одиночку. Если уж богатые виргинские плантаторы-англикане вмешались в это дело и принялись сочинять зажигательные тексты, значит надежда на объединение имеет право на существование. Массачусетс направил в остальные колонии циркулярное письмо с предложением прислать делегатов на конгресс, который состоится в Нью-Йорке с целью слезно просить у короля справедливости. Ибо не король, а парламент выступал в данной истории в роли мелодраматического изменника. На этот призыв ответили девять колоний, в остальных трех губернаторы отказались созывать ассамблеи для избрания делегатов. Конгресс направил его величеству «смиренное прошение», в котором напомнил ему о принципах справедливости в финансовой деятельности; Гренвиль и палата общин не обратили бы на это никакого внимания, если бы к «смиренному прошению» не прилагалась решительная резолюция, в которой говорилось о бойкоте всех английских товаров до тех пор, пока Гербовый акт не будет отменен. Для контроля над процессом применения этой меры было создано подпольное движение «Сыны свободы». Так впервые назвал американцев полковник Барре в своей речи в палате общин. «Сыны свободы» обязались бороться любыми способами с несправедливыми законами, и в частности с этими гнусными гербовыми бумагами.

Бостонцы за обсуждением Гербового акта 1765 года. Гравюра из издания «Иллюстрированный путеводитель по Бостону и его окрестностям». 1882

Эдвард Трумэн. Портрет Томаса Хатчинсона. 1741

11. Сила этого движения удивительна. Но принципы подкреплялись материальными интересами. Для богатых портовых коммерсантов, сделавших состояние на контрабанде, Закон о сахаре стал просто катастрофой, и они очень надеялись на его отмену. Фермеры приграничных районов не могли простить Англии создания индейской резервации. Плантаторы Юга видели в англичанах нацию кредиторов и, как и их собратья из приграничных районов, были возмущены законом о землях на Западе, погубившим и их завоеванные права, и надежды. Интеллигенты, такие как Джон Адамс, считали навязанный газетам гербовый сбор средством борьбы с прессой, образованием, мыслью. Таким образом, большинство видных деятелей были за сопротивление. Благодаря им возбуждение передалось молодежи и трудовому люду. Очень скоро эти радикальные элементы вышли из-под контроля тех, кто был настроен более умеренно и в своем пассивном сопротивлении, уютно устроившись в красивых домах среди благоприобретенных богатств, мог мирно ждать, пока крах торговой политики не сделает Англию сговорчивее. Но молодые адвокаты, которым некого было защищать, торговцы, которым нечем было торговать, оказались не так терпеливы. Горели дома и изображения неугодных, на местах толпа нападала на сборщиков гербового сбора и англиканских священников, «принуждая их к свободе», по их собственным словам. Всех, кто думал не так, как они, «Сыны свободы» называли «Сынами деспотизма». Дом губернатора Томаса Хатчинсона был разгромлен народом вместе с находившимися в нем документами и ценностями. Томас Хатчинсон был порядочным человеком, представителем старинного судейского рода, историком своей провинции, вежливым, добросовестным чиновником, во всех отношениях достойным уважения, но он мыслил и чувствовал как английский тори. Он любил своего короля; он придерживался принципа единства империи и считал британский парламент образцовым законодательным органом. Эти идеи на время стали залогом его преуспеяния. Но внезапно они вышли из моды, а Томас Хатчинсон, как и его друзья-тори, ничего не понимал в бунтующей вокруг него Америке. Он ругал ее, ненавидел, говорил, что она сошла с ума; жители Бостона, со своей стороны, объявили его реакционером и, дабы он избавился от своих заблуждений, разгромили его дом. Уже не один из уютно устроившихся доктринеров, развернувших это движение, кусал себе локти.

12. К счастью для умеренных американцев, умеренные англичане тоже устали от этой борьбы. Дельцы из Сити стали замечать, что заводам не хватает заказов. И ради чего весь этот конфликт? Чтобы продавать гербовые марки? Так ведь они не продаются. Рокингем, сменивший Гренвиля в министерстве, уже поговаривал об отмене Гербового акта. Гренвиль возражал: «Великобритания защищает Америку; Америка должна платить ей повиновением». Он спросил, с каких это пор американцы стали свободны. «А я спрашиваю, — перебил его мистер Питт, — когда они попали в рабство?» Но Сити не интересовали схоластические дебаты о праве парламента распоряжаться колониями. «Мы ничего не понимаем в вашей политике, — говорили коммерсанты, — мы только видим, что наши дела идут все хуже. Помогите или идите к дьяволу!» Коротко и ясно. В палату общин вызвали Франклина, чтобы он высказал свое мнение. Он желал бы коренных преобразований в управлении колониями и наделения их правом иметь своих депутатов в Вестминстере. Но, не найдя в Англии поддержки такому проекту, он посоветовал просто-напросто отменить Гербовый акт. «Предположим, — спросил его один из членов парламента, — что Гербовый акт останется в силе, неужели американцы так решительно настроены, что станут покупать у других плохие товары, только чтобы не покупать наши?» Ответ: «Думаю, что да…» Вопрос: «В чем раньше заключалась гордость американцев?» Ответ: «В том, чтобы следовать британской моде». — «А в чем же их гордость теперь?» — «А теперь они готовы носить старую одежду до тех пор, пока не смогут сами сшить себе новую». Сейчас трудно сказать, но возможно, что эту партию американцы выиграли именно благодаря показаниям Франклина. Как бы то ни было, ясность изложения, простота и сдержанность ответов позволили парламенту сохранить свое лицо. Гербовый акт был отменен, и Франклин, которого еще год назад сочли бы предателем, стал в Америке народным героем. Король Георг III, монарх, очень трепетно относившийся к собственному величию, далеко не сразу подписал эту капитуляцию. Но министры доложили ему о великом недовольстве в Сити; парламент принял Декларативный закон, сохранив таким образом свои теоретические права; король смирился, и весной 1766 года Америка во всех своих тавернах отпраздновала эту победу колоний, выпив бессчетное количество раз за свободу. Иллюминация, банкеты, барбекю свидетельствовали о том, что колонии рады примирению. Повсюду развевались имперские знамена. Тут бы и закрепить это единение новой реформой. Основные черты ее обозначил Франклин: американские колонии должны были стать свободным доминионом в составе Британской империи. Однако Франклин со своим объективным подходом не учитывал кипевших в то время страстей, а страсти — это такая вещь, которую нельзя игнорировать.

Отмена, или Похороны Гербового акта. Американская карикатура. 1766

1. Первый раунд американцы выиграли, но английское общественное мнение испытывало чувство неудовлетворенности. Американцы — кто они? Англичане или нет? Или когда речь идет об их защите, они англичане, а когда дело касается налогов — иностранцы? «Мы англичане, — отвечали американцы, — но мы не признаем внутренних налогов». Многим англичанам такая позиция казалась абсурдной. Внутренние налоги или внешние — все это оплата законных расходов, им было не понять, почему свободный гражданин скорее умрет, чем заплатит гербовый сбор, но при этом согласен остаться в живых, оплачивая таможенную пошлину. «Сыны свободы» кричали о притеснениях. «Кто их притесняет?» — спрашивали в Англии. Разве можно представить себе, искренне думали англичане, более покладистую администрацию, чем британская администрация в Америке? Почему предложение участвовать в расходах на собственную оборону американцы считают чудовищной несправедливостью? Разве англичане платят не больше налогов, чем американцы? Разве колонии предлагали когда-нибудь другой способ налогообложения? Поддерживаемую вигами кампанию в защиту свободы, которая (по их словам) никому ничем не угрожает, тори считали нелепой.

2. В 1767 году министром финансов был Чарльз Таунсенд, человек большого обаяния и парадоксального ума, столь же остроумный, сколь бестактный, «принадлежавший ко всем партиям и над всеми насмехавшийся», который мог одинаково талантливо защищать в споре две противоположные точки зрения, «превосходивший лорда Чатема красноречием, Бёрка — образностью языка, Гренвиля — тщеславием, Ригби — раздражительностью, самого себя — легкомыслием и всех — веселостью». Парламент заявлял, что устал от «наглости» колоний. Уступки делали их только еще несговорчивее. Бостон отказывался возмещать убытки лоялистам, пострадавшим в ходе беспорядков; Нью-Йоркская ассамблея отказывалась размещать английские войска, как того требовал Закон о мятежах. Сам лорд Чатем, большой друг колонистов, осуждал их поведение: «Оно больше не позволяет сказать ни слова в их защиту». В своей речи, высоко оцененной палатой лордов, Таунсенд высказался приблизительно так: «Хватит. Надо приостановить деятельность Нью-Йоркской ассамблеи, пока она не будет готова действовать по закону. Американцы обычно пугают нас отказом голосовать за жалованье губернаторов, значит надо обеспечить его выплату повышением налогов для американцев. Каких налогов? Неизвестно почему, американцы предпочитают налоги внешние. Прекрасно. Будут им внешние налоги. Мы обложим налогами стекло, свинец, краски, бумагу и чай. А для сбора этих новых налогов создадим в Америке корпус таможенных комиссаров».

3. Сказано — сделано. На этот раз британский парламент чувствовал твердую почву под ногами. Самые ярые из американских радикалов никогда не оспаривали права парламента на установление таможенных сборов. Да, конечно, но назначение метрополией оплачиваемых комиссаров лишит колониальные ассамблеи малейшего влияния на этих чиновников. Это — во-первых. Новый закон позволял этим чиновникам проникать в любой дом, лавку или подвал с целью поиска там контрабандных товаров. Это — во-вторых, и уже серьезнее. Потому что американец — хозяин у себя дома, ему страшно себе представить, как кто-то в этот дом вламывается. Действительно, присутствие в Бостоне этих английских комиссаров, снабженных постановлениями на обыск и сопровождаемых вооруженным патрулем, сразу взбудоражило умы. Недовольны были даже мошенники. В 1768 году судно «Либерти», принадлежавшее бостонскому судовладельцу Джону Хэнкоку, прибыло с Мадейры с грузом вина. Джон Хэнкок, бывший студент Гарварда, принадлежал к тем крупным бостонским коммерсантам, которые могли процитировать Вергилия и Гомера. «Если скромность — это вина, — писал его биограф, — то Хэнкок был невинен». А вот слова Томаса Хатчинсона: «Главной его страстью было стремление к популярности… Природным умом он не блистал, и за годы учебы ум этот не стал острее». Джон Хэнкок очень любил вкусную мадеру, на которую повысили налоги. Когда таможенник поднялся на борт его судна, он был схвачен и заперт, вино же разгрузили, не заплатив пошлины. Английские комиссары наложили на судно арест; толпа напала на их дома. Комиссарам вместе с семьями пришлось искать убежища на борту одного из военных кораблей. Арест, наложенный на судно, придал Джону Хэнкоку значительности, что пришлось ему весьма по душе, и, несмотря на богатство, он стал народным героем. Когда его отдали под суд, защищавший его Джон Адамс поднял вопрос о правомочности закона Таунсенда в Америке: «Мой подзащитный мистер Хэнкок никогда не давал своего одобрения на принятие этого закона; он никогда не голосовал за него и никогда не избирал никого, кто мог бы представлять его во время прений…» Два английских полка получили приказ стать в Бостоне гарнизоном. Их красные мундиры оживляли улицы и раздражали толпу. В этом рыбацком городе их сразу окрестили «омарами». Игравший по воскресеньям военный оркестр приводил в негодование сынов пуританства и свободы. Жители отказывались разговаривать с солдатами. В воздухе снова запахло грозой. Таможня давала тридцать тысяч фунтов годового дохода; сама же она стоила тринадцать тысяч, а содержание двух полков съедало больше, чем оставалось. Неправильные финансы, неправильная политика.

Джошуа Рейнолдс. Портрет сэра Чарльза Таунсенда. Ок. 1765

4. Теперь бостонские радикалы задумались, не крылась ли ловушка в принятии Таунсендом самого принципа внешних налогов. Но полемика давалась им теперь труднее, чем во времена Гербового акта. Где взять предлог, чтобы восстать против того, что колонисты принимали в течение ста пятидесяти лет? Лазейку нашел Джон Дикинсон, адвокат, виг, достойный и порядочный человек, автор «Писем фермера» — политических эссе, написанных с большим размахом. Он пояснил, что опасность налога заключается не столько в нем самом, сколько в намерениях тех, кто за него проголосовал. Налог, принятый для урегулирования торговли, законен; налог, принятый ради дохода и выплаты жалованья чиновникам, — нет. Сэмюэл Адамс, любимый оратор бостонских городских собраний, утверждал, что парламент и сам должен подчиняться высшей силе, а именно британской конституции, и что ни один закон, противоречащий этой конституции и Великой хартии, недействителен. Что, если бы ему возразили, что британской конституции не существует, он ответил бы, что величайшая сила британской конституции в том и состоит: она существует только в людских умах и в природе вещей. Так что в соответствии с естественным правом, прежде чем облагать людей налогом, их надо спросить — каждого… Бенджамин Франклин, здравомыслящий и честный человек (добродетели опасные для революционного времени), не счел эти рассуждения слишком ясными. Он сказал проще: «Или парламент сможет создать для Америки все законы, или не сможет создать ни одного». Эта формулировка была хороша тем, что вскрывала истинную проблему: американцы в глубине души не желали больше принимать от Англии никаких законов, и понуждала Америку и Англию искать какую-то новую форму имперского союза. Но так широко данный вопрос рассматривал один Франклин.

5. Впервые колонисты поняли, что самым сильным аргументом в глазах английских купцов был отказ от торговли. Именно этот бойкот стал причиной отмены Гербового акта; тот же метод они применили и к новым налогам. В 1769 году поставки товаров из Англии в Нью-Йорк упали с четырехсот восьмидесяти двух тысяч фунтов до семидесяти четырех тысяч. Пенсильвания и Мэриленд сократили закупки наполовину. Юг дольше тянул с отказом от старых добрых привычек, но мало-помалу, под влиянием таких личностей, как Джордж Вашингтон, который еще с прошлой войны питал к Англии глубокую ненависть, плантаторы поняли, что смогут таким образом сократить свои огромные долги перед лондонскими партнерами. В Бостоне нарастала напряженность. Ассамблея Массачусетса, направив в остальные колонии циркулярные письма с предложением встать всем вместе на защиту свобод, получила от имени короля приказ прекратить эту деятельность. Вечером 5 марта 1770 года пожарная тревога выгнала на улицы Бостона огромную толпу, состоявшую в основном из юношей. Выпал снег, молодежь начала играть в снежки, и вскоре неподвижные часовые в красных мундирах превратились в мишени. Один из солдат, на которого обрушился град снежков, позвал на помощь. Появилась стража, толпа напала на нее. Раздались выстрелы. Когда все стихло, на снегу осталось четыре трупа. Впоследствии это назвали Бостонской бойней. На самом же деле это был несчастный случай, в котором виноваты были все, однако ораторы на городских собраниях так раскричались, что губернатор Хатчинсон был вынужден вывести из города английские войска. Хорас Уолпол писал: «Вы видели новости из Бостона? В Америке, похоже, ударили в набат. Я представляю себе будущее этой страны, я вижу, как на этом континенте, слишком мощном, чтобы быть в подчинении у наполовину истощившихся наций Европы, появляются два десятка империй и республик…» Через семь месяцев капитан, приказавший открыть огонь, и его подчиненные предстали перед судом в Бостоне. Джону Адамсу, хоть он и принадлежал к партии противников Англии, достало мужества защищать этих невиновных солдат и добиться у суда оправдательного приговора. Это был прекрасный пример интеллектуальной и гражданской честности.

Бостонская бойня в 1770 году. Литография. 1878

Джон Синглтон Копли. Портрет Джона Хэнкока. 1765

6. Подобные инциденты множились во всех колониях, разжигая всеобщее недовольство. Все больше становилось бойкотов. В 1769 году английские поставки в колонии уменьшились на миллион фунтов. В Сити снова заволновались, в парламент была направлена петиция. Премьер-министр лорд Норт с особым вниманием относился к настроениям в Сити. Он предложил парламенту отменить ненавистный закон. Однако самолюбие не позволило ему признать, что он уступает «недопустимому» общественному давлению (благородный лорд назвал его даже «незаконным»). Налоги Таунсенда были отменены, да, но не из-за недовольства американцев и не из-за давления со стороны бизнеса, нет: их отменили потому, что их не следовало принимать вовсе. Чтобы продемонстрировать, что парламент от своих прав не отказывается, был сохранен единственный налог, такой невесомый, что он не смог бы причинить колониям ни малейшего вреда: крошечный налог на чай. Но бедный премьер-министр не учел того, что по ту сторону океана тоже имелось свое самолюбие, с которым нельзя было не считаться. В июле 1770 года американские коммерсанты решили снова начать ввоз английских товаров, за исключением чая. «То, что Англия настояла на этой детали ради сохранения своих прав и что Америка в подтверждение своей свободы отказалась идти на уступки, стало весьма высокой данью, которую обе эти в высшей степени практичные нации заплатили престижу абстрактных идей».

7. Было очевидно, что политика, которую стремился проводить лорд Норт, была политикой примирения. Он искал в Америке союзников. Крупные торговцы, развязавшие это движение пять лет назад, когда их торговля с Антильскими островами оказалась под угрозой, с неудовольствием замечали, как среди населения растет активность и жестокость. «Они могли бы желать для Америки самоуправления, пока считали, что Америка — это они сами. Но если самоуправление подменяется властью толпы, то король и парламент были им больше по душе». Самые передовые из них, и даже Джон Хэнкок, решили предать разногласия забвению. Некоторые даже начали импортировать английский чай; другие обманным путем ввозили в огромных количествах более дешевый голландский, что позволяло им и соблюдать личную выгоду, и исполнять гражданский долг. Два-три года можно было думать, что все наладится. «Народ, казалось, устал от этих пререканий с метрополией, и, приложив немного старания, можно было вновь пробудить в нем теплые чувства и уважение к Великобритании, которыми некогда славилась эта страна». Однако радикалы под предводительством Сэмюэла Адамса, которого губернатор Хатчинсон, его жертва, называл то «Макиавелли хаоса», то «главным поджигателем», не дремали.

8. Оракул бостонцев Сэмюэл Адамс был сыном торговца, которого после долгого процветания частично разорил декрет британского правительства, направленный против банка, в котором тот хранил свои средства. Это была его первая претензия к Англии. Сын благополучно развалил отцовское дело до конца и в 1762 году, в возрасте сорока лет, решил посвятить свои таланты исключительно на пользу обществу. В его финансовой порядочности никто не сомневался. «Ни разу взгляд его не заблестел при виде гинеи». Сэмюэл Адамс мало ел, мало пил, мало спал, много думал и еще больше говорил. В юные годы он любил клубы, принципиальные споры, предвыборные махинации. Хатчинсон дал ему еще одно прозвище: Кукловод. Действительно, Адамс мог днями напролет беседовать с бостонскими торговцами, ремесленниками, на пороге их лавок или в тавернах, и эта простота в общении давала ему огромную власть над их умами. Сэмюэл Адамс, как никто другой, умел убедить счастливых обитателей Новой Англии в том, что они — обездоленные рабы, страдающие от британской тирании. Ему была ненавистна окружавшая губернатора консервативная аристократическая клика. Призывы к лояльности его не трогали. В действиях правительства короля Георга III он видел намеренное стремление лишить американцев уже завоеванных ими свобод. Первым шагом к этому будет, как он считал, выход губернатора из-под контроля, после того как тот станет получать жалованье непосредственно из Лондона, вторым — наделение губернатора правом назначать советников и третьим — запрет на городские собрания. Как только все это произойдет, некогда свободный народ окажется во власти абсолютизма.

Джон Синглтон Копли. Портрет Сэмюэла Адамса. 1772

9. Чтобы не допустить этой узурпации, Сэмюэл Адамс был готов на любые меры. Враги говорили, что «в мыслях своих он — самый бесчестный из людей и сам не знает об этом». Возможно, он и знал, но это мало его заботило. Он искренне желал защитить свободу, но был не способен отдать ее в руки тем, кто думал иначе, чем он. Он порицал нетерпимость, будучи сам нетерпим и не испытывая при этом никаких моральных страданий. К тому же он без зазрения совести клеветал на служителей британской короны. Еще в юности, учась в Гарварде, он выбрал в качестве темы для диссертации на степень магистра искусств вопрос: «Законно ли противостоять главе государства, если иначе невозможно спасти общество?» — и ответил на него утвердительно. Воспитанный на пуританской схоластике, он представлял себе мир как поле вечной битвы между свободой и тиранией. А победить тиранию можно лишь через обретение народом независимости. Свободу же можно сохранить только равенством. Сэмюэл Адамс не допускал даже парламентского правления, считая, что истинная демократия заключается лишь в городских собраниях, на которых он блистал как оратор. Его ужасала сама мысль о примирении с Англией. Как мог он прожить без этой ненависти? В 1770–1773 годах, когда британское правительство приумолкло, Сэмюэлу Адамсу тоже следовало бы притихнуть, но «он не мог отказаться от борьбы, потому что борьба эта жила внутри его». Напротив, в этот самый период он вел самую активную пропаганду против «наших лютых врагов». Видя, как глубокой ночью горит его одинокая свеча, жители Бостона говорили: «Это Сэмюэл Адамс пишет что-то против тори». Он сочинял памфлеты, статьи, подписывая их десятками имен, писал бесчисленные письма, в которых доказывал, что дела колоний шли бы гораздо лучше, если бы там существовало самоуправление. Обладая гением профессионального агитатора, он создавал комитеты, призванные поддерживать постоянные связи между радикально настроенными фермерами и рабочими в городах. Палата бюргеров тоже запустила проект подобного рода. Таким образом, подспудная агитация не только продолжалась, но и расширялась. Теперь достаточно было ничтожнейшего инцидента, чтобы спровоцировать кризис.

10. В мае 1773 года у Ост-Индской компании, совершенно раздавленной долгами и близкой к банкротству, в Лондоне скопилось семнадцать миллионов фунтов чая. Пытаясь спасти эти запасы, а также в целях борьбы с голландским чаем британское правительство согласилось отменить для компании, и только для нее, все налоги за пределами Англии. Кроме того, руководство компании решило обойтись без посредников и торговать напрямую с потребителями. Таким образом, их чай стал бы дешевле голландского и они вернули бы себе потерянный ранее рынок сбыта. Трудно представить себе более глупый проект, словно специально придуманный для провоцирования волнений в и без того накаленной атмосфере торгового сообщества. Он возмутил бостонских коммерсантов, у которых также скопились запасы чая, и в частности Джона Хэнкока, ставшего после своего процесса чем-то вроде политического лидера. Ост-Индская компания пользовалась не слишком хорошей репутацией. В Индии ради собственной выгоды она разжигала войны, подстрекала население на бунты, свергала правителей. Что же она затевала в Америке? Что помешает ей, получив монополию на торговлю чаем, распространить ее впоследствии на пряности, шелк? «Мы, слава богу, не сипаи, не маратхи, а британские подданные и рождены свободными». Даже умеренный Джон Дикинсон в своих «Двух письмах о налоге на чай» выразил резкий протест в отношении министров, которые попытались поправить дела разорившейся фирмы в ущерб американским свободам.

11. Однако для начала решительной кампании против Англии почва была еще недостаточно твердой. Как убедить массы в том, что снижение цены на чай на целых девять пенсов на самом деле является возмутительным притеснением? Без специальной инсценировки это было невозможно. Помог случай — и Сэмюэл Адамс. Когда первый корабль Ост-Индской компании «Дартмут» пришвартовался у причала Бостона, в «Старом Юге» собралась разгоряченная толпа. Сэмюэл Адамс и Джозайя Куинси клеймили позором Англию, Георга III, парламент и компанию. «У этого собрания, — сказал Сэмюэл Адамс, — одна задача — спасение страны». Сказано довольно сильно, но Сэмюэл Адамс знал свою аудиторию. Тем временем неподалеку проходило совсем другое собрание, гораздо более веселое: группа молодых людей, переодетых в индейцев-могавков, попивала пунш. Когда выпитое произвело должный эффект, а разноцветные перья крепко засели в волосах всех присутствовавших, «могавки» побежали на причал, взяли «Дартмут» на абордаж и побросали весь чай за борт, призывая короля Георга III положить конец их «чаепитию». Прибой разметал по ближайшим отмелям восемнадцать тысяч фунтов чая. Несколько листьев того исторического чая хранятся сегодня в стеклянной банке в музее Массачусетса. На следующее утро умеренно настроенные горожане сурово осудили этот дорогостоящий маскарад. «Индейцы, — говорили они, — никогда не допустили бы столь дикой выходки!» Ни один благоразумный торговец не одобрил бы уничтожения восемнадцати тысяч фунтов чая. Осудили этот поступок и в других колониях. Франклин выразил надежду, что беззаконие будет наказано. Джон Адамс высказал опасение, как бы в результате подобных безумств население не обнаглело и не утратило дисциплинированность. То есть последовавшая реакция была такова, что, будь британское правительство половчее, оно нашло бы в этом инциденте повод к примирению.

«Бостонское чаепитие». Уничтожение чая в Бостонской гавани. Литография. 1846

12. Но у правительства Георга III гордыни было гораздо больше, чем ловкости. Оно пошло по пути крутых мер. «Ставки сделаны, — сказал король. — Колонии должны либо победить, либо подчиниться». В апреле 1774 года парламент принял пять законов, которые в Америке получили название «Невыносимых». Согласно первому, бостонский порт подлежал полному закрытию до тех пор, пока не будет возмещена стоимость уничтоженного чая, что лишало наиболее миролюбивых бостонцев средств к существованию и превращало их в революционеров. Второй отзывал Массачусетскую хартию, наделяя короля правом назначать должностных лиц и запрещая городские собрания. В соответствии с третьим все судебные процессы, связанные с применением этих законов, переносились в Англию. Четвертый касался размещения войск в городах Массачусетса. Пятый, так называемый Квебекский акт, предоставлял католикам Канады религиозную свободу и значительно расширял границы провинции Квебек, в чем граждане Новой Англии увидели чудовищную попытку установления в колониях абсолютизма, а может даже, и привлечения Французской Канады на сторону королевской власти, и восстановления на Американском континенте баланса сил. И наконец, губернатором Массачусетса был назначен генерал Томас Гейдж, военный крепкой хватки, сказавший когда-то Георгу III: «Пока мы будем вести себя как ягнята, они будут львами, но стоит нам занять твердую позицию, они сразу присмиреют». Многие британские газеты осудили такую чайную торговлю с артиллерийской подготовкой. «Сент-Джеймс кроникл» опубликовала стихотворение:

О дамы Бостона, спешите к нам за чаем, Лапсанг сушонг — вкуснее чая нет, Но, если вы пренебрежете нами, Мы город ваш спалим, а вас отправим Без промедленья сразу на тот свет.

Принятые парламентом меры были американским радикалам на руку, поскольку давали то, чего им до сих пор недоставало: законный повод для претензий. Чатем и Франклин с самого начала советовали бостонцам выплатить компенсацию за погубленный чай и на том закрыть дело. Эта попытка уладить ситуацию мирным путем возмущала и огорчала Сэмюэла Адамса: «Франклин, возможно, великий философ, но политик он никудышный».

13. Был в британском парламенте один человек, обладавший ясным умом, который выступил против глупой несговорчивости правительства. Этим человеком был Эдмунд Бёрк. Он призывал депутатов выйти за рамки мелких разногласий. «Никто никогда не сомневался в том, что такому продукту, как чай, вполне по силам пошлина в три пенса. Но никакой продукт не вынесет пошлины в три пенса и даже в одно пенни, когда бушуют страсти и два миллиона человек твердо решили их не платить. Когда-то колонии и Великобритания испытывали одни и те же чувства. Те же чувства испытывал и мистер Хемпден, когда его призвали заплатить двадцать шиллингов. И что же, неужели эти двадцать шиллингов разорили бы мистера Хемпдена? Нет, но притом, как у него их потребовали, заплати он лишь половину, он стал бы рабом…» Как вели себя колонии до установления этой новой налоговой политики? Спокойно и законопослушно. Зачем же трогать то, что так хорошо работало? Почему, напротив, не поддержать дружеское расположение со стороны американцев? Зачем жертвовать их любовью ради пустого удовольствия от чисто символического повышения налогов? Если уж нам так хочется нажить себе врагов, пусть для этого будут серьезные причины. Но выступать в роли тиранов, и при этом тиранов мелочных и глупых, — Бёрк считал такую позицию лишенной всякого смысла. «Вспомните о ваших принципах… Предоставьте Америке самой устанавливать для себя пошлины. Я не хочу обсуждать здесь взаимные права. Метафизические дискуссии — это не для меня, мне ненавистно само это слово. Предоставим американцам быть такими, какими они были до сих пор, и все различия, порожденные нашими разногласиями, исчезнут вместе с ними… Если слишком настойчиво преследовать кабана, он обернется и нападет на охотника…»

Эдмунд Бёрк. Гравюра из издания «Портретная галерея мужчин и женщин в Европе и Америке». Нью-Йорк, 1873

1. Пять «Невыносимых законов» возмутили американцев. «Это было хуже, чем отношение римлян к карфагенянам… Переройте все константинопольские архивы, и вы не найдете в них подобной несправедливости и насилия». Революционно настроенные умы ловко использовали оплошности лорда Норта. На помощь Бостону, «голодавшему» из-за закрытия порта, пришли все колонии. Из Коннектикута прислали овец, из обеих Каролин — рис. Было решено созвать Континентальный конгресс, члены которого, избранные комитетами безопасности, должны были, собравшись в Филадельфии, обсудить общие меры по сопротивлению. Делегатами от Массачусетса стали Джон и Сэмюэл Адамсы и Джон Хэнкок.

2. Джон Адамс был совершенно не похож на своего кузена Сэмюэла. Тот страдал комплексом неполноценности, Джон же скорее был подвержен комплексу превосходства. Сын массачусетского фермера, он прошел через Гарвард, где блистал недюжинным умом. Веком раньше ненасытное честолюбие сделало бы его священнослужителем, но в середине XVIII века изучение права казалось более верной дорогой к власти. Он зачитывался классиками, прекрасно знал Цицерона и Монтеня, считал, что постиг искусство управления, и страстно желал править. Гражданского мужества ему было не занимать. «Я согласился на место в палате представителей, — писал он жене, — согласившись таким образом на разорение — свое, Ваше и наших детей. Предупреждаю Вас заранее, чтобы Вы приготовились к такой судьбе». Эбигейл Адамс, достойная супруга этого героического, склонного к пафосу человека, подписывала свои письма ему именем Порция. Джон Адамс не обладал, как его кузен, даром завоевывать любовь толпы. Сэмюэл был демократом и по манерам, и по мировоззрению. Враги Джона Адамса описывали его как аристократа-самоучку. Почести и звания приводили его в восторг, равно как и церемонии, — лишь бы он сам находился в центре внимания. Пламенный пуританин-реалист, «вечный протестант, но ни в коем случае не реформатор», он исходил из того, что человеческая природа изначально дурна. Никогда в своих политических проектах не забывал он о первородном грехе, отчасти присущем и ему — в форме тщеславия. Он сам говорил, что в этом состоит его «главный грех и главное безумие». Болезненно реагируя на критику, он испытывал насущную потребность в успехе, движении вперед, в доминировании. Как только ему отказывали в первенстве, он чувствовал себя гонимым. Он сокрушался, что родился в колониальной провинции, где ему никогда не добиться великих свершений. Несмотря на величавый, даже напыщенный вид, он обладал очень резким темпераментом. На следующий день после «Бостонского чаепития» он восхищался «достоинством, величием, возвышенностью» этого движения, сожалея, что в водах порта не плавало столько же трупов, сколько чайного листа. Гербовый акт он воспринял как личное оскорбление. «Этот омерзительный проект был задуман специально для моего разорения». Борьбу между Англией и ее колониями он считал борьбой самого Сатаны с Джоном Адамсом. «Я в жизни не встречал человека неприятнее, чем он», — писал о нем один англичанин. Однако были в его тяжелом характере и положительные стороны. Он был настолько уверен в своем превосходстве, что абсолютно не боялся чужого мнения и напрямик говорил все, что думал. Друзья называли его «честным Джоном Адамсом», и даже враги нисколько не сомневались в его интеллектуальной порядочности. «Я убежден, — говорил Франклин, — что он хочет своей стране блага, что он всегда честен, иногда бывает благоразумен, но в некоторых вопросах — совершенно безумен». В конгрессе ему суждено было проявить больше мудрости, чем безумства.

3. Он впервые покинул Бостон и был удивлен оживленностью и богатством Нью-Йорка, но это не поколебало его достоинства. «Я еще не увидел здесь ни одного джентльмена», — говорил он. Действительно, некоторые обитатели Нью-Йорка оказались столь бестактны, что говорили при нем о гражданах Новой Англии как о каких-то готах или вандалах и делали недоброжелательные намеки на казни, которым некогда предавали квакеров. В Филадельфии, куда он явился в карете Джона Хэнкока, финансировавшего эту кампанию, толпа захотела было выпрячь лошадей и, впрягшись вместо них, доставить великих мужей к месту назначения. Джон Хэнкок, готовый к любому триумфу, охотно согласился. Сэмюэл Адамс заявил, что скорее выйдет из экипажа и пойдет пешком, чем потерпит превращение сограждан в тягловых животных. Джон Адамс восхищался городом, четкостью его планировки, его чистотой. «Но, — добавил он, — Филадельфия со всей ее торговлей, богатством, порядком — это не Бостон… У наших горожан нрав лучше и манеры приятнее. И речь у нас лучше, и вкусы, и люди приветливее. В наших умах больше величия, в законах — мудрости; наша вера выше, а воспитание лучше». Те из делегатов от Нью-Йорка и Пенсильвании, кто благосклонно относился к сопротивлению, умоляли Джона Адамса быть осмотрительнее и никогда не упоминать о крайних мерах, которых так желал Массачусетс. В Нью-Йорке имелась мощная партия, которую пугала гражданская война; в Филадельфии — служители епископальной церкви, ожидавшие милостей от Лондона. Такая мягкотелость возмущала Джона Адамса: «Когда Демосфен требовал от Греции объединиться против Филиппа, он предлагал нечто совсем иное, нежели соглашение о запрете на ввоз некоторых товаров». Но, как и его собратья из Массачусетса, Адамс проявлял сдержанность, чтобы не напугать других делегатов, большинство из которых пугало все, от чего попахивало бунтом. Группа умеренно настроенных делегатов попыталась поставить на голосование осторожную резолюцию Джозефа Гэллоуэя из Пенсильвании за постоянный конгресс колоний и англо-американский парламент. Но эта резолюция провалилась: члены виргинской группы — Джордж Вашингтон, Ричард Генри Ли и Патрик Генри — поддержали бостонцев. «Неужели мы и дальше будем стенать, плакать и звать на помощь? — писал Вашингтон. — Мы уже не раз пытались делать это, и все напрасно». Мало-помалу эта партия взяла верх. «Адамс со своей командой и высокомерные султаны с Юга манипулируют всеми делегатами», — говорил один недовольный представитель умеренных.

Джон Синглтон Копли. Портрет Джона Адамса. 1783

4. Для многих именитых граждан, всем сердцем преданных Англии, ситуация была непростой. Им не хотелось бросать несчастных бостонцев, но у них не было и никакого желания приносить свои отношения с империей, бизнес, покой в жертву страстям радикалов, к которым они испытывали глубокую антипатию. Единственное, на что они надеялись, — это что «если Георгу III погрозить кулаком, он в ответ протянет руку». В угоду любителям платонических протестов конгресс принял обращение к королю, написанное с достоинством, выразительным языком, — в нем делегаты требовали возврата к статусу 1763 года. Однако, чтобы угодить радикалам, умеренно настроенным делегатам пришлось все же поставить свою подпись под «Континентальной ассоциацией», документом, рекомендовавшим колониям прекратить все торговые отношения с Англией. Что же было делать премьер-министру? Лорд Норт желал «протянуть ветвь мира», король считал необходимым обнажить меч. В результате лорд Норт предложил парламенту освободить от всех налогов те колонии, которые добровольно будут способствовать обороне Америки (вот она — ветвь мира). Однако был и меч в виде небольшой армии генерала Гейджа, и этот меч навис над Бостоном.

«Новый способ изготовления макарон, практикуемый в Бостоне, Северная Америка». Бостонцы вскоре после знаменитого «чаепития» облили смолой и обваляли в перьях британского налогового чиновника Джона Малкольма. Иллюстрация из лондонского издания. 1774

5. В Массачусетсе провинциальный конгресс захватил власть, отобрав ее у ассамблеи. Большинство граждан подчинились ему. Они формировали отряды ополчения, состоявшие из так называемых минитменов, обязанных постоянно находиться в минутной боевой готовности (отсюда и их название), создавали склады оружия, боеприпасов. В апреле 1775 года генералу Гейджу сообщили о таком пороховом складе в Конкорде, очаровательном городке неподалеку от Бостона. Полковник Смит получил приказ в ночь на 18 апреля тайно отправиться в Конкорд во главе отряда в тысячу человек. Военные надеялись заодно арестовать Адамса и Хэнкока, которые находились в тех местах у друзей. Но для подпольщиков не было секретов. По округе стали разноситься тревожные сообщения. Мастер серебряных дел Пол Ревир, «сын свободы», принимавший участие в «Бостонском чаепитии», ночью поскакал верхом к позициям повстанцев и прославился на века благодаря этой полуночной скачке. Он разбудил командиров ополчения, так что англичане в Лексингтоне встретились лицом к лицу с полусотней ополченцев. Раздались выстрелы, первые в этом конфликте, и восемь «минитменов» остались лежать в прерии. Возвращение стало для англичан настоящим ужасом. Потрясенные смертью товарищей ополченцы устраивали на них засады, прячась за скалами и деревьями. Как и в случае с Брэддоком, англичан погубила стройность рядов. Добравшись наконец до Кембриджа, полковник Смит недосчитался двухсот двадцати семи человек. Запах пороха и крови привел в восторг Сэмюэла Адамса. «Вот он, день славы!» — воскликнул он. Даже благоразумный Франклин и тот посмеивался. «Энергичное отступление, — писал он Бёрку, — двадцать миль за три часа… В истории не было ничего подобного… Слабосильные американцы едва поспевали за ними…» Надо сказать, что американцев очень раздражало презрительное отношение к ним со стороны оккупационных войск. «Два полка, которые не сумеют обратить в бегство все ополчение Массачусетса, заслуживают того, чтобы их разбили», — писал один из офицеров генерала Гейджа. А вот слова лорда Сэндвича в верхней палате парламента: «Поверьте мне, милорды, от одного пушечного залпа они будут улепетывать, сверкая пятками». Пора было кончать с иллюзиями, но вот что интересно: после этих событий английское общественное мнение настроилось на воинственный лад. Уолпол поражался этому: «Объявленная ныне война с нашими колониями показывает, какое влияние на людские дела имеет пустая болтовня. Население приветствует войну, которая ведется против нашей собственной торговли!»

Вид на Бостон со стороны гавани. Гравюра Франца Ксавье Хабермана. 1776

Джон Синглтон Копли. Портрет генерала Томаса Гейджа — главнокомандующего британскими войсками в Америке и губернатора Массачусетса в начале Войны за независимость. 1788

6. В мае 1775 года в Филадельфии собрался Второй Континентальный конгресс. В колонии начал формироваться политический истеблишмент. «Кардинальский конклав, собиравшийся для избрания папы римского, — писал прославленный Джон Адамс, — не мог бы похвастаться лучшим составом». И он был прав. Своим высоким стилем, своей глубиной мысли это собрание сделало бы честь британскому парламенту в его лучшие времена. Тут находились наиболее достойные участники Первого Континентального конгресса и кое-кто еще: Адамсы, братья Ли из Виргинии, Джон Хэнкок, Вашингтон, Джефферсон, другие виргинцы, Джон Дикинсон, «тонкий как тростинка, бледный как призрак». Франклин и Моррис, первый — либерал, второй — консерватор, представляли Пенсильванию. По правде говоря, «представительство» было весьма приблизительным, очень многие жители колоний не участвовали в голосовании; Сэмюэл Адамс был избран менее чем одной десятой избирателей Бостона. «Американская революция, как и множество других революций, была совершена меньшинством, навязавшим колеблющемуся меньшинству цель, которая была тому явно не по душе». До тех пор большинство американцев были верными подданными британской короны, и даже те, кто в глубине души жаждал полного разрыва с империей, не смели признаться в этом. С того момента, когда экономическая война превратилась в гражданскую, в обоих лагерях стали преобладать сторонники решительных действий. Как сказал один американский историк, Гэллоуэй и Чатем легко могли бы договориться; Сэмюэл Адамс и лорд Норт — нет. Тогда-то в Америке и стали навешивать ярлыки: «тори» и «патриот». Правда, слова эти долгое время не имели четкого смысла. Слово «тори» означало «верный королю», тогда получается, что до 1775 года девять десятых американцев были «тори». Слово «патриот» употреблялось в значении «сторонник разрыва с Англией», но, по мнению англичан и их друзей, это было спорное определение. Сэмюэл Адамс мог бы сказать о Джозефе Гэллоуэе, что он враг американской свободы; Джозеф Гэллоуэй мог бы сказать о Сэмюэле Адамсе, что он — бунтовщик. Но сам Джозеф Гэллоуэй назвал бы себя верным подданным его королевского величества, а Сэмюэл Адамс выбрал бы для себя прекрасное имя «патриот». Добросовестные свидетели считают, что в те времена в колониях было на треть ярых лоялистов, на треть людей безразличных и на треть радикалов.

Лексингтонское сражение 1775 года. Гравюра конца XVIII века

7. После Лексингтона наступило спонтанное перемирие. Каждый из противников пытался доказать, что первым начал стрелять не он. Филадельфийский конгресс боролся с административными трудностями. Как управлять тринадцатью колониями, соперничающими одна с другой и не желающими участвовать в общих расходах? Генерал Гейдж, со своей стороны, писал рапорты, но никаких действий не производил. Британское правительство направило в Америку семь тысяч человек под командованием генералов Хау, Клинтона и Бергойна. Генерал Уильям Хау приходился братом виконту Хау, который был убит, сражаясь на стороне американцев в Тикондероге, а также адмиралу лорду Ричарду Хау, большому другу Франклина. Генерал очень переживал, что едет как враг в Бостон, город, который был ему дорог и где чтили память его погибшего брата. Но времена не располагали к воспоминаниям. Для радикалов адмирал и генерал Хау стали «ненавистными братьями, чьи имена навеки останутся в анналах истории несмываемым позорным пятном». Что касается американских ополченцев, то после Лексингтона они стали лагерем вокруг Бостона, заблокировав в городе армию Гейджа. В июне генерал обнаружил, что американцы построили укрепления на двух высотах неподалеку от Кембриджа, на противоположном берегу реки Чарльз: Брид-Хилл и Банкер-Хилл. Круг сужался. Гейдж считал, что ему не составит никакого труда разорвать его. Против ополченцев, никогда не нюхавших пороха и к тому же испытывавших в нем недостаток, он выставил бывалых солдат. Ощетинившаяся штыками узкая красная полоска под командованием Хау храбро бросилась на штурм Банкер-Хилла. В результате получилась настоящая бойня. Американцы, спрятавшись за баррикадой, до последнего момента выдерживали обстрел, а затем сами начали стрелять в упор. За неимением пуль они использовали гайки, гвозди. В ходе трех атак англичане потеряли тысячу человек из трех с половиной тысяч, в том числе много офицеров. В конце концов им удалось обойти противника, и американцам пришлось покинуть Банкер-Хилл, но победа англичан была на самом деле разгромом. «У нас еще много земель, которые мы продадим им по той же цене», — сказал американский генерал Грин.

Патрик Генри: «Дайте мне свободу или смерть!», знаменитая речь в Виргинии 23 мая 1775 года. Литография. 1876

Битва за Банкер-Хилл. Литография по рисунку Генри Этвелла Томаса. 1875

Портрет генерала Уильяма Хау. Гравюра Ричарда Перселла. 1777

8. Когда новости с Банкер-Хилла достигли Филадельфийского конгресса, там как раз только что избрали главнокомандующего. Как всегда, это оказалось сложной задачей для коалиционной армии. Каждая крупная колония считала себя вправе командовать. Кандидатом на этот пост был Джон Хэнкок, великолепный коммерсант-виг, а заодно и полковник ополченцев. Однако его коллега из Массачусетса Джон Адамс слишком хорошо знал его, чтобы поддержать его кандидатуру. Адамс предпочел бы, чтобы избрали его самого: «Ах, если бы я был, по крайней мере, военным! Но я стану им… Я читаю труды по военному делу…» Вот только на то, чтобы стать солдатом, Адамсу потребовалось бы много времени, а пока он считал, что для сохранения союза плантаторов и купцов разумнее будет избрать какого-нибудь виргинца. К тому же уже имелся один человек, идеально подходивший на этот пост. Это был Джордж Вашингтон. Он обладал военным опытом, авторитетом, который дают состояние и происхождение, и представительной внешностью, внушавшей уважение. Вашингтон был не из тех, кто клянчит посты, но он приходил на заседания в форме полковника без особой на то причины, кроме разве что желания скромно напомнить о своих заслугах и показать, что он готов сражаться. В ходе дебатов он с серьезным видом слушал и ничего не говорил — мудрое поведение для генерала. Его благородное, величественное лицо внушало уважение и почти страх. Когда Джон Хэнкок услышал, как Адамс предлагает «джентльмена, прибывшего из Виргинии, джентльмена, за которого говорит его опыт…», в глазах его вспыхнула злоба. Едва заслышав свое имя, Вашингтон покинул зал заседаний и быстро прошел в библиотеку, что свидетельствовало одновременно и о его скромности, и о проворстве. Его выбрали единогласно. Произнесенная им благодарственная речь была безупречна, он сказал, что чувствует себя недостойным этого места, но свой долг выполнит; никакого содержания он не примет, кроме компенсации своих расходов.

9. Это был превосходный выбор. Энергичный, решительный, авторитетный Вашингтон, как никто другой, был создан для роли командующего. Он давно обуздал свой характер, добившись безупречного самообладания. «Я не помню обид», — говорил он. Правда, одну обиду, неизбывную, он все же затаил — на Англию. У него сохранились тяжелые воспоминания об участии в походе Брэддока, о том высокомерном презрении, с которым кадровые военные обращались с виргинцами, воспоминания, которые и привели его при первых столкновениях в лагерь противников англичан. Не будучи ни в коем случае радикалом, он считал, что виргинские джентльмены должны показать, что такое честь. Еще в 1774 году он говорил: «Я поставлю под ружье тысячу человек, я буду содержать их на свои средства и поведу освобождать Бостон». Управляя большим поместьем, он стал рачительным, методичным хозяином. Имелись у него и маленькие человеческие слабости, не будь которых его величие отвратило бы от него друзей. Он любил молодежь, карты, хорошее вино, красивых женщин. «Иногда он ведет себя совершенно бесстыдно, — писала одна из них, — но это то самое бесстыдство, Фанни, которое нам с Вами так нравится». Сами англичане не могли не восхищаться им. «В Европе нет короля, — писала одна лондонская газета, — который не выглядел бы рядом с ним лакеем». Главными качествами, необходимыми для вождя, которыми он обладал, были величие ума и сила характера; в нем не было злопамятства, мелочности, заурядной суетности. Неудачи не сгибали его, а успехи не пьянили. И наконец, он был достоин командовать другими, поскольку научился управлять самим собой.

Эдвард Сэвидж. Джордж Вашингтон в кругу семьи. 1796

10. Вашингтон за две недели проехал верхом от Филадельфии до Бостона. В дороге он узнал о битве при Банкер-Хилле и прежде всего спросил: «Ополченцы приняли бой?» — «Да». — «В таком случае свобода в этой стране спасена». Второго июля он был в Кембридже. Какую армию нашел он там? Около семнадцати тысяч человек под командованием неподготовленных офицеров. Натаниэл Грин прежде был кузнецом, Бенедикт Арнольд торговал сначала мелочным товаром, потом книгами, Джон Салливан — бывший адвокат, Израэль Патнэм и Горацио Гейтс участвовали когда-то в войне, но то была совсем маленькая война. Солдаты испытывали нужду в оружии, обмундировании, но не в энтузиазме. На шляпах у них красовался девиз: «Свобода или смерть», многие носили его и в сердце. Были и другие, стремившиеся вернуться домой, каждый день кто-то уезжал. Возраст солдат колебался от восемнадцати до шестидесяти лет. Иногда юноша и его прадедушка служили вместе. Вашингтон инстинктивно не любил ополченцев. «Они появляются неизвестно откуда, уходят неизвестно куда; уничтожают съестные припасы, опустошают склады, а потом в самый критический момент вас бросают». Его военный ум не терпел недисциплинированности. Плохо выбритые мужчины болтали в строю, а с офицерами вели себя как с приятелями. «Там каждый держится генералом, и никто — солдатом». Он умолял конгресс дать ему регулярную армию. «Для того чтобы научить людей воинскому долгу, нужно время… Ожидать одинаковой службы от недисциплинированных новобранцев и от ветеранов — это рассчитывать на то, чего никогда не было и не будет…» Но конгресс думал о Кромвеле и опасался диктатуры. Вашингтону ничего не оставалось, как обходиться тем, что у него имелось. Он установил железную дисциплину и приложил все силы, чтобы поднять престиж офицерства. Но его мнение об этих самодеятельных войсках так и оставалось невысоким.

Вашингтон принимает на себя командование армией в Кембридже (Массачусетс). 3 июля 1775. Гравюра XVIII века

11. Что было делать английским генералам? Предпринять вылазку вглубь страны? Но так они рисковали потерять связь с флотом, а поскольку численность их войск была невелика, коммуникации оказались бы в опасности. Запереться в Бостоне? Город еще надо было удержать. Вашингтон окружил его и отрезал от остальной местности, а американские корсары блокировали его с моря. Не хватало продовольствия. Мяса не было совсем. Яйца стали редкостью. К счастью для Хау, у американцев подошли к концу пушки и боеприпасы. Чтобы добыть их, они решили завладеть фортом Тикондерога, охранявшим озеро Шамплейн на канадской дороге. Операция оказалась несложной. Английский гарнизон, численностью в сорок восемь человек, ничего не слышал о битве при Лексингтоне и считал себя в безопасности. Среди прочих трофеев американцы захватили сто двадцать пушек. Благодаря этой победе стал возможным поход в Канаду, и Вашингтон счел такой шаг разумным. Разве канадцы, совсем недавно завоеванные англичанами, не могли стать для колоний естественными союзниками? Но канадцы воспротивились этой идее. Квебекский акт, давший им послабления в религиозной сфере, подвергся ярым нападкам американских протестантов. Канадцы были полны решимости не сражаться ни на чьей стороне. Напрасно две армии под командованием Бенедикта Арнольда и Монтгомери пытались взять Квебек. Они потерпели полное поражение.

12. Зато в Бостоне в марте 1776 года Вашингтон добился большого успеха. Благодаря пушкам из Тикондероги ему удалось взять Дорчестерские высоты — холм, возвышающийся над Бостоном. Хау должен был либо вернуть их, либо убираться. Лобовая атака, вроде той, что была предпринята в битве при Банкер-Хилле, стоила бы много крови. Генерал Хау не хотел напрасного кровопролития. Он решил погрузить свою армию на корабли и переправить в Галифакс. Бостонские лоялисты умоляли его взять их с собой, они знали, что повстанческие войска не проявят к ним снисхождения. Оставлять город, дом было тяжело, но «ни в аду, ни в Галифаксе они не нашли бы убежища менее надежного, чем Бостон». Хау согласился с условием, что они возьмут с собой только самое необходимое. И вот по улицам Бостона в направлении порта поспешила печальная процессия беженцев, принадлежавших к старейшим семьям города, толкавших перед собой ручные тележки или тачки с детьми и пожитками. Многие плакали. Виги сладострастно наблюдали из-за закрытых ставен за тори, которые спешили к морю, «будто сам дьявол гнался за ними по пятам». На корабельной палубе перемешались солдаты, женщины, дети, вещи. Сто семьдесят парусников, настоящий лес из мачт, уносили англичан и их сторонников. В то же самое время Вашингтон с триумфом вступал в Бостон во главе своей армии. Большей части уехавших в тот день лоялистов никогда больше не суждено было увидеть родину.

1. Колонии находились теперь в состоянии открытой войны с метрополией, однако легальных связей с ней не прерывали и о своей независимости не объявляли. Хотя это дало бы им явные преимущества. Только провозгласив независимость, американцы могли рассчитывать на признание их воюющей страной со стороны нейтральных государств, требовать, чтобы к их пленным относились как к солдатам регулярной армии, а также преследовать, если не по справедливости, то по закону, лоялистов и накладывать арест на их имущество. Но многие колонисты колебались: одни — как сын самого Франклина, губернатор Уильям Франклин, — еще хранили верность короне, у других от британского гражданства зависел их бизнес, третьи же все еще надеялись, что их английские друзья — Бёрк, Чатем, Фокс — найдут какой-то компромисс. Ибо, несмотря на военные действия, много еще было англичан, благорасположенных к Америке. Герцог Ричмонд, выступая в палате лордов, говорил, что действия американцев «вполне могут быть оправданны, как с нравственной, так и с политической точки зрения». Благородная английская толерантность позволяла свободно высказывать подобные мнения.

2. Подтолкнул колонии на переход Рубикона сам король Георг III. Он не был ни зол, ни глуп и имел довольно высокое представление о своем долге. Великий труженик, он мечтал быть добрым деспотом. Но добрых деспотов не бывает. Чтобы подчинить себе парламент и прессу, он подкупал их. Коррупция, как гангрена, разъедала министерства, армию, военно-морской флот. Так для усиления личной власти король ослабил королевство.

Американское дело было для него вопросом чести. Кроме того, он разыгрывал в Америке партию, ставка в которой была больше, чем сама Америка. Он попытался установить у себя в королевстве абсолютную монархию; если он потерпит поражение в колониях — в Англии восторжествуют виги и конституционная монархия. В своей тронной речи в октябре 1775 года он сказал, что Англия никогда не откажется от колоний, что она заставит уважать себя при помощи оружия, но проявит снисхождение к своим заблудшим детям, если те сами попросят короля о прощении. Несчастный монарх не мог понять, до какой степени Джордж Вашингтон, равно как и тысячи других американцев, был не расположен просить прощения, словно провинившийся ребенок. Первая оплошность.

3. Вторая заключалась в объявлении «политики силы» в то время, когда у британского парламента этой силы не было. В 1775 году английская армия насчитывала самое большее пятьдесят тысяч человек, из которых двенадцать тысяч находились в Ирландии и должны были там оставаться, другие — в Индии, на Антильских островах, в Канаде. Англия выступала против обязательной военной службы. Чтобы послать солдат в Америку, Георгу III пришлось купить их в Германии. Герцог Брауншвейгский и принц Гессен-Кассельский продали ему услуги тридцати тысяч солдат, по семь фунтов за каждого. Сами принц и герцог тоже должны были получить по семь тысяч фунтов в год каждый. Наемники не могли сражаться в полную силу; многие из них дезертировали, став родоначальниками династий американских фермеров. Можно представить себе ярость американцев, когда их государь бросил против них иностранных наемников. В самой Англии даже наиболее преданные подданные короля усматривали в этом покушении на американские свободы опасность для свобод британских. «Чтобы был свободным парламент, свободными должны быть и колонии», — говорил Бёрк, добавляя, что установление в Америке военного правления повлечет те же последствия и для Англии. «Военные, которые научатся презирать парламентские ассамблеи, которые будут требовать уплаты налогов, не согласуя их с налогоплательщиками, которые не будут подлежать обычным судам страны, где они служат, — вряд ли такие люди переменятся за время простого морского путешествия настолько, что станут уважать в Великобритании то, чем в Америке их научили пренебрегать». Бёрк был прав: свобода не делится на части.

4. Тронную речь короля американцы сочли оскорблением, отправку наемников — провокацией; взятие Бостона воодушевило их. После этого общественное мнение, до сих пор колебавшееся, склонилось в сторону разрыва. Сопротивление конкретизировалось после публикации одного памфлета. Этот памфлет — «Здравый смысл» («Common Sense») — принадлежал перу никому не известного англичанина Томаса Пейна. До тех пор жизнь этого чужестранца, которому было суждено всколыхнуть Америку, представляла собой череду сплошных неудач. Он занимал небольшую управленческую должность, и дважды его увольняли. Жена бросила его. В минуту полного отчаяния он познакомился с Франклином, который, пораженный «потрясающими глазами этого молодого человека», дал ему рекомендательное письмо. Пейн прибыл в Филадельфию в 1774 году с багажом старых обид и неплохим литературным стилем. Пока работал конгресс, он бродил по улицам города, собирал новости, изучал общественное мнение, которое счел слишком вялым и попытался оживить своим памфлетом. Прямота и простота памфлета обеспечили ему успех. Текст получился прямой и простой. Публике наскучили бесконечные обсуждения в рамках законности. Автора «Здравого смысла» законность не заботила вовсе. Нужно ли Америке — стране маленьких людей, трудившихся в своих лавках или на фермах, — сохранять эту связь с Англией? Это — вопрос здравого смысла, и здравый смысл, говорит Пейн, отвечает: «Нет».

Натаниэль Дэнс-Холланд. Портрет короля Георга III. 1773

5. «Правительство завидует нашему благополучию, — писал он, — разве такое правительство должно управлять нами? Тот, кто ответит на этот вопрос „Нет“, — сторонник независимости, ибо независимость означает просто-напросто: „Создадим ли мы себе законы сами или оставим это на попечение короля, главного врага этого континента?“» А если ему возражали, что колонии и до сих пор процветали при этом режиме, он отвечал: «Вы можете с таким же успехом сказать, что если ребенок прекрасно себя чувствует, питаясь одним молоком, то мяса ему можно вообще никогда не давать… Это очевидно, что решительно уйти наконец от европейских споров — в интересах Америки… Трудно представить себе нечто более нелепое, чем три миллиона человек, бегущих в порт всякий раз, когда туда прибывает корабль, чтобы узнать, какие свободы им оставлены… Свобода преследуется повсюду на земном шаре. О американцы! Примите у себя беглянку и готовьтесь дать приют всему человечеству!» Пейн пошел дальше самого Сэмюэла Адамса. Он осуждал любую форму правления: «Общество в любой его форме — благо, но правительство, даже в лучшем его виде, — зло… Один-единственный честный человек ценнее для общества, чем все коронованные негодяи мира… Расстояние, которым Всевышний отделил Англию от Америки, естественным образом доказывает, что в намерения Провидения не входило, чтобы одна подчинялась другой… Абсурдно предполагать, что континент будет вечно управляться островом… Пришло время сева: континентальный союз, вера, честь дали ростки… О вы, те, кто любит человечество! Вы, кто осмеливается противостоять не только тирании, но и самому тирану! Вперед!..» Книга произвела потрясающий эффект. В Лондоне Томаса Пейна возненавидели настолько, что среди английских джентльменов появилась мода подбивать подошвы гвоздями таким образом, чтобы их шляпки образовывали инициалы «ТР», — дабы попирать ногами ненавистное имя. В Америке «Здравый смысл» стал библией патриотов. Было продано сто тысяч экземпляров. Радикалы ликовали, закоренелые тори меняли свои убеждения, и сам Вашингтон сказал: «Прекрасная доктрина, неопровержимые доводы». Мнение Вашингтона о Томасе Пейне и Томаса Пейна о Вашингтоне не всегда будет столь же благоприятным.

6. Что должно лечь в основу Декларации независимости? Долгое время колонисты в своей пропаганде использовали легальные аргументы, заимствованные у английской традиции. «Никакого обложения налогами без представительства в парламенте… Никакого виртуального представительства… В соответствии с хартиями, мы зависим от короля и парламента». Эти средневековые тезисы выглядели не слишком основательно. Времена изменились, и интеллектуальная мода требовала более прочных основ, которые могли дать естественные законы. Когда в 1688 году английские виги пожелали заменить законного короля Якова II на Вильгельма III, им понадобилось разрушить доктрину божественного права королей. Этим занялся Локк. В своем «Трактате о правлении», отвечая на «Патриарха» сэра Роберта Филмера, он доказал, что любой субъект обладает некими естественными правами и что, если эти права нарушаются, общественный договор — «ковенант» между государем и его народом — разрывается. Эта идея должна была прийтись по душе американцам… Она имела отношение к их происхождению, к «ковенанту» первых переселенцев. Она позволяла им с честью разорвать договор, составить новый и доказать, что они не зависят от Георга III «в соответствии с законами природы и по воле Господа».

7. Вашингтон вполне определенно высказался в поддержку независимости, а своим входом в Бостон заслужил большой авторитет. Виргиния пошла за ним отчасти по политическим причинам, отчасти по экономическим. Новая Англия целиком была за него. «Разве Америка уже не независима? — спрашивал Сэмюэл Адамс. — Почему не сказать об этом?» Нью-Йорк, Пенсильвания, Мэриленд и Северная Каролина колебались. В конце концов 7 июня 1776 года Ричард Генри Ли из Виргинии предложил конгрессу следующую формулировку: «Эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми государствами». Было решено поручить подготовку Декларации независимости комитету, членами которого стали Джон Адамс, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин. Джефферсон, делегат от Виргинии, добился на конгрессе большого успеха. Успев в свои тридцать два года прославиться у себя в провинции, он опасался «нездоровой резкости дискуссий» и на заседаниях хранил молчание, однако в комитетах и в частных разговорах был «скор, откровенен, точен в суждениях и решителен». Кроме того, он ясно излагал свои мысли письменно и уже опубликовал небольшой трактат о правах в Америке, наделавший много шума. «Бог, подаривший нам жизнь, — говорил Джефферсон, — подарил нам вместе с ней и свободу». Страстно защищая свои принципы, он умел совладать со своей внутренней резкостью и вел дискуссии с самой утонченной учтивостью. Человек убежденный, но не фанатик, он обладал достаточной скромностью, чтобы пойти на компромисс. В разговорах ему случалось высказывать парадоксальные мысли, но в действиях своих он руководствовался здравым смыслом. Благодаря этим качествам он и был избран членом комитета, где ему поручили написать текст декларации. Адамс, который и сам мог бы выполнить эту работу, первым сказал: «Это сделаете вы. Во-первых, потому, что вы виргинец, во главе этого предприятия должен стоять именно виргинец. Во-вторых, я внушаю людям антипатию, подозрения и потому непопулярен, а у вас все наоборот. В-третьих, вы пишете в десять раз лучше меня». Что в устах Джона Адамса было величайшим признанием «мастерского пера» Джефферсона. Тот принялся за работу. Джон Адамс и Франклин внесли в его текст несколько исправлений. Второго июля все штаты, кроме Нью-Йорка, приняли решение порвать с Великобританией, а 4 июля Декларация была принята. Курьеры тотчас разнесли ее во все концы нового государства.

Чарльз Уилсон Пил. Портрет Томаса Пейна в молодые годы. 1783

8. Декларация независимости обращалась ко всему миру: «Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Творца, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших его к такому отделению». Дальше следовало изложение принципов, на которых строилась Декларация: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Эта часть Декларации, вдохновленная трудами Локка, а также Руссо, стала основанием всех демократических движений мира, начиная с Французской революции. В ней утверждается, что целью любого правления является обеспечение прав человека; что всякое правительство получает власть с согласия управляемых им людей; что, если какое-то правительство перестает гарантировать эти права, долг народа состоит в том, чтобы изменить его или упразднить. Остальная часть документа, менее важная по значению, представляет собой длинный список злоупотреблений со стороны королевской власти: отказ в праве представительства, деспотические законы, военные действия. Король Георг III подвергался ярым нападкам, даже излишним, по мнению Джона Адамса. «Я никогда не считал Георга тираном», — говорил он. Но Джефферсон любил длинные тирады и пламенные речи. В заключение в документе говорилось: «Мы воззвали к английскому правосудию, но не были услышаны. Поэтому нам остается заявить, что эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми государствами».

Жан Леон Жером Феррис. Джефферсон (справа), Франклин (слева) и Адамс (в центре) за созданием Декларации независимости. 1900

9. Английские историки считают, что Декларацию независимости нельзя считать оригинальным документом, что бо́льшая часть изложенных в ней мыслей взята у Локка и что Америка позаимствовала у Англии доктрину, освободившую ее от Англии. Это верно только отчасти. Джефферсон и сам всегда говорил: «Я ни в коей мере не считал своей миссией изобретение абсолютно новых идей или выражение не существовавших ранее чувств». Наоборот, от него требовалось изложить в простой и ясной форме мысли, присущие многим американцам. Ему это удалось. Оригинальность документа заключалась не в самих идеях, а в том, что идеи эти впервые стали государственным законом, перейдя из области теории в область практики. Кроме того, Декларация не просто перефразировала трактаты Локка, было в ней и нечто иное. Как и многие англичане, Джефферсон увлекался чтением французских авторов XVIII века и находился под влиянием их оптимистичной философии. Реалисты — участники конгресса удовольствовались классическим перечислением прав человека: право на жизнь, на свободу, на собственность. Джефферсон заменил собственность на стремление к счастью, и именно эта замена придает документу идеалистическую нотку, которая делает воззвание таким человечным. Эти слова внушили широким массам, еще лишенным политических прав, надежду на то, что революция свершилась не только ради среднего класса, но и ради них.

Второй Континентальный конгресс в Филадельфии. Комитет пяти подписывает Декларацию независимости в 1776 году. Гравюра XIX века по картине Джона Трамбулла (1819)

Рукописная копия финальной версии Декларации независимости 1776 года. 1823

1. Настало время говорить пушкам. На случай этой войны с Америкой у английского правительства имелся план, который нельзя было назвать неразумным. Англия, как владычица морей, должна была обеспечить себе доступ к портам и водным путям, одним из важнейших среди которых являлась долина реки Гудзон. Если бы англичанам удалось завладеть ею, они разрезали бы территорию колоний надвое, что затруднило бы управление новым государством и сделало бы сопротивление невозможным. Отсюда такой план: генерал Хау должен морем прибыть из Галифакса в Нью-Йорк, захватить порт и подняться вверх по Гудзону. Тем временем из Канады через озеро Шамплейн прибудет армия, которая выйдет к реке в Олбани. После соединения этих армий колонии окажутся разделены. В это же самое время третья армия под командованием лорда Корнуоллиса должна высадиться в Чарлстоне, воссоединиться с лоялистами Юга и занять Виргинию. Судьба армии Корнуоллиса решилась быстро: она даже не смогла высадиться в Чарлстоне, где была встречена пушечной пальбой. «Такой взбучки мы в жизни не получали», — рассказывали английские моряки. Получив серьезные повреждения, флот отступил и в Нью-Йорке соединился с вернувшимися из Галифакса частями Хау.

2. Вашингтон, не хуже англичан понимавший всю важность долины Гудзона, сухопутным путем привел свою армию из Бостона в Нью-Йорк и в апреле 1776 года разместил там свой главный штаб. Для защиты входа в долину были построены два форта — Вашингтон и Ли, расположенные на уровне современного моста Джорджа Вашингтона. Армия Вашингтона не насчитывала и двадцати тысяч человек, в то время как у сэра Уильяма Хау было тридцать тысяч, а флот давал ему преимущество в мобильности. Командовал этим флотом лорд Хау, суровый, неразговорчивый, стеснительный, но добрый человек, которого подчиненные прозвали Черным Диком. Оба брата Хау были вигами, они никогда не одобряли колониальную политику Георга III и надеялись, без всякого на то основания, что дело уладится малой кровью. Эти умонастроения с самого начала оказали влияние на их действия. По прибытии в Нью-Йорк они высадили свои войска на Статен-Айленде, большом острове, закрывавшем вход в Гудзон. Армия Вашингтона занимала южную оконечность Манхэттена. Лорд Хау привез с собой послание от Георга III, казавшееся самому королю примирительным, хотя американцы сочли его оскорбительным, поскольку оно предлагало Вашингтону и его друзьям амнистию, которая не коснулась Джона Адамса. Письмо было адресовано «Джорджу Вашингтону, эсквайру», так как его генеральского звания и должности главнокомандующего американскими войсками король не признавал. Лорд Хау, желавший мира, приписал: «Джорджу Вашингтону, эсквайру и проч.» — и велел офицеру, который должен был доставить письмо, сказать, что «и проч.» на самом деле может означать все что угодно, в том числе и «главнокомандующий». Вашингтон улыбнулся и ответил, что «и проч.» и в самом деле может означать все что угодно, в том числе и оскорбление. Он передал послание в конгресс, тот счел его неприемлемым, на этом примирение и закончилось.

3. Хау находился в выгодном положении, поскольку имел средства высадить свою армию у Вашингтона в тылах, там, где пожелает. А что мог сделать Вашингтон? Ничего. У него не было достаточно войск, чтобы удерживать побережье, да и войска эти не были достаточно мобильными, чтобы быстро перебрасывать их в опасные места. Намерение держать оборону Нью-Йорка выглядело чистым безумием, но таков был приказ конгресса. Потому что Бруклинские высоты возвышались над всем городом. Вашингтон отправил часть своих людей на Лонг-Айленд, что было опасно, поскольку связь у американцев зависела от водного транспорта, в то время как море было в распоряжении врага. Двадцать второго августа ночью Хау послал на Лонг-Айленд половину своей армии, чтобы взять Бруклин с тыла. Атака началась на рассвете, успех был полный, американцы потеряли две тысячи человек. Им удалось отступить, но положение Вашингтона на Манхэттене было немногим лучше. Как ему было помешать высадке англичан на севере острова? Тем временем жители Нью-Йорка умоляли его не бросать их. К счастью, братья Хау, все больше тяготевшие к миру, отправили в Филадельфию одного из пленных, генерала Салливана, чтобы тот прозондировал настроения в конгрессе, что дало нью-йоркской армии какое-то время на передышку.

4. Конгресс и сам желал мира, но не доверял англичанам и требовал, чтобы те сначала признали независимость Соединенных Штатов. Хау не был уполномочен решать этот вопрос, и переговоры на том и закончились. Ничего не оставалось, как воевать дальше. Английский флот высадил войска на восточном берегу Манхэттена, примерно там, где сейчас находится Тридцать четвертая улица. Хау мог бы в тот же день отрезать части американской армии путь к отступлению, но он остановился, чтобы отобедать у миссис Мюррей в Мюррей-Хилле. Тем временем четырем тысячам американцев под командованием Израэля Патнэма удалось ускользнуть. Тогда Вашингтон разместил бóльшую часть своей армии на правом берегу реки Гудзон и благодаря серии удачных маневров уклонился от атак Хау, который, пытаясь изменить положение американцев при помощи десанта, каждый раз обнаруживал, что те продвинулись еще севернее. В конце концов Хау отказался от своих намерений, вернулся на Манхэттен и пошел штурмом на форт Вашингтон, где захватил три тысячи человек пленными, пушки и боеприпасы. Форт Ли был эвакуирован вовремя, и остатки американской армии отступили через Нью-Джерси.

Адмирал Ричард Хау, командующий флотом его величества в Северной Америке. Гравюра. 1780

Томас Дэвис (участник событий). Нападение британских и гессенских частей на форт Вашингтон в ноябре 1776 года

5. Остатки американской армии… Они были невелики. Многие из тех, кто дошел до конца, поддались на пропаганду лоялистов из Нью-Джерси, уверявших, что война проиграна, и решили вернуться домой. Тогда-то Томас Пейн и написал прекрасные пылкие фразы, которым суждено было стать знаменитыми: «Настали времена испытаний для человеческой души. Солдаты летней поры и патриоты солнечных дней дезертируют в этот переломный момент, отказавшись от служения отчизне. Но тот, кто выстоит сегодня, заслужит всеобщую любовь». Ли, оставленный Вашингтоном с семью тысячами человек севернее, на Гудзоне, и теперь получивший приказ соединиться с главными частями, не спешил выступать и не без удовольствия смотрел, как Вашингтон, которого он считал слабым и неумелым военачальником, борется с трудностями. А у Вашингтона вскоре осталось каких-то четыре тысячи человек. Переправившись через реку Делавэр, он укрылся в Пенсильвании, преследуемый по пятам армией Хау. Если бы Вашингтон не отвел все корабли на западное побережье, Хау смог бы в несколько дней захватить Филадельфию. Конгресс уже покидал город, направляясь в Балтимор. Но то была лишь отложенная партия. Хау полагал, что завладеет столицей, когда захочет, после чего война сразу закончится. Торопиться было некуда, и, поскольку приближалось Рождество, он отправился в Нью-Йорк, где собирался провести праздники, оставив свой главный штаб в Трентоне под охраной немецких наемников. Вашингтон, получив от своих шпионов сведения о действиях Хау, задумал дерзкий план. Он знал, что Рождество для немцев — большой праздник и что в этот день и река, и город будут плохо охраняться. Кроме того, накануне выпал снег, по Делавэру шел лед. Никто ничего не заподозрил бы. В день Рождества Вашингтон переправился через Делавэр и захватил Трентон. Затем, когда лорда Корнуоллиса послали выгнать его оттуда, Вашингтон, вместо того чтобы бежать обратно за Делавэр, дал врагу подойти ближе и дерзко встал поперек подъездных путей англичан в Принстоне. Обескураженный Корнуоллис, опасаясь быть отрезанным от своих, поспешил отступить. Благодаря тактической ловкости Вашингтон одержал свою первую победу. Этот ополченский полковник оказался все же неплохим командующим.

Сентябрь 1776 года: британо-гессенские войска под командованием генерала Хау маршируют через Нью-Йорк. Гравюра Франца Ксавье Хабермана. 1776

Томас Гейнсборо. Портрет генерала Чарльза Корнуоллиса. 1783

6. Но все эти военные действия не были еще настоящей войной. Планы Лондона оставались неизменными. Сэр Джон Бергойн прибудет с армией из Канады; сэр Уильям Хау с другой армией поднимется вверх по Гудзону; они встретятся в Олбани, и война будет выиграна. Военный министр лорд Джордж Джермен в своем лондонском кабинете в Уайтхолле утвердил инструкции для канадской армии, а копию послал Хау. Он забыл только о двух вещах: во-первых, приказать Хау выступить навстречу Бергойну; во-вторых, что невозможно с расстояния в пять тысяч миль предусмотреть все трудности операции, связанной с тяжелым переходом по девственным лесам и непроходимой местности. Правда, о первой он с опозданием, но все же вспомнил и продиктовал письмо Хау. Но это было перед отъездом на уик-энд. Лорд Джордж Джермен отбыл на отдых, не подписав инструкций; его секретарь, человек крайне аккуратный, убрал их в ящик, где они и были найдены двадцать лет спустя. Таким образом, армия Бергойна вышла из Канады в Олбани навстречу другой армии, которая в Олбани и не собиралась.

7. Ибо Хау, так и не получивший указаний лорда Джорджа, решил брать Филадельфию. Что было стратегической ошибкой, естественной для европейца, для которого столица — это сердце государства. Но у Америки было тринадцать сердец. Всю весну 1777 года Хау колебался. Он плохо знал состояние сил Вашингтона. Отваживаясь на поход в Нью-Джерси, он рисковал оказаться в ситуации Корнуоллиса в Принстоне. Он тщетно пытался выманить Вашингтона на открытую местность, но только напрасно потерял бо́льшую часть 1777 года. Наконец в июле он тайно отплыл вместе со своей армией, оставив в Нью-Йорке Клинтона. Куда же он направлялся? Вашингтон опасался, как бы он не поплыл отвоевывать обратно Бостон, который был в ту пору очень плохо защищен. В конце концов, после пятинедельного ожидания, он узнал, что Хау высадился в Чесапикском заливе. Таким образом, английский генерал снова угрожал Филадельфии, только на этот раз он отправился туда морем. Вашингтона эти новости очень обрадовали. Он как раз послал против Бергойна генерала Гейтса с небольшой армией. Теперь, когда Хау был далеко, этот маневр не представлял сложности. «Пусть вся Новая Англия поднимется и раздавит Бергойна!» — писал Вашингтон. Пока идет эта операция, Хау возьмет Филадельфию, но войну проиграет.

8. Немного военный, немного политик, немного драматург, немного придворный, сэр Джон Бергойн был безукоризненным светским человеком. Ему пришлось немало поинтриговать, чтобы получить пост командующего вместо генерала Карлтона, но, поскольку он был зятем лорда Дерби и благосклонно принят при дворе, он его получил. В успехе своего похода он не сомневался. Разве могут гражданские победить кадрового военного? В сущности, маршрут был неопасен, а лесной переход — недолог. И людей вполне достаточно, семь тысяч плюс шесть-семь сотен индейцев. Как джентльмен, Бергойн не доверял этим союзникам-дикарям. Перед отправлением в поход он собрал их и три часа делал им внушение. Он сказал, что рассчитывает на их хорошее поведение. Никаких убийств, никаких скальпов, никаких грабежей. Позже Бёрк в палате общин вдоволь поиздевался над этой речью: «Вперед, славные мои львы, ласковые медведи, милые гиены! Но поскольку вы теперь христиане и цивилизованные люди, умоляю: будьте осторожны и не причините никому зла, ни мужчине, ни женщине, ни ребенку…» Индейцев все это удивило, раздосадовало, оскорбило, и, как только дела пошли плохо, они исчезли вместе с выданными им оружием, одеялами и съестными припасами. Англичане были настолько уверены, что их ждет обыкновенная прогулка, что некоторые офицеры взяли с собой жен, а Бергойн — любовницу, бывшую женой одного из офицеров.

Карикатура на адмирала Хау. «Как один великий адмирал с великим флотом проделал долгий путь, долго пропадал, много повидал, а потом вернулся домой…» Гравюра Исаака Крукшенка. 1793

9. Вначале все шло хорошо. Бергойн захватил форт Тикондерога, который контролировал дорогу к озеру Шамплейн. Там он взял пленных и сто восемьдесят пушек. Эта новость воодушевила короля. «Я разбил их! — воскликнул он. — Я разбил американцев!» Но английский генерал Сен-Леже, который должен был присоединиться к Бергойну, двигаясь также из Канады, был остановлен американцами, и ему пришлось повернуть назад. Как только англичане вошли в лес, им стало трудно защищать от грабителей-индейцев (союзников или врагов — не важно) огромные обозы, которые они везли с собой. В этом диком краю, где не было ни человеческого жилья, ни культурных посадок, невозможно было найти пропитание. Доставка продуктов занимала так много времени и была сопряжена с такими трудностями, что фунт солонины, доставленный в эти леса, обходился британскому правительству в тридцать фунтов стерлингов. Местное население, очень немногочисленное, было настроено враждебно. Через месяц войска Бергойна изголодались и отчаялись. Ему бы свернуть в сторону Новой Англии, где он нашел бы по крайней мере более обжитую местность, но приказ военного министерства был категоричен. Он должен идти в Олбани и встретиться там с Хау. В то время как несчастный дисциплинированный Бергойн неуклонно двигался навстречу погибели, Хау со своей армией морем направлялся к Чесапикскому заливу.

Джон Трамбулл. Капитуляция генерала Бергойна в Саратоге 17 октября 1777 года. 1821

10. Вскоре положение Бергойна стало безнадежным. Одна американская армия под командованием генерала Линкольна отрезала ему путь к отступлению в Канаду; другая американская армия во главе с генералом Гейтсом преградила дорогу на Нью-Йорк. Он попытался перейти в наступление, но Гейтс и, главным образом, Бенедикт Арнольд остановили его. Тогда он засел в Саратоге и положился на судьбу. А что еще он мог сделать? Провизии у него не было — ему ее больше не присылали. Союзники-индейцы давно его бросили; немецкие наемники без сожалений принимали поражение. Семнадцатого октября Бергойн капитулировал. Пятитысячная армия сложила оружие. Гейтс пообещал людям Бергойна капитуляцию на почетных условиях и позволил отплыть из Бостона в Англию. Но конгресс не признал этого решения. Еще долго армия Бергойна бродила по дорогам и деревням Массачусетса. Когда, много позже, был подписан мир и принято решение отправить ее на родину, оказалось, что армии больше не существует. Солдаты стали колонистами. Такова была сила ассимиляции этого девственного континента, что он даже врагов превращал в своих граждан.

Джошуа Рейнолдс. Генерал Джон Бергойн. 1766

1. Была в Европе держава, внимательно наблюдавшая за восстанием английских колоний, держава, на которую капитуляция Бергойна произвела сильнейшее впечатление. Это была Франция, жестоко униженная Парижским мирным договором. Великобритания совершила ошибку, включив в него статью, которую гордый народ не мог простить и согласно которой Франции вменялось в обязанность разрушить портовые укрепления в Дюнкерке, а Англия получала право разместить в этом городе своего уполномоченного. Французские государственные деятели желали… нет, не военного реванша, но ослабления Англии. Это желание ощущалось, впрочем, острее среди министров и военных, чем при дворе и в народе. Все образованные французы были в ту пору англоманами. Английские идеи вошли в моду благодаря Вольтеру и Монтескьё. Умные люди, чтобы заручиться репутацией мыслителя, ездили в Лондон, а Шекспир в переводе Летурнера производил настоящий фурор. Внешне обе страны пребывали в мире и согласии, на самом же деле их правительства питали друг к другу коварную, мелочную злобу. Англия исподтишка подстрекала к восстанию корсиканцев; Шуазёль, французский министр иностранных дел, радовался, получив известие о каких бы то ни было волнениях в Лондоне. «Даже если все англичане, — говорил он, — перерезали бы друг другу глотки, мне было бы этого мало». С 1768 года он, потирая руки, наблюдал за началом Американской революции. В Америке у него были свои агенты, сообщавшие ему о ходе дел. Тем временем он потихоньку восстанавливал французский флот. К концу Семилетней войны тот насчитывал не более сорока семи линейных кораблей и десятка фрегатов, все в плачевном состоянии; в 1771 году Франция имела уже шестьдесят четыре линейных корабля и сорок пять фрегатов в хорошем состоянии. Дело понемногу двигалось к господству на море.

Луи Мишель ван Лоо. Портрет Этьена Франсуа де Шаузёля, министра иностранных дел Франции. 1783

2. Людовика XV сменил на троне Людовик XVI, а Шуазёля — Верженн. Верженн не был гениальным политиком, но у него были опыт, здравый смысл, осторожность и патриотизм. Вполне достаточно для государственного деятеля. Войны он не хотел, но считал, что все, что ослабляет Англию, укрепляет Францию и что мятежных колонистов надо незаметно поощрить. Такая политика пугала его коллегу, министра финансов Тюрго, считавшего, что война вконец разорит страну. Молодой король не поддерживал Верженна. Людовик XVI был тем, кем хотел быть Георг III: абсолютным монархом. С какой стати ему поддерживать мятежников? Кроме того, в соответствии с Фамильным договором внешняя политика Франции была связана с политикой Испании, которая жила за счет своих американских колоний и не могла поэтому одобрять восстание колонистов. «Если вам хочется во что бы то ни стало освободить какую-то страну от английского ига, — говорили испанцы, — освобождайте тогда католиков-ирландцев». Испанский король Карл III считал, что не подобает двум монархиям открыто поддерживать народ, восставший против своего государя. Однако определенная выгода в поддержке повстанцев и снабжении их оружием для испанцев была, только делать это следовало втайне. «Нам надо пожелать, — писал один испанский министр, — чтобы американцы и англичане измотали друг друга в этой войне». Многие нации в разные периоды истории высказывали такое же желание, когда две другие страны воевали друг с другом.

3. Помочь колониям, но до войны дело не доводить — такова была программа Верженна. Но как этого добиться? Лорд Стормонт, английский посол, внимательно следил за всеми действиями французского правительства. Тайное снабжение повстанцев следовало поручить частному лицу, от которого при необходимости можно было бы и откреститься. Нашелся человек, который, казалось, был создан для этой роли, мастер на всякие хитрости, без средств, но отважный в делах, к тому же друг свободы. Это был Пьер Карон де Бомарше, гениальный писатель и завзятый авантюрист.

В Лондоне Бомарше познакомился с одним американцем, Артуром Ли, который поведал ему о нуждах своих соотечественников, о том, как легко его богатая страна может расплатиться за купленные товары — табаком или другими продуктами. Артур Ли был опасный фантазер, но не знавшему этого Бомарше в его рассказах сразу привиделись блестящие и выгодные комбинации. По возвращении он отчитался перед Верженном. Было решено, что Бомарше создаст фиктивный торговый дом «Родриго Орталес и К^о», что французское и испанское правительства перечислят воображаемому Орталесу по одному миллиону ливров, а тот накупит на эти деньги обмундирования, пушек и пороха для американцев. Можно себе представить, как интересно было автору «Севильского цирюльника» придумывать от начала до конца этого испанского коммерсанта, столь же богатого, сколь ненастоящего, и размещать его в прекрасном особняке в предместье Тампль. Жизнь становилась комедией, она была даже безумнее, чем просто комедия. На самом деле тайный агент Бомарше оказался не таким уж тайным. Лорд Стормонт, прослышавший об этом деле, отправился к Верженну с вопросом, правда ли, что Франция поддерживает врагов Англии. Верженн с невозмутимой серьезностью ответил, что ничего об этом не слышал.

Густаф Лундберг (приписывается). Портрет Шарля Гравье де Верженна, министра иностранных дел Франции. До 1787

Жан-Марк Натье. Портрет Пьера Огюстена Карона де Бомарше. 1755

Титульный лист прижизненного издания «Женитьбы Фигаро» Бомарше. Париж, 1785

4. Тем временем конгресс Соединенных Штатов и его Комитет по внешним сношениям (исполнявший функции Госдепартамента), узнав о благоприятном настрое Франции, решили извлечь из этого выгоду. Но некоторые делегаты колебались. По привычке они чувствовали себя еще англичанами. Искать союза с врагами Англии — для них это было предательством. И потом, французы… паписты, друзья индейцев! Но чего не сделаешь при крайней нужде. Одежды, оружия, денег не хватало. Было решено отправить в Париж Сайласа Дина. Почему именно Сайласа Дина, который не был дипломатом и ни слова не знал по-французски? Потому что он был богат, жил в удивлявшей колонистов роскоши, вот они и решили, что королевский двор не произведет на Сайласа Дина особого впечатления. Верженн принял американского посланца, сказал ему, что, поскольку у Франции мир с Англией, открыто он действовать не сможет, но закроет глаза на все, что будет делаться неофициально. Он предложил Сайласу Дину вступить в отношения с Родриго Орталесом, то есть с Бомарше, которому французские арсеналы поставят отличные пушки со сбитыми королевскими гербами — из деликатности и осторожности. Мифический Орталес проявил ни с чем не сравнимую активность, отправил в Америку боеприпасов и амуниции на двадцать пять тысяч человек, но платы за это так и не получил. Напрасно несчастный Бомарше, рисковавший в этом предприятии не только двумя миллионами двух правительств, но и своим небольшим состоянием и даже состоянием своих друзей, требовал отпустить ему обещанный табак. Он не получил ничего или почти ничего. Артур Ли, ставший личным врагом Бомарше, сказал в конгрессе, что Америке не придется ничего платить, что полученные товары — это безвозмездный дар французского правительства и что мнимые требования Бомарше — всего лишь комедия, разыгранная для того, чтобы ввести Англию в заблуждение. Конгресс поверил Артуру Ли. Бомарше кричал и жаловался, а Америка отвечала ему с заговорщицкой улыбкой: «Да-да, мы знаем, что вы должны все это говорить, а мы не должны обращать на это никакого внимания!..» Сцена достойная «Женитьбы Фигаро». Это недоразумение при жизни Бомарше так и не разрешилось, и он умер в нищете в 1799 году. Тридцатью шестью годами позже его наследникам не без труда удалось получить малую часть того, что, по мнению всех юристов, ему полагалось по праву.

5. После Декларации независимости конгресс назначил своими официальными представителями во Франции Франклина, Джефферсона и Дина. Джефферсон отказался, и его заменили на коварного Артура Ли. Франклина во Франции хорошо знали, поэтому он был прекрасной кандидатурой и принял назначение. «Я стар, — сказал он, — и ни на что не гожусь. Но, как говорят торговцы мануфактурой, распродавая остатки рулонов, я неплохой отрез, из меня получится все, что только захотите». Ему поручили добиться торгового соглашения, займа и альянса. Нелегкое дело. «В сущности, — говорил Франклин, — от меня требуется одно — сказать Франции: „Помогите нам, только нас это ни к чему не обяжет“». В этой миссии ему помог его престиж. Все играло ему на пользу: его слава ученого, репутация мудрого человека, простота в одежде, остроумная речь. Воззрения «бедного Ричарда»[2] ничем не отличались от взглядов французского буржуа. Многим были известны его опыты с электричеством. Под его портретом работы Кармонтеля фигурировала надпись: «Он обезоруживал тиранов и богов», а Тюрго выразился о нем даже по-латыни: «Eripuit coelo fulmen sceptrumque tyrannis»[3]. Академия наук избрала его своим членом, он регулярно присутствовал на ее заседаниях. Он познакомился с Вольтером, и прославленные старцы обнялись на глазах у восторженной публики. Напрасно посольство Англии пыталось создать впечатление, будто Франклин непопулярен у себя на родине и находится во Франции не как посол, а скорее как изгнанник, — при дворе и в Париже только и разговоров было что о «великом Франклине».

Антон Хоэнштайн. Торжественный прием Бенджамина Франклина при дворе Людовика XVI. 1860-е

6. Миф о Франклине отвечал чувственным и интеллектуальным потребностям французской публики. Это были времена «Новой Элоизы» и молочной фермы в Трианоне, времена, когда в моду вошла простая сельская жизнь. Правда, во Франклине не было ничего сельского, да и сам он был не столько прост, сколько умен и тонок. Но он прекрасно справлялся с отведенной ему ролью. Как только он понял, каким успехом пользуются его меховая шапка и очки, он их больше не снимал. Как-то, забыв надеть парик перед приемом одной делегации, он оценил колоссальный эффект, произведенный этой небрежностью, и тут же возвел случайность в ранг закона, вовсе отказавшись от парика. Парижане считали его квакером; он не стал их разубеждать. В моде тогда были античные республики, и американцы казались современниками Катона и Фабия. Теоретически французский король был абсолютным монархом, в действительности же он зависел от общественного мнения — мнения небольших групп, которые в Париже и Версале внушали министрам свои идеи, обходясь без законных оснований, без голосования и без оружия. Впрочем, это были те самые группы, для которых Франклин стал идолом. Знатная молодежь восхищалась им точно так же, как она прославляла Вольтера и Руссо. В бурлящей идеями Франции шли разговоры «в военных лагерях — о независимости, в замках — о демократии, на балах — о философии, а в будуарах — о целомудрии». Америка стала обещанием долгожданной, желанной свободы. «В Новой Англии мудрецов больше, чем в Греции». Конгресс воспринимался как римский сенат. Каждый молодой человек жаждал сражаться на стороне повстанцев. Гримм пишет об энтузиазме, побуждавшем молодых людей оставлять отцов, матерей, братьев, чтобы прийти на помощь эскимосу или готтентоту — во имя Свободы. Это состояние умов во Франции и определило, в не меньшей степени, чем государственные интересы, действия Верженна.

7. Добровольцев становилось все больше. В Америку их влекло все: благородство цели, неприязнь к Англии, жажда приключений, девственные леса, прекрасные индианки, надежда на скорую карьеру. Сайлас Дин, человек пустой и легкомысленный, начал записывать в добровольцы всех желающих. Уже в 1776 году он чуть не потонул в этом потоке. «Желание служить в Америке только растет, в результате я просто завален заявлениями, многие из которых поступают от лиц высокого звания». Уполномоченные не имели возможности отвечать на все письма. Когда приехал Франклин, ему пришлось приложить немало сил, чтобы отговорить такое количество ревностных друзей свободы, каждый из которых мнил себя Цезарем: «Вы представить себе не можете, как некоторые лезут из кожи вон, рекомендуя совершенно неинтересных мне людей». Многие из принятых Сайласом Дином, кому он, без всякого на то права, пообещал выдать офицерскую книжку, прибыв в Америку, были приняты конгрессом в штыки. Они не оправдали чужих ожиданий и обманулись в своих. Американцы были возмущены тем, что ими собираются командовать европейцы, даже не говорившие на их языке. Добровольцы, ожидавшие восторженных слов благодарности, были шокированы оказанным им холодным приемом. Но лучшие, как это всегда бывает, преодолели досадные предрассудки.

8. Так было с юным маркизом Лафайетом. Этот девятнадцатилетний офицер принадлежал сразу к двум славным французским фамилиям — к одной по рождению, к другой — через супругу Мари-Франсуазу де Ноай, дочь герцога Айенского, внучку герцога Ноайского, на которой женился в шестнадцать лет. Довольно скоро он почувствовал притеснение со стороны семьи жены, пользовавшейся огромным влиянием при дворе. Тесть способствовал его зачислению офицером в Ноайский полк. При дворе он не блистал, будучи скорее умен, чем остроумен. На охоте королева не могла без смеха наблюдать его неловкость. Ему хотелось убежать от этого мира, казавшегося ему чужим. Позже Джефферсон скажет про него, что у него была «неутолимая жажда популярности»; а все из-за того, что в самом начале он был обделен успехом. Но его вели вперед иные, более благородные чувства. Впервые об Американской революции он услышал в Меце от герцога Глостерского, брата и соперника короля Англии. Герцог признавал правоту колоний; там, в Меце, он убедил двоих — графа де Брольи и молодого Лафайета. Де Брольи задумал тогда подготовить в Америке реванш Франции против Англии, но он был слишком видной фигурой, чтобы ехать туда в иной должности, нежели главнокомандующим. Лафайет же и два его друга, виконт де Ноай и граф де Сегюр, обратились к Сайласу Дину с просьбой найти им место.

Жан-Батист Вейлер. Портрет маркиза Лафайета. До 1791

9. У Сайласа Дина не было еще новобранцев такого ранга, и он так обрадовался, что пообещал юноше звание генерал-майора. Герцог Айенский, прослышав о намерениях зятя, страшно рассердился. С другой стороны, французское правительство, желая сохранить видимость нейтралитета, не могло допустить, чтобы на службу к повстанцам отправились сразу три представителя столь высокородных семейств. Ноай и Сегюр подчинились. Лафайет тайно купил корабль «Виктуар», бежал в Бордо, оттуда в Испанию с другими офицерами и велел капитану держать курс на Северную Америку. Своей жене, ожидавшей ребенка, он оставил письмо: «Я надеюсь, что из любви ко мне Вы станете доброй американкой». Через пятьдесят четыре дня морского путешествия, в июне 1777 года, он ступил на берег в Джорджтауне, Северная Каролина. Оттуда он направился в Филадельфию, где после долгого ожидания на улице вместе с товарищами перед Индепенденс-холлом он был холодно принят членом конгресса, который назвал их всех авантюристами. «Мы ни о чем вас не просили». Слышать это было так обидно, что несколько французских офицеров решили вернуться во Францию. Лафайет тем временем пишет в конгресс: «После всех жертв, принесенных мною, я считаю себя вправе просить о следующем: разрешить мне служить в Вашей армии, во-первых, на мой собственный счет и, во-вторых, в качестве простого волонтера». Письмо было написано гордым тоном; кроме того, конгресс только что получил письмо Франклина, где тот рекомендовал хорошо обращаться с этими молодыми людьми, чье влияние могло оказаться полезным. Вскоре маркиз де Лафайет был назначен начальником штаба армии Соединенных Штатов. Ему не было и двадцати лет.

Встреча Вашингтона с Лафайетом 3 августа 1777 года. Литография. 1876

10. Он присоединился к Вашингтону в тот самый момент, когда Хау шел маршем на Филадельфию, принял участие в сомнительной и сумбурной битве у реки Брендивайн, где прекрасно проявил себя и был ранен. Когда, потеряв Филадельфию, Вашингтон стал на зимние квартиры в местечке Вэлли-Фордж, неподалеку от Филадельфии, Лафайет последовал за ним. Вашингтон сразу привязался к молодому французу и принял его как родного. Они прекрасно понимали друг друга. Оба не блистали остроумием, и эта робость стала еще одним связующим звеном между ними. Оба отличались прекрасными манерами, оба знали, что такое честь. Иностранцы, которые до Лафайета поступали в американскую армию, все в ней критиковали, чем раздражали офицеров. Лафайет же, когда ему показали солдат в лохмотьях и спросили, что он об этом думает, ответил: «Я здесь для того, чтобы учиться, а не учить». Его позиция получила всеобщее одобрение, тем более что армия находилась тогда в самом жалком состоянии. Та зима в Вэлли-Фордж была ужасной. У многих солдат не было обуви, и они оставляли на дорогах кровавые следы. Часто не хватало хлеба. Курс континентального доллара был так низок, что для оплаты вагона провизии требовался вагон банкнот. Многие солдаты дезертировали, из тех, кто оставался, многие были раздеты. В некоторых полках не насчитывалось и трех десятков человек, бывали роты, состоявшие из одного капрала. Добавьте сюда политические распри, интриги генералов, мошенничество интендантов. Бывало, что даже терпеливый Вашингтон приходил в отчаяние от указаний кабинетных стратегов, упрекавших его в бездействии и требовавших немедленного начала боевых действий. Сам Адамс, сделавший его главнокомандующим, теперь критиковал его и как-то после ужина воскликнул: «Вот мой тост: за короткую и беспощадную войну!» Вашингтон защищался с большим достоинством: «Этим джентльменам я могу ответить, что гораздо проще, сидя у камелька в уютной комнате, давать указания сражающимся, чем в холод удерживать высоту и спать на снегу…» Случалось, что он начинал сомневаться в победе, больше по моральным причинам, чем по военным: «В то время, когда так нужно было бы единение, умами правят недоверие и зависть, а политические страсти одерживают верх. Это наводит на грустные мысли и не предвещает ничего хорошего…» Но он тут же снова брал себя в руки. «Мы не должны отчаиваться, — говорил он, — мы уже оказывались в трудном положении, но оно потом улучшилось. Это может повториться снова. Если на нашем пути встретятся новые трудности, сделаем усилие и будем трудиться соразмерно требованиям времени».

Джуниус Брутус Стирнс. Вашингтон и Лафайет в битве при Брендивайне. XIX век

11. Конгресс, естественно, страстно желал получить от Франции союзный договор. Того же требовало и французское общественное мнение, обвинявшее Верженна в медлительности. Но тот пребывал в нерешительности. Дела у колонистов шли плохо. Напрасно Франклин утверждал обратное и, когда ему говорили, что Хау овладел Филадельфией, отвечал: «Нет, сударь, это Филадельфия овладела Хау», — ему трудно было поверить. «Я слушаю их бахвальство, — шутил лорд Стормонт, — и не говорю ни слова. За меня все скажет генерал Хау, и я убежден, что рано или поздно он даст ответ, лучше которого никто никогда не давал». Так же вела себя и Испания, желавшая «поддержать американцев ровно настолько, насколько нужно, чтобы они не потеряли надежды», но не больше. Приходившие из Америки новости отрезвляли Верженна. Стоит ли ради помощи побежденным подвергать себя опасности войны с Англией? Кто такой этот Бенджамин Франклин? Если американцы победят — посол, если потерпят поражение — изменник. Но тут неожиданно капитулировал Бергойн, и надежда переметнулась в противоположный лагерь. Новость уже в ноябре 1777 года доставила во Францию одна бригантина из Бостона, прошедшая этот путь за тридцать дней. Франклин поделился ею со своим другом и поставщиком Бомарше, который бросился распространять ее с такой быстротой, что карета его опрокинулась, а он сломал себе шею. Сама лондонская «Таймс» вынуждена была признать подлинность этого поражения. «Генерал Бергойн сдался мистеру Гейтсу», — писала газета. Ибо мятежник, пусть даже победитель, не мог называться генералом. Успех повстанцев заставил Верженна принять наконец решение. Нельзя было позволить англичанам заключить с американцами мирный договор примирительного характера. Семнадцатого декабря 1777 года Франклину сообщили, что Людовик XVI намерен признать независимость Соединенных Штатов и подписать с ними договор о дружбе и торговле. В ответ на союзничество Франция не требовала для себя никаких особых преимуществ. Она не желала ничего, о чем американцы могли бы впоследствии пожалеть, не хотела никаких территорий. Единственное условие состояло в том, что союзники отныне могли заключать мир только совместно. «Вот поистине королевская доброта», — признали американские уполномоченные: все предложения были сделаны в духе полного равенства.

1. Кратковременная энергичная военная кампания была в интересах Англии. Но Англия Георга III — это не Англия Питта. Сэру Уильяму Хау не составило бы труда разбить в местечке Вэлли-Фордж Вашингтона с его двумя тысячами голодных, полуголых солдат, но он не сделал этого. Почему? Может быть, ему помешала щепетильность вига-либерала, а может, мучительные воспоминания о Банкер-Хилле; может быть, он надеялся, что революционное движение рассосется само, изнутри, а может, Филадельфия, где у него была очаровательная любовница, стала Капуей для этого новоявленного Ганнибала. А ведь противник мог оказаться такой легкой добычей! Авторитет у конгресса был невелик, руководство оставляло желать лучшего. Из красноречия шубу не сошьешь. Выступать на городском собрании — это не деньги делать. Континентальный доллар так обесценился, что некоторые американцы — тори из соображений личной выгоды, а может, и от души — предпочитали продавать порох, кожу и мясо англичанам. Внутренние интриги вконец ослабляли останки армий. Генерал Гейтс, опьяненный своей победой над Бергойном, плел против Вашингтона заговор вместе с ирландцем Конвеем, которого конгресс произвел в бригадные генералы и который, как все бригадные генералы, считал, что ему лучше быть генерал-майором. В кулуарах конгресса Конвей вел кампанию за Гейтса. Он говорил, что Вашингтон за все время выиграл только одну битву — сразившись с кучкой пьяных немцев, как-то вечером, во время снегопада. Желающим сместить его Вашингтон ответил невозмутимостью и достоинством, и Гейтс выбыл из борьбы. Лафайет, поначалу введенный Конвеем в заблуждение, писал Вашингтону: «Я понял, что он опасен в своем тщеславии. Он сделал все, чтобы погубить мою веру в Вас и мою привязанность… Если бы Америка Вас потеряла, никто не смог бы удерживать армию и шести месяцев…» Он был прав. В этот период невзгод и сомнений Вашингтон стал воплощением сопротивления. Не будь его, оно не устояло бы.

2. В Англии все осуждали Хау за бездействие. «Любой другой побил бы генерала Вашингтона, только не генерал Хау, — говорили люди. — Любой другой побил бы генерала Хау, только не генерал Вашингтон». Наконец Лондон отозвал Хау, и его сменил сэр Генри Клинтон. Филадельфийские тори устроили Хау на прощание трогательный праздник. Там был турнир с участием офицеров, переодетых турками, триумфальная арка с венчающей ее статуей Славы, старинные и народные танцы. «Война в кружевах». Сэр Генри Клинтон был не так падок на прелести филадельфийской жизни, как сэр Уильям Хау. Он решил вернуть армию и флот обратно в Нью-Йорк. На этот раз армия двигалась по суше, через Нью-Джерси. Вашингтон, который, казалось, не придерживался никакой стратегии, стал преследовать англичан и атаковал армию Клинтона в Монмуте, но безрезультатно. Клинтону удалось вернуться в Нью-Йорк с одиннадцатью тысячами человек, а Вашингтон разместил свой главный штаб в Уэст-Пойнте, в долине реки Гудзон. Оттуда в ожидании прибытия новых союзников он мог наблюдать за Клинтоном.

3. Командующий первым французским флотом граф д’Эстен сделал карьеру в армии, а адмиралом стал совсем недавно. Это был человек «прекрасный по замыслу, но неважный по исполнению. Метил высоко, да летал низко». Данные ему инструкции были туманны: ему следовало «совершить нечто на благо американцев, что прославило бы армию его величества», и отправиться на зимовку на Антильские острова. Но что именно совершить? Совместными усилиями с американским генералом Салливаном он попытался взять Ньюпорт. Дело закончилось полным провалом, и, как это часто бывает у незадачливых союзников, французы обвиняли в неудаче американцев, а американцы — французов. Лоялистская «пятая колонна» поговаривала, что французы явились в Америку, чтобы построить там новую Бастилию, что они запретят преподавание английского языка, что Сэмюэла Адамса вынудили отречься от протестантской веры, что в Бостон прибыл корабль, доверху нагруженный облатками для католического причастия и облачением для священников, и другие глупости, которыми, как водится, с наслаждением делились между собой разные дураки. Лафайет, радуясь прибытию соотечественников, пытался сгладить конфликты, но у него было очень непростое положение. Для французских военных он был младшим чином и дезертиром, для американцев — генералом и героем. «Вам должно быть забавно, — робко делился он с д’Эстеном, — что я тут стал этаким генералом. Признаюсь, мне и самому смешно». Клинтон после долгих колебаний решил отправиться воевать на Юг. После истории с Бергойном Север наводил на него страх; он знал, что Новая Англия настроена враждебно. Напротив, беженцы-тори, прибывшие в Нью-Йорк с Юга, утверждали, что обе Каролины и Джорджия только и ждут прихода англичан, чтобы восстать против конгресса. Но беженцы путали собственные обиды с чувствами, царившими в их родных провинциях. На деле же англичане, несмотря на блестящую победу Корнуоллиса над Гейтсом при Кэмдене, так и не смогли усмирить Юг, где патриоты вели против них настоящую партизанскую войну. Д’Эстен уже давно ушел на Антильские острова. Победа и мир казались дальше, чем когда-либо прежде.

4. В конце 1778 года Лафайет испросил и получил отпуск. Он собирался поехать во Францию, чтобы возродить среди французов прежний энтузиазм в отношении Американской революции, заметно поубавившийся после неудач графа д’Эстена и недоброжелательных комментариев по этому поводу. Вашингтон охотно отпустил его, считая, что он будет полезнее в роли пропагандиста, чем в роли военного. В Версале его приняли благосклонно. Сама королева захотела встретиться с ним и послушать его рассказы «о наших славных американцах». Его присутствие и вызываемые им эмоции были лучшей пропагандой. Он рассказал о ситуации в Америке Морепа и Верженну и сумел их убедить. Французские министры подумывали тогда о вторжении в Англию, и в течение всего лета 1779 года в Гавре и Сен-Мало стоял военный флот. Этот план не осуществился, но французские эскадры продолжали повсеместно контролировать море, и то, чего Лафайет просил от имени американцев, было не только возможно, но и легкоосуществимо. Он просил, чтобы на помощь Соединенным Штатам был отправлен корпус в четыре-пять тысяч человек. У Версаля было два возражения: среди американцев, похоже, не было согласия, да и французские части они приняли неважно. Кроме того, Испания, с которой Франция была связана Фамильным договором и которая вела войну против Англии, будучи сама колониальной державой, не слишком симпатизировала борьбе колоний за независимость. Лафайет ответил, что одного Вашингтона достаточно, чтобы внушить доверие, и что, если бы французами командовал он, Лафайет, их бы приняли прекрасно. В конце концов ему удалось убедить министров, и те решили отправить шесть тысяч человек в личное распоряжение генерала Вашингтона, чтобы тот делал с ними что пожелает. Однако, поскольку Лафайет был еще слишком молод и неопытен, командовать этим походом назначили графа де Рошамбо. Лафайет же должен был поехать вперед и сообщить Вашингтону об успехе своей посольской миссии. Это было в феврале 1780 года.

5. Министром военно-морского флота был г-н де Сартин, у которого «часы вечно отставали», поэтому Рошамбо со своей армией прибыл в Брест задолго до транспортных судов. Дело так затянулось, что Рошамбо решил больше не ждать и отправился в путь с пятью с половиной тысячами человек, без лошадей. В подчинении у него были славные полки, а офицеры носили самые громкие имена Франции: Монморанси, Кюстин, Шартр, Ноай, Лозен. В июле 1780 года караван судов без потерь подошел к Род-Айленду. В Ньюпорте войска были прекрасно приняты. «Благодаря учтивости, отличающей французскую нацию, французские офицеры всех чинов и званий оказались очень обходительными и приятными в общении». По правде говоря, жители Ньюпорта опасались, как бы французы не оказались слишком обходительными. Про герцога де Лозена говаривали, что он не пропускает ни одной женщины. В Ньюпорте его разместили в доме одной прекрасной пуританки. Но у него хватило тонкости ума, чтобы понять разницу между такой хозяйкой и мадам Дюбарри. Красавцы-военные, прекрасно одетые, прекрасно вооруженные, платили золотом и производили впечатление такой силы и довольства, что с ними связывали самые большие надежды. Однако Рошамбо не затем прибыл из Франции, чтобы его офицеры отплясывали в Ньюпорте. Как и д’Эстен когда-то, он задавался вопросом: «Что полезного могу я сделать?» Лафайет, служивший офицером связи, посоветовал взять Нью-Йорк. Рошамбо совсем не нравилось слушать советы какого-то мальчишки. Лафайет был ему по душе, но он обращался с ним скорее как отец с сыном, чем как генерал с другим генералом. «Ваша душевная горячность, — говорил он ему, — несколько вредит основательности ваших суждений». Точно сказано, но едва ли вежливо. Наконец Рошамбо удалось лично встретиться с Вашингтоном в Хартфорде. Американский главнокомандующий понравился французскому главному штабу. Он показался французам человеком прямым, достойным, немного печальным, с благородными манерами. «Настоящий герой». Лафайет выступил в роли переводчика. Оба военачальника, Рошамбо и Вашингтон, сошлись во мнении, что следует попросить у короля Франции подкрепления. Чтобы покончить со всем этим, необходимо было тридцать тысяч человек и господство на море.

Джеймс Пил. Портрет генерала Горацио Гейтса. Ок. 1782

Граф де Рошамбо. Гравюра XIX века

Встреча Лафайета с Марией-Антуанеттой и Людовиком XVI в 1780 году. Гравюра из серии «Жизнь Лафайета». 1859

6. По возвращении из Хартфорда Вашингтона ждал неприятный сюрприз. Самым важным стратегическим пунктом для американской армии был Уэст-Пойнт. Там узкий проход между высокими берегами позволял контролировать навигацию на реке Гудзон. Вашингтон поручил командование этой позицией Бенедикту Арнольду, человеку гражданскому, который с начала войны проявил способности к военной службе и принял активное участие в разгроме Бергойна. Вашингтон не знал, что хороший солдат Арнольд стал плохим гражданином. Попав под трибунал по довольно ничтожному мотиву, он был оправдан, но затаил обиду. Ему казалось, что конгресс отнесся к нему несправедливо. Кроме того, он женился на лоялистке из Филадельфии и теперь втайне симпатизировал англичанам. Через офицера британской разведки, молодого майора Андре, он вступил в переговоры с Клинтоном, намереваясь сдать англичанам Уэст-Пойнт. Реку перегораживала тяжелая железная цепь. Было условлено, что в заранее выбранный день Арнольд под предлогом ремонта заменит одно звено на веревку, что позволит английскому флоту пройти по реке. Однако, возвращаясь после встречи с Бенедиктом Арнольдом, майор Андре был схвачен американцами. При себе он имел бумаги, доказывающие предательство Арнольда. Андре повесили как шпиона, Арнольду, которого вовремя предупредили, удалось бежать и стать советником Клинтона. «Вы можете победить очень скоро», — говорил он английскому генералу, и действительно, в январе 1781 года казалось, что американцы войну проиграли. С моря их блокировал английский флот адмирала Родни. Американским солдатам не платили довольствия, они были раздеты, голодны и пали духом. «Эти люди дошли до предела», — писал Рошамбо, требуя срочного подкрепления и денег.

7. Ответ Франции был щедр. Его доставило 16 мая 1781 года судно «Конкорд». Вашингтон получил шесть миллионов ливров золотом, что позволило ему расплатиться наконец со своей армией. Кроме того, на все лето в распоряжение Вашингтона поступал большой флот, вышедший на Антильские острова под командованием адмирала графа де Грасса. Требовалось срочно подготовить план этой кампании. Вашингтон предлагал наступление на Нью-Йорк, считая его стратегическим центром колоний. Рошамбо колебался, предпочитая начать на Юге операцию против Корнуоллиса. Тот одну за другой одерживал пирровы победы над Грином, ловким, подвижным, неуловимым противником, который уводил его все дальше от баз, вглубь враждебной страны. Корнуоллис все время просил у Клинтона помощи. Клинтон же, напротив, узнав о планах Вашингтона идти на Нью-Йорк, приказывал Корнуоллису выйти к какому-нибудь виргинскому порту, чтобы заручиться поддержкой флота, и, удерживая этот порт силами небольшого гарнизона, послать подкрепление в Нью-Йорк. Бенедикт Арнольд, командовавший теперь одной из британских армий, настоятельно советовал обоим английским генералам объединить усилия, уверяя, что упряжка, в которой каждый тянет в свою сторону, далеко не уедет. Наконец Корнуоллис послушался и отвел свою армию (около семи тысяч человек) в порт Йорктаун в устье реки Йорк, впадавшей в Чесапикский залив. Французская армия к этому времени выступила маршем из Ньюпорта в сторону Нью-Йорка, и Клинтон все более убеждался в том, что целью наступления будет именно Нью-Йорк.

Генерал-майор Бенедикт Арнольд. Гравюра. 1776

8. К несчастью для него, победило мнение Рошамбо. Французы получили известие о скором прибытии адмирала де Грасса в Чесапикский залив. Флот мог бы оказать там поддержку армии. Оборонительные сооружения Йорктауна были гораздо менее грозными, чем укрепления Нью-Йорка. В конце концов решение было принято. Французская и американская армии, объединившись, прошли через Нью-Джерси на Виргинию. Для американских ветеранов это был поход по знакомым местам; для Вашингтона — возвращение к местам его немногочисленных побед; для французов — путешествие по красивым местам прекрасной американской осенью, от которой они были в восторге. В Филадельфии, где им был устроен торжественный прием, они узнали, что в Чесапикский залив недавно вошли двадцать восемь французских линейных кораблей и высадили на берег три тысячи человек, присоединившихся к Лафайету. Корнуоллис ждал флот адмирала Родни, а дождался кораблей адмирала де Грасса. Вскоре Йорктаун осадила шестнадцатитысячная армия. Английские корабли под командованием адмирала Грейвса попытались снять блокаду с города. Но соединение двух французских эскадр — одной из Ньюпорта и другой, адмирала де Грасса, — дало французам такое преимущество, что адмирал Грейвс, потерпев поражение в Чесапикском заливе, был вынужден отступить к Нью-Йорку. У Корнуоллиса оставалась одна надежда, что на подмогу ему явится Клинтон со своей армией. Но Клинтон медлил. Он отплыл только 19 октября. В тот самый день, когда Йорктаун капитулировал. Некоторые историки осудили Корнуоллиса за то, что он не попытался вырваться из окружения. «Я думал, — сказал он, — что пожертвовать этими малочисленными, но доблестными частями было бы преступно и бесчеловечно». Английская армия прошла между двумя рядами победителей — французов и американцев, — хранивших почтительное молчание. Вашингтон и Рошамбо не допустили к участию в церемонии ни одного гражданского, чтобы не подвергать этих храбрых солдат унижению. Корнуоллис отсутствовал, сказавшись больным. Замещавший его генерал хотел было протянуть Рошамбо свою шпагу, но тот учтивым жестом указал ему на Вашингтона. Однако настоящим победителем был в этот день адмирал де Грасс. Продолжение этой истории являет собой замечательный пример превратности человеческих судеб. Побежденный — Корнуоллис — остался для своей страны уважаемым человеком и стал впоследствии губернатором Индии, а потом — вице-королем Ирландии, в то время как адмирал де Грасс, позже потерявший свой флот на Антильских островах, умер в немилости и нищете.

Капитуляция войск Корнуоллиса при Йорктауне в 1781 году. Литография XIX века

Корнуоллис взят! Провозглашение в Индепенденс-холле победы в сражении под Йорктауном в 1781 году. Литография XIX века

1. Взятие Йорктауна было не настолько важным событием, чтобы обязательно привести к установлению мира. Такая большая страна, как Англия, бросившая в костер войны лишь малую толику своих ресурсов, легко могла продолжать воевать, если согласилась бы пойти на определенные жертвы. Но английское общественное мнение выступало против этой кампании. Ее непопулярности способствовали великие ораторы — Чатем, Бёрк, Фокс; виги называли армию Вашингтона «нашей армией» и саботировали вербовку; доктор Джонсон и Эдвард Гиббон, которого министерство использовало для защиты своей политики, не имели такого веса в обществе. Купцы оплакивали потерянных клиентов и жаждали примирения. В конце концов, разве так уж важно, независимы колонии или нет: главное, чтобы они оставались рынками сбыта. «Бей, только покупай», — говорили Америке дельцы из Сити. Американские корсары причинили и продолжали причинять британской коммерции много вреда. За один 1777 год было захвачено четыреста пятьдесят английских кораблей. Судовладелец Натаниэл Трейси один получил от этих захватов три миллиона долларов. Джон Пол Джонс, американский моряк, доставивший Франклину известие о капитуляции Бергойна, прославился во многих сражениях. Конгресс со своей стороны тоже желал мира, лишь бы он был достойным. В 1779 году он решил направить в Париж полномочного представителя и долго выбирал между Джоном Адамсом, Джеем и Франклином. Франклина, как всегда, в конгрессе оклеветали, но Джон Адамс пользовался бóльшим, чем Джей, доверием в Новой Англии, ожидавшей, что во время мирных переговоров будут защищены ее права на ведение рыбного промысла. Так что Джей был назначен посланником в Мадрид, а Адамс получил поручение подготовить подписание мира, но свои действия он должен был согласовывать с Франклином и Джеем. Кроме рыбного промысла и вопроса о независимости, существовало еще несколько щекотливых вопросов: о западных границах Соединенных Штатов, о навигации по Миссисипи и о возмещении ущерба лоялистам. Последний был особенно деликатным, поскольку Англия не могла бросить своих верных подданных, все потерявших ради нее, не покрыв себя позором, однако колонисты считали лоялистов предателями, справедливо лишенными имущества.

2. Выбор в пользу Джона Адамса оказался не слишком удачным. Адамс обладал высокой культурой и порядочностью, но характер у него был далеко не дипломатичным. «Он не просто подозревал тех, кто не был с ним согласен, во всех пороках; он был в этом уверен». Он не доверял обаянию французов, их обходительности, изворотливости. Впервые в жизни ему было не по себе. Ему казалось, что французы держат его за ханжу и фанатика. Он не говорил на их языке и не мог заставить их признать свое превосходство. Не без удивления он обнаружил, насколько популярен в Париже Франклин, но коллега никогда ему не нравился. «Франклин дорожит личным комфортом, он терпеть не может причинять неприятности и редко высказывает свое мнение, когда этого не требуют обстоятельства… Вечно он так: никогда не говорит определенно „да“ или „нет“, разве что когда иначе невозможно». Адамс же предпочитал прямолинейную, грубую откровенность, которая казалась ему более соответствующей его республиканским взглядам. Ему с его гордыней трудно было признать, что Соединенные Штаты многим обязаны союзу с Францией. Он говорил, что война уже выиграна, а добьет англичан климат. «Я думаю, — писал Франклин, — что выражение благодарности не только наш долг, это нам еще и выгодно… Мистер Адамс же, похоже, напротив, считает, что известная грубость и заявления о независимости обеспечат нам более широкую поддержку…» Послушать Адамса, так колонии ничем не были обязаны Франции, в то время как Франция была обязана колониям буквально всем. Когда уезжал Рошамбо, Адамс с большим презрением отозвался о военной помощи Франции и сказал, что Америка и одна прекрасно выиграла бы войну. Верженн рассердился и написал своему посланнику в Филадельфии Ла Люцерну, что с Адамсом стало невозможно иметь дело из-за его педантичности, заносчивости и тщеславия. Адамса же страшно раздражали и Франция, и французы. Он говорил, что «французы — народ безнравственный», и подозревал Верженна в том, что тот поддерживал лоялистов ради того, чтобы сохранить в Америке элемент раздора. Верженн старался, насколько это было возможно, иметь дело с одним Франклином, не будь которого Америка, возможно, порвала бы со своей союзницей. Покидая Францию, Адамс попытался договориться с Голландией о займе. У него ничего не получилось, и Верженн, забыв ради общего дела об обидах, лично занял у голландцев два миллиона, чтобы отдать их американцам.

3. Когда конгресс узнал от Франклина и Ла Люцерна о том, насколько непопулярен Адамс в Париже, он решил прикомандировать к нему других уполномоченных — Джея, Лоуренса и Джефферсона, «чтобы оградить от ошибок, в которые он обязательно впадет по причине своего слишком пылкого воображения и упрямства». Лоуренс и Джефферсон не поехали, но это не смягчило гнев Адамса. «Конгресс, — сказал он, — поступился своим суверенитетом, отдав его в руки французского посланника. Стыдитесь, стыдитесь, о преступные архивы, стыдитесь и пропадите навеки!» Своим уполномоченным конгресс велел «по всем вопросам отправлять самые откровенные и самые конфиденциальные сообщения посланникам нашего великодушного союзника, короля Франции; в переговорах о мире или перемирии не предпринимать ничего без их согласия; и, наконец, следовать их мнению и указаниям в управлении». Мнения и указания французского правительства были просты. Оно хотело мира. Война дорого стоила (и продолжала стоить) Франции, финансы которой были уже расстроены. Франция не имела никаких территориальных притязаний; она не желала возвращения Канады, как не желала и ее аннексии Соединенными Штатами. Но она взяла на себя обязательства по отношению к Испании, а та отказывалась подписывать мир, пока ей не вернут Гибралтар. Однако Испания, а тем более Гибралтар мало волновали Соединенные Штаты. Им нужна была собственная независимость и возмещение убытков или в крайнем случае Канада, урегулирование проблемы Запада и рыбного промысла. Что касается Англии, то после Йорктауна она, в сущности, смирилась с поражением. Лорд Джордж Джермен доставил новость о капитуляции лорду Норту на Даунинг-стрит, 10. После один друг спросил его: «Ну и как он это принял?» — «Как пулю в сердце: раскинул руки и несколько минут шагал взад-вперед по комнате, восклицая: „Боже мой! Все кончено!“» Король сначала выразил надежду, что «никто не ожидает, что под влиянием событий он изменит своим принципам». Бедный король не подозревал, что только что дал великолепное определение безумию. Но «факты упрямая вещь». В феврале 1782 года резолюция за подписание мира была отвергнута парламентом с перевесом только в один голос. На смену кабинету министров лорда Норта пришел кабинет Рокингема, состоявший из представителей партии вигов, с Фоксом в качестве министра иностранных дел.

4. Лорд Шелберн, занявший в новом кабинете министров пост статс-секретаря по делам колоний, был старинным другом Франклина и придерживался самых либеральных взглядов. Учтивый и хитрый Франклин послал ему записку с поздравлениями, и между старыми друзьями начались тайные переговоры. Англичане соглашались на независимость колоний при условии, что мирный договор между Францией и Англией будет основан на соблюдении Парижского мира. «Мне кажется, — сказал тогда Франклин, — что они хотят продать нам то, что нам уже и так принадлежит, и заставить Францию заплатить столько, сколько они у нее потребуют». Что касается Соединенных Штатов, то Англия желала подписать с ними не мирный, а примирительный договор, чтобы сохранить как клиентов тех, кого она теряла как подданных. Франклин пытался убедить Шелберна, что примирение будет полнее, если Англия откажется от Канады и Новой Шотландии. Но тот был категоричен: «Зачем нам отказываться от Канады? В качестве репарации? Но о репарациях не может быть и речи… Чтобы избежать войн в будущем? Для этого можно найти более дружественный способ… В качестве компенсационного фонда для лоялистов? Без компенсации не будет и независимости…» На что Джей, приехавший в мае 1782 года из Мадрида и включившийся в дискуссию, отвечал: «Без официального признания самого принципа независимости переговоров о мире не будет». Слова о таком признании прозвучали лишь позже, в тронной речи 5 декабря 1782 года, и королю нелегко было их произнести. «Я понизил голос, когда дошел до этого места в своей речи?» — с тревогой спросил он.

Лорд Шелберн был теперь премьер-министром, кроме того, благодаря поражению Испании на Гибралтаре и адмирала де Грасса на Антильских островах переговоры пошли легче. Англия снова стала владычицей морей. Обещание Франции не подписывать мира, пока Испании не вернут Гибралтар, в силу обстоятельств отпало само собой. Верженн попытался убедить англичан обменять Гибралтар на Флориду, но у него ничего не вышло.

5. Оставался только один способ удовлетворить Испанию — найти ей компенсацию в Америке. А у Испании там был свой интерес, и она не без опасения смотрела на появление в такой близи от испанской Мексики Соединенных Штатов. Американские колонии, освободившиеся от власти Англии, имели в своем распоряжении гигантские территории, расположенные между Аллеганскими горами и Миссисипи, и никто не мог сказать, в какую сторону они начнут развиваться. Граф Авенида писал королю Испании: «Эта федеративная республика, пребывающая в зачаточном состоянии, пока только пигмей. Но настанет день, когда она превратится в чудовищного гиганта, колосса. Свобода совести, гигантские территории, способствующие приросту населения, равно как и преимущества нового образа правления, привлекут туда фермеров и ремесленников со всех стран. Пройдет совсем немного лет, и мы, к сожалению, ощутим неотвратимое присутствие этого колосса…» Верженн предложил поделить индейские территории на зоны влияния — английскую и испанскую. Это очень не понравилось Джею, который хотел, чтобы граница Соединенных Штатов проходила по Миссисипи. Кроме того, неуживчивого Джея задели слова «плантации или колонии», употребленные Англией в переговорах с Верженном. «Что за важность — слова? — говорил Верженн. — Я вот прекрасно веду переговоры с королем Англии, который по традиции именуется „королем Франции“». Верженну Джей не доверял, и напрасно, потому что тот честно старался совмещать свой долг перед Францией с обязательствами по отношению к двум союзникам, которые плохо ладили между собой. Шелберн всегда хотел вести переговоры непосредственно с американцами и нашел в лице Джея единомышленника. Франклин терзался сомнениями, впрочем обоснованными, ибо союзники обязались не вести переговоров по отдельности. Но Джон Адамс, ненавидевший французов еще больше, чем англичан, а Бенджамина Франклина — больше, чем французов, склонил чашу весов таким образом, что Франклину пришлось согласиться на тайные и сепаратные переговоры.

6. По вопросу независимости споров больше не было. Англия отказывалась от территорий, расположенных между Аллеганскими горами и рекой Миссисипи, которая должна была стать границей между Соединенными Штатами и испанскими владениями. Навигация по Миссисипи для английских и американских судов оставалась свободной. Англия сохраняла за собой Канаду. Граница между Соединенными Штатами и Канадой была прочерчена довольно нечетко. За американцами сохранялось право на рыбный промысел в водах Ньюфаундленда и в устье реки Святого Лаврентия. Все частные долги с обеих сторон оставались в силе и должны были быть выплачены в необесцененной валюте. Оставался вопрос лоялистов. Англия требовала возвращения им гражданских прав и конфискованного имущества. Американцы не соглашались, однако существовали исторические прецеденты: ни Кромвель, ни Карл II не отказали своим политическим противникам в амнистии, и такое великодушие всегда имело отрадные последствия. Верженн, пока его спрашивали, советовал, к большому неудовольствию Адамса, после войны обойтись с тори помягче. Франклин, обычно настроенный мирно, в данном случае занял противоположную позицию. Он поднял вопрос о добросовестных покупателях, которым сейчас принадлежало имущество тори; напомнил, что конгресс из-за своей бедности не имел возможности платить собственным солдатам и что возмещать убытки врагам и не платить жалованья друзьям — это возмутительно; и, наконец, он сказал, что меры против тори были приняты разными штатами и что конгресс не имеет в данном случае никакой власти. Шелберн настаивал, для него это был вопрос чести. Нью-Йорк все еще был занят англичанами, и он предлагал вернуть город американцам в обмен на совокупное возмещение убытков лоялистам. Но уполномоченные отказались покупать то, что им уже дало признание независимости. В конце концов Шелберн, которому не терпелось покончить с этим делом, был вынужден уступить; американцы только обязались «рекомендовать штатам» принять меры по выплате репараций. Это было пустое обещание, и англичане знали это, но оно помогало им сохранить лицо.

7. Предварительные статьи были подписаны, теперь оставалось сообщить об этом Верженну. Миссия не из приятных. Ее поручили Франклину. Верженн хорошо принял его и только сказал беззлобно, что такая поспешность с подписанием выглядит неучтиво по отношению к королю Франции. Франклин извинялся как только мог. Он обратил внимание Верженна на то, что в преамбуле отмечается временный характер статей и что они обретут окончательный вид только после подписания мира между Францией и Англией. Кроме неучтивости, Верженн ни в чем его больше не упрекнул. Самое трудное было, что Франклину одновременно предстояло обратиться к Верженну от имени конгресса, финансы которого были совсем на нуле, с новой просьбой о займе. На этот раз Верженн не удержался и отыгрался, отметив известное противоречие, существовавшее между ведением тайных переговоров и просьбами об очередной субсидии. Остроумный Франклин выпутался при помощи изящного, ловко написанного письма. «Я узнал недавно, — писал он, — что англичане похваляются тем, что разделили нас». Англичане похвалялись этим не без оснований, но Франклин, признав свою вину в том, что позабыл о приличиях, и выразив сожаления по этому поводу, добавил, что, по его мнению, следовало бы предать забвению «это маленькое недоразумение», которое только обрадует противника. Верженн «маленькое недоразумение» забыл и выдал еще шесть миллионов ливров. Франко-американские отношения остались хорошими. Французский министр не без кокетства пригласил американских уполномоченных присутствовать на всех переговорах с Испанией и Англией и только после них подписал предварительный договор о мире. Согласно этому документу, Франция получала обратно острова Сен-Пьер и Микелон, а также несколько уступок в Индии и Африке. Испания сохраняла за собой Флориду. Все это была сущая малость. Единственными настоящими выгодоприобретателями от этой войны оказались Соединенные Штаты.

Бенджамин Уэст. Заключение мирного договора между Британией и США в Париже в 1783 году. Слева направо: Джон Джей, Джон Адамс, Бенджамин Франклин, Генри Лоуренс и Темпл Франклин. Картина не окончена, так как члены британской делегации отказались позировать. 1783–1784

8. Договор был подписан в сентябре 1783 года. К этому моменту Нью-Йорк еще был оккупирован английской армией. Англичане ждали, пока последние лоялисты соберутся либо в этом городе, либо в Чарлстоне для последующей эвакуации. Эти несчастные стали настоящими жертвами войны. Англия теряла всего лишь несколько колоний; лоялисты потеряли всё. Наконец 25 ноября 1783 года последний английский корабль покинул порт Нью-Йорка. Англичане утешались, предсказывая американцам печальное будущее. Американцы, говорили они, еще очень пожалеют, что оторвались от империи, они еще будут унижаться и просить, чтобы их взяли обратно. Декан Глостерского университета Джосайя Такер заявил, что американские штаты так отличаются между собой интересами, манерами, привычками, что никогда не смогут объединиться в одно государство, каким бы оно ни было. Зато Бёрк писал Франклину: «Поздравляю Вас как друг Америки; уверен, что не как враг Англии, и, вне всякого сомнения, как друг всего человечества».

1. Американская Война за независимость изменила не только саму Америку, но и в той же степени Европу. Говорят, что самым важным событием английской истории в XVIII веке стало взятие Бастилии; с той же долей справедливости можно было бы сказать, что самым важным событием в истории Европы за тот же период стал Филадельфийский конгресс. До Войны за независимость Георг III и его правительство, может быть, и мечтали установить в Англии абсолютную монархию, коррупцией подорвать авторитет парламента и отменить старые британские свободы. Поражение этой политики в Америке повлекло за собой поражение тори в Англии; оно привело к власти вигов, выступавших против войны; оно помогло Бёрку и Питту сохранить принципы 1688 года; оно спасло парламентский образ правления. Во Франции американская война завершила процесс финансовой гибели монархии и подготовила ее падение. Пример молодой республики, Декларация прав, ее лексикон в сочетании с мотивами молодых офицеров Рошамбо дали первым деятелям Французской революции основы их учения. То, что этому учению суждено стать во Франции совсем иным, чем оно было в Америке, — это станет понятно в 1793 году, а затем во времена Бонапарта. Но то, что в последние годы Старого режима в поисках идей и примеров для подражания французы обращались к Соединенным Штатам, — это неоспоримый факт.

2. После войны тринадцать колоний стали тринадцатью штатами, но эти штаты оставались тринадцатью разными государствами, которые завидовали друг другу, подчас враждовали и были едва связаны между собой конгрессом, не имевшим реальной власти. Многие из них более прочных связей и не желали. Но в эти годы борьбы они испытывали и более сильное влияние, нежели собственное хотение. Сражаясь с общим противником, люди тринадцати штатов обрели общие воспоминания, общую славу. Война перемешала в армии людей с Севера и Юга, с Запада и Востока, и все они научились понимать, а подчас и уважать друг друга. Она способствовала многочисленным бракам между американцами — выходцами из разных регионов, которые, не будь этой войны, никогда бы не встретились. Она показала пуританину из Бостона, что этот виргинец, приверженец англиканской церкви, — вовсе не дьявол в человеческом обличье. А главное, в силу насущной необходимости она выдвинула вперед лучших людей в Америке, да и одних из лучших в мире. Этим людям, внезапно оказавшимся без политических, военных, экономических специалистов Англии, приходилось импровизировать, на ходу всему учиться, все понимать. Необходимость стала хорошей школой для новых руководителей. В 1783 году Соединенные Штаты не были еще единым государством, но они уже создали людей, способных его основать.

3. Но было ли поистине справедливым дело, которому благоприятствовали боги? Вот вопрос, на который долгое время трудно было ответить историку, оставаясь беспристрастным, — как в Англии, так и в Америке. Английские историки считали Американскую революцию преступным мятежом; американские — одной из глав Священной истории. «Они были склонны, — пишет англичанин Поллард, — рассматривать эти времена как золотой век Америки, за которым не последовало никакого грехопадения. В лице Вашингтона человечество достигло всех возможных совершенств; избранный народ освободился от рабства и покинул Египет с десятью заповедями — Декларацией прав… В таком тоне обсуждать значение этого события невозможно. „Отцы революции“ стали „отцами церкви“; это было не выступление на судебном процессе, а проповедь нового вероучения». На самом деле современные американские историки не страдают больше таким политическим манихейством. Они согласны, что спор между Англией и Америкой не был спором добра со злом. Мятеж в колониях нельзя было оправдать по закону, если опираться на принципы революции 1688 года, провозгласившей главенство парламента, но не всеобщее избирательное право; и совсем наоборот, если взять за основу средневековое учение о добровольном налогообложении в провинциях королевства или естественное право. Между лоялистами и патриотами существовала разница во мнениях, в критериях, но только не в нравственных ценностях. Исторический престиж освободителей повстанцы 1776 года получили только благодаря победе.

4. Впрочем, эта победа могла бы им и не достаться. И правда, без поддержки Франции только они бы ее и видели. Вашингтону несколько раз казалось, что войны ему не выиграть. В этих сомнениях он проявил самое стоическое мужество, но если бы на помощь ему не пришли армии Рошамбо и флот адмирала де Грасса, он занимал бы сегодня в истории совершенно иное место. Поддержка со стороны Бурбонов подчеркивает характер этой войны: это не была ни политическая революция в духе Великой французской революции, ни экономическая, как, например, революция русская. Члены конгресса встали на защиту свобод, но только тех, которые у них всегда были. Только несколько человек, таких как Джефферсон, усматривали где-то впереди, на далеком горизонте, новую прогрессивную, гуманную политику. Остальные же, бостонские торговцы, или плантаторы Юга, или даже радикалы вроде Сэмюэла Адамса, желали только, чтобы американские граждане после войны остались такими же свободными, какими они были до Георга III. Они не думали ни о расширении избирательных прав, ни об освобождении рабов. Их мятеж был возмущением группы влиятельных граждан, которые, привыкнув — в силу удаленности, личного благосостояния, необъятности территории — к независимости, не допускали господства над собой какого-то далекого государства, ни даже ничьего господства. «Американцев можно определить как ту часть англосаксонского мира, которая инстинктивно воспротивилась принципу верховенства государства и пыталась придерживаться этого отношения, хотя ей и не всегда это удавалось, со времен „пилигримов“ и до самого последнего времени».

Джеймс Гилрей. Американская змея сжимает в кольцах британскую армию (змея была эмблемой Американской революции до появления звездно-полосатого флага). Карикатура. 1782

Америка под руководством Мудрости. Гравюра по рисунку Джона Барралета. Конец XVIII века

5. Если бы Американская революция провалилась в период Войны за независимость, она неизбежно повторилась бы позже и победила. Процветающая, богатая страна в любом случае продолжала бы привлекать эмигрантов. В приграничных районах стало бы появляться все большее число энергичных граждан, не желающих подчиняться абсентеистской власти. Рано или поздно война началась бы снова, а растущее население Америки обеспечило бы ей победу. Единственной альтернативой могла бы стать та или иная форма абсолютно независимого доминиона в составе империи. Но тогда в один прекрасный день центр тяжести этой империи оказался бы на Американском континенте. Этот выход был бы не так хорош, как то, что произошло в результате победы Вашингтона и Рошамбо. Ибо в тот день, когда пал Йорктаун, на свет родилось нечто великое. Мы говорили в начале этой книги, что на одном заповедном континенте человечество, освободившееся от предрассудков и зависимостей Старого Света, получило возможность начать новый эксперимент. Да, всё так, но переселенцы, хотели они того или нет, везли с собой множество прежних зависимостей. Их чувственные, идеологические, политические связи со старой Европой тормозили их продвижение на дерзновенном пути. Разорвав эти связи, они смогли продолжить эксперимент, пользуясь большей свободой, лучше адаптировать жизнеустройство к новой ситуации. Не будь Войны за независимость, не было бы и Америки — такой, какой мы ее знаем, — и это было бы досадно. В один прекрасный день в этой безграничной силище, освободившейся от европейских вендетт, сосредоточились надежды и упования всего мира. Без разрыва не было бы и освобождения. Правда, как говорят современные историки, тогда, в 1776 году, сама причина конфликта не имела большого значения, и если бы такие мудрецы, как Франклин и Бёрк, были услышаны, то и войны, и разделения можно было бы избежать путем реформирования империи. Но в таком случае прекраснейший эксперимент, предпринятый человечеством, был бы покорежен под тяжестью прошлого, и мы в наше время могли бы только пожалеть об одержанной мудрецами победе, столь важной для той эпохи.

6. Война решила несколько кардинальных вопросов. Кто должен управлять Америкой? Она сама или метрополия? Победа дала ответ: Америкой будет управлять только Америка. Будет ли наследование власти влиять на жизнь на новом континенте? Победа дала ответ: на новом континенте не будет никакой родовой аристократии. Были и другие проблемы, требовавшие решения. Кто будет править в Америке: плутократия, средний класс или весь народ? С отъездом тори из страны ушло много больших состояний, но плантаторы Юга и крупные торговцы Севера, присоединившись к революции, сохранили и капиталы, и престиж. После выхода Англии из игры в Америке появились конкурирующие группы. Аристократический, аграрный Юг, аристократический, торговый Север, демократические приграничные регионы — все они настоятельно стремились предложить новому сообществу свои идеалы построения жизни. Победа обеспечивала Соединенным Штатам право искать американские решения для своих проблем, но самих решений она не давала. Кто тогда верил в прочный союз тринадцати штатов? Конечно, был такой Патрик Генри, который сказал: «Я не виргинец, я американец». Но это было не правило, а исключение из правил. Гражданин Балтимора чувствовал себя гражданином Мэриленда; гражданин Бостона — гражданином Массачусетса. Они объединились против Англии; теперь им предстояло объединиться ради Америки.

1. Победа — это испытание, которое, как и поражение, позволяет определить силу нации. Военачальники, пользующиеся уважением политиков в военное время, с наступлением мира начинают вызывать у них опасение. Генералы-победители — это сила. А что, если они захотят своей силой воспользоваться? Армия Конфедерации не соглашалась на демобилизацию до тех пор, пока не будет улажен вопрос о выплате довольствия. Конгресс пообещал офицерам пожизненное половинное содержание; солдатам же он задолжал за несколько лет и не имел денег, чтобы с этими долгами расплатиться. «Все потому, что у нас теперь республика, — ворчали недовольные. — Начальников много, а толку мало!» Вашингтону пришлось лично вмешаться, чтобы дело не дошло до бунта. В июне 1783 года группа пьяных солдат в Филадельфии так напугала конгресс, что он сбежал в Принстон, где беглые законодатели нашли приют в колледже. Они так боялись государственного переворота, что создание содружества бывших американских и французских офицеров (орден Цинцинната) повергло их в трепет, особенно когда они узнали, что членство в нем будет передаваться по наследству. Джон и Сэмюэл Адамсы с ужасом говорили об этой «новой, скрытой форме аристократии». Будущее показало, что их страхи были напрасны, но их оправдывало то, что власть в стране на тот момент была действительно слаба.

Сертификат члена ордена Цинцинната. Конец XVIII — начало XIX века

Орден Цинцинната. Начало XIX века

2. Четвертого декабря 1783 года в Нью-Йорке Вашингтон распрощался со своим войском. Офицеры его главного штаба собрались в одной таверне. Со многими из них он расцеловался на французский манер. Затем они молча проводили его до лодки и с берега смотрели, как он удаляется в сторону Нью-Джерси. Многие плакали. После этого он верхом отправился в Аннаполис, где заседал конгресс, и там торжественно сложил с себя полномочия главнокомандующего. Церемония, как и все другие, в которых участвовал Вашингтон, прошла с большим достоинством. Депутаты не снимали шляп, что должно было подчеркнуть главенство гражданской власти и суверенитет Союза. Генерал произнес короткую речь, подробно и тщательно отчитался в делах, препоручил страну Господу, а армию — конгрессу. Несколькими днями позже он был уже в Маунт-Верноне, где собирался скромно провести остаток дней. Что касается армии, конгресс отдал приказ о ее демобилизации в полном составе, за исключением двадцати пяти человек, которым предстояло охранять оружие и снаряжение в форте Питт, и пятидесяти пяти — в Уэст-Пойнте. Для выплаты жалованья солдатам были отпечатаны сертификаты, но они быстро обесценились, и многие держатели продали их за гроши.

3. Конфедерация начала свое плавание по океану Времени. Но удержится ли она на плаву? Не распадется ли американская лига теперь, когда опасность миновала, как это было некогда с греческими военными союзами, которые прекращали свое существование, как только персы уходили из Греции. Тринадцать штатов, казалось, так же мало походили друг на друга, как Афины и Спарта, Аргос и Фивы. Единственное, что их связывало, — Cтатьи Конфедерации. Впрочем, о чем же говорилось в этом документе? О конгрессе, где каждый штат будет располагать голосом и где несогласие одного-единственного штата может помешать принятию какой-либо необходимой меры. «Идея наказания, — говорил Мэдисон, — так же присуща идее закона, как идея принуждения — идее государства». Не располагая никаким судом, федерация не имела возможности влиять на исполнение совместно принятых решений. Председатель конгресса не имел законной власти, а значит, страна не имела руководителя. В теории конгресс имел право чеканить монету, занимать деньги, организовывать почтовую доставку писем, улаживать дела с индейцами и разрешать споры между штатами; на практике он не мог ничего. Возможно, это его бессилие отвечало тайным чаяниям входящих в федерацию штатов. «Американцам, — говорил Бёрк, — в любом ветерке мерещился запах тирании». Бостонский судовладелец не имел ни малейшего желания наделять большими полномочиями собрание, в котором его может «побить» коалиция южан; а виргинский плантатор испытывал те же чувства по отношению к торговцам-янки. Прежде чем приобрести авторитет законной власти, новый режим должен был зарекомендовать себя. Конфедерация выиграла войну, теперь ей надо было выжить в мирное время.

4. Бессилие конгресса рассеивало определенные страхи, но в нем таились и опасности. Законодательное собрание выпустило бумажные деньги — континентальный доллар. Какую стоимость мог иметь этот доллар, когда штаты, единственные реальные обладатели материальных ценностей, не принимали на себя ответственности за эмиссию? Фраза «Это не стоит и континентального доллара» стала в Америке обычным выражением презрения. Какой-нибудь цирюльник считал, что оклеить цирюльню такими долларами будет выгоднее, чем покупать бумажные обои. Хотя война и обошлась американцам всего в сто четыре миллиона (вполне терпимый долг для богатой страны), доверия не было. Коммерция и промышленность переживали глубокий упадок не только из-за анархии в денежной системе, но и потому, что в течение двух веков экономика страны базировалась на экономических принципах Британской империи, а теперь американские коммерсанты стали для Великобритании чужаками. Мелкие производства, появившиеся в Америке за время войны, не имели ни капиталов, ни резервных фондов. Так называемые Соединенные Штаты постоянно вели между собой торговые войны. Нью-Йорк возводил таможенные барьеры в отношении Нью-Джерси, Коннектикут бойкотировал Нью-Йорк. Даже внутри штатов шла классовая борьба. Должникам инфляция была на руку, кредиторы ее боялись. На Севере сформировался альянс по торговым и морским интересам, очень мощный, в который вошли представители свободных профессий (как, например, Джон Адамс), а также офицеры ордена Цинцинната. Все эти видные граждане тяготели к аристократии. Они верили в избирательные цензы и желали слияния собственности и власти. В этом отношении патриции Севера имели полное взаимопонимание с плантаторами Юга. Противоположный лагерь составляли фермеры, первопроходцы, радикалы вроде Патрика Генри или Сэмюэла Адамса, а также философы-аграрии, которые, как Джефферсон, считали, что спасение государства заключается в благополучной сельской жизни и всенародном избирательном праве. Эта популистская аграрная партия составляла большинство в законодательных органах многих штатов, а потому не желала слишком явного укрепления центральной власти.

Джордж Вашингтон покидает Нью-Йорк в 1783 году. Литография XIX века

5. В 1786 году мятеж, вспыхнувший среди сельского населения на западе Массачусетса, встревожил «друзей ордена» и в то же время укрепил их в своих намерениях. Обремененные долгами фермеры, недовольные обращением со стороны властей, начали небольшую гражданскую войну. Во главе мятежников, требовавших, чтобы в уплату долгов кредиторы принимали быков и баранов, и протестовавших против продажи арестованного имущества, встал ветеран Банкер-Хилла Дэниел Шейс. За ним последовали тысяча двести простолюдинов, с оружием в руках нападавших на суды, на адвокатов с требованием отмены долгов. Генерал Нокс писал Вашингтону: «Они говорят, что американская собственность была защищена от английских посягательств общими усилиями и поэтому должна отныне считаться общей для всех. Ситуация складывается ужасная и вызывает в Новой Англии опасения у всех, у кого есть принципы и имущество… Наша власть нуждается в переменах и усилении». Перепуганные патриции собрали ополчение, которое подавило мятеж. Но эти события взбудоражили всю страну. «В каждом штате, — писал Вашингтон, — есть запасы горючего, и, чтобы оно вспыхнуло, достаточно одной искры». Мудрецу из Маунт-Вернона больно было видеть, как сияние победившей свободы меркнет под действием подобных беспорядков. «Боже милосердный! — восклицал он. — Кто, кроме тори, мог бы предвидеть такие события и кто, кроме англичанина, мог бы их предсказать?» — «В чем причина этой народной ярости? — задавался вопросом честный Вашингтон. — Что это — результат пропаганды или подлинное недовольство?» — «Прежде всего, — говорили богатые, — надо защитить наши жизни и наше достояние». То же говорили и бедные, когда поднимались на бунт. Джефферсон один оправдывал Шейса. Он не верил, что обозлившиеся на неумолимых кредиторов фермеры — это «опасные анархисты». «Дай-то бог, — писал он, — чтобы у нас никогда не проходило двадцати лет без бунта!» Ибо Томас Джефферсон, со своей страстью к парадоксам, любил говаривать, что Древо Свободы необходимо время от времени освежать, поливая его кровью патриотов и тиранов.

6. Однако дела в эти трудные годы шли не так уж плохо. Страна была сказочно богата, ущерб от войны — ничтожен, кроме того, оставалась масса добра, которое предстояло поделить. Прежде всего, это были королевские владения и земли за Аллеганскими горами, которые Англия когда-то выделила под резервацию; затем арендная плата, выплачивавшаяся раньше владельцам колоний или британской короне, — сто тысяч долларов в год; потом имущество тори, стоившее сорок миллионов долларов; упраздненные за время революции майораты. Благоденствие было не за горами. Но американцы послевоенного периода не видели ничего, кроме своих бед, и страдали от этого. Они были раздражительны и полны обид. К примеру, договор предусматривал немедленную эвакуацию англичан с уступленных территорий. На побережье она была проведена, но не в регионе постов на реке Огайо. Почему? По тысяче официальных причин. Истинная же заключалась в том, что английские торговцы из Канады неохотно отказывались от торговли пушниной. В то же время американские фермеры с Запада, которым необходимо было доставлять свою продукцию на рынки, неизбежно сталкивались либо с англичанами (если собирались использовать путь через озера и реку Святого Лаврентия), либо с испанцами (если выбирали путь через Миссисипи). Они задыхались и только и мечтали, что вышвырнуть с континента всех этих чужеземцев.

Мятеж в Массачусетсе под предводительством Дэниела Шейса в 1786 году. Литография конца XIX века

7. В сущности, желания колонистов были просты. На Востоке они стремились изолироваться от Европейского континента, на Западе — свободно расширять свои владения на континенте Американском. Но эти желания вступали в противоречие. Как изолироваться от Европы при необходимости ввозить и вывозить товары? Как расширять владения в Америке, не договариваясь с Англией и Испанией? И как договориться с Англией, не отказываясь от договора о союзничестве с Францией? Послевоенным англофилам, таким как Джон Джей и Джон Адамс, этот договор был в тягость. В один прекрасный день он мог впутать их в борьбу, не имеющую к ним никакого отношения. «Нашим главным принципом, — говорил Джон Адамс, — должен быть строгий нейтралитет и невмешательство в будущем в какие бы то ни было европейские войны». Если, к несчастью, возникнет необходимость выйти из этого нейтралитета, то, по крайней мере, не в пользу Франции! Франкофобия Адамса была связана с его темпераментом, что касается Джея, потомка гугенотов, он не мог простить французам отмены Нантского эдикта и в ветхозаветном стиле наказывал детей в третьем и даже четвертом поколении за беззаконие их предков.

8. Когда Джон Адамс в качестве посланника Соединенных Штатов явился в Лондон и был официально принят королем, он сказал с волнением, что надеется на восстановление «старого доброго согласия и старого доброго юмора» в отношениях двух стран, связанных между собой кровью, языком и религией. Король пошутил относительно чувств, которые тот испытывал к своей союзнице Франции. «Должен признаться вашему величеству, — сказал Адамс, — что я не испытываю привязанности ни к одной стране, кроме моей собственной». Георг III ответил: «Честный человек не может иначе». Но если, пребывая во Франции, Джон Адамс ненавидел французов, оказавшись в Англии, он очень скоро возненавидел англичан, которые вели себя с ним крайне неуважительно. «Посол Америки! О боже! Что за странное словосочетание!» — писали английские газеты. Британские административные органы с презрением относились к конгрессу и считали, что он не может действовать от имени всех штатов. «Вам понадобится тринадцать послов», — с иронией говорили Адамсу в британском министерстве иностранных дел. Англичане не простили американцам бунта и обращались с ними с оскорбительно подчеркнутой вежливостью. Это было бестактно и неуместно, поскольку обе страны связывало такое множество уз, что Англия с легкостью и большой выгодой для себя могла бы завоевать сердце Америки. Но гордыня часто берет верх над мудростью и даже над выгодой.

9. Одной из труднейших проблем стал для Конфедерации раздел гигантской территории, протянувшейся на западе между Аллеганскими горами и Миссисипи. Шесть штатов, в соответствии с полученными хартиями, обладали неограниченными правами на Западе. После революции они потребовали их реализации. Но штаты, не имевшие таких резервных территорий, в частности Мэриленд, выразили протест. Если отдать прирост территорий на Западе на откуп нескольким привилегированным штатам, это нарушит баланс Конфедерации. В Балтиморе с самого начала предлагали сделать территорию на северо-западе страны общим достоянием и отдать ее в управление конгрессу, пока она не будет достаточно заселена, чтобы там можно было образовать новые штаты. Пока это решение не принято, Мэриленд отказывался подписывать Статьи Конфедерации. Нью-Йорк уступил в 1780 году, а в 1781-м — под влиянием Джефферсона — Виргиния и остальные заинтересованные штаты. Это было важнейшее решение. Если бы северо-западные территории не принадлежали всей стране в целом, освоение континента свелось бы к захвату целинных земель несколькими штатами, которые приобрели бы тем самым большее влияние и составили бы угрозу для остальных. Совместное же владение огромной территорией, напротив, объединяло штаты, накладывало на них коллективные обязанности и впервые облекло конгресс реальной властью. Национальный суверенитет Конфедерации стал осязаемым. Пока Мэриленд сопротивлялся, его обвиняли в эгоизме и упрямстве. На деле же этот маленький штат своим упорством содействовал образованию великой страны.

Портрет Джона Адaмса. Литография с картины Алонзо Чаппела. Начало XIX века

10. Но как раздать эти земли переселенцам? В 1784 году Джефферсон предложил следующий проект. Он разделил северо-западные территории на десять штатов, которые должны были войти в Союз, как только это позволит плотность их населения. Это должны были быть республики с всеобщим избирательным правом, все они брали на себя обязательство навечно войти в состав Соединенных Штатов, а после 1800 года отменить рабство. Джефферсон придумал для них странные названия: Сильвания, Мичигания, Метропотамия, Иллинойя и т. п. Это было время, когда американские города называли Итакой, Сиракузами, Коринфом и Спартой. Проект был отвергнут, отчасти из-за того, что против статьи о рабстве выступили штаты Юга. В 1785 году было решено начать продажу земель населению. Вся северо-западная территория была поделена на квадраты со стороной в шесть миль, а каждый квадрат — на тридцать шесть участков. Тридцать пять из них выставлялись на продажу, а тридцать шестой отдавался в собственность школам. Принцип был неплох, но для продажи земель нужно было еще, чтобы покупатели получили гарантии, что их будут защищать, охранять и управлять ими. Конгресс решился заняться организацией новых территорий только после того, как этого потребовали личные интересы могущественных персон. В марте 1786 года несколько граждан, собравшись в Бостоне, основали Компанию Огайо, которая выразила желание купить огромные территории за миллион долларов с оплатой в континентальных сертификатах. Представлять их в конгрессе и заручиться согласием на создание территориального управления они уполномочили искусного посредника, преподобного Манассию Катлера. Конгресс не потряс преподобного Манассию Катлера своим бескорыстием; желанного разрешения посреднику удалось добиться только после того, как к делу подключились видные общественные деятели, выступившие в роли брокеров. Из пяти миллионов акров, предоставленных компании, три с половиной миллиона должны были пойти на вознаграждение за оказанное политическое содействие. Это было возмутительно, но только такой ценой компания смогла в 1787 году получить свою концессию.

11. Северо-запад получал временного губернатора (которым, как будто случайно, оказался председатель конгресса генерал Сен-Клер), судей и чиновников. На будущее было решено: а) что территории с населением менее пяти тысяч человек будут управляться конгрессом; б) что территории с населением более пяти тысяч, но менее шестидесяти тысяч человек получат право на управление выборными ассамблеями, но представительства в конгрессе иметь не будут; в) что новый штат с населением более шестидесяти тысяч человек получит равенство с первоначальными штатами; г) что жителям этих территорий гарантированы свобода вероисповедания, гражданские свободы и суд присяжных. Это постановление имело принципиальное значение. Благодаря ему федеральный принцип правления одерживал на Американском континенте верх над колониальным. Любое новое поселение, входившее в Союз, после испытательного срока становилось его полноправным членом. Никогда еще государство не относилось с таким великодушием к будущим аннексированным территориям. Следует добавить, что в колониальных империях подход был совершенно иным. Новые штаты заселялись людьми той же расы, той же цивилизации, что и старые. Это было похоже скорее на прививку дичков, чем на завоевание.

Завершение военной кампании в Виргинии в 1781 году. Генерал Лафайет. Гравюра по оригиналу Жана Батиста Ле Паона. 1780-е

Фургон американских пионеров. Литография. 1859

1. Революция, в результате которой колонии обрели независимость, была делом рук группы видных деятелей, образованных, с либеральными взглядами, и совершена силами радикально настроенных масс. Военачальники часто побаивались своих подчиненных. «Несмотря на обманчивые названия, вроде „Бостонского чаепития“, эта революция была именно революцией, со всеми характерными явлениями, обычно сопровождающими революцию: с насилием, демагогией, пренебрежением к приобретенным должностям, разгулом злобы и алчности». Эти революционные настроения сохранялись довольно долго, что беспокоило тех, кто был заинтересован в покое, соблюдении контрактов и восстановлении порядка: коммерсантов, финансистов, держателей векселей. Опыт показал, что конгресс, в том виде, в каком он был учрежден Статьями Конфедерации, не мог управлять нацией. Собрание может контролировать, но действовать оно может только посредством исполнительного органа; а у конгресса такого органа не было. «Вы говорите, милостивый государь, — писал Вашингтон, — чтобы я употребил свое влияние и усмирил нынешние беспорядки в Массачусетсе… Влияние — это не правительство. А нам нужно именно правительство, благодаря которому будут сохранены наши жизни, наша свобода и наше имущество». Да, нужно было централизованное правительство. Но как заставить штаты, так трепетно относящиеся к собственной независимости, согласиться на него? Несколько человек сочли это возможным и даже попытались такое правительство создать. Они были из тех, кто воевал и выиграл войну, и принадлежали к тому типу умеренных реформаторов, которые инспирируют революции, начинают их и чаще всего не доводят до конца. В Америке они попытались остановить революцию на ее первой стадии. Самое странное, что им это удалось и что именно умеренные создали в Соединенных Штатах республику и стали ею управлять.

2. Движение за Конституцию началось с местных разногласий. В 1785 году уполномоченные от Виргинии и Мэриленда встретились, чтобы обсудить несколько вопросов, связанных с навигацией на Потомаке. Они быстро обнаружили, что у Пенсильвании и Делавэра в этом деле тоже есть свой интерес, и тогда Виргиния предложила, чтобы в 1786 году все штаты направили своих делегатов в Аннаполис, где они должны будут решить, «не требуется ли для соблюдения общих интересов и гармоничных взаимоотношений единообразная торговая система». В Аннаполис приехали представители только пяти штатов, но внимательные наблюдатели увидели причину такого неучастия в подготовке другого, более грандиозного проекта. В самом деле, партия отцов-основателей задумала созыв конвента, призванного реформировать федеральное правительство. «Конфедерация была создана в то время, когда между штатами не наблюдалось еще никаких торговых разногласий; когда не случилось еще ни одного мятежа, как в Массачусетсе; когда зарубежные долги не висели на нас таким тяжелым грузом; когда договоры не были нарушены; когда штаты, дорожащие своим суверенитетом, не согласились бы на отказ от своих прерогатив. Но Конфедерация, такая, какая она была, не обеспечивала никакой безопасности». Тем не менее, опасаясь, что массы простых граждан, ожидавших избавления от хаоса, не последуют за ними, реформаторы поначалу спрятались, как за ширмой, за коммерческими и навигационными вопросами и использовали неудавшуюся конференцию в Аннаполисе как повод для созыва нового совещания (конвента), «единственной темой которого должен был стать пересмотр Cтатей Конфедерации с целью сделать их адекватными требованиям правительства и сохранению Союза». Одним словом, речь шла о том, чтобы дать стране конституцию, хотя это слово и не произносилось, чтобы никого не напугать.

Чарльз Уилсон Пил. Вид на здание ратуши в Аннаполисе. 1789

3. Конвент собрался в Филадельфии в мае 1787 года. Собирался он медленно, поскольку путешествия на большие расстояния в те времена были связаны с большими трудностями. По выражению Джефферсона, это было «собрание полубогов». Джон Адамс и сам Джефферсон находились в Европе (один — посланником в Англии, другой — во Франции), но, и не считая их, каждый штат делегировал своих самых выдающихся граждан. Из пятидесяти пяти участников двадцать девять были студентами крупных университетов, а среди двадцати шести остальных фигурировали люди уровня Вашингтона и Франклина. Председателем единогласно избрали Джорджа Вашингтона; он сидел на возвышении, и его авторитет, достоинство его манер придавали дебатам ни с чем не сравнимое благородство. Первое заседание он открыл словами: «Если мы, чтобы понравиться народу, предлагаем ему то, чего сами не можем одобрить, то как нам потом оправдаться за содеянное? Так поднимем же знамя, под которым смогут объединиться все разумные и честные люди. Остальное — в руце Божией». Самым умным из участников конвента был, вне всякого сомнения, молодой делегат от Нью-Йорка Александр Гамильтон; однако чопорность манер мешала его красноречию, а идеи — популярности. Он был родом с Антильских островов, и присущие многим американцам демократические инстинкты, сформированные многолетней жизнью в приграничных районах, не находили отклика в его душе. Гамильтон был сторонником британской модели правления, включая аристократию. Он выступал за централизованное государство, пусть даже в ущерб правам отдельных штатов. «Мы должны нивелировать, — говорил он, — различия между штатами». Он считал необходимым подчинить все ополчение в штатах центральной власти, унифицировать долги и добиться истинного национального суверенитета. В здравый смысл, разум, добрую волю народных масс он не верил. Обладая острым умом, он смотрел на жизнь с пессимизмом и считал, что люди в своих поступках руководствуются исключительно силой и личной выгодой и что любое общественное установление может сохраниться только при условии, что в этом будут заинтересованы поддерживающие его богатые и влиятельные слои общества. «Принято считать, что глас народа — это глас Божий, — говорил он, — но это неверно. Народы суетливы и переменчивы и редко бывают способны рассуждать здраво». Мысля трезво, он понимал, что американцы не примут иного образа правления, кроме республиканского, но ему хотелось, чтобы по крайней мере исполнительная власть была как можно более сильной.

4. Делегат от Виргинии Джеймс Мэдисон питал относительно человечества не больше иллюзий, чем Гамильтон. «Если бы люди были ангелами, — говорил он, — то не надо было бы никакого правительства вовсе». Но, в отличие от Гамильтона, он умел воздерживаться от резких суждений. Поэтому он пользовался гораздо бóльшим авторитетом и стал настоящим отцом Конституции. Это был маленький, бледный, робкий человечек, при этом эрудированный и остроумный, который краснел от малейшего взгляда. Он досконально изучил все примеры конфедераций в истории (в частности, в Греции) и снискал глубочайшее уважение со стороны Джорджа Вашингтона. Мэдисон не принадлежал ни к какой партии, за что фанатики обвиняли его в оппортунизме, однако ясность его идей, умеренность взглядов, мягкость характера весьма способствовали успеху конвента. Как и Гамильтон, он считал, что главная роль Конституции состоит в защите прав меньшинства против сильного агрессивного большинства. Он верил, что достигнуть этого помогут проверенные временем средства: суд присяжных, право неприкосновенности личности, частые выборы. Он думал, что человеческий ум, каким бы мощным он ни был, не может за несколько недель переделать то, что создавалось поколениями. В том и состояли сила и достоинство Филадельфийского конвента, что он придерживался уже известных методов, опробованных либо в других странах, либо в штатах Конфедерации.

5. Тон дискуссии задал Джон Дикинсон, автор «Писем фермера», когда сказал: «Мы должны руководствоваться только опытом. Любые рассуждения могут ввести нас в заблуждение». От большинства собраний времен революции конвент отличался реализмом и объективностью. Почти все его участники имели свои экономические интересы, которые и защищали. Среди пятидесяти пяти делегатов не было ни одного представителя от мелких фермеров или от городских рабочих, что кажется нам ошибочным, неосмотрительным и несправедливым, но тогда это никого не шокировало. Ни Патрик Генри, ни Сэмюэл Адамс на собрании не присутствовали. Было отмечено, что четырнадцать делегатов (в том числе и Вашингтон) вложили капиталы в земли, сорок были кредиторами Конфедерации, а пятнадцать — рабовладельцами. Тем не менее было бы большой несправедливостью объяснять их решения одной лишь выгодой. Собравшимся в Филадельфии было далеко не безразлично будущее основанной ими страны. Осознание важности их миссии переполняло их чуть ли не религиозным чувством. Дело было новое, великое, оно требовало собранности и торжественности. Поэтому основатели окружили себя атмосферой тишины и таинственности. Все заседания проходили при закрытых дверях. Участники клялись честью ничего не рассказывать о дебатах. Не слишком доверяя старику Франклину, которому исполнился восемьдесят один год и который не всегда мог совладать со своим языком, двое из них каждый вечер провожали его до дому. У дверей зала заседаний стояли часовые, а секретари на обсуждения не допускались. Эти меры спасли конвент и обеспечили высокое качество результатов его работы. Не один раз между делегатами вспыхивали острые конфликты. Если бы эти столкновения происходили публично, любой компромисс был бы невозможен. Конституция Соединенных Штатов — великое творение — родилась от союза Мудрости и Тайны.

Портрет Александра Гамильтона. Гравюра Альберта Розенталя по оригиналу Джона Трамбулла (1792). 1896

Чарльз Уилсон Пил. Портрет Джеймса Мэдисона. 1783

6. Первая проблема, которую должна решить любая конфедерация, — это конфликт больших и малых государств. До сих пор каждый штат обладал в конгрессе одним голосом. Большим штатам такое положение дел казалось несправедливым, они требовали, чтобы представительство было пропорционально численности населения и сумме прямых налогов. Таким образом, они поддерживали план, предложенный делегатами от Виргинии, который предусматривал две палаты, одна из которых избирается всенародным голосованием, а другая — первой; представительство в обеих палатах, пропорциональное численности населения; исполнительная и судебная власти выбираются и назначаются палатами; закрепленное за федеральной законодательной системой право выносить решение о конституционности законов, принятых в штатах. Малые штаты примкнули к проекту, предложенному Нью-Джерси, который повторил все недостатки Статей Конфедерации: однопалатная система, равное представительство для всех штатов, никакого утверждения для решений федерального правительства, если только речь не идет о применении силы; единственный орган исполнительной власти — комитет, избираемый законодателями. Споры, продолжавшиеся в течение нескольких недель, не дали никаких результатов. «Джентльмен из Нью-Джерси был откровенен, — говорил один из представителей Пенсильвании, — я буду не менее откровенен: я никогда не соглашусь на Конфедерацию, основанную на его принципах». А делегат от Делавэра восклицал: «Джентльмены, вам нет никакой веры!» В июне началась ужасная жара, и страсти накалились. Ситуация казалась столь безнадежной, что Франклин, скептик Франклин, предложил молиться перед каждым заседанием, видя в этом единственное средство хоть как-то смягчить умы. Газеты с иронией называли Индепенденс-холл не иначе как «Юнанимити-холл». Наконец к середине июля погода стала прохладнее, и делегаты приняли компромиссный вариант, предложенный Коннектикутом: высший законодательный орган, конгресс, будет состоять из двух палат; одна из них, палата представителей, должна быть представлена каждым штатом пропорционально населению, во вторую палату — сенат — направляется по два представителя от каждого штата. Территория была расчищена, можно было начинать строительство.

Портрет Бенджамина Франклина. Гравюра Чарльза Уилсона Пила. 1787

7. В сущности, Конституция Соединенных Штатов представляет собой компромисс между необходимостью республиканского образа правления, что позволило бы обеспечить поддержку населения, и желанием застраховаться от демагогии, чтобы сохранить доверие основателей. В принятом проекте власти контролировали одна другую. Президенту отводились те же роли, которые в Англии играли король и премьер-министр. Некоторые даже хотели, чтобы его называли «его величество президент». Гамильтон предлагал, чтобы президент назначался пожизненно, а в глубине души и вовсе предпочел бы короля. Сохранились его заметки к одному выступлению: «Если власть находится в руках немногих, они будут тиранить многих; если же она будет принадлежать многим, они будут тиранить немногих. Власть должна принадлежать и тем и другим, но их надо четко разграничить… Если они будут разделены, за ними потребуется взаимный контроль, некий тормоз. Этим тормозом должен быть монарх…» Но поскольку монархия явно не имела шансов быть принятой, Гамильтон не стал спорить и поддержал республиканскую идею. Сначала шли даже разговоры о «президентском троне», и Патрик Генри, с горьким осуждением наблюдавший за сценой из-за кулис, насмехался над этим дворцовым этикетом. На деле президент Соединенных Штатов обладал (и до сих пор обладает) гораздо большей властью, чем король Англии. Он должен избираться особой коллегией выборщиков, которые назначаются каждым штатом в соответствии с законодательством, и их число должно соответствовать общему числу сенаторов и представителей штата в конгрессе. Эта должность облечена огромным и заслуженным авторитетом, чему способствовал тот факт, что первым президентом Америки стал Джордж Вашингтон. Одновременно с президентом должен был избираться и вице-президент. Кандидат, получивший наибольшее количество голосов, становился президентом, тот, кто оказался на втором месте, — вице-президентом. В случае если ни один из кандидатов не набирал абсолютного большинства, президента назначала палата представителей. В случае смерти президента (или предания его суду) его обязанности должен был исполнять вице-президент. Чтобы как-то занять вице-президента, его сделали еще и председателем сената. По замыслу основателей этот орган должен был выполнять роль закрытого совета, а потому никакого кабинета министров предусмотрено не было. Однако на практике все вышло иначе.

Джон Дикинсон. Гравюра Альберта Розенталя по оригиналу Чарльза Уилсона Пила. XIX век

Индепенденс-холл в Филадельфии — здесь в 1778 году состоялось принятие Конституции. Гравюра. 1776

8. Две палаты представляли всю нацию. Были такие боязливые личности, которым хотелось бы избежать для них прямого голосования. «Народ, — говорил Джерри, — всегда попадается на удочку так называемым патриотам». Но даже сам Гамильтон считал крайне важным, чтобы хоть одна из палат (палата представителей) была избрана непосредственно народом. О всеобщем избирательном праве тогда не было и речи. В 1787 году избирательное право, основанное на собственности, никого в Америке не шокировало по причине огромного количества мелких собственников. Идея наделить правом голоса всех граждан без исключения выглядела революционной, ее приняли бы только немногие любители уравниловки. Отцы-основатели исходили из того, что безземельный гражданин, которому нечего терять, может поддаться на самые нелепые эксперименты и оказаться во власти демагогов. Это беспокоило и Мэдисона: «Разве интересы собственников не будут слишком плохо защищены во время будущих выборов?.. Если бы сегодня в Англии голосовать мог весь народ, собственность на землю оказалась бы под угрозой. На голосование выставили бы аграрный закон». Он настаивал на необходимости защищать то, что он называл «постоянными интересами страны». Поэтому, хотя новая Конституция и допускала в принципе главенство народа, она не сделала ничего, чтобы обеспечить гражданские права народу в целом. Только позже, благодаря поправкам к Конституции, в Соединенных Штатах установилось всеобщее избирательное право. Выборы в сенат, который должен был играть роль палаты пэров, были отданы на откуп законодательным органам штатов. Долго велись споры по поводу того, надо ли при подсчете числа представителей от каждого штата учитывать рабов. Этого требовал Юг; Север же считал это возмутительным. «Они люди? Так сделайте их гражданами и дайте им право голоса. Или они собственность? Тогда почему мы не согласуем выборы с другими формами собственности? Почему бы домам в Филадельфии или кораблям в Бостоне не иметь права голоса?» В конце концов было принято компромиссное решение: рабы, не имея права голоса, все же будут учитываться при подсчете мест, положенных каждому штату, но исходя из цифры три пятых от их общего числа. Это было нелепо, но таковы все компромиссы, ибо они призваны успокаивать страсти, а не удовлетворять умы.

9. Основатели думали, что успех британского сообщества происходит от разграничения полномочий; поэтому они приняли все меры, чтобы полностью отделить исполнительную власть от законодательной. В отличие от английской системы, где министры являлись членами парламента и отвечали перед палатой общин, в Соединенных Штатах установилась традиция, согласно которой президент назначал кабинет, минуя конгресс, а палаты не утверждали министров и не могли их снять. Поскольку президент переизбирался каждые четыре года, а представители — каждые два, эти законы могли каждые два года порождать конфликт между исполнительной и законодательной властью. В таком случае президент имел право накладывать вето на решения конгресса, но конгресс большинством в две трети голосов мог это вето преодолеть. Долгая и опасная процедура в кризисный период; в таких случаях необходимые инициативы принимала на себя исполнительная власть. Если возникали споры относительно трактовки Конституции или конституционности законов, принятых штатами, последнее слово оставалось за Верховным судом, судьи которого назначались пожизненно президентом с согласия сената. Правосудие ставилось выше решений большинства. «Vox justitiae, vox Dei»[4]. Для меньшинства это действительно было защитой от демагогического большинства, но позже в Америке станут раздаваться частые жалобы на тиранию со стороны судебной власти. У конгресса также было право создания федеральных судов; они должны были утверждать федеральные законы, чего всегда так не хватало законам Конфедерации. И наконец было условлено, что конгресс выделит специальную территорию площадью в десять квадратных миль, на которой будет образован округ Колумбия и построена федеральная столица.

10. Еще одной проблемой, чреватой опасностями, было разграничение власти между федеральным правительством и правительствами штатов. Функции и полномочия федерального правительства были перечислены в конституции. Оно имело право устанавливать налоги, чтобы выплачивать долги Соединенных Штатов и обеспечивать безопасность страны; регулировать торговые отношения между штатами и зарубежными странами; чеканить монету и утверждать бюджет; объявлять войну; собирать армию и ополчение. Все неперечисленные в этом списке полномочия оставались за штатами. Таким образом, положение конгресса сильно отличалось от положения британского парламента. Поскольку тот не был ограничен никакой письменной конституцией, никаким перечнем полномочий, он обладал всеми правами, в том числе и правом менять форму правления. Он был сама нация. Конституция Соединенных Штатов, напротив, не могла быть изменена иначе как в виде поправок, предложенных двумя третями членов конгресса и утвержденных в трех четвертях штатов путем голосования в законодательных собраниях. То есть изменения могли быть, но редкие и принятые с большими церемониями. Не помешает ли такая «жесткость» конституции, при определенном образе жизни и мышления, серьезным и непредвиденным переменам, которые могут случиться однажды в стране? Возможно. Но основателям нужна была именно жесткая конституция, чтобы оградить страну от злоупотреблений конгресса, который получал от народа лишь часть полномочий. Именно к нему, к народу, в конечном счете и надо было взывать. Конституция была провозглашена от имени народа Соединенных Штатов: «Мы, народ Соединенных Штатов, в целях образования более совершенного Союза, утверждения правосудия, обеспечения внутреннего спокойствия, организации совместной обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения нам и нашему потомству благ свободы, учреждаем и принимаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки…»

11. Финальная сцена была проста и трогательна. Секретарь вручил окончательный текст Конституции Франклину, тот поднялся, но голос изменил ему, и речь за него прочитал Вильсон. Франклин признавался, что не одобряет всю Конституцию в целом, но добавил, что не считает себя непогрешимым, что собрание людей, обладающих каждый своими страстями и предрассудками, не может создать ничего совершенного, но что он, к своему удивлению, отметил, насколько принятая система близка к совершенству. Он просил всех участников конвента поставить свою подпись, чтобы продемонстрировать единодушие. Несколько человек, однако, воздержались. Тем временем народ, якобы провозгласивший Конституцию, не знал ее. Сначала предстояло представить ее на утверждение конгрессу, потом — собраниям в каждом штате. Тут-то и началось активное противоборство. Нация разделилась на федералистов и антифедералистов. Антифедералисты утверждали, что адвокаты, ученые и богачи вступили в сговор, чтобы подсунуть эту пилюлю — Конституцию — бедным неграмотным людям. Классу кредиторов было на руку сильное централизованное государство; должники же ждали большей милости от прежних штатов. Радикалы 1776 года — Сэмюэл Адамс, Патрик Генри — встретили Конституцию без особого энтузиазма. Некоторые даже высказывали опасения, не решит ли правительство обособиться и укрепиться на выделенных ему землях и не превратится ли оно в диктатуру. В Пенсильвании народ выступал за ратификацию; в Массачусетсе у губернатора Джона Хэнкока начался приступ подагры, который, как говорили злые языки, должен был закончиться только тогда, когда уважаемый негоциант от политики окончательно уверится в народных настроениях. Вашингтон и Мэдисон с большим трудом получили согласие Виргинии; а Гамильтону, чтобы склонить к решению Нью-Йорк, пришлось написать несколько серьезных очерков, вышедших под общим названием «Федералист». Последними штатами, принявшими Конституцию, и то скрепя сердце, стали Северная Каролина и Род-Айленд. Даже такой умеренный политик, как Ричард Генри Ли, признавая за Конституцией определенные достоинства, посетовал, что ей не хватает главного — истинного народного представительства. «Любой мыслящий человек должен понимать, что предложенная нам перемена есть переход власти от широких масс к малочисленной группе людей». Правда, он не учитывал возможности вносить в Конституцию поправки, возможности, которая однажды должна была принести ему удовлетворение.

Революционный генерал Генри Ли. Гравюра XIX века

Говард Чандлер Кристи. Подписание Конституции США. 1940

12. Джефферсон, находясь во Франции, писал, что не будет считать Конституцию полной, пока ее не дополнят Декларацией прав человека. Тут он был прав; отдельные личности должны быть ограждены от партийных страстей, а основные права граждан — прописаны в Конституции. Сам по себе документ, составленный ассамблеей, обладал самыми редкими достоинствами. Его авторы сумели проявить реализм и использовать накопленный штатами опыт; учли они и Статьи Конфедерации со всеми их признанными недостатками. Их мудрость будет подтверждена успехом предприятия, во многом обусловленным особым положением Соединенных Штатов и их ни с чем не сравнимым богатством. Однако с учетом всех этих обстоятельств, сейчас, по прошествии более полутора веков, можно сказать, что Конституция Соединенных Штатов, дополненная Декларацией прав человека, оказалась мудрой, действенной, что в ней самой заложены средства для ее преобразования в любой момент, когда нация сочтет это необходимым. Совершенным не бывает ни одно творение человеческих рук. Произведение, созданное отцами-основателями, было близко к совершенству — настолько, насколько это позволили обстоятельства.

1. Первые выборы доверили власть людям, создавшим Конституцию. Выборщики, избранные всей нацией, назвали Джорджа Вашингтона первым президентом Соединенных Штатов, а Джона Адамса — вице-президентом. В апреле 1789 года Вашингтон добрался верхом из Маунт-Вернона до Нью-Йорка, где должна была проходить его инаугурация. Когда он проезжал через Трентон, девушки в белых одеждах усыпали ему дорогу цветами. В Нью-Йорке он вышел на балкон Федерал-холла, построенного по проекту французского архитектора Ланфана на углу Уолл-стрит и Нассау-стрит, и увидел обращенные к нему лица безбрежной толпы, скандировавшей его имя: женщины размахивали белыми платочками, мужчины — шляпами; Вашингтон поклялся на Библии, которую держал перед ним секретарь сената. Президент выглядел торжественно, он был слегка бледным и волновался, зная, какая трудная роль ему уготована. Он должен был привнести величие в церемонию вступления президента в должность, не задевая при этом сердца республиканцев. Ему помогло природное благородство, и ритуал инаугурации надолго вошел в американскую традицию. Отныне каждые четыре года народ мог наблюдать, как приносит клятву новый избранник, стоя на возвышении над огромным собранием людей, наблюдающим за этой церемонией с тем же уважительным волнением, какое испытывают англичане во время коронации монарха. Именно так — на ритуалах и воспоминаниях — зиждутся прочные государства.

Инаугурация первого президента США Вашингтона в Нью-Йорке в 1789 году. Литография. 1876

2. Вашингтон-президент проявил те же замечательные качества, что и Вашингтон-главнокомандующий: методичность, трудолюбие и вдумчивость. Он внимательно прочитывал все документы, за которые должен был нести ответственность, и всегда размышлял, прежде чем действовать. Его государственная должность была настолько новой, что имели огромное значение все, даже самые незначительные детали управления. Он быстро понял, что президент должен держаться на некоторой дистанции от подчиненных. Составив список вопросов, он передавал его Мэдисону, Джею, Адамсу и Гамильтону. «Во всех делах, связанных с работой или этикетом, президенту не подобает иметь иной цели, чем сохранять достоинство своего положения, не давая оснований для обвинений его в высокомерии или излишней сдержанности. Он просит высказать ваше чистосердечное мнение…» Адамс ратовал за подлинно королевский протокол, за камергеров и церемониймейстеров. В личной жизни президент мог оставаться простым и человечным, но, чтобы добиться уважения народа, его публичная жизнь должна быть окутана ореолом таинственности и великолепия. Гамильтон, напротив, предостерегал от чрезмерной помпезности, которая не замедлит вызвать раздражение в эгалитарной стране; однако он считал, что президенту вообще следует отказываться от всех приглашений, а у себя принимать лишь изредка, да и то лишь в связи с важными годовщинами республики. Как мы будем его называть? Мистер Вашингтон? Сэр? Господин президент? Ваше превосходительство? Некоторые сенаторы предложили в качестве официального титула: его высочество президент Соединенных Штатов и защитник их свобод. Это смахивало на Кромвеля, поэтому палата представителей предпочла: президент Соединенных Штатов. Вашингтон был доволен. «К счастью, этот вопрос решен, — сказал он. — И надеюсь, нам больше не придется к нему возвращаться». Что касается Джона Адамса, то он прежде всего задавался вопросом, какое место будет отведено лично ему, когда президент явится в сенат. «Что будет со мной? — вопрошал он. — Я обращаюсь к джентльменам из сената, пусть поразмыслят о моем положении». Он пытался понять, что именно имелось в виду в Конституции: сделать из президента и вице-президента двух римских консулов? Двух спартанских царей? И в этом случае разве не могут они тогда вдвоем с президентом восседать в одном большом кресле под балдахином из малинового бархата? И какой тогда титул полагается вице-президенту? Кто-то мог бы предложить: «Его Дородство», но точнее было бы сказать: «Его Разумность».

3. И хотя в Конституции не предусматривалось создание кабинета министров, президенту требовались единомышленники. Было оговорено, что он имеет право консультироваться с руководителями основных исполнительных служб, но первоначально таких было немного. Государственный секретарь (Джефферсон) отвечал за внешние и внутренние дела; Гамильтон — за казначейство; Нокс — за военное ведомство; Рэндольф стал Attorney General (главой министерства юстиции). Кроме того, Осгуд был назначен первым почтмейстером. Между этой президентской «семьей» и британским кабинетом министров не было ничего общего. Британский премьер-министр консультируется с коллегами; у американского президента их нет, он сам по себе является исполнительным органом. Если все его министры будут возражать против каких-то предложенных им мер, то его единственный голос перевесит все остальные. Джефферсон все еще занимал должность посла в Париже, когда Вашингтон решил назначить его госсекретарем. И хотя Джефферсон отнюдь не стремился занять этот пост, он согласился. «Индивид не волен выбирать место служения, — написал он президенту. — Ваше право приписывать нас туда, где мы принесем больше пользы обществу».

Джордж Вашингтон и его кабинет. Литография. 1876

4. Гамильтон и Джефферсон, которых Вашингтон только что сделал своими соратниками, воплощали две противоположные и противоречивые политические философии. Ни один историк, говоря об этих двоих, не мог удержаться, чтобы не создать их параллельные портреты, поскольку в самой природе этих людей усматривались параллели. Гамильтон представлял партию сопротивления; Джефферсон — партию движения. Джефферсон, богатый плантатор, владевший многочисленными рабами, был демократом. Гамильтон, в чьих жилах текла французская кровь и которому была свойственна чисто французская логика, восхищался британскими традициями; Джефферсон, в котором не было ни капли французской крови, поклонялся Дидро и Руссо. Гамильтон, такой же пессимист, как и все аристократы, утверждал, что человек человеку волк; Джефферсон, оптимист, как и все демократы, утверждал, что человек по природе добр, но его развращает общество. Гамильтон считал, что стране необходимо сильное правительство; Джефферсон — что правительство должно как можно меньше участвовать в управлении страной. Пылкий и темпераментный внешне Гамильтон ненавидел беспорядок; Джефферсон, казавшийся беспечным и благожелательным, говорил: «Мне нравится, когда время от времени происходят мятежи. Это напоминает природные грозы». Гамильтон хотел, чтобы миром правили «богатые, мудрые и добрые»; Джефферсон — чтобы миром правили самые обычные люди. Гамильтон считал человека «большим животным», Джефферсон — мыслящим телом. Циничный, нетерпеливый, а порой и высокомерный Гамильтон не придавал никакого значения общественному мнению. «Народ, — утверждал он, — это сборище животных, наделенных разумом, но неразумных». Джефферсон доверял и человеку, и общественному мнению. Гамильтон хотел сделать Соединенные Штаты индустриальной державой, Джефферсон — аграрной страной. Гамильтон хотел, чтобы государство держалось на преданности элиты, Джефферсон — на благорасположении масс. Он ратовал за независимость соединившихся штатов; Гамильтон охотно бы ослабил власть штатов ради укрепления федерального правительства. Самое любопытное, что Гамильтон, считавший себя реалистом, в душе был романтиком, а Джефферсон, считавший себя идеалистом, в действительности был реалистом. Гамильтон обращался за поддержкой к банкирам, Джефферсон — к фермерам; а в этом мире фермеров намного больше, чем банкиров.

Генерал-майор Генри Нокс. Военный министр правительства Вашингтона. Литография XIX века с оригинала работы Гилберта Стюарта (1809)

5. Их манеры и облик были столь же различны, как их доктрины. Невысокого роста, стройный и элегантный Гамильтон носил белые шелковые чулки и изредка кружевное жабо. Он припудривал свои рыжеватые волосы и завязывал их сзади на французский манер. Взгляд его красивых фиалковых глаз был твердым и в то же время притягательным. С детства он зачитывался Плутархом и мечтал о военной славе. После революции и его наружность, и его интонации выдавали в нем солдата. Вашингтон сделал из него «перо армии»; сам Гамильтон предпочел бы быть ее мечом. За его обликом повесы скрывался неутомимый труженик, обрекший себя на монашескую жизнь. Его упорство, сила духа и благородство должны были превратить его в лидера, но высокомерие сослужило ему плохую службу. Он неприятно поражал людей уверенностью в собственном превосходстве. Ему не хватало понимания атмосферы бостонских town-meeting (городских собраний). «Американский мир не для меня», — говорил он, но и сам он не был создан для американского мира. Джефферсон, напротив, был небрежен в одежде и неуклюж. Он избегал смотреть в глаза собеседнику; от робости — уверяли друзья, от скрытности — возражали враги. На первый взгляд, он казался скорее благожелательным, чем воинственным. Но ему были присущи и сильные страсти. И хотя по матери (Рэндольф) он принадлежал к виргинской аристократии, свои политические идеалы он унаследовал от отца, первопроходца и фермера. Подростком он наблюдал, как друзья отца осваивают землю в Западной Виргинии, защищают ее от индейцев, создают самоуправление. Именно в годы учебы он приобщился к демократии. На противников Гамильтон смотрел свысока, Джефферсон же настолько уважал своих, что у себя в Монтичелло даже водрузил на каминную полку бюст Александра Гамильтона. Гамильтон не шел на уступки и твердо следовал проложенному им курсу, не обращая внимания на встречный ветер и приливы; Джефферсон во время шторма спускал паруса, стараясь спасти корабль. Гамильтон точно рассчитывал свои действия, стараясь сплотить вокруг себя группу единомышленников; Джефферсон терпеливо формировал свою партию, льстя одним, расхваливая других, писал тысячи писем и в каждой американской общине пытался привлечь к себе людей, которые могли бы оказаться ему полезными. Словом, Гамильтон был доктринером, а Джефферсон — политиком.

Джон Трамбулл. Портрет Томаса Джефферсона. 1788

Эдмунд Рэндольф. Первый государственный секретарь США. Литография. 1904

Джеймс Мэдисон, автор Билля о правах. Гравюра XIX века

6. Пока Джефферсон находился во Франции, Мэдисон представлял его в конгрессе. В ответ на сожаление Джефферсона об отсутствии в Конституции Декларации прав Мэдисон выдвинул на голосование на Первом конгрессе с последующей ратификацией штатами серию поправок, представлявших собой наиболее полную гарантию свобод человеку, когда-либо предоставляемых обществом. Американский Bill of Rights (Билль о правах) был гораздо обширнее английского, обеспечивал религиозную терпимость, запрещая конгрессу принимать законы, отдающие предпочтение какой-либо религии или не разрешающие ее свободное исповедание. Таким образом, религиозные убеждения становились личным делом человека и никого больше не касались. Были гарантированы свобода мысли, свобода прессы, свобода собраний, а также право людей хранить и носить оружие. Этот прекрасный текст был не менее важен, чем и сама Конституция, и представлял собой наиболее эффективную защиту от любой тирании. Позже Judiciary Act (Закон о суде) разработал федеральную судебную систему. Все были единодушны относительно необходимости создания Верховного суда, но многие считали, что вполне достаточно, чтобы ступенью ниже стояли суды штатов. Другие полагали, что этим судам, неизбежно связанным с местными интересами, нельзя доверять беспристрастное рассмотрение дел, где требуется применение федеральных законов. Поэтому было решено создать федеральные суды.

7. Заняв пост в казначействе, Гамильтон первым делом написал отчет, представленный конгрессу в виде доклада, — образец прекрасного стиля, ясности изложения и четкости мысли. Этот отчет показал, что федеральное правительство имеет двенадцать миллионов долларов внешнего долга и сорок два миллиона внутреннего, а задолженность штатов составляет двадцать два миллиона долларов. Гамильтон утверждал, что нужно признать все долги и консолидировать этот совокупный долг по номинальной стоимости, включая задолженности штатов, поскольку все они делались ради общей цели, и обязать федеральное правительство выплатить начисленные проценты. Таким образом, кредит доверия новой республике сразу же будет основан на соблюдении обязательств. Менее громко Гамильтон говорил о том, что таким образом он удовлетворит класс собственников и привяжет их к новому правительству, которое станет их основным кредитором. Этот план можно было легко подвергнуть критике — он тяжелым бременем ложился на молодое, не имеющее средств государство. Был ли он вообще разумным? Большую часть внутреннего долга составляли платежные сертификаты, выданные армии. Однако эти сертификаты, которые распродавались солдатами, оставшимися без денег, сильно упали в цене. Едва поползли слухи о возможной оплате этих сертификатов по номинальной стоимости, как пришли в движение спекулянты — верхом или на повозках они объезжали всю страну, скупая обесцененные бумаги. Но если эти облигации будут выкупаться по номиналу, то кому тогда достанется разница? Солдату или спекулянту? Гамильтон не мог допустить, чтобы посягали на права держателей сертификатов. «Обеспечение выплаты является основой государственного кредита», — говорил он. Возможно, это и оздоровит финансы, но тогда пострадает мораль. Сам Гамильтон был честен, хотя некоторым его друзьям не были знакомы угрызения совести. Спекулянты должны были получить огромную прибыль от этой махинации. Джефферсон в ужасе описывал «лошадей, которых меняли на почтовых станциях, и быстроходные парусники», которыми воспользовались финансисты и их агенты, чтобы завладеть ценными бумагами за 25 %, а то и за 10 % от их реальной стоимости, прежде чем держатели узнают, что сертификаты будут погашаться по номиналу. «Огромные суммы денег были отняты обманом у бедных и неосведомленных ветеранов. Те, кто обогатится благодаря этой хитроумной уловке, разумеется, станут приверженцами лидера, который помог им сколотить состояние и привел в действие механизм сделки…» Мэдисон энергично боролся за интересы первоначальных держателей сертификатов, но проиграл.

Чарльз Шеррефф. Портрет Александра Гамильтона. Ок. 1790

8. Не менее спорным было и то обстоятельство, что федеральное правительство взяло на себя выплату долгов отдельных штатов. Каждый член конгресса формировал свое мнение по данному вопросу с учетом задолженностей того штата, представителем которого он сам являлся. Штаты-должники сочли эту меру превосходной; штаты, находившиеся вне зоны боевых действий и почти не понесшие военных расходов, отнюдь не стремились возложить на себя новые обязательства. Южная Каролина демонстрировала свои раны: разоренные плантации, сожженные дома; сравнительно непострадавший Мэриленд советовал ей «достойно нести свое бремя»; Южная Каролина была готова поделиться и своим достоинством, и своим бременем. Наконец, в атмосфере негодования и смятения было проведено голосование, и Гамильтон тридцать одним голосом против двадцати девяти потерпел поражение. Но у него еще оставалось кое-что в запасе. Ему не хватило всего двух голосов, и имелся козырь, чтобы заполучить их: выбор места для федеральной столицы. Каждый штат, а особенно Пенсильвания и Виргиния, страстно желал, чтобы столица находилась на его территории — это принесло бы не только честь, но и деньги. Впрочем, Пенсильвания и Виргиния входили в число именно тех штатов, которые наиболее резко выступали против финансовой политики Гамильтона. И тогда на ужине с Джефферсоном тот предложил сделку: столица будет возвышаться на берегах Потомака, если представители Виргинии проголосуют за погашение штатских долгов. Сделка состоялась. Пока возводили новый город, временной столицей должна была стать Филадельфия. Оказалось, что члены правительства принадлежали к местному обществу, которое совершенно не разделяло демократических взглядов, и были полностью подвержены английскому влиянию. Королевой города считалась миссис Бинэм, красивая, богатая и острая на язык дама, которая раньше жила в Европе, пользовалась успехом в Версале и Лондоне и гордилась тем, что держит свой «салон». Когда французский республиканец Бриссо оказался в Филадельфии, он был потрясен элегантностью приемов в доме миссис Бинэм, где она пускала в ход все свое обаяние, стараясь угодить федералистам. Тем временем в августе 1790 года конгресс, благодаря поддержке Виргинии, проголосовал за финансовые меры, предложенные Гамильтоном, который для уплаты процентов по долгу полагался на таможенные пошлины, косвенные налоги (в частности, на ликеры) и продажу земель на Западе.

9. Александр Гамильтон мечтал воссоздать в Америке правительственную, экономическую и финансовую структуру, наподобие той, которая существовала в Англии. Одним из ее элементов должен был стать Банк Соединенных Штатов Америки, организованный по модели Банка Англии. Абсолютной необходимости в этом не было. Государство само могло бы стимулировать развитие уже существующих частных банков. Но Гамильтон считал, что государство укрепится, если торговля и будущая индустрия будут зависеть от его кредитов. Здесь он встретил яростную оппозицию. Является ли создание Банка конституционной мерой? Ведь оно не входит в число полномочий федерального правительства, перечисленных в Конституции. «Конституция, — говорили Гамильтон и его сподвижники, — позволяет правительству Соединенных Штатов принимать все необходимые законы для осуществления упомянутых в ней полномочий… Банк необходим, чтобы регулировать торговлю, получать кредиты, чеканить деньги». Это была теория подразумеваемых полномочий, удобная, но опасная, поскольку позволяла трактовать Конституцию по своему усмотрению. На что Джефферсон отвечал: «Банк может быть удобным, может быть полезным или бесполезным — это спорный вопрос, но в любом случае он не конституционный». — «Простите, — отвечали сторонники Гамильтона, — „нужное“ не означает „необходимое“; „нужное“ означает „полезное“». Вашингтон решил этот спор о лексических тонкостях, встав на сторону Гамильтона, и 25 февраля 1791 года был учрежден Банк с уставным капиталом десять миллионов долларов. Казначейство должно было внести в него два миллиона, но их у него не было. Гамильтон решил проблему исключительно в собственном стиле. Он предложил фиктивные векселя голландских банков, внес их в учредительный фонд организаторов как правительственный взнос, а граждане Америки внесли остающуюся долю капитала. И когда Банк был создан, казначейство взяло у него заем в два миллиона долларов и потребовало вернуть векселя. Комедия была сыграна.

Здание Банка Соединенных Штатов в Филадельфии (построено в 1797 году). Гравюра. 1799

10. В следующем году была создана денежная система федерации. Стоимость доллара была привязана к золоту, а для разменных монет принята десятичная система. Одновременно с этим по какому-то странному совпадению Гамильтон установил стоимость серебра по отношению к золоту и объявил рыночный курс серебра к золоту в соотношении один к пятнадцати. Такая система казалась абсурдной — трудно представить, что относительная ценность этих двух металлов никогда не изменится. Но если это соотношение изменилось бы, то «переоцененные» деньги автоматически вытеснили бы «недооцененные». Именно так позже и произошло, когда открытие новых серебряных рудников обрушило цены на серебро. Вскоре золото ушло из страны, куда, наоборот, хлынуло серебро. Гамильтон, который всегда был сторонником сильного президентского правления, хотел видеть на первых денежных знаках портрет президента. Но Джефферсон посчитал, что эта идея сильно попахивает монархией, и импозантный профиль Джорджа Вашингтона на золотых и серебряных монетах заменил орел с распростертыми крыльями.

11. «Вы утверждаете, что наши разногласия начались с федералистов и антифедералистов, — позже писал Джон Адамс. — Увы! Они начались с природы человека. Задолго до революции виги и тори уже беспощадно враждовали между собой». Все это так, но в Америке во время революции, стараясь выглядеть приверженцами режима, тори перестали быть консерваторами, что и привело к их исчезновению. После революции группа, требовавшая не ограничения, а расширения правительственных полномочий, стала партией федералистов, а оппозиционную партию называли антифедеральной — не потому, что она была враждебна федеральному правительству, а потому, что требовала ограничить полномочия правительства. Вскоре антифедералисты решили называть себя республиканцами, им казалось, что тем самым можно обвинить соперников если не в монархизме, то по крайней мере в монократии. Федералисты, и в частности Гамильтон, оказывали поддержку предприимчивым собственникам-капиталистам, судовладельцам, крупным торговцам, богатым юристам и пополняли партийные ряды из их числа. Республиканцы выступали от имени фермеров, плантаторов, а также мелких ремесленников. Они утверждали, что методы Гамильтона, а особенно создание Банка, будут стимулировать спекуляцию и коррупцию. Дебаты носили как экономический, так и политический характер. Сторонники Джефферсона хотели сохранить аграрную Америку; приверженцы Гамильтона — подготовить создание Америки промышленной. Юг и Запад в большинстве своем выступали за Джефферсона, крупные города побережья поддерживали Гамильтона. Но и темперамент тоже играл не последнюю роль. Встречались и фермеры-федералисты, и торговцы-республиканцы.

20 долларов. 1775

Временная бумажная банкнота в 50 долларов. 1775

Один доллар. 1791

12. Если взглянуть на все отвлеченно, то можно сказать, что республиканцы были демократами, федералисты — аристократами, а еще точнее, что республиканцы представляли граждан, выступавших против власти, а федералисты — власть, поддерживающую знать. Кажется, что в свободном государстве эти две концепции должны противостоять друг другу и что это свидетельствует о здоровье государства. Но опыт показывает, что невозможно заставить их сосуществовать бок о бок в одном правительстве. Вашингтон считал, что президент должен находиться вне партий и что он вправе набирать сотрудников там, где пожелает. Он благоволил Гамильтону; именно его он просил сочинять наброски своих речей. Результаты, достигнутые Гамильтоном, возрожденное общественное доверие, успешный бизнес казались Вашингтону огромным и похвальным свершением. Джефферсон, напротив, предпочел бы меньшее процветание и большее равенство. Он вернулся из Франции, окончательно проникнутый идеями французской философии, и был «положительно заряжен» в отношении Французской революции. В Париже он успел увидеть зарождение клубов и обществ, поддерживавших революцию. Терпеливо и умело он начал по такому же принципу создавать в Соединенных Штатах республиканскую партию. Впрочем, не возникало сомнений, что если борьба республиканцев и федералистов перерастет в борьбу между городом и деревней, то республиканцы в еще практически аграрной стране в конце концов одержат победу над федералистами.

Константин Брумиди. Джордж Вашингтон совещается с Томасом Джефферсоном (сидит) и Гамильтоном. Фрагмент стенной росписи Капитолия. 1850-е

1. В 1789 году из Франции стали поступать потрясающие новости. Четырнадцатого июля парижане взяли штурмом и разрушили старинную королевскую крепость Бастилию; 4 августа французская аристократия в великодушном порыве отказалась от своих привилегий.

Неужели во Франции, как и в Америке, свершится «умеренная» революция? Неужели молодая республика послужила примером старому королевству? Долгое пребывание Франклина в Париже, его популярность, легенды о нем, рассказы офицеров Рошамбо и путешественников, безусловно, способствовали тому, что у французов проснулась жажда перемен. И коль скоро существует континент, на котором восторжествовали Добродетель, Простота и Свобода, то почему бы не пойти по его стопам? И в особняке Лафайета, и в резиденции Джефферсона проходили долгие тайные собрания. «Ночь чудес» 4 августа стала делом рук влиятельной группы молодых аристократов — ее престижу весьма способствовали рассказы об американской войне, — во главе которой стоял виконт де Ноай, свояк маркиза де Лафайета. После штурма Бастилии ключ от крепости был отправлен Джорджу Вашингтону, «поскольку ее ворота смогли распахнуться только благодаря принципам Америки». Декларация прав человека и гражданина повторяла американские декларации. Франция дала Америке Лафайета, та вернула долг сторицей, подарив Франции Джефферсона, который призывал своих парижских друзей сохранять радикальность в мыслях и умеренность в действиях, — привычное сочетание для англосаксонских стран, но весьма ненадежное — для романоязычных. «Вы замените Франклина?» — спрашивали у Джефферсона французские министры. «Я ему наследую, заменить его невозможно», — был ответ Джефферсона. Он не мог даже предположить, насколько он близок к истине.

Жан-Батист Лесюэр. События Французской революции в Париже — демонстрация бюстов герцога Орлеанского и Неккера, 12 июля 1789 года. Гуашь. 1789–1790

Неизвестный художник. Взятие Бастилии. Конец XVIII века

2. Вначале новости из Франции будоражили американцев. Они гордились тем, что им подражают, гордились молодыми офицерами, своими духовными сыновьями, гордились тем, что в день смерти Франклина (17 апреля 1790 года) парижское кафе «Прокоп» было затянуто черной тканью, на люстры накинуты траурные вуали, а на двери висела надпись: «ФРАНКЛИН УМЕР». Многие хотели бы, чтобы эта революция, как в Соединенных Штатах, была вовремя остановлена и власть осталась в руках знати. Но затем, узнав, что насилие во Франции нарастает, Америка крайне встревожилась. Без сомнения, оно было оправдано угрозой насилия. Но американские священнослужители выразили протест против жестокого обращения с духовенством во Франции, а все американцы гневно осуждали расправу, которую революционные трибуналы чинили над невинными гражданами. В Англию, а позднее и в Америку хлынули беженцы, спасаясь от гильотины, они описывали ужасы режима. Бёрк, некогда защищавший Американскую революцию, яростно обрушился на Французскую. «Тридцать тысяч экземпляров „Размышлений“ Бёрка были раскуплены благонамеренными гражданами; сто тысяч экземпляров „Прав человека“ — уже целой толпой…» «Права человека» — памфлет Томаса Пейна, который, не зная ни слова по-французски, стал членом Конвента. Пейн высмеял жалость, проявленную Бёрком к жертвам террора: «Он оплакивает оперение, но ему нет дела до умирающей птицы». Главный тезис Пейна: раз Французская республика — это демократия, она имеет любые права, вплоть до права пренебрегать законом. «Если вся нация, целиком, решает что-то сделать, значит она имеет на это право». Но убеждение, что воля народа выше любой конституции, было прямо противоположно доктрине американских отцов-основателей, и последовала мощная ответная реакция. Молодой бостонский юрист Джон Куинси Адамс (сын Джона Адамса) блестяще ответил Пейну под псевдонимом Publicola. Он напомнил ему о правах меньшинств: «Если большинство не подвластно ни человеческому, ни Божьему закону и не ведает иных правил, кроме собственного блага, какая же безопасность может быть уготована гражданам страны и как могут быть гарантированы их неотъемлемые права?..» Зато Джон Адамс, отец Публиколы, осуждая демократию вообще, взял за пример революционную Францию. «Помните, — поучал Адамс, — демократия не бывает вечной. Ее запал быстро иссякает, и очень скоро она оборачивается против самой себя. Не было ни единой демократии, не завершившейся самоубийством».

Ключ от Бастилии и доныне хранится в бывшей резиденции президента Вашингтона в Маунт-Верноне

Томас Пейн и права человека. Английская карикатура. 1792

Джон Синглтон Копли. Портрет Джона Куинси Адамса. 1796

3. Потом наступил террор, и Америка разделилась надвое. «Французская революция, — сказал один американец, — прорыла красную борозду не только в истории Франции, но и в истории Америки. Она не просто раскалывала партии, она формировала их, проводила границы, наделяла девизами и внушала чувство горечи». Одна половина страны разглядела лишь борьбу между угнетенным народом и тираном и встала на сторону народа против тирана; другая половина усматривала лишь борьбу между элитой и народом, между религией и атеизмом и заняла сторону элиты и религии. Когда революционная армия победоносно отразила вторжение, американские массы пришли в неописуемый восторг. Среди передовых умов вспыхнули революционные настроения. «Гражданин Адамс… Гражданин Джефферсон…» Демократические общества копировали французские клубы. Кинг-стрит в Нью-Йорке переименовали в Либерти-стрит. Однако федералисты обращали внимание на жестокость якобинцев. Говернер Моррис, сменивший Джефферсона на посту посла Соединенных Штатов в Париже, вступил в сговор, надеясь спасти короля Людовика XVI, и попытался организовать его побег. Должно быть, Вашингтон рекомендовал ему соблюдать осторожность: «Во Франции говорят, что вы покровительствуете аристократии и враждебно настроены к революции». Этот конфликт разделял не только классы, но и штаты Америки. Юг в подавляющем большинстве был за Францию, не столько из-за якобинства, сколько из-за ненависти к англичанам. Новая Англия выступала против Франции, смешивая пуританство и англоманию. Слово «якобинец», звучащее оскорбительно в лексиконе правящих классов, стало хвалебным на языке оппозиции. В Филадельфии целая толпа собралась под окнами миссис Бинэм, жрицы федерализма, чтобы спеть ей «Марсельезу». В Бостоне все, кто не жаловал Бэкон-стрит[5], быстро приобрели ярлыки якобинцев. В Чарлстоне богатые плантаторы щеголяли трехцветными кокардами, а потомки гугенотов мстили Людовику XIV, празднуя казнь Людовика XVI. Эти распри стали еще более ожесточенными, когда в Соединенные Штаты прибыл гражданин Жене, новый посланник Французской республики.

Французская Декларация прав человека и гражданина. Живописная версия Жан-Жака-Франсуа Ле Барбье. 1789

4. Гражданин Жене до революции был королевским служащим. Его отец, главный делопроизводитель министерства иностранных дел, хорошо знал Франклина и Джона Адамса, который даже водил маленького Эдмона Жене вместе с собственным сыном Джоном Куинси Адамсом в версальский зверинец. Тот сменил своего отца в кабинете Верженна. В тот момент, как того требовали происходящие события и его карьера, политические взгляды Жене стали резко меняться, а его революционное рвение не осталось незамеченным. Томас Пейн, оракул ассамблей по американским вопросам, вместе с поэтом Джоэлом Барлоу предложили отправить Жене в Соединенные Штаты. Жене был племянником мадам Кампан, первой камеристки Марии-Антуанетты, и Томас Пейн питал надежды отправить с ним в Америку короля и королеву Франции. Было ясно, что, если эти двое несчастных останутся в Париже, их ждет гильотина. Томас Пейн предвидел, что за границей, даже в дружественных странах, эта казнь произведет ужасное впечатление, и хотел заменить смертную казнь изгнанием. Его усилия оказались тщетными, однако Эдмон Жене получил назначение в Америку и вступил в должность. Его миссия заключалось в контроле за выполнением условий Американо-французского договора 1778 года, в котором предусматривалось, что в случае войны Соединенные Штаты будут оказывать помощь в обороне Вест-Индии и что порты обеих стран будут взаимно открыты для судов. Жене должен был вооружить каперов (пиратов), чтобы уничтожить английскую торговлю и попытаться отвоевать для Франции колониальную империю: Канаду, Луизиану и Флориду. Это была обширная программа, но грандиозные проекты не пугали гражданина Жене.

Пьер Анри. Портрет Говернера Морриса, посла США во Франции в 1792–1794 годах. 1798

Эзра Эймс. Портрет Эдмон-Шарля Жене, посла революционной Франции в США в 1793–1794 годах. 1809–1810

5. Когда Жене вышел на берег в Чарлстоне, увидел трехцветные кокарды и был с триумфом встречен гугенотами, он от радости просто потерял голову. Теперь он считал себя национальным кумиром, Франклином новой войны за независимость и, вместо того чтобы вручить верительные грамоты в столице, начал действовать на месте. Он открыл призывные пункты, приобрел корабли и нанял бывших американских офицеров для формирования армии Флориды. Он проявил похвальную энергию, которой предстояло столкнуться с непредвиденными препятствиями. Часть народа Соединенных Штатов всем сердцем поддерживала Жене, но у правительства его деятельность вызывала тревогу. Вашингтон хотел сохранить нейтралитет в войне между Францией и Англией. А это было нелегко. В договоре 1778 года все было четко прописано. Франция прежде исполняла его условия вплоть до победы; Джефферсон, которого Вашингтон вернул в Америку на должность госсекретаря, утверждал, что Соединенные Штаты, в свою очередь, тоже не могут игнорировать условий договора. Гамильтон и его сторонники заявили, что договор был заключен между Америкой и королем Франции, короля Франции больше нет, а те, кто отрубил ему голову, не слишком подходят для роли претендентов на его дипломатическое наследие. Джефферсон ответил, что договор был подписан не между Соединенными Штатами и Луи Капетом, а между американским и французским народами. Вашингтон считал договор действительным, и в этом он был солидарен с Джефферсоном; он считал нейтралитет желательным, в этом он тоже был солидарен с Гамильтоном. Но мог ли президент заявить о нейтралитете, когда, согласно Конституции, все решения о мире или войне должен был принимать конгресс? Джефферсон потребовал обратиться к конгрессу, поскольку не сомневался в благожелательном для Франции решении. Гамильтону удалось убедить Вашингтона выступить перед гражданами Соединенных Штатов с призывом не участвовать в военных действиях. Слово «нейтралитет» произнесено не было, что облегчило совесть Джефферсона, но даже в отсутствие этого слова все и так было ясно.

Демонстрация 20 июня 1792 года. Гравюра Жана Батиста Верите с оригинала Пьера Буийона. 1796

Фригийский колпак санкюлота с трехцветной кокардой. 1789

6. Естественно, Жене пришел в ярость. Дружественное правительство, более того, союзники Франции запрещают ему выполнять его миссию! Джефферсон весьма дипломатично пытался провести границу между позицией госсекретаря, которому, следуя воле президента, полагалось запрещать и осуждать действия гражданина Жене, и позицией гражданина Джефферсона, готового прислушаться к его откровенным высказываниям. А тот с горячностью утверждал, что обращается к американскому народу через голову президента. Ему действительно удалось всколыхнуть толпы в Филадельфии; появились гравюры, изображающие смерть Дж. В., где Вашингтону отсекали голову на гильотине. Некоторые, и в их числе Джон Адамс, опасались, что бунт, поднятый Жене, вынудит правительство вступить в борьбу на стороне французов; Гамильтон, несмотря на свой антиреволюционный настрой, смеялся над этими страхами. Жене по-прежнему пребывал в эйфории от собственной, как он полагал, популярности: «Я живу в разгар вечного праздника. Старик Вашингтон не может простить мне успеха и того пыла, с которым весь город устремился мне навстречу». В его честь устраивались обеды (четыре доллара с персоны), на которых распевали «Ça ira»[6]. Он полагал, что ему по силам свергнуть американское правительство, и повсюду, куда бы он ни приезжал, создавал клубы якобинцев. Но это были несбыточные иллюзии, и даже друзьям-республиканцам в конце концов надоела необузданность Жене. «Если мы от него не отречемся, он утянет нас за собой в пучину», — говорили они. Джефферсон сетовал: «Жене страшно усложняет мое положение…» — и теперь поддерживал президента в его политике невмешательства, хотя это «горькая пилюля, которую придется проглотить нашим друзьям». Акт о нейтралитете был принят самим конгрессом. Поскольку гражданин Жене продолжал чересчур успешно снаряжать каперов, требование Джефферсона отозвать его было удовлетворено (1794). Его преемник, гражданин Фоше, прибыл с приказом арестовать Жене и депортировать его во Францию, где его ждал трибунал. Вашингтон отказался от экстрадиции и тем самым спас Жене жизнь. Тот получил американское гражданство, женился на дочери губернатора Нью-Йорка, овдовел, женился вторично на дочери главного почтмейстера Осгуда, стал сельским аристократом, получал приличную ренту и скончался в 1834 году на берегах Гудзона.

7. Джефферсон ушел в отставку в декабре 1793 года и удалился в свое имение в Монтичелло. Но этот уход от дел был лишь видимостью. Джефферсон, опытный партийный лидер, из своего уединения готовил новые победы. Он завязал переписку со всеми важнейшими сообществами и поддерживал их энтузиазм многочисленными, лестными для них дружескими посланиями. Он создавал клубы и комитеты, контролировал и критиковал политику администрации. Подавая в отставку, он заявил, что устал от рвения, с которым Гамильтон, по-прежнему сохранявший свое влияние, добивается «от англичан пинков под зад». Сам Вашингтон считал, что нужно урегулировать англо-американские отношения. Соединенные Штаты имели много претензий: прошло уже десять лет, а англичане до сих пор не эвакуировали свои посты на Северо-Западе; некоторые английские чиновники в Канаде продолжали относиться к американцам как к врагам и настраивали против них индейские приграничные племена; с тех пор как Англия находилась в состоянии войны, она почти не заботилась о правах нейтральных стран и конфисковывала любые грузы, так или иначе связанные с Францией, что фактически позволяло ей очищать и все американские корабли. Судовладельцы Новой Англии были в бешенстве. «Нейтральное судно доставляет нейтральный груз», — говорили они. Но доводы того, кто сильнее, всегда перевешивают остальные, пусть даже справедливые. Наконец, под различными предлогами захватывали и похищали американских моряков и вопреки их воле отправляли служить в королевский военно-морской флот. Вашингтон счел необходимым вступить в переговоры с Англией и направил в Лондон председателя Верховного суда Джона Джея, ярого англофила, который не мог простить Франции ни ее католичества, ни ее революционного настроя. Джею нельзя было отказать ни в уме, ни в порядочности, но он был так падок на лесть, что в переговорах мог уступить по любому вопросу, едва заслышав дифирамбы в свой адрес. «Каждому человеку присущи какие-то слабости, а слабость мистера Джея — сам мистер Джей». Ему так понравилось в Лондоне, что он задержался там на два года. Затем вернулся с договором, вызвавшим настоящий скандал. Джей поддержал предложенный Англией договор о военной контрабанде, где вообще ни слова не говорилось о захваченных судах, похищенных моряках, требовании компенсации. Все, на что согласился лорд Гренвиль, — это обещание к июню 1796 года эвакуировать на Северо-Западе британские посты плюс пойти на несколько мелких уступок в Вест-Индии и Индии. Этот блестящий успех британской дипломатии представлял опасность для Америки. Федералисты не осмелились опубликовать договор Джея, который их оппоненты окрестили Договором Гренвиля. После тайного обсуждения сенат отказался ратифицировать его из-за одного из пунктов. Гамильтон был вынужден поддержать договор публично, но в частных беседах называл его «старушечьим рукоделием». Сенатор от штата Виргиния передал копию договора в редакцию газеты, и текст был опубликован. Разразился страшный скандал. Джея заклеймили позором, потом все как-то быстро забылось, и из чувства противоречия даже стали поговаривать о том, что договор в принципе не так уж и плох. Но республиканцы на выборах использовали его против федералистов, которые, как они утверждали, предали французских друзей Америки в угоду своим английским противникам.

Гилберт Стюарт. Портрет Джона Джея, первого председателя Верховного суда США (с 1789 по 1795). 1794

8. Во время пребывания Джея в Лондоне американский генерал Уэйн преподал решительный урок индейцам и очистил нынешнюю территорию Детройта и Чикаго. На той же неделе Вашингтону пришлось вызвать ополченцев, чтобы призвать к порядку фермеров Пенсильвании, восставших против налогов Гамильтона, и в частности против косвенного налога на виски. Фермеры Запада, производители спиртного, выступили с протестом. Они всегда изготавливали виски из излишков кукурузы, поскольку транспортных средств, чтобы экспортировать эти излишки, у них не было, и теперь они отказывались платить непонятный налог — этот отказ выглядел в их глазах таким же актом справедливости, как некогда восстание против британского парламента. Мятежники были те же самые, сменился только тиран. И хотя эти протесты не были ни особенно массовыми, ни чересчур опасными, Вашингтон решил воспользоваться ими для демонстрации силы федерального правительства. Он добился успеха быстро и без кровопролития, но негодование фермеров было на руку республиканцам в их избирательных кампаниях. После этой победы Гамильтон подал в отставку. Поскольку причитающиеся ему три тысячи пятьсот долларов не могли обеспечить безбедного существования, он был вынужден вновь заняться частной адвокатской практикой. Он продолжал писать, вдохновлять и бороться, но впал в глубокую меланхолию. Чувствуя себя чужим по духу в этой стране, которую сам и помог основать, прирожденный аристократ в демократическом по природе обществе, он не верил в будущее дела, начатого им и его друзьями. «Каждый день я все сильнее и сильнее убеждаюсь в том, что американский мир создан не для меня». Он был прав: американский мир не был создан для него, но современная Америка в значительной степени была создана им.

Восстание фермеров в Пенсильвании в 1794 году (акциз: смола и перо). Гравюра XIX века

1. В 1792 году Вашингтон был переизбран президентом в связи с отсутствием соперников. В 1796 году он отказался баллотироваться на выборах. Будучи в принципе противником третьего срока, он к тому же был возмущен обхождением, которому подвергся со стороны распоясавшихся сторонников. Вместо былого религиозного почитания он теперь стал мишенью для оскорбительных нападок. Джефферсон, который не мог поверить, чтобы президент, человек чести, был способен подписать Договор Джея, говорил, что Вашингтон в бою вел себя как Самсон, а потом «позволил куртизанке Англии побрить ему голову». Одни заявляли, что он никогда не был генералом, другие — что он разбазаривал государственные средства! Когда в конгрессе предложили проголосовать за обращение к Вашингтону, Джайлз из палаты представителей заявил, «что он надеется, что те, кто намерен курить фимиам президенту, сделают это от своего имени, чтобы палате не пришлось опускаться до подобной лести». И добавил, «что принадлежит к тем, кто не слишком высокого мнения о президенте…». Вашингтон справедливо жаловался на то, что на него нападают в таких непомерно оскорбительных и непристойных выражениях, в каких мог бы изъясняться только Нерон или самые что ни на есть неотесанные карманники. Доведенный до крайности, испытывая полное отвращение к происходящему, он заявил, что «предпочел бы умереть, чем снова стать президентом».

Прощальное обращение генерала Вашингтона к народу Америки. Опубликовано 19 сентября 1796 года

2. Когда он принял это решение, он предал его гласности в своем прекрасном прощальном послании. Говорили, что текст написал Гамильтон, — и он действительно приложил к нему руку, но идеи принадлежали Вашингтону. Он «самым торжественным образом» предостерегал свою страну «от пагубных последствий партийного духа». В области внешней политики он советовал не поддаваться страстям, а в международных отношениях не прибегать к проявлению сентиментальности: «Относитесь ко всем нациям с доброй волей и справедливостью… Постарайтесь исключить закоренелые старые антипатии к некоторым народам и страстную привязанность к другим… Нация, которая питает постоянную ненависть к одним народам или испытывает неизменное обожание по отношению к другим, сама в какой-то мере порабощена… У Европы есть множество интересов, которые не имеют или почти не имеют к нам никакого отношения… Нам следует избегать ненужных связей и не только не подвергать себя превратностям политики Европы, но и не вмешиваться в ее дружественные или враждебные сделки и тайные сговоры».

Нью-Йорк. Дом правительства. Использовался как резиденция Джорджа Клинтона (первого избранного губернатора Нью-Йорка) и Джона Джея (второго губернатора). Литография по рисунку У. Дж. Кондита. XIX век

Эмос Дулиттл. Символическое изображение Соединенных Штатов под президентством Вашингтона. Гравюра. 1791

Неизвестный художник. Портрет генерала Чарльза Пинкни, претендента на выборах президента. 1796

3. Поскольку Вашингтон вышел из президентской гонки по собственной воле, то, следуя логике, кандидатом от федералистов стал Джон Адамс. У лидера партии — молодого, непопулярного, агрессивного Гамильтона не было никаких шансов стать президентом, и он сам это прекрасно понимал. Уже одной его англомании было достаточно, чтобы оттолкнуть от него избирателей. Джон Адамс, напротив, хотя и восхищался британскими институтами, теперь слыл за англофоба и действительно стал им, являясь франкофобом, европофобом и адамсофилом одновременно. Застенчивый и робкий Мэдисон не хотел участвовать в выборах от республиканцев, поэтому единственный шанс был у Джефферсона. Он заявил, что не желает возвращаться к публичной жизни, и, хотя противники не верили в его искренность, он говорил правду, ему нравилось уединенное существование в Монтичелло. И все-таки он согласился выступить кандидатом. Странный метод голосования, не позволявший избирателям голосовать за кандидатуры президента и вице-президента порознь, а требовавший непременно наугад отдавать голоса сразу за обоих, порождал всевозможные интриги и махинации. Гамильтон, не любивший Адамса, надеялся, что другой федералист, Пинкни, наберет больше голосов и станет президентом. В паре с Джефферсоном вторым кандидатом от республиканцев выступал Аарон Бёрр. Его отец был ректором Принстонского университета, дед Джонатан Эдвардс — знаменитым пастором, а сам он, проявив себя отличным солдатом во время революции, как и Гамильтон, вернулся к адвокатской практике, участвовал в политической жизни штата Нью-Йорк и добился блестящих успехов на этом поприще. Он был на редкость обаятелен, женщины были от него просто без ума. Ему приписывали всех незаконнорожденных детей Нью-Йорка. Аарон Бёрр одним из первых обнаружил, какую выгоду для выборов можно получить от «Сообщества Таммани», пользовавшегося в Нью-Йорке большим влиянием. В те дни, когда лоялисты встали под знамена святого Георгия, святого Андрея и святого Патрика, противники Англии, «сыны свободы», в шутку основали «Сообщество сыновей святого Таммани» — знаменитого вождя индейцев: мятежники канонизировали его в насмешку над британскими святыми. Позже «Сообщество Таммани» в Нью-Йорке превратилось в группу демагогов, противопоставляющую себя прежде всего имущим классам. Аарон Бёрр использовал ее против федералистов. Когда начались выборы, Бёрр набрал тридцать голосов; Пинкни — пятьдесят девять; Джефферсон — шестьдесят восемь, а Адамс — семьдесят один. Таким образом, был избран Адамс, но перевесом всего в три голоса, он так и не оправился от этого позора. Интриги Гамильтона чуть было не привели к избранию Пинкни; Адамса спасла предусмотрительность друзей из Новой Англии, которые проголосовали только за него, отказавшись от своего второго голоса. «Кто бы мог поверить, — с возмущением говорил Адамс, — что мне придется стать свидетелем того, как такой субъект, как Джефферсон, и, что еще хуже, как такое никому не известное создание, как Пинкни, чуть было не достигли цели через мою голову?»

4. Это президентство началось с недобрых предзнаменований. Федералистское большинство было достаточно ограниченным. Вице-президента республиканца Джефферсона федералистская администрация считала чужаком. Внутри самой партии Адамс был на ножах с Гамильтоном, ее негласным лидером. Он удержал в своем кабинете трех сторонников Вашингтона, тех, что были с президентом в конце его срока и о которых говорили, что «если они хоть в чем-то выше посредственности, то только в области лжи». В день инаугурации Адамс был поражен радостью Вашингтона, которую тот даже не пытался скрыть: «Он выглядел так, словно одержал надо мной победу. Казалось, он говорил: „Ну вот, наконец-то я окончательно освободился, а вы влипли. Посмотрим, кто из нас будет счастливее…“» Но сам Адамс в тот день был очень счастлив. Он всегда питал неутолимую страсть к церемониям, в центре которых находился он сам. Разумеется, ему портил удовольствие этот ничтожный перевес в три голоса. Но если его собственная партия так плохо с ним обошлась, то не лучше ли подняться сразу над всеми партиями — стать президентом целой страны, как хотелось бы Вашингтону. Адамс даже не мог себе вообразить, что его собственные госсекретари уже бросают ему вызов и что один из них описал его как «человека весьма тщеславного, довольно капризного, наделенного известной осторожностью и гораздо менее способного, чем сам он о себе мнит».

Джон Вандерлин. Портрет Аарона Бёрра, одного из кандидатов на пост президента в 1796 году. 1802

Уильям Уинстенли. Портрет Джона Адамса, второго президента США. 1798

Портрет Джеймса Монро. Гравюра XVIII века

5. Этот портрет не соответствовал реальности. Адамс был очень умен и, несмотря на свое тщеславие, искренне предан своей стране. Но кальвинизм, впитанный с молоком матери, соединился в нем с политическим опытом, создавая превратное впечатление о его натуре. Он считал, что людьми управляют их личные интересы, что «первое, что заботит человека, — это его обед, а второе — любовные привязанности». Он не верил в равенство. «Вся демократия, — утверждал он, — скрывает в себе аристократию, и ее легко опознать повсюду — в Риме, во Франции или в Англии… Если вы дадите власть народу, — добавлял он, — то не будет конца его требованиям… Новая аристократия займет ваши места и будет относиться к своим бывшим товарищам гораздо жестче, чем когда-то относились к ним вы». По мнению нового президента, республика должна располагаться ровно посередине, на полпути между тиранией и анархией, которые всегда угрожают человеческим обществам. В целом Адамс был реалистом. Он опасался влияния богатого и могущественного меньшинства, равно как и бедного и активного большинства. Равно, но не больше. Он поучал, что роль государственного мужа — защищать государство от эксплуатации одними и притязаний других. Такое отношение было беспристрастным, но не слишком популярным, так что друзей у Джона Адамса было немного.

6. Вступив в должность, Адамс оказался перед лицом невиданного франко-американского кризиса. Монро, новый посол в Париже, выступил перед Национальным конвентом и горячо заверил его в симпатиях Соединенных Штатов Французской революции. Госдепартамент осудил его за эти слова поддержки, идущие вразрез с политикой нейтралитета, и отозвал назад в Америку. Это повлекло за собой негодование во Франции, где печально знаменитый «Договор Джея» уже и так вызвал сильное возмущение. Директория отказалась принять Пинкни в качестве преемника Монро, и множество американских судов было захвачено французскими кораблями во всех морях. По сути, если не по закону, это было разрывом дипломатических отношений. Адамс, желавший мира, решил отправить во Францию специальное посольство в составе Джона Маршалла, Элбриджа Джерри и Пинкни. Тем временем федералисты советовали готовиться к войне против Франции, строить корабли и поднимать армию. Когда трое посланников прибыли в Париж, министр иностранных дел Талейран велел передать им, что Директория весьма раздосадована позицией Соединенных Штатов и что, возможно, сам он даже не примет дипломатическую миссию, но, правда, отправит на встречу с ними компетентных лиц. Этими «компетентными лицами», обозначенными в официальных документах инициалами «Х.», «Y.» и «Z.», были господа Оттингер, Беллами и Отваль. Сперва они изъяснялись намеками, а затем четко дали понять, что аудиенция не будет предоставлена до тех пор, пока Директории не будет оказана «небольшая любезность» — кредит, подарок в двести сорок тысяч долларов без ущерба для последующего займа. Трое американцев гневно ответили: «Мы отвечаем „нет“! Не дадим даже шести пенсов!» В Соединенных Штатах эта реплика в рассказе о деле Х., Y. и Z. звучала более героически: «Миллионы на оборону — да, но ни цента на дань».

7. Публикация отчета по делу Х., Y. и Z. возмутила Америку, и не без оснований. Федералисты громче, чем когда-либо, призывали к войне; Гамильтон полагал, что ее объявит сама Директория; сторонники Джефферсона утверждали, что вся Франция не несет ответственности за слова некоторых своих недостойных граждан. Поспешно созданное министерство военно-морских сил получило приказ о срочном формировании флота. Были отменены союзные договоры 1778 года; созвана армия, и для командования ею был извлечен из своего убежища Вашингтон. Адамс надеялся, что сможет крутить этим стариком как захочет, но столкнулся с его железной волей и педантичной точностью. Командующий был немолод, но руководить им было невозможно. В качестве дивизионных генералов он назвал в порядке предпочтения Гамильтона, Пинкни и Нокса. Кандидатура Гамильтона вызвала негодование всех его врагов и самого Адамса. Таким образом, личное соперничество окончательно уничтожило силы федералистской партии. Гамильтон больше остальных хотел войну, поскольку, как он полагал, она объединит страну, сделает сторонников Джефферсона врагами нации и избавит Америку от французского влияния. Но Джефферсон, который тоже разыгрывал свою партию во внутренней политике и распознал западню, тайно предупредил Талейрана о том, что в случае войны в Америке восторжествует английское влияние. Талейран понял, сделал ставку на мир и выиграл, ибо Адамс, желавший любой ценой избежать войны, внезапно решил отправить во Францию нового посла. Он не стал консультироваться ни с Гамильтоном, ни с кабинетом, и те пришли в ярость. У франкофобов оставалась лишь одна надежда, что реакционная Европа нанесет поражение Директории и ее генералу Бонапарту. Но в Маренго Бонапарт разрушил эти надежды, и 30 сентября 1800 года был заключен договор, установивший торговые отношения между Францией и Соединенными Штатами и положивший конец распре. Всю оставшуюся жизнь Адамс твердил о том, что на его надгробии должна быть высечена только такая эпитафия: «Здесь покоится Джон Адамс, который в 1800 году взял на себя ответственность за мир с Францией».

Неизвестный художник. Портрет маркиза де Талейрана. 1880-е

Виктор Адам. Подписание договора между Францией и США в Мортефонтене 30 сентября 1800 года. Литография начала XIX века

8. Однако в разгар этого кризиса в 1798 году федералисты приняли законы, направленные на обеспечение обороны страны в военное время. Среди них был Закон о натурализации, который теперь устанавливал четырнадцатилетний срок проживания в стране (вместо прежних пяти) для получения американского гражданства; Alien Act (Закон об иностранцах), позволявший президенту депортировать любого иностранца, которого сочтут опасным, и Закон о подстрекательстве, карающий тех, кто выступает против исполнения законов, печатает ложные или клеветнические тексты о президенте или правительстве или призывает к восстанию. Принять эти меры президента побудила повальная ксенофобия, а также революционная деятельность некоторых беженцев. Америка устала от иноземных разжигателей ненависти, но от последствий этого ужесточения пострадали и те иностранцы, которые были ни в чем не повинны. Когда Директория запросила визы для делегации Французского института, которая собиралась посетить Соединенные Штаты, Джон Адамс ответил: «У нас тут и без того слишком много французских философов; я начинаю думать, вернее, подозревать, что ученые академии вносят разлад в мировое устройство и несовместимы с социальным порядком». Английского химика Пристли обвиняли в том, что опыты, которые он проводит в своих пробирках, ведут к разложению церкви и государства. Гамильтон не одобрял вспышку этой внезапной нетерпимости в либеральной стране. «Давайте не будем создавать тиранию, — призывал он. — Энергия — это сила, которая в значительной мере отличается от насилия». Но его друзья-федералисты забывали, что последствия насилия стремительно и неуклонно пожинают как раз те, кто его применяет. Они изобличали своих противников как анархистов, атеистов-якобинцев; они угрожали Новой Англии ужасами гильотины в случае победы Джефферсона; они прибегали к новым законам, дабы упечь за решетку своих политических врагов. Все эти крайние меры должны были окончательно уничтожить партию.

9. Республиканцы, не имея большинства в конгрессе, не смогли изменить результаты голосования по федералистским законам. Но в тех штатах, где они имели власть, они объявили, что эти законы противоречат Конституции. Виргиния и Кентукки приняли резолюции, утверждающие право штатов отменять законы федерального правительства, если оно злоупотребило своими полномочиями. Закон о враждебно настроенных иностранцах отменить было нельзя, авторы резолюции ошибались, поскольку иммиграция входила в компетенцию федерального правительства, зато Закон о подстрекательстве ущемлял свободы, гарантируемые Конституцией. На самом деле протест этот был избирательной уловкой с целью возродить репутацию партии перед президентскими выборами 1800 года. Попытки возбудить соперничество среди штатов могли оказаться эффективными, и так оно и случилось. В Виргинии даже стали поговаривать о «терроре федералистов». Сами федералисты, казалось, были не способны понять, что в свободной стране борьба между партиями неизбежна, и если сдерживать ее в разумных пределах, то она может даже оказаться весьма полезной. Федералисты хотели уничтожить своих противников, хотя гораздо разумнее было бы научиться жить рядом с ними. Но для этого требовался политический опыт, который молодой республике могло дать только время.

«Провиденциальное открытие». Джефферсон преклоняет колени, готовый принести Конституцию США на «алтарь галльского деспотизма». Бог и американский орел противостоят ему, а Сатана радостно наблюдает за этим. Карикатура. 1797

10. Адамс ничуть не сомневался в том, что в 1800 году он, как и Вашингтон, будет избран на второй срок. Но в это верил он один. Даже в собственной партии он перессорился с самыми влиятельными ее членами, а Гамильтон считал его предателем. Сама партия утратила популярность в стране, где общественное мнение создавалось влиятельными организациями Джефферсона. Раскол федералистов гарантировал успех республиканцам. Гамильтон приложил большие усилия, чтобы предотвратить выдвижение Адамса кандидатом в президенты, но потерпел провал. Республиканцы остановились на Джефферсоне и Бёрре. Началась чрезвычайно жесткая кампания. Гамильтон и его друзья изображали Джефферсона, джентльмена-фермера из Монтичелло, как человека, рвущегося взять реванш, «атеиста в религии, террориста в политике». Если республиканцы победят, то, как утверждала федералистская пропаганда, нужно готовиться к тому, «что жители Новой Англии увидят, как горят их дома, насилуют их дочерей, как рушатся их семьи». Когда собрались выборщики, Джефферсон и Бёрр получили по семьдесят три голоса каждый; Адамс — шестьдесят пять. Конституция предусматривает, что в подобных случаях президента должен выбирать конгресс, а конгресс был федералистским. Аарону Бёрру сразу пришлось бы отступить перед человеком гораздо старше себя и более выдающимся, которого вся страна прочила в президенты. Только благодаря влиянию Гамильтона, опасавшегося Бёрра даже больше, чем Джефферсона, в результате после тридцати шести туров выборов Джефферсон наконец-то одержал победу. Эта борьба казалась всем настолько абсурдной, что скоро проголосовали за поправку, согласно которой выборы президента и вице-президента должны проходить как две отдельные операции. Вопреки прецеденту, установленному Вашингтоном, Адамс, разгневанный своим поражением, не стал дожидаться, пока Джефферсон поприветствует его, и ушел с инаугурации. Судя по всему, он был не единственным президентом США, который люто ненавидел своего преемника, но оказался единственным, кто так простодушно это продемонстрировал.

1. Некоторые историки считают, что избрание Джефферсона сродни второй американской революции. Это, разумеется, преувеличение, но с Джефферсоном к власти действительно пришла новая политическая философия. Вашингтон и Адамс верили в свободу, а не в демократию. Джефферсон, напротив, верил в американский народ. Воспитанный отцом — фермером и первопроходцем, «он любил соседей по границе, а те в свою очередь любили его». Именно тогда он сформировал свои представления о том, какой должна быть политика Америки, точнее, три ее основных тезиса, от которых он никогда не отступал. Первый — превосходство децентрализованного правительства. Все меры, направленные на консолидацию центральной власти за счет штатов, казались ему «замаскированной политикой тори». Он считал, что лучше всего — местное самоуправление, поскольку для людей мелкие дела, в которых у них есть личный интерес, гораздо понятнее, чем крупные, где их легко обмануть. «Наша страна слишком велика для того, — говорил Джефферсон, — чтобы всеми ее делами вершило одно правительство. Слуги общества, находящиеся на таком удалении и без надзора своих избирателей, не смогут хорошо управлять страной и уделять должное внимание мелким повседневным делам общественной жизни; с другой стороны, избиратели будут лишены возможности контролировать своих избранников, что способствует коррупции, казнокрадству и расточительству». Второй тезис: он верил в превосходство аграрной цивилизации над городской. «Сельскохозяйственные труженики — это богоизбранный народ, если у Бога когда-либо был избранный народ… Падение нравов среди масс фермеров — феномен, примера которому невозможно сыскать ни в одной эпохе, ни у одной нации». Третий тезис: власть, данная Конституцией Верховному суду, возмущала Джефферсона: «Больше всего я опасаюсь всесилия федеральной судебной системы… Как можно называть республиканским правительство, в котором большая часть высшей власти никак не зависит от нации?» Любая сила, лишенная постоянного надзора народа, казалась ему незаконной.

2. Но если новый президент и отличался от предшественников своей доктриной, то по своим манерам он был культурным и жизнерадостным виргинцем. Философ XVIII века и политик XIX, он с непревзойденным мастерством поставил философию на службу политике. Аристократ по рождению, облику и культуре, он напускал на себя демократичную простоту, иногда доходившую до внешней неряшливости. Он принимал британского посла в домашних шлепанцах, что задело дипломата. Но это делалось отнюдь не по небрежности; он не уважал англичан, хотел показать свою независимость и прекрасно понимал, что этот ставший легендой эпизод только привлечет к нему избирателей. «Я стараюсь, — говорил он, — не делать никакой разницы, пишу ли я самому могущественному или самому ничтожному человеку в мире». Так оно и было, но забавно, что он счел нужным заявить об этом во всеуслышание. Он утверждал, что он человек на редкость спокойный. Но за этим спокойствием бушевали страсти. «Я поклялся перед Богом, что не допущу никакой тирании, угнетающей дух человека». Он опасался богатых, могущественных, высокомерных. Его любовь была направлена на обездоленных и скорее на фермеров, чем на рабочих. Высокомерные отвечали ему тем же недоверием. В Филадельфии даже во времена своего вице-президентства он не был вхож в дома «порядочных людей». Однако с ним было приятно общаться. И хотя у него полностью отсутствовало чувство юмора, но были утонченность и вкус. Он отличался огромной любознательностью, обладал энциклопедической памятью, хотя энциклопедичность его была элементарной и грешила лакунами. Он вкусил ото всех наук, знал немного по-гречески, немного по-латыни, немного по-французски. Он утверждал, что за девятнадцать дней на корабле освоил испанский, имея при себе лишь «Дон Кихота» в качестве учителя. Питая маниакальную приверженность к механическим приспособлениям, причем самым необычным, он заполонил ими свой дом в Монтичелло: установленный в помещении флюгер указывал направление ветра, дверь открывалась при помощи противовеса, бутылки из погреба поднимались к столу хозяина специальным блочным механизмом. Ему нельзя было отказать во вкусе; имение Монтичелло, построенное по его собственным рисункам, было очаровательно, а позже он спроектировал Университет Виргинии с его извилистыми змеевидными кирпичными стенами — самый прекрасный архитектурный ансамбль на континенте и один из самых красивых в мире. Ему так нравилось реформировать все то, за что он брался, что он даже решил обновить Евангелие и соединить все четыре книги в единый сплошной повествовательный текст. Его популярность удивляла даже Гамильтона и Вашингтона, ведь он не был ни оратором, ни воином. Просто народ чувствовал и знал, что Джефферсон доверяет ему. Оптимизм — самое типичное американское свойство. Джефферсон по натуре был оптимистом, а Адамс — пессимистом; и именно поэтому американцы голосовали за Джефферсона.

Один доллар с портретом президента Адамса. 2007

Гилберт Стюарт. Портрет Томаса Джефферсона, третьего президента США. 1805

3. Француз, майор Ланфан, разработал план устройства новой федеральной столицы на берегах Потомака. В его огромном и хорошо продуманном проекте был предусмотрен Капитолий — место заседаний конгресса, элегантный дом для президента, проспекты, площади, памятники. Но в 1800 году строительная площадка Вашингтона представляла собой непролазную грязь, где возвышался незаконченный Капитолий, а город состоял лишь из нескольких хижин для чернокожих. Тем не менее именно здесь было решено провести церемонию инаугурации: Джефферсон приехал за несколько дней до 4 марта и с присущей ему скромностью поселился в пансионе Конрада. В назначенный день он отправился пешком в Капитолий, «одетый в простой костюм, сшитый из сукна, сотканного в Америке». Председатель Верховного суда Джон Маршалл, креатура Адамса, ненавидевший Джефферсона, попросил его произнести слова присяги и поклясться на Библии. Затем президент зачитал свою инаугурационную речь. «Порядочные люди», опасавшиеся, что в лице Джефферсона они встретят нового Робеспьера или Марата, вероятно, испытали облегчение, услышав его призыв к примирению. Борьба была суровой, но она завершена. Все должны подчиняться законам, работать ради общего блага и не забывать священный принцип, «что хотя воля большинства и должна побеждать во всех случаях, эта воля, чтобы быть справедливой, должна быть разумной, и меньшинство имеет равные права, защищенные законами, которые это равенство обеспечивают»… И еще: «Но любое разногласие мыслей не является разногласием принципов. Мы называли разными именами братьев наших, которые исповедовали один и тот же принцип. Все мы — республиканцы, все мы — федералисты».

Виргинский университет — детище Джефферсона. 1826

4. Что именно он имел в виду? Обе стороны тщетно пытались это понять. Возможно, то, что вся страна выступает за республику против монархии и за федеральное правительство против беспорядков. Президент заявил о терпимом отношении ко всем, даже к тем, кто якобы враждебно настроен по отношению к Союзу; о равной справедливости для всех; о свободе печати; о свободе мысли; о поддержке штатов в защите их прав; о мирной торговле и честной дружбе со всеми нациями, но предостерег от долгосрочного альянса с любой из них. «Иногда говорят, — продолжал он, — что человеку нельзя доверить право руководить собой… Или, может, где-то с Небес снизошли непорочные ангелы в виде королей, которые этим человеком будут править?» Джефферсон считал, что хорошее правительство должно позволять людям свободно выполнять свою работу. Он хотел бы погасить долг, а значит, сократить расходы, урезать персонал, избежать войны. «Я за строгое, скромное и простое правительство, которое сделает все возможное для выплаты национального долга. Я враждебно отношусь к приумножению числа государственных служащих и окладов исключительно ради удовлетворения собственных сторонников».

Уильям Бёрч. Вид старого здания Капитолия в Вашингтоне. Ок. 1800

5. Когда церемония закончилась, Джефферсон так же пешком вернулся в пансион Конрада. Именно там он сформировал свой кабинет. Госсекретарем назначил Мэдисона. Оба они были из Виргинии, и Джефферсон испытывал к Мэдисону отеческую любовь. И не потому, что у них была большая разница в возрасте — Джефферсону было пятьдесят восемь лет, а Мэдисону пятьдесят, — просто президент был крепко сбитым и высоким, а государственный секретарь — маленького роста и тщедушным. Руководство казначейством Джефферсон передал недавно получившему американское гражданство Альберту Галлатину, уроженцу Женевы, другу мадам де Сталь и английского банкира Бэринга. Избранный в конгресс Галлатин проявил себя подлинно финансовым гением. Из-за неистребимого французского акцента речь этого трансатлантического Неккера было сложно понять, но все искупала ясность его идей. Республиканцы-демократы стремились отменить последние законы федералистов. Действие временно принятого Закона о подстрекательстве закончилось само по себе. В Закон о натурализации были внесены поправки, и обязательный срок проживания в стране изменен с четырнадцати до пяти лет. Налог на виски был аннулирован, к огромной радости приграничных фермеров, которые еще больше полюбили Джефферсона. Галлатин подсчитал, что федеральный доход составит около десяти миллионов шестисот тысяч долларов в год, и за счет сокращения расходов на армию и флот можно будет тратить всего три с половиной миллиона долларов, что позволит ежегодно уменьшать национальный долг на семь миллионов долларов. Через несколько недель Джефферсон переселился в президентский дом, который в шутку называли «дворцом», он был еще в лесах, когда Эбигейл Адамс провела торжественную церемонию его открытия. «Дворец» был тогда недостроен, и, в частности, там не было лестницы. На своих приемах Джефферсон решил игнорировать все предписания иерархии. Гостей рассаживали pêle-mêle («пель-мель», смесь — это слово он привез из Франции). Он считал, что «все люди совершенно равны, будь то соотечественники или иностранцы, знатные вельможи или простые смертные, и что к ним следует относиться как к таковым». Теперь уязвленные послы могли наблюдать, как их почетные места занимали более проворные конгрессмены. Но еда была достойна Виргинии, гостеприимство — южным и неисчерпаемо щедрым, а разговоры — блестящими. Джефферсон был вдовцом, прекрасная Долли Мэдисон, жена госсекретаря, исполняла роль первой леди.

Рембрандт Пил. Портрет Альберта Галлатина, министра финансов США. 1805

6. «Мы все республиканцы, мы все федералисты». В речи Джефферсона эта фраза звучала красиво, в действительности следовало учитывать чувства партии. А партия требовала новых должностей. Адамс вплоть до последней минуты заполнял все вакансии федералистами, и эти «полуночные назначения» связывали руки Джефферсону. «Государственные служащие редко умирают и никогда не выходят в отставку», — говорил он. Сторонники нового порядка настаивали на чистке всей администрации. Для Джефферсона, который только что объявил и проповедовал примирение, это было непросто. «Политика мистера Джефферсона — успокаивать Север, предоставив ему места, и полагаться на Юг, защищая принципы Конфедерации», — утверждали недовольные. Он не мог устоять перед слишком сильным давлением и был вынужден, как то позволяла Конституция, увольнять чиновников, чьим единственным преступлением было наличие собственных убеждений. Так выглядел первый опыт «системы чистки» партийных кадров, которой предстояло стать одной из незаживающих ран американской политической жизни. Джефферсон прибегал к ней весьма редко.

7. Самой важной сделкой президентства Джефферсона стала покупка Луизианы. Эта огромная территория, намного превышавшая по площади штат, который сегодня так называется, включала в себя большую часть долины Миссисипи, которую в 1763 году Франция уступила Испании. Та признала право Америки на навигацию по Миссисипи и право экспортной торговли через порт Нового Орлеана. Эти два права были жизненно необходимы для местных американских жителей Огайо, то есть фермеров Запада, для которых речное судоходство было единственно возможным торговым путем. Они вновь забеспокоились, когда узнали, что в 1802 году Испания по тайному договору вернула Луизиану Франции в обмен на Тоскану. Бонапарт, тогда в зените славы, оказался более опасным соседом, чем слабая Испания, и вызывал страх у американцев. Они не ошиблись. Талейран, знаток Америки, подталкивал первого консула к созданию Французской империи и к воссоединению через долину Миссисипи связей между Луизианой и Канадой, причем, возможно, путем повторного завоевания последней, аннулировав договор 1763 года. Чтобы подготовить эту операцию и обеспечить для нее базу, в Сан-Доминго, где, бросив вызов Франции, установил диктатуру темнокожий Туссен-Лувертюр, был направлен генерал Леклерк. Он одержал победу над темнокожим Бонапартом, но вскоре скончался от желтой лихорадки, косившей его армию. Джефферсон, друг и поклонник Франции, тем не менее сразу же понял, что, если она займет устье Миссисипи, Соединенным Штатам останется только броситься в объятия Англии. Он поручил Монро и Ливингстону провести переговоры с Францией и предложить ей пятьдесят миллионов франков за приобретение Нового Орлеана и Флориды, а в случае отказа — три четверти этой суммы за остров Новый Орлеан. В противном случае переговорщики должны были попросить территорию на левом берегу Миссисипи; ну и как последний вариант — неотъемлемое право на навигацию и использование порта для перевалки товаров. В случае же полного провала переговоров Монро и Ливингстон должны были немедленно начать переговоры с Англией.

Дворец президента (Белый дом) в Вашингтоне. Гравюра начала XIX века

«Под моими крыльями все процветает». Вид Нового Орлеана и его гавани. 1803

Покупка Луизианы. Монро и Ливингстон у Талейрана 30 апреля 1803 года. Литография. 1904

8. Американские посланцы были потрясены, когда Талейран ответил: «Купить Новый Орлеан? А почему только Новый Орлеан? Не лучше ли всю Луизиану?» Правда заключалась в том, что события в Сан-Доминго были крайне не по душе французам. К тому же первому консулу нужны были деньги, и, в случае необходимости начать войну с Англией, он не хотел ослаблять себя, распылив свою армию, а тем более посылать ее на далекий континент, где Англия, владычица морей, легко взяла бы верх. Произошел короткий торг, и за шестьдесят миллионов франков американцы купили целую империю. Эта сделка была не в стиле Джефферсона: «Воспользовавшись своей исполнительной властью, этот приверженец строгой экономии только что потратил сумму, равную трем четвертям от общего долга, который Гамильтон, с разрешения конгресса, взял на себя. Этот поборник буквы закона приобрел иностранные земли и предоставил американское гражданство их обитателям. Подобные действия даже не были перечислены в его полномочиях, указанных в Конституции». Он прекрасно отдавал себе отчет в нелогичности своей позиции, но также понимал, что от этих переговоров зависит будущее страны. Покупка Луизианы больше чем вдвое увеличивала протяженность Соединенных Штатов. Она гарантировала американцам свободную навигацию по Миссисипи, иначе говоря, экономическое будущее Западу. Она значительно укрепила военную безопасность. Западная граница была определена настолько нечетко, что весь континент мог стать американским. Прежде чем ратифицировать договор, Джефферсон хотел бы принять поправку к Конституции, дающую ему юридическое право подписи. Но Ливингстон и Монро давили на него: Талейран и Бонапарт могли передумать. Он подписал, и сенат ратифицировал его решение.

9. Можно сказать, что именно Томас Джефферсон сделал Соединенные Штаты континентальной державой. Он не только дал своей стране Луизиану, но первым направил сухопутную экспедицию к Тихому океану. До западного побережья часто добирались испанские, английские, американские и русские мореплаватели. Было известно, что на западе с высоких гор в океан стекает огромная река. Один исследователь записал ее название: Орегон. С 1783 года Джефферсон мечтал занять территорию, расположенную «между двумя океанами», дарованную первым колонистам королевскими хартиями, и направить экспедицию от Миссисипи к Тихому океану. Однако в то время не смогли найти на это денег. Но в 1803 году, уже будучи президентом, он получил от конгресса две тысячи пятьсот долларов «на литературный проект». Эта странная формулировка должна была отвлечь внимание Англии, также имевшей свои виды на этот регион. Исследовательскую экспедицию было поручено провести двум молодым людям Льюису и Кларку. Мериуэзер Льюис был секретарем Джефферсона, президент высоко ценил его мужество, твердость, знание жизни индейцев, правдивость. Более романтического путешествия невозможно себе представить! Льюис и Кларк поднялись вверх по реке Миссури, совершили переход через Скалистые горы, с запада спустились вниз по реке и, наконец, в устье реки Колумбия услышали плеск волн Тихого океана. Эта экспедиция имела огромное значение, обеспечившее в дальнейшем права Америки на земли в этом регионе.

10. Считается, что самых больших успехов Джефферсон достигал, когда шел наперекор собственным принципам. Этот пацифист развязал войну, вел ее на территории, удаленной от Америки на четыре тысячи миль, и выиграл ее. Крошечную войну. Берберские пираты из Северной Африки со времен Средневековья грабили всех мореплавателей мира, кроме тех, кто мог постоять за себя. Со дня провозглашения независимости Соединенных Штатов британский флот перестал защищать их торговые суда, а берберские пираты обращались с ними из рук вон плохо. Что делать? Необходимо было платить дань султану Марокко, алжирскому бею, бею Туниса и паше Триполитании. Это было унизительно, аморально и к тому же бессмысленно, поскольку аппетиты пиратов постоянно росли. Соединенные Штаты в результате выплатили им почти два миллиона долларов. Джефферсон решил, что это уж слишком, и послал в Средиземноморье небольшую эскадру против триполитанского паши. Когда американский фрегат «Филадельфия» сел на мель, берберы взяли в плен офицеров и матросов. Лейтенант Стивен Декейтер позже сумел приблизиться к фрегату, поджег и взорвал его, чтобы он не достался паше. Затем небольшая группа сухопутных войск под командованием американского консула в Тунисе завладела городом Дерна (в память об этом одна из улиц Бостона все еще называется Дерна-стрит). Напуганный паша отступил. Именно во время этой кампании в Средиземноморье американский флот, проявивший такую решимость и героизм, завоевал уважение европейских моряков и стал осознавать собственную значимость.

Чарльз М. Рассел. Трансконтинентальная экспедиция Мэриуэзера Льюиса и Уильяма Кларка. Литография. 1905

11. Сделка c Луизианой еще не была завершена. Креолы Нового Орлеана поняли, что Луизиана станет штатом, и было очевидно, что принципы Джефферсона не позволят ему навязать другому народу власть извне. Но конгресс отказался включить Луизиану в Союз и дал ей статус территории. Это было чрезвычайно обидно. С другой стороны, Джефферсон был уверен, что купленная территория включает Флориду и Техас, но Испания и Франция это отрицали. Начался тайный торг, что вызвало недовольство истинных республиканцев. Один из членов партии, красноречивый и строптивый Джон Рэндольф из Роанока, стал яростно нападать на Джефферсона, а другому — Аарону Бёрру в голову пришла экстравагантная мысль создать свою личную империю во Флориде или в Мексике. С 1805 года Бёрр уже не являлся вице-президентом. Блестящий, циничный нью-йоркский босс в течение нескольких лет лелеял высокие политические надежды. Выборы 1800 года их разрушили. Не получив поддержки Джефферсона, вице-президент оказался в тупике. Он пытался найти выход, баллотировался на пост губернатора Нью-Йорка, но проиграл Гамильтону, который назвал его «опасным человеком», и на этом для Бёрра все было кончено. Тогда он вызвал Гамильтона на дуэль и хладнокровно убил его. Таким образом, выстрел авантюриста прервал жизнь гения, смельчака и человека чести, который, возможно, неправильно понимал Америку XVIII века, но блестяще подготовил Америку следующего столетия. Гамильтон умер разорившимся, оставив вдову и детей. Что касается Аарона Бёрра, то эта дуэль, практически убийство, положила конец его политической карьере. Не найдя применения в собственной стране, он пустился в отчаянные и постыдные предприятия. Попросил у англичан два миллиона долларов на отделение от Союза западных провинций, вымогал деньги у испанцев, а затем вступил в сговор с генералом Уилкинсоном, собираясь напасть на испанские колонии и провозгласить себя императором Мексики. Но Уилкинсон его выдал, и Джефферсон арестовал Бёрра за измену. Тот предстал перед расширенной коллегией присяжных и был оправдан благодаря красноречию председателя Верховного суда Джона Маршалла, который к месту напомнил определение измены и доказал, что к данному делу оно неприложимо. Но если Бёрр и не был изменником, в Америке для него все было кончено, и ему пришлось отправиться в добровольное изгнание в Европу. Там какое-то время он пробавлялся за счет непонятных махинаций, сожительствуя со служанками. Позже он вернулся в США, женился на богатой вдове и, обратившись к своей первой профессии, снова стал успешным адвокатом.

Схватка американских моряков под командованием Декейтера с берберийскими пиратами. Гравюра. 1804

12. Между тем Наполеон и Великобритания боролись за мировое господство, и эта борьба гигантов всколыхнула воды всех морей. Для комплектования своего флота англичане прибегали к «принудительной вербовке матросов»; они останавливали корабли во всех океанах, обыскивали их и, если находили в судовой команде англичан, шотландцев, ирландцев или валлийцев, арестовывали их и заставляли служить в составе королевского флота. Вскоре они стали так же обходиться и с американскими кораблями. Правда, некоторые матросы, дезертировавшие из британского флота, разжились фальшивыми американскими паспортами, но многие американцы, облыжно обвиненные в том, что они англичане или ирландцы, подверглись насильственной вербовке. Если Государственный департамент подавал жалобу в Foreign Office, приходил ответ, что либо данного человека не могут найти, либо он в плавании либо уже умер. Самый громкий случай произошел с американским фрегатом «Чесапик», путь которому заблокировал английский фрегат «Леопард» якобы в поисках дезертиров. Когда капитан отказался пустить англичан на борт, фрегат обстрелял «Чесапик»: трое были убиты, восемнадцать человек ранены. Это оскорбление американского флага, случившееся в мирное время (1807), вызвало огромное, единодушное и законное возмущение. «Нападение на „Чесапик“ объединяет в безысходном отчаянии всех американцев, независимо от партийной принадлежности», — сказал Джефферсон и позднее добавил: «Мне оставалось лишь разомкнуть руки, сдерживающие войну». Но Джефферсон не хотел войны, и тон его заявления был настолько сдержанным, что вспыльчивый Джон Рэндольф даже заметил, что оно скорее походит на извинительное письмо. Для нейтральных стран ситуация на море стала недопустимой. Тайный совет Великобритании возбранял торговлю с европейскими портами. Декреты Наполеона (Берлин, 1806; Милан, 1807) запрещали всякую торговлю с Британскими островами и приказывали захватывать корабли, идущие из Англии или ее колоний. Какая же участь между приказами Совета и декретами ожидала судовладельцев-янки? В этих трудных обстоятельствах оставалось лишь воспевать их умения и мастерство, нежели уповать на процветание.

Дуэль Аарона Бёрра с Александром Гамильтоном в 1804 году. Гравюра XIX века

13. Джефферсон полагал, что заставит уважать Америку с помощью так называемого мирного принуждения. Под этой странной и противоречивой формулировкой он подразумевал старый метод: разрыв торговых отношений. «Торговля с нами для них так важна, — наивно утверждал он, имея в виду французов и англичан, — что они не колеблясь все равно будут покупать наш товар, даже если единственной ценой, которую мы затребуем, будет справедливость». Член партии Джефферсона Джон Рэндольф протестовал против этого milk and water bill (закона о молоке, разбавленном водой), утверждая, что этот закон «вызывает такое презрение, что вряд ли привлечет внимание даже самого захудалого европейского государства». Следует заметить, что факты подтвердили слова Рэндольфа. Монро, направленный в Лондон на переговоры, так ничего и не добился. Американское эмбарго, наложенное на всю внешнюю торговлю (22 декабря 1807 года), принесло гораздо больше вреда самой Америке, чем Франции или Англии. Впрочем, сами американские судовладельцы его не соблюдали. Стоимость перевозок была настолько высока, что они шли на любой риск. В результате в 1808 году по Байонскому предписанию Наполеона любое американское судно, зашедшее во французский порт, объявлялось собственностью Франции. «Ибо это не могут быть суда Соединенных Штатов, — заметил он иронически, — в этом случае они бы соблюдали эмбарго; выходит, это английские суда, замаскированные под американские».

Ирвин Джон Биван. Обстрел американского фрегата «Чесапик» британским фрегатом «Леопард» в 1807 году. XIX век

14. Судовладельцы-федералисты стали интересоваться, долго ли еще их будут приносить в жертву аграрному пацифизму вашингтонского «шарлатана». «Я сниму эмбарго, — уведомил Джефферсон Париж и Лондон, — если будут отменены приказы Совета и декреты». Джордж Каннинг с иронической вежливостью ответил, что «ее величество была бы рада, если бы сняли эмбарго, которое доставляет столько неприятностей американскому народу», но, однако, подтвердил приказы в Совете. В Новой Англии возмущение грозило перерасти в восстание, а на некоторых городских собраниях даже велись разговоры об отделении. За три дня до инаугурации своего преемника Джеймса Мэдисона (март 1809-го) Джефферсон был вынужден пойти на попятную. Он отменил эмбарго. Насколько блестящими были первые четыре года его президентства, когда была куплена Луизиана, настолько посредственными оказались четыре года его второго срока. Джон Рэндольф сравнил их с библейскими тощими коровами, которые пожрали тучных коров. В конце концов Джефферсон сам начал задаваться вопросом, избежит ли страна войны. «Возможно, — написал он другу, — кит в океане устанет от одиночества, которое сам и создал в этой стихии, и вернется к честным принципам; возможно, его приятель-вор поймет, что виноград кислый… Мне кажется, что в жизни человека достаточно одной войны, а мы с Вами уже прошли ее, утратив всякое желание испытать другую. Но если это все-таки неизбежно, мы должны участвовать в ней как настоящие мужчины, пусть и немолодые, но еще способные свершить что-то достойное…» Он был счастлив передать бразды правления Мэдисону, которого сам выбрал в качестве преемника и препоручил партии. Он говорил: «Ни один каторжник, освобожденный от своих цепей, не испытал такого облегчения, как я, когда с меня сняли оковы власти».

Карикатура на Закон об эмбарго: Джефферсон и эмбарго в виде черепахи не позволяют контрабандисту продать бочонок рома британцам. 1807

1. Мэдисон — крупный знаток конституционного права, человек тонкого ума и глубокой порядочности, гораздо более эрудированный, чем Джефферсон, с юных лет отличался особым блеском, но при этом всегда оставался на втором плане. Он стеснялся своей физической немощи, не позволившей ему участвовать в Войне за независимость. С раннего детства он полагал, что ему уготована ранняя смерть, но он ушел из жизни только в восемьдесят пять лет. Невысокий голубоглазый блондин, всегда одетый в черное, с завязанными на затылке напудренными волосами, он проводил все свое время за чтением и сочинениями. Друзья любили его, народ его не знал. И хотя в узком кругу он проявлял присущее ему чувство юмора, которое можно было даже назвать галльским, те, кто был мало с ним знаком, считали его настолько пресным, что даже не пытались приписать ему какие-то скандальные истории. Без помощи своей жены и Джефферсона он никогда бы не стал президентом, правда не слишком сожалел об этом. В сорок три года он женился на молодой вдове Долли Тодд, хорошенькой толстушке, настолько же умело лавировавшей в среде политиков, насколько в этом ничего не смыслил ее муж. Он познакомился с ней Филадельфии, где она вместе с матерью держала пансион, где останавливался ужасный Аарон Бёрр. Однажды он привел туда «великого маленького Мэдисона», тот влюбился в Долли и женился на ней. В бытность его госсекретарем, она подготовила его предвыборную кампанию на пост президента, угощала членов конгресса настолько изысканными и обильными яствами, что необычно высокую смертность среди сенаторов в тот год общественное мнение приписывало именно этим пиршествам. В день инаугурации Мэдисона трясло так, что трудно было разобрать, что он говорит. Впрочем, ничего особенного он и не изрек. Джефферсон, напротив, выглядел сияющим. Что касается Долли Мэдисон, то на приеме после церемонии «она выглядела как королева», в бархатном платье с длинным шлейфом, в жемчужном ожерелье и тюрбане с перьями из райских птиц, присланном прямо из Парижа. Мэдисон же казался совершенно изнуренным. Один из друзей, увидев, что он страшно бледен и едва держится на ногах, сказал: «Я хотел бы предложить вам сесть». — «Я бы не отказался, — ответил Мэдисон и добавил со свойственным ему меланхоличным юмором: — Но с гораздо большим удовольствием я бы оказался сейчас в своей постели».

Гилберт Стюарт. Портрет Джеймса Мэдисона, четвертого президента США. 1805–1807

Гилберт Стюарт. Портрет Долли Мэдисон, супруги президента. 1804

2. В то время Республиканская партия была настолько расколота из-за споров по внешней политике и эмбарго, что Мэдисону с большим трудом удалось сформировать правительство. Он оставил Галлатина во главе казначейства, но вынужден был назначить госсекретарем Роберта Смита, которого недолюбливал, и тот буквально положил начало эре дипломатических неудач. Между Госдепартаментом и британским послом Дэвидом Эрскином была достигнута договоренность, что Соединенные Штаты возобновят торговлю с Англией при условии, что приказы Совета по отношению к Соединенным Штатам будут аннулированы. Это было триумфом нового президента, и вся страна рассыпалась в похвалах ему. Но Эрскин превысил свои полномочия и навлек на себя гнев Каннинга; приказы Совета остались в силе, и Мэдисону, увы, снова пришлось вводить эмбарго. В довершение всех бед Эрскин был отозван, и на его место прислали Джексона по прозвищу Фрэнсис Копенгагенский, известного в дипломатическом корпусе своей самоуверенностью и дерзостью. В Вашингтоне Джексон буквально превзошел самого себя и держался настолько вызывающе, что мягкий по натуре Мэдисон отказался иметь с ним дело, и Джексона также отозвали из Америки. Однако корабли по-прежнему стояли пришвартованными в портовых доках, а моряки-янки протестовали. Конгресс опробовал новую политику: он санкционировал возобновление всей торговли, но заранее решил, что если одна из стран — будь то Франция или Англия — не отменит свои дискриминационные меры, то приостановят торговлю с обеими. Это была награда, предложенная первому, кто уступит. Наполеон ее принял, неожиданно объявив американскому правительству, что отменяет Берлинский и Миланский декреты. Хотя Джон Куинси Адамс недаром считал, что «это всего лишь ловушка, чтобы вынудить нас вступить в войну с Англией», Мэдисону, связанному своим заявлением, оставалось лишь согласиться с решением Наполеона и вновь прекратить торговые сношения с Великобританией, что означало подвергнуться риску развязывания войны. Президент обратился к конгрессу, требуя средства на укрепление обороноспособности страны, но конгресс, полномочия которого истекли, думал скорее о выборах, чем о неприятеле, и решения принято не было. Мэдисон заменил госсекретаря Роберта Смита на Монро, который хорошо знал Англию и надеялся сохранить с ней мир.

3. Американский флот, испытавший позорное унижение из-за «Чесапикского дела», жаждал отомстить. Случай представился, когда коммодор Роджерс, патрулировавший нью-йоркское побережье на своем фрегате «Президент», встретил английский корабль, хотел остановить его, разыскивая насильственно завербованных американских матросов, открыл огонь, убил девять человек и ранил двадцать три. Теперь игра шла на равных. Англичане, внезапно смягчившись, согласились вернуть моряков, захваченных на «Чесапике» (по крайней мере двух оставшихся в живых), и выплатить компенсацию семьям погибших. Но выборы привели в конгресс группу молодых людей, именующих себя War Hawks («ястребы войны»), которые сознательно шли на разрыв отношений с Англией. Почему? Потому что они представляли приграничные штаты и видели в любом англо-американском конфликте шанс для экспансии. На Севере-Западе еще оставались вопросы, требующие решения: торговля пушниной; проблема индейцев, которых, как считалось, вооружали британцы и которые нападали на американских фермеров; возможно, даже вполне реальное завоевание Канады. Населению Юга для защиты побережья Миссисипи и Мексиканского залива была желательна аннексия Флориды. Разве завоевание Испании Наполеоном не освобождало испанские колонии от верности побежденному суверену? «Сама природа требовала союза Флориды и Соединенных Штатов». Небольшое восстание посодействовало природе, и Западная Флорида вверила себя Соединенным Штатам. Мэдисон колебался. Должен ли он занимать провинцию, которая сама шла в руки? Общественное мнение не позволило ему от нее отказаться.

Неизвестный художник. Роберт Смит, госсекретарь США. Копия с оригинала кисти Фримена Торпа. Начало XIX века

4. Исходя из этого общественного мнения, Запад сформировал особую зону, которую следовало принимать во внимание. После утверждения Северо-Западного постановления в Союз уже были приняты три новых штата — Кентукки, Теннесси и Огайо. Другие находились в процессе формирования. Миграция на Запад не прекращалась. Развивались новые города: Цинциннати, Кливленд, Питтсбург. По реке Огайо плыло огромное количество плотов, груженных скудными пожитками семей, собиравшихся поселиться на землях, которые усердно предлагали компании по продаже наделов. Первопроходцы расчищали лесные участки, осваивали землю, истощали ее, потом продавали ее новой волне иммигрантов, а сами двигались дальше. Существуют такие люди, как Дэниел Бун, которые могут жить лишь в авангарде человеческого общества, только когда перед ними открывается свободное, неосвоенное пространство. В 1769 году он покинул Северную Каролину ради голубой травы Кентукки[7]. Позже уехал в Миссури, собираясь добраться до Канзаса. Но таких Бунов было на Западе немало; по пятам за ним следовали плантаторы и продавцы земель. С 1810 года в Кентукки, Теннесси и Огайо обосновались хлынувшие сюда поселенцы, которые строили дома вместо хижин, возводили города, учреждали колледжи и открывали церкви. Таким образом, на Западе сформировались основы двух новых политических партий. На окраинах Запада родилась более эгалитарная демократия Огайо, более неотесанная и колоритная, чем у Джефферсона: в ней главенствовали короткостриженые мужчины, сменившие напудренные парики на фуражки из кожи енота. В новых городах селилась смелая, себялюбивая буржуазия, лелеявшая беспредельные надежды и амбиции. Обе группы снедало общее желание: они хотели получить землю, все больше и больше земли; первопроходцы — чтобы двигаться вперед и осваивать ее, буржуазия — чтобы продавать и спекулировать ею. Но, устремившись к новым землям, они сталкивались с индейцами и были уверены, что тех вооружают англичане из Канады, побуждая к сопротивлению. Поэтому все эти люди с Запада, в своем нетерпеливом стремлении обойти препятствия, заявляли о поддержке плана быстрого расширения страны, даже если для этого придется прибегнуть к оружию. Самые буйные из них издавали воинственные кличи: «Канада! Канада!» Там их ждали безграничные незаселенные территории. Это желание граничило с одержимостью. Чтобы завоевать неосвоенные земли, они были готовы вновь смело выступить против Британской империи.

Уильям Чарлз. Подкупленные «гуманными» британцами индейцы скальпируют американских военных. Политическая сатира. 1812

Джордж Калеб Бингем. Первопроходец Дэниел Бун и его семья на пути в Кентукки. Ок. 1852

5. Одним из самых энергичных поборников этой воинственной политики был молодой Генри Клей, депутат из Кентукки, великолепный трибун с прекрасными манерами, ярый националист, в тридцать лет уже бывший спикером палаты представителей. Он вербовал себе сторонников среди таких южан, как блестящий оратор Джон К. Кэлхун, представлявший в конгрессе Южную Каролину; находил себе союзников, которые в ответ на его призыв «Ка-на-да!» скандировали: «Фло-ри-да!» Но если «ястребы войны» на Юге и Западе были неистовыми федералистами, то янки в целом осуждали этот ажиотаж. Они спрашивали: а какие, собственно, претензии могут Соединенные Штаты предъявить Англии? Что она вооружала индейцев? Но это не доказано. Что она насильственно вербовала американских матросов? Но она извинилась, жалобы были взаимными, на американских судах тоже изредка находили английских моряков. Что касается завоевания Канады, это было огромным предприятием, и янки, неоднократно попытавшись осуществить его, сохранили об этом весьма неприятные воспоминания. Но молодые «ястребы войны» не сомневались в успехе. «Одной милиции штата Кентукки будет достаточно, — утверждал Генри Клей, — чтобы положить к ногам победителей Монреаль и Верхнюю Канаду». Кэлхун заявил, что на это потребуется каких-то четыре недели: «Это пустяки, если речь идет о том, чтобы потушить факел, разжигающий восстания дикарей». Нельзя забывать, что для людей, живших в приграничных областях, индейцы представляли реальную и страшную опасность. Как и во времена восстания Понтиака, могущественному вождю Текумсе и его брату Пророку удалось объединить множество племен. Седьмого ноября 1811 года генерал Гаррисон разбил их в Типпекану и обнаружил, что индейцы вооружены английским оружием. Услышав эту новость, восторжествовали сторонники войны. Один из членов конгресса, на глазах которого индейцы убили трех его братьев, сурово высказался о «власти, которая использует любую возможность, чтобы вступать в сделки с дикарями и побуждать их калечить наших женщин и детей». Президент Мэдисон долго колебался, но наконец уступил. Его оппоненты не преминули заметить, что именно в этом году должен решаться вопрос о его переизбрании, и он знал, что у него нет ни единого шанса выйти на второй срок без поддержки молодых поджигателей войны, следовавших за Клеем и Кэлхуном. Во всяком случае, 1 июня 1812 года он предъявил конгрессу обоснование для объявления войны, представив лишь длинный список английских правонарушений, который открывало обвинение в «насильственной вербовке» американских матросов. И хотя все эти претензии относились к прошлому, 4 июня была объявлена война. На следующий день министерство Англии, которому, разумеется, ничего не было известно о дебатах в Вашингтоне, отменило блокаду. Причины для войны больше не существовало, но битва началась.

Джон Колдвелл Кэлхун, депутат конгресса от Южной Каролины. Литография XIX века

Оуэн Стейплс. Текумсе — вождь племени шауни. Портрет конца XIX века на основе гравюры 1868 года

Генри Нортроп. Поединок Текумсе и генерала Гаррисона в битве при Типпекану. Литография XIX века

6. Для Англии настало тяжелое время. Казалось, Наполеон готов на нее напасть; рабочие жаловались на безработицу и бунтовали; фермеры тоже роптали, и колосс закачался. Но Америка вступала в войну, не имея ни армии, ни флота. У нее было семь тысяч плохо обученных солдат без командующего и всего шестнадцать кораблей против огромного британского флота. Ситуация была не из легких. Банк Соединенных Штатов перестал существовать еще за год до этого — ему не продлили лицензию. Галлатин решил сам эмитировать бумажные деньги и финансировать войну ими и займами, чтобы ни в коем случае не повышать налоги в стране, и без того уже находящейся на грани кризиса. Но размещать займы было непросто, поскольку самый богатый регион — Север — был настроен против войны. Шестипроцентные облигации продавались по сниженной до 80 % номинальной стоимости и при этом оплачивались деньгами, которые сами обесценились на 65 %. Моральный дух нации заметно упал. В Новой Англии считали, что нельзя нападать на Англию в то время, когда та защищает мир от Наполеона; тамошним жителям было странно, что аграрное население Запада так страстно выступает за честь американских моряков, когда те сами объявили, что полностью удовлетворены решением вопроса; было непонятно, почему в 1812 году объявили войну, главный повод которой — «Чесапикское дело» — имел место в 1807 году и, более того, был уже полностью урегулирован. Суть заключалась в том, что истинные мотивы войны были весьма далеки от объявленных. Генри Клей разглагольствовал о правах моряков, но при этом думал о желаниях первопроходцев. Это была война одной из фракций, и, когда наступил день президентских выборов, Мэдисон был переизбран именно «фракционным» большинством Запада и Юга.

Мэтью Хэррис Джоуэт. Портрет Генри Клея, депутата конгресса от Кентукки. 1818

7. Не успели еще объявить войну, как двое противников уже заговорили о мире. Единственным требованием американцев было, чтобы Англия отказалась от насильственной вербовки на их кораблях; англичане отвечали, что готовы не останавливать американские корабли де-факто, но не могут отказаться де-юре от «старой практики, которая стала рутинной». Тонкое и ненужное различие. Судовладельцы Новой Англии заявляли, что им не требуется защиты; «ястребы войны» клеймили их за трусость и клялись защищать их, несмотря ни на что. Вторжение в Канаду обернулось плачевным фиаско. В Канаде не было войск, всего каких-то четыре полка плюс ополчение и индейские вспомогательные подразделения. Там насчитывалось только полмиллиона жителей по сравнению с семью миллионами в Соединенных Штатах, где была лишь крошечная регулярная армия, впавшая в спячку от бездействия. Милиция Новой Англии отказалась от мобилизации ради «войны мистера Мэдисона». Отряд ополченцев из Нью-Йорка двинулся к границе, а когда дошел до нее, то внезапно остановился: ополченцы заявили, что готовы защищать свою территорию, но не желают вторгаться в Канаду. Они наблюдали, как на другом берегу Ниагары громят американскую армию, но сами при этом даже не пытались вмешаться. А когда наконец открыли огонь, то «в качестве мишени почему-то отдали предпочтение палатке своего генерала». На мгновение создалось впечатление, что Канада собирается вторгнуться в Соединенные Штаты. В августе 1812 года британские войска заняли Детройт.

8. Зато на море Соединенные Штаты покрыли себя славой. В Лондоне говорили о «нескольких фрегатах из фанеры, которыми управляет горстка авантюристов и преступников». Но фрегаты «Конститьюшн», «Ютайтед стэйтс» и «Президент» обладали огневой мощью, превосходящей все другие корабли мира, они нанесли страшный удар британскому флоту. Теперь вся Америка цитировала выражение «фрегаты из фанеры». Декейтер, герой Триполи, взял в плен английский фрегат. Американские корсары уже захватили столько добычи, что английские страховые компании теперь установили 15 % надбавки за простое пересечение Ла-Манша. Разумеется, даже такие блестящие успехи не могли решить исход войны. Но на северных озерах проходили другие, более значительные военно-морские сражения. Контроль над озерами был необходим для обеспечения связи и снабжения в незаселенных районах. Молодой американский офицер Перри собрал флотилию на озере Эри и одержал настолько сокрушительную победу в сентябре 1813 года, что генерал Гаррисон смог вернуть Детройт, разбить индейцев, возглавляемых Текумсе, и защитить северную границу.

9. Война тянулась до тех пор, пока Европа поглощала английские ресурсы, но в 1814 году, после поражения Наполеона, Англия стала действовать в Америке активнее и жестче. Она разработала план вторжения в Соединенные Штаты с трех сторон: через Ниагару, озеро Шамплейн и Новый Орлеан. На Севере в сражении при Лэндис-Лейн хорошо проявила себя теперь уже обученная американская армия. На озере Шамплейн коммодор Макдоноу (ВМС) одержал триумфальную победу над британским флотом и остановил опасное вторжение через привычный Гудзонский коридор, которое угрожало Нью-Йорку. Зато в Атлантике англичанам удалось совершить рейд, от которого значительно пострадала американская столица. Вашингтон защищали лишь несколько канонерских лодок. Небольшой экспедиционный корпус из Бордо, численностью четыре тысячи пятьсот человек, высадился в Чесапикском заливе и двинулся по Потомаку, не сделав ни единого выстрела. Мэдисон призвал на помощь милицию, но в ответ собралась от силы десятая часть всех ополченцев. Их поспешно бросили на позицию у Бладенсберга в пяти милях от Капитолийского холма. Эти ополченцы еще ни разу не нюхали пороху и после первого же залпа бросились врассыпную в сторону Вашингтона. Они пытались оправдаться тем, что англичане, ввиду отсутствия снарядов, запустили против американских позиций ракеты — безвредные, но производившие огромный эффект неожиданности. Это беспорядочное отступление называли не «битвой при Бладенсберге», а «бладенсбергскими бегами». Оставшиеся без подкрепления четыреста моряков должны были своими силами остановить врага и спасти ополчение от резни, но спасти город им не удалось. Мэдисону с женой и его кабинету пришлось в спешке броситься к Потомаку, причем Долли Мэдисон успела прихватить с собой серебряные ложки и портрет Джорджа Вашингтона работы Гилберта Стюарта. Адмирал Коберн застал приготовленный для президента ужин еще горячим и съел его, после чего сжег городские общественные здания как возмездие, сказал он, за пожар, учиненный американцами в здании парламента в Йорке (Торонто). Население сельской Виргинии встречало Мэдисона оскорблениями, обвиняя его в случившейся катастрофе, но он сохранял невозмутимость. Когда президент позднее вернулся в Вашингтон, ему пришлось ремонтировать и полностью восстанавливать «дворец», разрушенный пожаром; и после этого он стал называться Белый дом.

Натаниэль Карриер. Американский фрегат «Конститьюшн» атакует британское судно «Ява». 29–30 декабря 1812 года. 1836

10. В Новой Англии эта война имела самые неожиданные последствия. Эмбарго обусловило развитие промышленности. В 1807 году хлопкопрядильная фабрика в Соединенных Штатах насчитывала восемь тысяч веретен, в 1817 году — пятьсот тысяч. Бесчисленные корсары обогащали судовладельцев своей добычей (более тринадцати тысяч кораблей). Армейские поставщики по высоким ценам продавали английским войскам в Канаде необходимые им мясо и кожу. Но «война мистера Мэдисона» оставалась непопулярной среди янки. Присоединение Запада, по мнению некоторых, лишило Союз равновесия, уничтожив верность ему восточных штатов. Нужно было либо расстаться с ними, либо потребовать ввести новые законы. Законодательное собрание штата Массачусетс созвало в Хартфорде, штат Коннектикут, конвенцию других штатов Новой Англии. Мэдисон пришел в волнение, полагая, что отделение неизбежно. Но заговорщики не зашли так далеко. Верх взяли умеренные федералисты, которые ограничились тем, что предложили поправки к Конституции. В частности, ту, что один и тот же штат больше не имеет права два раза подряд выдвигать президента. Это было прямое нападение на Виргинию, мать всех президентов, и на самого Мэдисона. Но волнения быстро улеглись.

Победа американского флота на озере Шамплейн в сентябре 1814 года. Гравюра Бенджамина Таннера с оригинала Хью Райнегла. 1816

Джордж Мангер. Разрушенный англичанами дворец президента (Белый дом). 1814–1815

11. Что касается английской экспедиции в Новый Орлеан, то она оказалась короткой и бесславной. В штате Теннесси жил генерал Эндрю Джексон, сделавший весьма необычную карьеру. И хотя он был в чине генерал-майора ополчения Теннесси, до сорока пяти лет ему так и не довелось участвовать в войне. И когда она была развязана, сначала против индейцев, а затем против англичан, этот дилетант смог блестяще проявить себя. В декабре 1814 года десять тысяч английских ветеранов высадились в Луизиане под командованием генерала Пакенхэма, который надеялся с легкостью взять Новый Орлеан. Но Джексон, назначенный генерал-майором армии и главнокомандующим сил Юга, построил укрепления, призвал людей, и когда 8 января 1815 года началась битва, то она напоминала сражение при Банкер-Хилле. Пакенхэм был убит; англичане потеряли две тысячи человек; кампания была завершена, а Джексон, прозванный своими солдатами Old Hickory (Старый Орешник, или Старина Гикори) за свою стойкость и несгибаемость, которые сродни этому дереву, стал самым популярным человеком в стране. Оказалось, что в то время, когда он сражался, уже две недели, как был подписан мир, но генерал об этом ничего не знал и дал стране повод для гордости, которая надолго сделала для Америки эту войну второй войной за независимость.

12. Изначальная особенность этого конфликта состоит в том, что мирные переговоры, начавшиеся в день объявления войны, вообще не прерывались. В них даже был вовлечен сам русский император. Россия была захвачена Наполеоном, и он не мог допустить, чтобы Англия не участвовала в европейской войне. Наконец в 1814 году американские переговорщики встретились в Генте с представителями Великобритании. От американцев выступали Джон Куинси Адамс (сын Джона Адамса), самый приверженный вере пуританин и самый истовый протестант, ярый защитник прав Новой Англии; Генри Клей, храбрый «Гарри с Запада», главный «ястреб войны» и сторонник экспансии; Галлатин, швейцарский искусный переговорщик-примиритель; Байард, которого Джон Куинси Адамс называл «шевалье», и Рассел. Адамс ложился спать в сумерках, Генри Клей — на рассвете. Адамс — от лица рыбаков острова Нантакет и многих других — настаивал на праве рыболовства в Ньюфаундленде, но при этом нимало не заботился о Миссисипи; Генри Клей охотно покинул бы Ньюфаундленд и интересовался бы только Миссисипи. Все американские делегаты согласились выдвинуть требование о прекращении «насильственной вербовки»; все английские делегаты согласились ответить на него отказом. Они же в свою очередь потребовали запрещения рыболовства в Ньюфаундленде для американцев, обширную индейскую резервацию на северо-западе и уточнения границ в пределах приобретенного в собственность недвижимого имущества. Генри Клей поклялся, что не уступит индейскую территорию. Адамс поклялся умереть за право рыболовства. Оба поклялись действительно сохранить границы в пределах status quo ante bellum[8]. Дело застопорилось. Но Веллингтон, которому английское правительство предложило отправиться в Америку и выиграть эту войну, очень мудро ответил, что, не имея контроля над озерами, он не сможет ничего добиться. Осмотрительность генерала послужила полезным уроком для британского правительства, которое решило отказаться от территориальных притязаний. А индейцы? О них никто и не собирался говорить. А рыбаки? Их тоже обошли молчанием. Морские права нейтральных держав? Слишком опасная тема. Миссисипи? Ни слова. Фактически договор вообще ничего не содержал. Значит, не оставалось ни малейшей причины его не подписывать, и подписание состоялось рождественским днем 1814 года. Англичане пригласили американцев на ужин и подали им ростбиф и сливовый пудинг. Оркестр играл «God save the King» и «Yankee Doodle». Сентиментальные чувства, объединившие в тот вечер представителей обеих наций, были, пожалуй, единственным реальным результатом этого соглашения. И с ним нужно было считаться. А как же быть с «насильственной вербовкой»? Она полностью исчезла в XIX веке, поскольку жизнь на борту военных кораблей стала более приемлемой и для содержания флота теперь хватало добровольцев. Таким образом, едва государственные деятели перестали заниматься этим вопросом, он был решен, как и свойственно подобным вопросам.

Американские солдаты и ополченцы под предводительством генерала Джексона в битве за Новый Орлеан. Гравюра. Ок. 1900

Амеде Форестье. Подписание мирного договора между США и Британией в 1814 году (Гентский договор). 1914

13. Реакция народов так же важна, как и реакция отдельных личностей. Вряд ли можно представить себе более абсурдный и бесполезный конфликт, чем война 1812 года. Ее предлогом было стремление обеспечить свободу мореплавания; закончилось все мирным соглашением, в котором о ней даже не упоминалось. Война так глубоко расколола страну, что президент Мэдисон опасался отделения штатов; закончилась она таким порывом единства, что знаменитая Хартфордская конвенция завершилась, ничего не требуя взамен. И в чем же была причина внезапной смены умонастроений? В победе, одержанной генералом-любителем две недели спустя после уже состоявшегося заключения мира. Искусство управления — дело нелегкое. Им овладевают только в определенные короткие и счастливые периоды, когда экономическое процветание порождает политическую эйфорию. Соединенным Штатам предстояло вступить в один из таких периодов.

1. Гентское мирное соглашение совпало с концом целой эпохи. В Соединенных Штатах и Европе ХIХ век начался в 1815 году. В ХVIII веке абстрактные доктрины о человеке столкнули между собой во всех странах мира Гамильтонов и Джефферсонов. А начиная с 1815 года и дальше кого вообще волновали понятия универсального человека или естественного закона? Западный мир вступил в эпоху национализма. В ХVIII веке американцы азартно делились на приверженцев Англии и сторонников Франции. А с 1815 года все они, без исключения, становятся адептами Америки. Европа интересовала их лишь в те времена, когда боролась за свою политическую философию. Но как могло волновать жителей Кентукки или Огайо соперничество династий или колониальные устремления старых европейских держав? Теперь, более чем когда-либо, Соединенные Штаты чувствовали себя автономными и независимыми. Во время войны на Востоке были созданы различные отрасли промышленности, Юг вновь разбогател за счет разведения хлопка; на Западе целый континент дожидался того времени, когда мог доказать свою значимость. Единство страны обеспечивалось ее общим процветанием. Это наиболее ярко проявилось в двух выборных кампаниях преемника Мэдисона, его госсекретаря Джеймса Монро. В 1816 году за Монро голосовали все штаты, за исключением трех: Массачусетса, Коннектикута и Делавэра. В 1820-м он был избран единогласно за вычетом одного-единственного голоса, который не поддержал его исключительно из принципа и затем, чтобы Вашингтон остался единственным президентом, избранным на этот пост единогласно. Неужели на смену партийной или фракционной борьбе пришла эпоха национального единения? В течение нескольких месяцев в это легко было поверить.

Джон Вандерлин. Портрет Джеймса Монро, пятого президента США. 1822

2. От этого единения больше всех выиграл Монро. Как Джефферсон и Мэдисон, он тоже был из Виргинии, но ни Восток, ни Север не держали против него зла.

«Он настолько честен, — говорил о нем Джефферсон, — что даже если вывернуть его душу наизнанку, то все равно не сыщешь в ней пятен». Он был добросовестным, скромным, одетым по старинке: шелковые панталоны, туфли с пряжками. Адамс описывал, как он «в полночь при свете лампы изучает законы природы и законы наций». Монро прошел инаугурацию, как и подобало, в восхитительный ясный день. В своей речи он говорил о «счастливом положении страны и о растущей гармонии взглядов, которой пронизан наш Союз». Теперь американцы любили друг друга. Или, по крайней мере, так казалось. Программы были уже не фракционными, а национальными и даже националистическими. Была сформирована армия из десяти тысяч человек с двумя дивизионными генералами, включая Эндрю Джексона; новые военные корабли пополнили флот. Республиканцы (в частности, на Западе) вернулись к осуществлению проектов Александра Гамильтона. Внезапно признав деятельность центрального правительства, они создали второй Банк Соединенных Штатов (лицензия первого истекла в 1811 году); чтобы помочь молодым промышленникам Востока, они проголосовали за протекционистскую пошлину; чтобы удовлетворить своих западных избирателей, нуждавшихся в транспортных средствах, начали строить дороги и каналы, которые «свяжут между собой все штаты республики», а заодно и обогатят покупателей земель. Таким образом, республиканцы, переодетые в федералистов, противопоставили старой колониальной системе Англии то, что они называли американской системой. Идея была проста: отныне Америка может и должна обходиться собственными силами. Новая Англия производила промышленные товары, необходимые Югу и Западу, а фермеры находили рынки сбыта своей продукции в промышленных штатах. Американская система была временно принята всей страной. Монро посетил бывшие федералистские провинции; теплота приема доказала, что все обиды давно забыты. В одной бостонской газете написали, что эта поездка открывает «эру доброго согласия». Это выражение так понравилось президенту, что он с тех пор часто его цитировал.

3. Естественно, мысль о том, что «американская система» может удовлетворить всю Америку, осталась лишь прекрасной мечтой. Интересы фракций по многим вопросам оказались диаметрально противоположными. И Юг, и Восток стремились к торговле с новыми западными штатами и яростно боролись за нее. Естественным доступом к этому региону была река Миссисипи. В начале века новое изобретение — пароход — увеличило доходность торговли. В 1807 году, ко всеобщему удивлению, Роберту Фултону удалось подняться на нем вверх по Гудзону до Олбани. Это была настоящая революция. До того времени плоскодонные суда, обеспечивавшие сообщение между Новым Орлеаном и Питтсбургом, поднимались вверх по течению на Миссисипи и Огайо дорогостоящим методом буксировки. На это уходило три или четыре месяца, и пассажиру такая поездка обходилась в сто шестьдесят долларов. Как только пароходы стали достаточно мощными, чтобы идти против течения, цена такого путешествия упала до тридцати долларов. С 1825 года на Миссисипи было уже сто двадцать пять пароходов — впечатляющих плавучих дворцов. Для борьбы с Новым Орлеаном у восточных портов был лишь один способ: открыть прямое сообщение с Великими озерами. Тогда они могли бы взять в свои руки торговлю в северной части новых штатов. Этой надобности отвечал канал Эри, протянувшийся от Буффало на озере Эри до Олбани на реке Гудзон. Он был построен штатом Нью-Йорк и открыт в 1825 году его губернатором Клинтоном, чтобы символизировать слияние вод. Губернатор торжественно вылил ведро с водой из озера Эри в Гудзон в порту Нью-Йорка. Успех канала был грандиозным. Стоимость перевозки тонны груза из Нью-Йорка в Буффало сократилась со ста долларов до пяти, а время в пути — от двадцати дней до шести. Таким образом, было обеспечено процветание Буффало, отныне крупного перевалочного порта на озере Эри, между Детройтом и Нью-Йорком. Ютика, Сиракузы, Рочестер, Буффало, Кливленд, Детройт, Чикаго вступили в период экономического бума. Кроме того, этот канал значительно облегчал защиту северной границы страны. После такого успеха каждый восточный порт хотел иметь свой собственный канал и соперничать с Нью-Йорком. Но преуспеть в этом удалось не всем, поскольку они столкнулись с конкуренцией нового вида транспорта: железной дороги.

Фасад здания второго Банка Соединенных Штатов в Филадельфии. Гравюра. Ок. 1816

Джон Уильям Хилл. Вид на канал Эри. 1829

Погрузка хлопка на пароход. Гравюра. Ок. 1870

4. Президент Монро твердо решил не брать на пост госсекретаря представителя Виргинии. Иначе Восток и Запад обвинили бы его в том, что он пытается упрочить виргинскую династию. Но Генри Клей ожидал этого предложения и был глубоко уязвлен, когда назначение досталось Джону Куинси Адамсу. Однако выбор оказался удачным. Джон Куинси обладал пуританской стойкостью, гордостью, присущей всем Адамсам, некоторым знанием Европы и был просто создан для того, чтобы представлять Америку во времена национализма. Его отношения с Англией были простыми. Буря 1812 года очистила атмосферу. Сорок девятая параллель стала границей между Канадой и Соединенными Штатами вплоть до Скалистых гор, и было решено, что район Орегона в течение десяти лет будет совместно эксплуатироваться обеими странами. Оставалось решить острые вопросы с Испанией. Во Флориде власть теоретически принадлежала Испании. Однако, ослабленная в Европе, она с трудом поддерживала порядок в своих колониях, где нашли убежище индейцы-грабители и, считая себя здесь в полной безопасности, совершали оттуда набеги на Джорджию. Во время одной победоносной вылазки против индейцев-семинолов генерал Джексон продолжал преследовать неприятеля на территории испанской Флориды и повесил там двух английских подданных, сообщников индейцев. Испания выразила протест; Монро и его кабинет министров втайне одобряли действия Джексона, но опасались войны, вызванной нарушением границы без полномочий от конгресса; Джон Куинси Адамс при поддержке французского министра Ида де Невилля смог проявить одновременно и свою энергию, и способность к примирению. Он сказал испанцам: «Наведите порядок у себя дома или продайте его нам». Король Испании Фердинанд в конце концов согласился продать Флориду Соединенным Штатам за пять миллионов долларов. В тот вечер Джон Куинси Адамс возблагодарил «Создателя, дарующего нам все блага».

Джордж Кэтлин. Портрет Оцеолы, вождя семинолов. 1838

5. Но вся испанская империя Америки грозила распасться. Во время оккупации Испании Наполеоном Южная Америка фактически получила свободу; она торговала напрямую с Соединенными Штатами и с Англией, которая никак не могла простить Испании ее монополию на торговлю с Южной Америкой и изо всех сил старалась распространить на этом континенте идеи свободы и сепаратизма. Возвращение к власти короля Фердинанда VII в 1814 году положило конец этим мечтам о независимости; в 1816 году король Испании восстановил большую часть своей империи. Но несколько борцов — Хосе де Сант-Мартин, Боливар, О’Хиггинс — оказали сопротивление, сражались и основали три республики: в Венесуэле, Чили и Рио-де-ла-Плата. Как и Генри Клей, многие американцы восторженно отреагировали на эти события, они видели в этом «славное зрелище, когда восемнадцать миллионов человек воюют за то, чтобы разорвать оковы и освободиться». Зато негодовали монархические правительства Европы, входившие в Священный союз, и на конгрессе в Вероне (1822) даже говорили о помощи королю Испании в борьбе за возвращение его колоний. Англия, стремившаяся удержать свои рынки и к тому же не одобрявшая политику Священного союза, предложила Соединенным Штатам присоединиться и вместе выступить против любой интервенции в Южной Америке. Монро и Джон Куинси Адамс считали, что независимость южноамериканских республик весьма желательна, но не собирались идти на риск и защищать ее с оружием в руках. «Ради спокойствия как Европы, так и Америки европейская и американская политические системы должны быть, насколько это возможно, отделены друг от друга».

6. Адамс не боялся Испании, даже если бы она восстановила свою власть в Южной Америке; уже многие века она оставалась спокойным соседом. Но он боялся, что если она потеряет свою империю, то будет вытеснена на Американский континент более сильной, а значит, и более опасной державой. Русский царь проявил странную заботу, предложив Соединенным Штатам место в Священном союзе, но Россия, оккупировавшая Аляску, поговаривала о колонизации западного побережья Американского континента. Англия также имела свои, не совсем понятные, виды на это побережье, что не нравилось американцам. «Вы требуете Индию, — говорил Джон Куинси Адамс британскому послу, — вы требуете Африку… Похоже, на земном шаре не осталось ни единого уголка, на который вы не претендовали бы» Но, с другой стороны, Англия и США боялись, что Испания уступит Кубу Франции в знак признательности за оказанную ей поддержку. В 1823 году Каннинг предложил Соединенным Штатам совместную декларацию, в которой оба англосаксонских государства должны были признать, что отказываются от завоевания бывших испанских колоний, но не останутся равнодушными в том случае, если эти колонии будут переданы другим державам. Джон Куинси Адамс не одобрил идею совместной декларации, которая, казалось бы, снова включала Америку в один из европейских лагерей. Он сумел убедить Монро провозгласить декларацию принципов, но сделать это от своего имени.

7. Содержание послания к конгрессу от 2 декабря 1823 года позже назвали «Доктриной Монро», но по сути это была доктрина Адамса. Она гласила:

а) американские континенты отныне не должны рассматриваться как объект будущей колонизации со стороны любых европейских держав;

б) Соединенные Штаты никогда не будут принимать участия в войнах европейских держав, касающихся их самих;

в) с другой стороны, они не могут быть равнодушны к тому, что произойдет в Америке, и любая попытка монархических держав распространить свою политическую систему на любую часть этого полушария будет рассматриваться как представляющая опасность;

г) Соединенные Штаты не будут вмешиваться, чтобы лишить какую-либо европейскую державу уже существующих колоний или зависимых территорий;

д) любая интервенция против независимости южноамериканских республик будет считаться недружественной.

Доктрина не была агрессивной по своей сути. Желание не допустить вмешательства других держав в дела Южной Америки предполагало, что Соединенные Штаты и сами не станут прибегать ни к каким аннексиям. В глазах Джона Куинси Адамса и Монро это была не доктрина, а декларация, связанная с конкретными и актуальными событиями. Лишь позднее этот документ превратился в хартию внешней политики страны.

8. Доктрина Монро была одним из проявлений национализма, который затем сформировал страну из созвездия штатов. Доктрина Маршалла, сделавшая Верховный суд хранителем и толкователем Конституции, явилась другим проявлением укрепления центральной власти. В 1801 году Джон Адамс назначил Джона Маршалла верховным судьей, и благодаря твердости характера и ясности интеллекта он возглавлял Верховный суд в течение тридцати пяти лет. Родившись, как и Джефферсон, на западе Виргинии (они приходились друг другу кузенами), он был наделен той же очаровательной простотой манер, но исповедовал иные политические взгляды. Джефферсон читал Руссо; Маршалл, когда читал, что случалось весьма редко, читал Попа. Веря в необходимость укрепления Союза для борьбы с центробежными силами фракций, он постарался сделать так, чтобы Верховный суд, стоящий выше президента и выше конгресса, стал инструментом объединения. Согласно Конституции на суд возлагалась задача по надзору за соблюдением законов, но что мог сделать суд, если закон, за который проголосовали штаты или конгресс, покажется ему противоречащим Конституции? Имел ли он право объявить такой закон утратившим силу и отказаться применять его? В соответствии с доктриной Джона Маршалла, это было не только правом, но и обязанностью суда. Его теория, которая получила название judicial review (судебный надзор), предоставляла огромную власть Верховному суду. Она сделала его третьим по значимости политическим собранием государства, что требовало от президентов чрезвычайной осмотрительности в выборе судей, которые осуществляли такую власть. Конфликт между Джефферсоном и Джоном Маршаллом стал острым и неразрешимым. Но в конечном итоге этот конфликт оказался весьма полезным для страны. Каждый из этих двоих ограничивал власть другого, и из их борьбы взошли ростки мудрости.

Джон Куинси Адамс, шестой президент США. Гравюра XIX века

Эшер Браун Дюран. Портрет Джона Маршалла, министра юстиции США. 1833

9. Первым потрясением оказалось дело «Мэрбери против Мэдисона», позволившее Джону Маршаллу возвысить судебную власть. Мэрбери был мировым судьей округа Колумбия, одним из «полуночных назначенцев» Джона Адамса. Госсекретарь Мэдисон отказался выпустить патент, подтверждающий назначение судьи на должность в соответствии с Judiciary Act 1789 года. Маршалл решил, что Закон о судоустройстве 1789 года противоречит Конституции. «Конфликтующие с Конституцией законодательные акты не являются законами… В компетенцию и обязанности судебной власти входит разъяснение того, что такое закон». Джефферсон, обеспокоенный подобными утверждениями, пытался расправиться с Маршаллом, объявив импичмент Чейзу, одному из членов Верховного суда, но не смог добиться обвинительного приговора от сената, и уже после ухода Джефферсона, в президентство Мэдисона и Монро, Маршалл продолжил свое дело, столь же великое, как дело отцов-основателей, поскольку именно он придал Конституции почти священную власть. В деле Маккалоха против Мэриленда вопрос заключался в том, имеет ли право штат Мэриленд облагать налогом банковские билеты, выпущенные Балтиморским филиалом Банка Соединенных Штатов. Маршалл показал, что, если законы вступают в противоречие с Конституцией, они могут быть отменены Верховным судом. Национальное правительство не было создано штатами и не поддерживалось ими; оно возникло непосредственно из народа, и нет ничего выше воли народа. Наконец, в деле «Trustees of Dartmouth College versus Woodward» («иск Дартмутского колледжа против Вудворда») он поддержал неприкосновенность контракта, запретив штату Нью-Гэмпшир вносить изменения в первоначальный устав колледжа. Это было очень значительным решением, поскольку оно защищало многие частные организации от законодательных злоупотреблений. Рассказывали, что к концу жизни Джон Маршалл стал самым реакционным человеком в Америке. Возможно, так и было, но за свою долгую судебную карьеру он сумел внушить своей стране уважение к законности, лежащей в основе любой свободы.

Хлопковая плантация на Юге. Очистка хлопка-сырца с помощью машины. Литография XIX века с рисунка Уильяма Шеппарда

10. В эту эпоху добрых чувств, национализма и единства осталась только одна тема — рабство, которая могла привести нацию к глубокому расколу. К моменту революции оно, казалось, было обречено. Экспортные плантационные культуры, которые до сих пор выращивались на Юге, — табак и бобы индиго — больше нельзя было прибыльно продавать. Огромные угодья оставались невозделанными. Рабы остались не у дел. Либеральные плантаторы предлагали полностью отменить рабство. Хлопок, который в конце XVIII века изготавливали только в Англии, теперь научились прясть и ткать на высокопроизводительных станках. Неужели его нельзя разводить в США и получать доход? Климат на Юге был действительно благоприятным для этой культуры, но производство требовало настолько трудоемкой и дорогостоящей процедуры отделения хлопкового волокна от твердых семян (джинаж), что цена становилась запредельной. Раб с трудом мог очистить не больше одного фунта сырья в день. Таким образом, плантации продолжали хиреть, когда в 1793 году молодой студент Эли Уитни из Вестборо, штат Массачусетс, проводя каникулы на Юге, услышал об этих трудностях и придумал одну машину. Он рассказал о ней интенданту из семьи Грин, у которых жил, и ему заказали построить ее. Когда опробовали эту машину, которую мог привести в действие всего один человек, оказалось, что она заменяет пятьдесят человек. Благодаря этому простому изобретению культура хлопка стала прибыльной и начала развиваться с невероятной скоростью. В 1791 году Соединенные Штаты экспортировали девятнадцать тысяч двести фунтов хлопка; в 1809–1810 годах — девяносто три миллиона фунтов плюс шестнадцать миллионов фунтов хлопка для мануфактур Соединенных Штатов. Эта культура стимулировала участие рабского труда. Требовалось круглогодично использовать рабочую силу, выполняющую простые операции; плантации было легко контролировать из-за небольшой высоты растения. С этого момента количество рабов быстро возросло (шестьсот девяносто восемь тысяч рабов в 1790 году, четыре миллиона в 1860 году). Их цена тоже выросла: до появления машины Уитни один раб стоил триста долларов, после автоматизации производства — восемьсот, а в 1860 году цена одного невольника достигает двух тысяч долларов. Для плантаторов Юга рабы стали не только формой собственности, имеющей огромную ценность, но и необходимым условием обогащения. В Южной Каролине, штат Джорджия, король Хлопок правил и командовал политикой не меньше, чем экономикой.

11. Северные штаты, которые осудили и отменили у себя рабство, с большим недовольством наблюдали за тем, как Юг с начала революции пытается заполучить двадцать дополнительных мест в конгрессе, чтобы представлять чернокожее население, которое вообще не участвовало в голосовании. При принятии в Союз новых штатов большое внимание уделялось соблюдению общего баланса между рабовладельческими и свободными штатами. Огайо и Вермонт, свободные штаты, уравновешивали рабовладельческие штаты Кентукки и Теннесси. Разделительная полоса между этими двумя типами штатов проходила там, где прежде была граница между Мэйсоном и Диксоном, отделявшая Пенсильванию от Мэриленда и шедшая дальше на запад по течению Огайо. Во время покупки Луизианы плантаторы перевозили туда своих рабов. Были созданы новые штаты — и рабовладельческие, и свободные, но равновесие между ними всегда неукоснительно соблюдалось. Этого требовали оба лагеря, и ни один из них не мог допустить, чтобы у другого было большинство мест в сенате. Когда территория Миссури, в свою очередь, обратилась с просьбой присвоить ей статус штата, там были созданы плантации, использующие невольничий труд. Джеймс Толмедж из Нью-Йорка попросил принять Миссури в Союз только при условии, что туда не привезут новых рабов и что будут освобождены дети чернокожих, но Юг тут же запротестовал. На Севере бывшие федералисты использовали эту ситуацию как средство разжигания фракционной розни и возможность «вновь водрузить свою партию на коня». Старик Джефферсон проявил сильное беспокойство: «Словно ночной колокол, извещающий о пожаре, этот чудовищный вопрос пробудил и ужаснул меня. Я сразу воспринял его как похоронный звон по Союзу». Возможно, было рано бить тревогу, но Джефферсон был прав, почуяв серьезную опасность для будущего. Предварительно был согласован некий компромисс. Мэн (который только что отделился от Массачусетса) был принят в качестве рабовладельческого штата, что позволило сохранить равновесие в Союзе и в сенате. Кроме того, была достигнута договоренность о том, что отныне рабство будет запрещено на всей территории Соединенных Штатов Америки к северу от широты 36°30′, за исключением Миссури. Добрые чувства восторжествовали, но нетрудно было догадаться, что дурные еще ждут своего часа.

Работорговля в США. Литография. 1830

1. Иногда плохая политика делается из лучших чувств. Убаюканная нежной Виргинией, матерью президентов, освобожденная от партий путем ликвидации федералистов, официальная Америка заснула в обманчивом блаженстве. Джефферсон унаследовал Мэдисона, который унаследовал Монро, который унаследовал Джона Куинси Адамса. С регулярностью преемственности на троне в строго соблюдаемой монархии дважды подряд госсекретарь сменял президента. Чередование правления на Юге и Востоке было раздражающим фактором для растущего Запада, который теперь составлял больше трети Союза и хотел, чтобы им управляли свои люди — сильные, грубые, демократичные, а не мудрствующие эрудиты из Бостона или Виргинии, отцы или сыны Конституции. Единодушие на выборах Монро было чисто внешним. Поскольку необходимо, чтобы люди испытывали друг к другу некоторую неприязнь, фракционная борьба сменилась враждебностью высших чинов. Существует отчет о визите Кроуфорда к Монро, во время которого министр финансов замахнулся тростью на главу государства с криками: «Вы исчадие ада, проклятый старый негодяй!» Президент, пытаясь защититься, схватился за каминные щипцы. Такой изредка бывает эпоха добрых чувств.

2. Когда наступило время президентских выборов 1824 года, Джон Куинси Адамс начал поглядывать в сторону Белого дома. Разве это не было естественно? Разве он не был Адамсом, Джоном, сыном Джона, госсекретарем по милости Монро и будущим президентом по милости Божьей? Когда умирают партии, на авансцену выходят личности. Сам Адамс был маленьким, лысым, неухоженным. На людях выглядел неловким и высокомерным, заурядный оратор, хотя вполне приятный в личном общении. Холодный, недоверчивый, мелочный в отношениях с коллегами, он был ласковым и простым в семейном кругу. Чисто внешне его манеры выглядели неприятными: лицемерная вкрадчивость, благовидное злословие. Стоит копнуть глубже — непоколебимая честность, патриотизм, незыблемая стойкость и вулканический темперамент. В гневе он мог метать громы и молнии. Он вставал в пять утра, внимательно прочитывал две главы Библии, немного переводил из «Илиады», потом шел плавать в Потомаке, возвращался, читал газеты перед breakfast. Он любил похвалиться своим сочинительством, вел дневник и заучивал наизусть по-французски басни Лафонтена, которые декламировал, когда ездил верхом. Он был полностью ослеплен блеском собственной образованности и возмущался, как когда-то его отец, что какие-то совершенно недостойные люди пытаются соперничать с ним за президентство.

Дэниел Уэбстер, государственный cекретарь США. Литография 1840-х

3. Но разные районы страны не разделяли это мнение, все они хотели представлять «своих любимых сынов». Восток гордился самым красноречивым американцем, великолепным златоустом Дэниелом Уэбстером. Идолом Запада стал Генри Клей, виргинец, приехавший в Кентукки еще мальчишкой и мужавший вместе со своим штатом, который он представлял теперь в Вашингтоне. Невозможно было устоять перед обаянием Клея, и он первый пал его жертвой. Ему хотелось нравиться, и мысль, сразу же показавшаяся спорной ему самому, была мыслью о компромиссе. В начале своей карьеры он был сторонником Джефферсона и пацифистом, затем, во время войны 1812 года, стал искренним патриотом и экспансионистом, а в 1824 году выступал за сильное государство, которое щедро, по-отечески раздавало бы Западу свои благодеяния — субсидии, деньги на строительство дорог и каналов. Яркий трибун, он умел увлечь за собой и слыл прекрасным лидером, «вот только не знал, куда вести». У Юга было двое любимых сыновей: величественный Кроуфорд, уже два года бывший членом кабинета, о нем говорили, что «репутация его репутации безупречна»; ну и особенно Джон К. Кэлхун. Этот аскет, плантатор из Южной Каролины, худой, темпераментный, лишенный чувства юмора, зато наделенный силой, представлял новый Юг, Юг хлопкового «пояса», намного жестче и реалистичнее, чем Виргиния Джефферсона. Его темно-голубые глаза и резкие черты лица предвещали жесткую решительность, но в 1824 году политика Джона Кэлхуна не слишком отличалась от политики Генри Клея.

Портрет Джона Куинси Адамса, шестого президента США. Литография. Ок. 1825

Генри Клей. Литография 1880-х на основе портретной миниатюры 1820-х годов

4. Сомнения вызывал один из участников этой гонки за президентство — генерал Джексон, герой Нового Орлеана и других сражений. Штат Теннесси выдвинул его кандидатуру еще два года назад. Сомнений в том, что Джексон был замечательным человеком, не было ни у кого, только одни утверждали, что он великий демократ, другие — что он «деспот и демагог». Его жизнь тоже была неординарной. Шотландец, родившийся, как и Кэлхун, в Южной Каролине, он провел свое детство в бедности, фактически в нищете. Отец умер еще до его рождения, мать — до того, как он стал подростком. Рыжий, воинственный и жизнерадостный парень мужал в драках. Чтобы прокормиться, он пошел в ученики к мастеру шорно-седельного дела, а в шестнадцать лет, хотя сам едва умел читать и писать, открыл свою школу. В двадцать лет он стал адвокатом, имея весьма смутные представления о законах. В двадцать один год его назначили district attorney (окружным прокурором) в Нэшвилле, штат Теннесси. Выбор оказался неплохим. На границе штата государственный обвинитель должен был собственными руками задерживать преступников. Без применения силы закон ничего не значит. Джексон отличался храбростью, к тому же был хорошим наездником и метким стрелком. Для Нэшвилла он стал прекрасным прокурором. Его уважали. Люди сразу чувствуют лидера. Джексон командовал пожарными и местными ополченцами, позже возглавлял армии. Его дуэли, страсть к витиеватым ругательствам, приступы ярости не мешали ему читать Библию, обладать великолепным чувством собственного достоинства и рыцарскими южными манерами. Он верил в романтическую любовь и женился на Рэйчел Робардс, которую бросил муж. После свадьбы он случайно обнаружил, что развод его жены до конца не оформлен и они сожительствуют во грехе. Для такого человека, как Джексон, это было самое худшее, что могло с ним случиться.

Ральф Элеазер Уайтсайд Эрл. Портрет Эндрю Джексона, седьмого президента США. Ок. 1830–1832

Ральф Элеазер Уайтсайд Эрл. Портрет Рэйчел Донельсон Джексон, супруги президента. Ок. 1830–1832

5. Эта пара, жившая в прелюбодействе, наверняка стала бы посмешищем Нэшвилла, если бы пистолет Джексона не заткнул рты сплетникам. После окончательного развода четы Робардс он сумел вторично вступить в брак, на сей раз на законных основаниях, но этот эпизод подпортил его политическую репутацию. Уже будучи конгрессменом, сенатором, генералом, он по-прежнему грозил расправой наглецам. Известно, что он убил одного из них, Дикинсона, лучшего стрелка Теннесси. Так выглядело его прошлое. Оно оставило на Джексоне неизгладимый след. Этот человек сразу же располагал к себе. Выглядел он внушительно — высокого роста, шапка седых вьющихся волос, голубые глаза, отмеченное страданием лицо старого солдата. Его правописание было весьма индивидуальным, грамматика причудливой; по-латыни он знал всего пять или шесть слов, уловленных на лету. Но он выгодно отличался своим мужеством, честью, искренней любовью к маленьким людям. «Я верю, — говорил он, — в добродетель и здравый смысл народа». Он был не способен примирять отдельных людей, но умел внушить к себе любовь масс. Если бы не настойчивость его друзей, он никогда бы не задумался о президентстве. «Нет, господа, — говорил он, — я знаю, на что я способен — могу неплохо командовать войсками; но я не создан для президентства». Правда, вскоре он понял, что ни один из «любимых сынов» не имеет поддержки страны. Адамсу не хватало друзей, Клею — принципов; Кроуфорд был непопулярен, почему бы тогда не Джексон? К тому времени Caucus — дружеское собрание членов конгресса обеих палат — подготовило выборы и выдвинуло кандидата от каждой партии. Но общественное мнение устало от короля Caucus, и газеты призывали его уйти в отставку. В 1824 году король Кокус (Caucus) выдвинул Кроуфорда — самый надежный способ устранить его кандидатуру.

6. Несмотря на то что Джексон был соперником Джона Куинси Адамса и представлял для него опасность, Джексон ему нравился. Перед выборами он даже дал бал в его честь. Казалось, что миссис Адамс, стоявшая между высоким и худым как скелет генералом и низеньким и пухлым госсекретарем, принимает у себя Дон Кихота вместе с Санчо Пансой. Джексон впервые в жизни надел туфли. В течение всего вечера он очень усердно ухаживал за миссис Адамс; создавалось впечатление, что у соперников прекрасные отношения. Настало время голосования: девяносто девять голосов за Эндрю Джексона из Теннесси, восемьдесят четыре за Джона Куинси Адамса из Массачусетса, сорок один голос за Кроуфорда из Джорджии и тридцать семь за Генри Клея из Кентукки. Поскольку ни один из кандидатов не получил абсолютного большинства голосов, то выбор оставался за палатой представителей. Клей снял свою кандидатуру. Но в чью пользу? От его решения зависел результат выборов. Он забавлялся, отвешивая почтительные поклоны вчерашним соперникам, все они теперь именовали себя его друзьями. Но он уже давно тайно поддерживал Адамса. Ему не пришлась бы по вкусу избрание военного. Когда палата проголосовала, Джона Куинси Адамса поддерживало тринадцать штатов, Джексона семь, Кроуфорда четыре. Один-единственный голос и абсолютное большинство принес Джону Куинси Адамсу штат Нью-Йорк и голос Стивена ван Ренсселера. В тот момент, когда ему поднесли урну для голосования, этот честный, но нерешительный старец стал просить Бога надоумить его, он сидел в конце стола и, обхватив голову руками, начал молиться. Когда он открыл глаза, то первое, что увидел: валявшийся на полу бюллетень с именем Джона Куинси Адамса. Он подумал, что это и есть божественный знак, поднял бюллетень и опустил его в урну. Адамс не ликовал по поводу своего избрания; он знал, что по крайней мере две трети нации враждебно относятся к нему, а это сулило беспокойное президентство.

Дэвид Клэйпул Джонстон. Предвыборные гонки 1824 года. На старте Адамс (слева), Кроуфорд и Джексон. Карикатура. 1824

7. Поначалу Джексон с юмором воспринял свой провал и в вечер выборов, встретившись с Адамсом, любезно поздравил его. Друзья генерала уверяли, что он проиграл в результате мошенничества и что Адамс и Клей заключили постыдную сделку. Джексон отказывался этому верить. Но когда Адамс довольно неуклюже предложил Клею пост госсекретаря, об этом заговорили все. Доказательство «коррумпированной сделки» теперь налицо, твердили сторонники Джексона. В действительности не было ни коррупции, ни сделки. Джон Куинси Адамс был честным «в худшем смысле этого слова».

Приверженцы Кроуфорда и даже Джексона предлагали Клею столько же или не меньше, чем сторонники Адамса. Но об этих предложениях никто не упоминал, и Адамса обвиняли во всех грехах. Джексон в тот же день порвал с ним отношения и с того момента стал испытывать к нему неутолимую ненависть. Страна сразу невзлюбила своего президента. Джон Рэндольф, самый злой и самый остроумный из всех политиков, тот, кого Адамс описывал стихами Овидия:

Худоба истощила все тело, Прямо не смотрят глаза… Желчь в груди у нее, и ядом язык ее облит, —

развязал жестокую кампанию против «американского дома Стюартов», иначе говоря, против династии Адамсов. «Я сыграл свою скромную роль в поражении Джона I и, милостью Божьей, надеюсь, что сумею помочь побороть Джона II, — сказал он. И еще: — Это последние годы Отца, воскрешенного в ипостаси Сына». «Джон Куинси Адамс настолько же второсортный янки, насколько Джеймс Мэдисон — второсортный виргинец…» О Генри Клее Рэндольф отозвался еще более язвительно. «Быть таким блестящим, но таким коррумпированным, — говорил он, — это как тухлая макрель в лунном свете — блестит и воняет, воняет и блестит». Именно Рэндольф назвал союз Адамса и Клея «альянсом Блилфила с Черным Джорджем». Так началась эпоха дурных чувств.

Джеймс Эйкин. Разносчик и его стая, или Отчаянная попытка удержать баланс. Карикатура на Адамса (справа держит кресло) и его кабинет. 1828

8. Руководить политикой страны, когда не имеешь ни большинства, ни популярности и тебя ненавидит соперник, которого обожает народ, — задача не из легких. Ее еще больше осложняла неспособность Адамса идти на политические компромиссы. Он не одобрял «систему чистки партийных кадров», считая, что интересы страны требуют преемственности на государственных постах, и отказывался увольнять противников, чтобы отдать их места своим сторонникам. И хотя его упорство в этом вопросе было весьма похвально, стало совершенно невозможно добиться от него отставки некомпетентного чиновника. Последствия легко предсказуемы — президент быстро настроил против себя весь конгресс, и все предложенные им меры провалились. Он хотел проводить националистическую политику, весьма широко толковать Конституцию, заставить федеральное правительство строить дороги и каналы, о которых мечтал Запад, создать национальный университет, обсерватории, поощрять эксплуатацию континента, поддерживать Банк Соединенных Штатов, защищать промышленность с помощью таможенных тарифов и сделать Америку закрытой системой. Эта «американская система» когда-то была направлена на пользу стране, но достаточно было, чтобы Адамс поддержал ее, как она тут же потеряла свою популярность. Кроме того, возрождающиеся фракционные страсти сразу обескровили национальную программу. Северо-Восток, где развивалась мощная промышленность, мог бы поддержать Адамса, а Юг от него отказался и скоро победил. Клей думал, что он принес ему альянс с Западом; Джексон предложил этот альянс Югу, и многие из бывших сторонников Джефферсона — Кэлхун, Кроуфорд, ван Бюрен из Нью-Йорка объединились с Джексоном, прекрасно понимая, что теперь он, а не Клей может получить голоса Запада. Джексон обращался к мелким фермерам, их на Западе было большинство. Он критиковал Банк Соединенных Штатов, который для заемщиков стал воплощением кредитора. Он объяснил народу, что «господа» из Виргинии и Массачусетса превратили правительство в семейный бизнес и особую касту и что теперь пришло время, когда демократией должны управлять демократы. Партия, которую он возглавлял, так и стала называться: Демократическая, тогда как партия Адамса и Клея называлась Национально-республиканская. Таким образом, под новыми именами и с исконной поддержкой Запада было восстановлено прежнее разделение Соединенных Штатов на федералистов и антифедералистов. Гамильтон и Джефферсон переродились в Клея и Джексона, ибо Гамильтоны и Джефферсоны бессмертны.

9. Избирательная кампания Джексона 1828 года началась сразу после инаугурации Адамса. Она была великолепно организована и в течение четырех лет проводилась по всей стране комитетами, газетами и устройством пышных приемов. Джексон повсюду находил союзников. В Огайо его поддерживали все те, кого волновали проблемы границ, раздражала аристократия побережья и кто считал, что «Америка начинается за пределами Аллеган». На Юге Джорджия ненавидела Адамса, поскольку он поддерживал территориальные притязания индейцев, а в целом Юг обвинял президента в том, что он пожертвовал правами штатов. Даже на Востоке ремесленники и наемные работники поддерживали демократическое движение Джексона, потому что считали, что с ними несправедливо обращаются местные власти. Наконец, ван Бюрен, ас в области стратегии, о котором Джон Куинси Адамс говорил: «Его принципы подчиняются его амбициям, а доктриной он выберет ту, которая даст ему лучший шанс подняться», был уверен, что Джексон выиграет, раз он присоединился к нему и принес ему большую часть нью-йоркских голосов.

10. Эта мощная группировка врагов, решившая не допустить переизбрания Адамса на второй срок, усложнила его политическую жизнь больше, чем жизнь любого из его предшественников. Конгресс обсудил поправку к Конституции, по которой президента должны выбирать непосредственно граждане страны, и в ходе дискуссии дело Джона Куинси Адамса — президента вопреки воле американского народа — несколько раз упоминалось в весьма неприятном контексте. Юг с горечью винил его в том, что он послал американских делегатов на Панамский конгресс — встречу недавно освобожденных южноамериканских республик. Они пригласили правительство Соединенных Штатов, которое посредством доктрины Монро гарантировало им независимость. Но Юг питал неприязнь к этим республикам за то, что они выступили против рабства; Юг опасался эмансипации рабов на Кубе и в Пуэрто-Рико, а еще больше — признания негритянской республики Гаити. Если в Вашингтоне появятся чернокожие дипломаты, это станет призывом к восстанию невольников! Наконец, сенат крошечным большинством проголосовал за поездку дипломатов в Панаму. Самые невинные действия президента становились преступлениями в глазах его мучителей. Он купил бильярд для Белого дома? Эта покупка свидетельствует о его ничтожестве — странное определение для Адамса. Он говорил по-французски с Лафайетом, который в 1825 году захотел снова увидеть страну, которую так сильно любил? Адамсу тут же припомнили его европейское, не американское образование. А что бы сказали, если бы стало известно, что он советовал Лафайету держаться подальше от революционных французских партий? Лафайет ответил, что ему шестьдесят восемь лет, что вершить революции — дело молодых, а он отправился бы спокойно доживать свой век в Ла-Грейндж. «Но под пеплом тлело пламя». Четвертого июля 1826 года, в пятидесятую годовщину провозглашения независимости, скончался Джон Адамс, отец президента, и в тот же день умер Томас Джефферсон. В своем дневнике Джон Куинси Адамс записал: «Его смерть не только очень похожа на смерть Джефферсона, но и совпадает с ней по времени, это явно говорит о милости Божьей, за что я склоняюсь в благодарном и безмолвном смирении перед Властелином Вселенной». Следует признать, что Владыка Вселенной тщательно разработал эту мизансцену и почти одновременная смерть в такой день двух уже давно примирившихся благородных соперников выглядит неоспоримо величественной.

11. Но горе не дало президенту ни малейшей передышки. Вопрос о тарифах привел к дальнейшим нападкам на него. После войны 1812 года Англия, стараясь разорить зарождающиеся американские мануфактуры, экспортировала свою продукцию, терпя при этом убытки, поэтому казалось естественным защитить американские товары с помощью пошлины. На самом деле фабрики в то время находились на Севере, но Юг тоже надеялся построить их у себя и одобрял таможенные тарифы. Позднее отношение Юга изменилось: он экспортировал хлопок, не производя готовой продукции, поэтому приходилось ее закупать. Тогда он стал враждебно относиться к тарифам. Запад выступал в их пользу, поскольку надеялся, что выручка от тарифов пойдет на финансирование необходимых ему крупных работ. Такое отношение двух сторон, поддерживающих Джексона, создало сложную ситуацию для будущего кандидата в президенты. Не только Запад, но и Пенсильвания и Нью-Йорк, пообещавшие ему свои голоса, выступали за тарифы; Юг, который должен был ему привести Кэлхун, был против. Что делать? Что говорить? Ван Бюрен, опытнейший политик, советовал Джексону просто молчать. Но его друзья в конгрессе не знали, как им голосовать. Против тарифов? Значит, потерять Нью-Йорк. За тарифы? Потерять Юг. Хитроумный ван Бюрен посоветовал пойти еще дальше администрации и установить настолько абсурдно высокий пошлинный тариф, чтобы Восток сам от него отказался, особенно если включить туда права на сырье. Новая Англия хотела продавать свое сукно по самой дорогой цене, покупая при этом самую дешевую шерсть. Эта уловка не сработала. Новая Англия, продолжая считать этот закон абсурдным, все-таки проголосовала за него чисто эмоционально, поскольку уже давно заняла позицию в поддержку тарифа. Закон был принят, так как одновременно и Юг и Запад его поддержали — назло всем и отступившись от старых взглядов. Юг пришел в бешенство. В Чарлстоне приспустили флаги. Кэлхун протестовал против «этого тарифа мерзостей», с помощью которого с Юга взимали две трети всего национального налога. Именно тогда некоторые южане стали утверждать, что штат, интересы которого ущемлены конгрессом, имеет право апеллировать ко всей нации.

Роберт Крукшенк. Инаугурация президента Джексона в 1829 году. Литография. 1841

12. Ярость Юга позволила предсказать результаты президентских выборов. Теоретически существовала лишь одна партия: партия республиканцев. Но национал-республиканцы с Адамсом и Генри Клеем выступали за тарифы, за размах строительных работ, за широкое толкование Конституции; республиканцы-демократы с Кэлхуном и Джексоном защищали права штатов и осуждали тарифы. Борьба была беспощадной. Джексон разоблачал политиков и оказался самым ловким из них. Адамс жаловался на злобное ожесточение сторонников Джексона, но и его друзья обходились с Джексоном не лучше. Они припоминали ему ссоры, дуэли и раздавали гробики с именами его жертв. Они изображали его пьяницей, игроком, убийцей и дуэлянтом. Даже его личную жизнь не пощадили и твердили о его, как они выражались, «греховном сожительстве». «Неужели страна хочет ввести в Белый дом пару прелюбодеев? — вопрошала пресса, поддерживающая Адамса. — Неужели мы станем свидетелями того, как президент Соединенных Штатов ворвется в сенат с пистолетом в руке, чтобы расправиться с политическими оппонентами?» Целью этих профессиональных шантажистов было спровоцировать Джексона, чья вспыльчивость была общеизвестна, на какую-то дикую выходку, которая его и погубила бы. Но Джексон был умен и умел сдержать себя. Толпы же кричали: «Да здравствует Джексон!» Они уже выбрали своего героя и не слушали никаких доводов. Даже в своем родном штате Кентукки Клей чувствовал себя побежденным. Результат был ошеломляющим: Джексон набрал сто семьдесят восемь голосов; Адамс — восемьдесят три. Только Новая Англия осталась верна президенту. Кэлхун, в награду за поддержку, стал вице-президентом. На следующий день после выборов жена нового президента внезапно умерла от сердечного приступа. Джексон объявил, и он на самом деле так думал, что ее убили своей клеветой репортеры Адамса. Пока старый воин, нежный и рыцарственный, скорбел над телом спутницы жизни, Джон Куинси Адамс грустно принимал в Белом доме вождя индейцев по имени Красный Мундир, который пришел попрощаться с ним. «Мы оба принадлежим прошлому, — сказал Красный Мундир, — и скоро нас обоих призовет Великий Дух». Адамс отметил у себя в дневнике: «Я ему ответил, что это так, и я надеюсь, что мир, в который нас призовет Великий Дух, будет лучше, чем этот». Когда Джексон прибыл в Вашингтон, он отказался нанести визит вежливости своему предшественнику, считая Адамса виновным в смерти жены. В результате Джон Куинси Адамс, как и его отец, не присутствовал на инаугурации своего преемника.

1. Эндрю Джексон — это не причина, а следствие. Он не преобразовал американскую демократию своим президентством, а стал президентом, потому что американская демократия в период между 1790 и 1830 годом была кардинально преобразована. За эти сорок лет численность населения Соединенных Штатов утроилась: с четырех до двенадцати миллионов человек, а площадь страны выросла вдвое. «Мы велики и продолжаем быстро, я бы даже сказал, угрожающе увеличиваться», — написал Кэлхун в 1817 году. И действительно, для любого американского правительства было нечто «устрашающее» в этом гигантском приливе, захлестнувшем Запад последовательными волнами иммиграции, и в непрерывном появлении новых штатов, которые каждые десять лет меняли политическое равновесие страны. В Новой Англии пессимисты, обеспокоенные этим массовым нашествием на Запад, опасались, что в один прекрасный день их территории опустеют, а безлюдные улицы порастут травой. «Обычно считается, — писал Токвиль, — что пустынные земли Америки заселяются европейскими эмигрантами, ежегодно приезжающими в Новый Свет, тогда как американское население живет и увеличивается на территории, на которой жили их отцы. Это глубокое заблуждение. Европейцы, прибывающие в Соединенные Штаты, обычно не имеют ни друзей, ни денег. Чтобы существовать, они вынуждены продавать свой труд и поэтому чаще всего остаются в большой индустриальной зоне, расположенной вдоль океанского побережья. Невозможно обрабатывать невозделанные земли, не имея ни денег, ни кредита; прежде чем отправиться в леса, нужно привыкнуть к новому суровому климату. Поэтому хозяевами больших земельных угодий в отдаленных местностях становятся американцы, которые ежедневно уезжают туда из мест, где они родились». Эта колонизация Среднего Запада обитателями первоначальных штатов Союза имеет огромное значение в истории Соединенных Штатов, потому что она объединила страну. Благодаря ей достоинства и недостатки пуритан Новой Англии перекочевали в Огайо или Иллинойс, а дух Запада с его жаждой приключений оказался привит потомственным американцам из старинных семей.

2. Как только на Востоке в результате экономического или политического кризиса дела начинали идти хуже, тысячи молодых семей, искатели приключений, направлялись в долину Огайо. До Питтсбурга они ехали верхом или в крытых повозках, прихватив с собой небольшой запас еды, докупая остальное у местных фермеров. А в Питтсбурге те, у кого были деньги и кто считал, что справится с судоходством, приобретали корабль по цене пять шиллингов за тонну груза и плыли на нем со своими домочадцами и скарбом. При приливе течение само несло эмигрантов к месту назначения. Те, кто был слишком беден или недостаточно уверен в своем навигационном мастерстве, арендовали места на чужих кораблях. Сотни плотов, на которых возвышались шалаши из веток, перевозили ребятню, свиней, домашнюю птицу, стога сена, плуги. Целые фермы переезжали так из Новой Англии в долину Миссисипи. «Честный Джонатан в окружении своего кричащего, рычащего, хрюкающего, блеющего, ржущего семейства плыл до пункта назначения, не покидая домашнего очага, а по прибытии высаживался вместе с ним на берег».

3. Первые несколько недель были тяжелыми, невероятно тяжелыми. Почти всегда купленный иммигрантом земельный надел находился прямо в лесных зарослях. Домочадцам приходилось спать на плоту, пока мужчины рубили деревья. Казалось, все местные свободные руки и топоры были брошены на помощь новоприбывшим. Согласно заведенному здесь обычаю, каждая семья посылала по одному человеку, чтобы посодействовать новичкам. Доброжелательность соседей и их стремление помочь были главными побуждениями этой общины. Едва расчищали участок земли, как женщины тут же разводили огород. Уже через пять недель они готовили еду из своих овощей. Что касается дома, построенного из плохо обтесанных бревен и пропускавшего и свет, и ветер, и дым, то он рос еще быстрее. Длинный кожаный ремень из кожи бизона, на который вешалась одежда всей семьи, служил гардеробом. Кровати, стулья, столы приносил лес. Разобранный плот превращался в пол. Домашней утвари практически не было. Вначале много времени уходило на поездки в ближайшие лавки. Чтобы во что-то одеться, женщины пряли и ткали вручную, а те, кто обладал хорошим вкусом, проявляли его в собственных творениях. Homespun — домотканые ткани и одеяла — были прочными и долговечными. Позже появились первые разносчики товара, коробейники, а когда плотность населения увеличивалась, какой-нибудь предприимчивый первопроходец открывал general store (универсальный магазин). Там продавали все на свете: иголки и якоря, солнечные и напольные часы, нитки и кружева, виски и уксус. «Я услышал, как мужчина спросил башмаки, а продавец ответил, что их-то сейчас нет, но зато есть отличный джин… A другой, которого жена отправила за утюгом, вернулся домой с часами с кукушкой». Слова «купить», «продать» звучали редко. Употребляли слoво «trade» (сделка, обмен). О деньгах вообще речь не шла. Вся торговля была меновой. Фермер приносил муку, кукурузу, яблоки, бекон, а взамен получал кастрюли, одежду или стаканы, которые стоили здесь в три раза дороже, чем в Балтиморе или Филадельфии. Дважды в год торговец отправлял по воде в Новый Орлеан накопленные им запасы продовольствия или же отправлялся туда сам и выручал огромную прибыль; назад он вез доллары, заезжал на обратном пути в Филадельфию, чтобы пополнить запасы, и наконец возвращался на Запад. Огромный путь, почти шесть тысяч миль пароходом и в экипаже, но именно так сколачивались огромные состояния.

Дэниел А. Дженкс. Лагерь переселенцев в Неваде. 1859

Джордж Калеб Бингем. Плотогоны на Миссисипи. 1840-е

4. Американская граница не была границей в европейском понимании этого слова, то есть линией, отделяющей одну страну от другой. В Америке слово «граница» означало «нечеткую полосу, проходившую по крайнему пределу выдвижения людского потока», зону, «где плотность населения не достигает двух-трех человек на квадратную милю и где белые люди живут жизнью индейцев». Там сохранился особый тип первопроходца с его пороками и достоинствами. Человек Запада казался смелым, оптимистичным, независимым. Повседневная жизнь с ее борьбой против индейцев и леса превратилась в увлекательный роман. Равенство на Западе было не принципом, а фактом. Многие иммигранты начинали на пустом месте, «имея лишь дом, жену, несколько стульев, Библию и ружье». У них на глазах росли их деревни, поднимались города, появлялись штаты. Они доверяли себе и своим соседям. «Один из них стал мировым судьей, другой — окружным судьей, третий — членом законодательного собрания». Дэвид Крокетт отправлял правосудие еще до того, как изучил право, но честность и здравый смысл сделали его представителем судебной власти. Отсюда истоки мужественной веры в волю человека и огромной надежды на будущее. «Кто-то обращается к истории, а Америка — к пророчеству» — такими словами можно выразить дух Запада. На Западе допускались любые сделки, приветствовались любые законные устремления, казались былью любые волшебные сказки. На землях, которые накануне были еще джунглями, цивилизация распространялась «с быстротой лесного пожара». Это было чудесное зрелище, которого мир еще не видывал. Французский путешественник, ставший свидетелем этого прорыва, меланхолично отметил: «Америка поднимается, а Европа опускается».

Реклама чугунной печки для приготовления еды. 1830

5. Остальные две фракции тоже «страшно» менялись. На Востоке важнейшими проблемами были развитие собственных мануфактур и получение как можно большей доли в торговле с новыми штатами. В Англии раньше всех появились паровые машины, ткацкие и прядильные станки. Она хотела сохранить свою монополию и долго запрещала выезд из страны конструкторам и рабочим. Но такие секреты трудно хранить. Фрэнсис Кэбот Лоуэлл из Бостона, вернувшись из долгой учебной поездки в Англию, открыл фабрику в Массачусетсе, где впервые под одной крышей проводились все прядильные и ткацкие операции. Война 1812 года дала огромный толчок развитию американских отраслей промышленности: a) разорвав связи с Англией; б) перенаправив в промышленность капитал, который не мог применяться в торговле. Это была «война за промышленную независимость». Вместе со своим шурином Джексоном Лоуэлл создал текстильную столицу, которая названа в его честь, а чуть позже, чтобы объединить город Лоуэлл с Бостоном, построил одну из первых американских железных дорог. В 1817 году француз Мерль д’Обинье восхищался предприятием, которое производило красивое черное и синее сукно и получило от своих основателей название Нуво-Лувье. В 1840 году в текстильной промышленности было занято более ста тысяч рабочих. В то же время наличие угля и железа в непосредственной близости друг от друга привело к развитию металлургической промышленности. Эта промышленность произвела огромное количество печей и гвоздей. Росло число кожевенных и обувных фабрик. В колониальные времена Юг был богаче, чем Север; теперь процветали города на Севере, а южные приходили в упадок. Южные плантаторы вынуждены были просить капитал у банкиров Севера и обвиняли в своем разорении защитные тарифы, которые потребовал Север.

Мастерская железнодорожной вагонной компании в Олбани. Гравюра. 1869

6. С развитием фабрик возникла проблема рабочей силы. До того времени единственной производственной проблемой было «найти рабочих». На небольших фабриках, где трудился и сам хозяин, а рабочий имел шанс однажды занять его место, рабочие часы не были строго размечены, скорее напоминая труд на ферме: с рассвета и до ночи, даже иногда без перерыва на еду. Вначале владельцы мануфактур придерживались того же расписания. В городе Лоуэлл в 1839 году рабочие еще батрачили по двенадцать часов в день шесть полных дней в неделю, несмотря на то что среди них было много женщин и детей. Города росли быстрыми темпами, но жилищные условия там были ужасными. В 1820 году города Лоуэлл еще не существовало, а в 1840 году его население уже составляло двадцать тысяч человек. Ручным ткачеством занимались сельские жители, наполовину фермеры, он жили в деревенских домах, имели свои огороды; те, кто ткал на станках, жили в городских трущобах, и у них было меньше средств к существованию. Производители, озабоченные лишь быстрым ростом своих фабрик, совершенно не думали о рабочих, тогда как рабочие, падая от усталости, и не помышляли о том, что должны объединиться. К тому же суды выступали против любой совместной деятельности трудящихся. Договориться о требовании повышения зарплаты считалось «заговором». Единственными собраниями, которые допускались, были благотворительные вечера. Английский филантроп Ричард Оуэн попытался в 1824 году создать в Индиане производительную общину «Новая гармония», но эксперимент не удался. С 1825 года стали появляться многочисленные профсоюзы, которые тогда назывались trade associations (торговыми ассоциациями). В 1827 году впервые рабочие целого города, Филадельфии, объединились в один профсоюз. В 1834 году появились наметки национальной федерации. Политическое влияние рабочих профсоюзов, безусловно, способствовало избранию Джексона. Началось движение за введение десятичасового рабочего дня, и Джексон ограничил часы работы на фабриках Востока.

Реклама завода Морриса в Филадельфии, выпускающего паровозы. 1842

7. Что касается Юга, то его новые проблемы будут определять историю Америки с 1830 по 1865 год. Долгое время интеллектуальное руководство Югом исходило из Виргинии. После необычайного скачка в развитии хлопководства, принесшего огромное богатство Черному поясу, на смену щедрому, рыцарскому и человечному духу Виргинии пришел энергичный и жесткий реализм хозяев Южной Каролины. За десять лет рабство, которое в конце XVIII века было уже на грани исчезновения, стало необходимым для плантаторов, и, как это всегда бывает, тут же нашлись причины, чтобы оправдать по закону то, в чем они действительно нуждались. Теоретически мыслители Юга защищали идеалы греческой демократии, основанной на рабстве; практически они пытались установить союз с Западом, чтобы защитить «особую институцию», за которую держались чрезвычайно крепко, поскольку чувствовали, что Север их порицает. Ничто так не раздражает людей, как моральное осуждение, вынесенное людьми, которые сами далеко не безупречны. Имеют ли право те, кто использует детский труд, осуждать эксплуататоров труда темнокожих?

8. Американская система была не только попыткой экономической автономии, образование и литература тоже мало-помалу приобретали собственный американский характер. На границе было мало школ; многим детям, как и Эндрю Джексону, приходилось учиться самостоятельно; будущий президент Соединенных Штатов Эндрю Джонсон до женитьбы вообще не умел читать; этим объясняется некоторое презрение к старой культуре и стремление к интеллектуальной независимости. Война 1812 года возродила негативное отношение к Англии, в то время как Наполеоновские войны оборвали дружбу с Францией. Запад не был, как Виргиния или Новая Англия, духовным сыном старого континента. Юмор долины Миссисипи нарушал европейские табу. Америка осознавала свою интеллектуальную эмансипацию. «Я спрашиваю себя, — говорил Эверетт в 1826 году, — не было ли в этой стране за пятьдесят лет после принятия Декларации независимости сделано больше для распространения цивилизации, чем за пять веков длительного колониального порабощения?» Некоторые европейские визитеры, например Алексис де Токвиль, соглашались с этим суждением и приезжали в Америку в поисках примеров государственного управления. Другие возражали. «За тридцать или сорок лет своей независимости, — утверждал Сидней Смит, — американцы абсолютно ничего не сделали ни для науки, ни для искусства, ни для литературы… Существует ли такой уголок мира, где читают американские книги? Кто пойдет смотреть на американскую статую? Кто будет любоваться американской картиной или скульптурой?» Но Сидней Смит, как и все остроумные люди, был склонен принимать эпиграмму за доказательство. На самом деле в самых далеких «уголках мира» читали «Последнего из Могикан». Фенимор Купер брал за душу читателей всего земного шара, потому что и его книги, и его герои — Кожаный Чулок и Соколиный Глаз — были овеяны эпическим и романтическим духом. Сперва он робко, следуя английской традиции, сочинил небольшой роман «Осторожность», а потом осмелел, и его следующий роман «Шпион» можно назвать литературной декларацией независимости Америки. Вашингтон Ирвинг, еще один ньюйоркец, показал Европе иной тип американского писателя — утонченного, идеального стилиста, достойного продолжателя величайших английских сатириков. Место, которое Нью-Йорк, в то время одержимый мыслью о деньгах город, занимал в интеллектуальной жизни страны, уже само по себе свидетельствовало о рождении новой Америки. «Смятение старого Рипа ван Винкля (героя Ирвинга), вернувшегося в родную деревню после двадцатилетнего сна, — это потрясенный колониальный дух в присутствии нового порядка». Америка становилась американской.

Уильям Айкен Уокер. Большая плантация хлопка. 1881

Джон Гринлиф Уиттьер. Листовка о равноправии. 1837

Объявление о продаже рабов. Сент-Луис, август 1830

Портрет Джеймса Фенимора Купера. Гравюра Эдварда Скривена. 1834

Портрет Вашингтона Ирвинга. Литография С. Тёрнера по оригиналу Стюарта Ньютона. XIX век

1 Когда Дэниел Уэбстер в Фанел-холле произнес двойной панегирик Джону Адамсу и Джефферсону, он сказал: «Только те, кто готов оспаривать благость солнечных лучей, могут отрицать, что вместе с Америкой и в Америке начинается новая эпоха деятельности человека. Эта эпоха отмечена представительными и свободными правительствами, полной религиозной свободой, новым необоримым духом свободных дискуссий, а также распространением просвещения, равного которому мир не знал». Была ли подобная гордость законной? То, что к моменту избрания Джексона правительство Соединенных Штатов стало представителем всей нации, было правдой. До Джексона рычаги управления находились в руках небольшой группы аристократов — либеральных и благожелательных, но Запад не поощрял благожелательности, он требовал власти. Федералисты когда-то страшились приобретения Луизианы. Они не ошиблись, ибо это привело к гибели их партии и концу правления знати. Разумеется, Генри Клей хотел попытаться вновь возвести на престол аристократию и вернуть ей популярность с помощью благодеяний отечески настроенного правительства. Но после избрания Джексона Запад полностью отвернулся от Клея. С того дня долина Миссисипи превратилась в «долину демократии». На большей части Запада уже отменили избирательный ценз. Востоку оставалось лишь последовать этому примеру. Отныне в Вермонте, Мэне и Нью-Гэмпшире, чтобы иметь право голоса, достаточно было не фигурировать в списке неимущих; в большинстве других штатов — служить в ополчении. Запад стремительно увлекал всю страну к всеобщему избирательному праву.

2. Долгое время парламентские лидеры оставляли за собой право выбора президента. Представители каждой партии встречались на собрании и обсуждали за закрытыми дверями достоинства кандидатов. По мере того как все больше и больше граждан участвовало в выборах, вошло в обычай, что кандидата выбирает конвенция — партийный съезд, состоящий из активных и влиятельных посланников каждой общины. Поэтому типы кандидатов, выдвинутых до и после смены избирательного метода, так сильно отличаются между собой. Во времена собраний у таких членов кабинета, как Адамс или Мэдисон, был шанс стать президентом; во времена конвенций кандидат должен был быть популярным героем и мог сам без труда добиться признания сограждан или так или иначе его можно было предложить стране в качестве достойного кандидата. При определенных обстоятельствах он мог не оставаться нейтральным и примирять сторонников двух великих врагов. В любом случае избрание Джексона положило конец «парламентской фазе президентства» и открыло фазу плебисцита. Не считая Вашингтона, который является уникальным случаем, именно начиная с Джексона президент Соединенных Штатов представляет и воплощает всю нацию. Эта огромная власть президента, не предусмотренная Конституцией, имела одно преимущество: она создавала сильную исполнительную власть, способную действовать. Опасность состояла в том, что президентские выборы становились существенным фактом жизни страны и что в течение почти двух лет из четырех они будут оставаться общим и главным предметом беспокойства.

Вид Нью-Йорка. Гравюра Дж. Р. Хатчинсона по картине Дж. Беннета. 1829

Джордж Калеб Бингем. День выборов. 1840-е

3. Почему Запад оказывал такое огромное влияние на всю страну? Потому что у Запада было будущее, а две другие части страны это понимали и стремились вступить с ним в альянс. Между 1812 и 1821 годом в Союз были приняты шесть новых западных штатов, что принесло этому региону двенадцать новых сенаторов, и было очевидно, что их число будет расти. Начиная с 1828 года, в течение двадцати четырех лет с небольшими перерывами, по соглашению Юга и Запада у власти держалась Демократическо-республиканская партия. Затем этот союз распадется; рабство изолирует Юг; Запад, медленно индустриализируясь, сблизится с Востоком. Но пока существует Юго-Западный альянс, в нем будет доминировать политическая философия Запада — демократическая, аграрная философия, благоприятствующая заемщикам и враждебная привилегиям. «Представьте себе, — говорит один английский историк, — что Англия находится на Атлантическом побережье Соединенных Штатов, а Канада и Австралия — по другую сторону Аллеган. Они образуют единую страну с Англией, и им удастся навязать ей свою политику, вот тогда вы будете иметь реальное представление о том, что произошло в Америке». При Джексоне Запад — подобие доминиона — управляет подобием метрополии, которую представляли первоначальные колонии.

4. «Полная свобода вероисповедания», — говорил Уэбстер. Так ли это? В этом направлении был достигнут большой прогресс. В Новой Англии толерантность внедрялась, если пока не в нравах, то в институтах. «Протестантизм сделал себе состояние и больше не протестовал», — заметил Лоуэлл. Унитарии во главе с доктором Ченнингом в спорах с пессимизмом кальвинистов приводили свои оптимистические доводы. На Юге прихожане епископальной церкви уравновесили приток пресвитериан и методистов. На Западе процветали основатели сект, бродячие проповедники, набирали популярность саmp-meetings (собрания на открытом воздухе). Разнообразие вероучений породило относительную терпимость. Церкви на Востоке ревностно соперничали между собой за возможность проповедовать Евангелие Западу и открывать там колледжи. Во всей стране неоспоримо преобладало христианство. Некоторые исповедовали его, потому что верили; «другие, потому что боялись, что не выглядят верующими». Эта общность веры, по крайней мере кажущаяся, способствовала единству нации, а строгость нравов делала смелые политические эксперименты менее опасными.

5. «Пусть правит народ» — таков был девиз Джексона. Он совпадал с девизом Джефферсона. Но у Джефферсона народ правил, как в Англии, через обученное меньшинство; народ у Джексона сам выбирал себе лидера по душе. Могло ли такое устройство осуществиться? Алексис де Токвиль высказал самое благосклонное суждение по этому поводу. Он увидел процветающую, свободную и счастливую страну. Каковы были причины такого успеха? С одной стороны, природные условия: необъятность невозделанного континента, обилие плодородной и свободной земли. Но в других странах аналогичные условия не дали подобных результатов. Токвиль объяснял счастливое состояние Соединенных Штатов совершенством законов и твердостью устоев. Монтескье однажды заметил, что если для монархии нужна честь, то для республики нужна добродетель. Когда политическая власть может постоянно вытесняться голосами народа, важно, чтобы нация была защищена от безрассудства собственных решений незыблемостью собственных нравов, а люди у власти, уже не связанные традицией касты, должны быть защищены от собственных страстей строгостью общественного мнения. Американец, живущий «на земле чудес», естественным образом становился «предприимчивым, отважным, изобретательным». Роль рулевого колеса, необходимого любой государственной машине, играли семейная жизнь, женщины, религия. Пуританство сформировало требовательную совесть и людей, суровых к самим себе и своим ближним. Женщины, к которым относились с уважением, оказывали глубокое и здоровое влияние. Служители культа не только никогда не вступали в конфликт с республиканскими институтами, но и поддерживали их со всей полнотой собственной власти.

Джозеф Смит, основатель церкви мормонов, проповедует индейцам. Литография первой половины XIX века

6. Что касается совершенства законов, которые дали Соединенным Штатам отцы-основатели, то это должно было показать время. Конституция, как оказалось на практике, стала хорошим инструментом управления. Закрепив за собой права народного контроля, она создала сильную и прочную исполнительную власть. Федеральная формула позволила Союзу пользоваться как «властью большой республики, так и безопасностью маленькой». Судебный корпус, благодаря Джону Маршаллу, понимал свою функцию, которая заключалась не в том, чтобы противостоять воле большинства, а в том, чтобы регулировать, направлять и замедлять его действия. В стране, где землевладельческой аристократии (за исключением Юга) больше не существовало, где промышленность не могла порождать правящий класс, поскольку избирательное право никогда не идет на пользу богатым, а правовой обычай затрудняет гражданам толкование законов, юристы должны были получить и фактически получили привилегированное политическое положение. Результаты выглядели неплохо. Кандидат-юрист льстил избирателю, поскольку это было в его интересах, но, будучи избранным, заставлял уважать закон, поскольку это было у него в крови. Глубоко почитаемые арбитры, законники Верховного суда, поставив Конституцию выше партий, ввели ограничения на невоздержанность их проявлений.

Американские солдаты в борьбе с индейцами на Диком Западе. Гравюра. 1880

7. Наконец-то Уэбстер имел право сказать, «что стремление к знаниям и уважение к свободному обсуждению — отличительное свойство американцев». От своих англосаксонских предков они унаследовали местные институты и парламентские формы публичных дискуссий. В самых маленьких деревнях, в благотворительных обществах, в клубах применялись вековые правила, долгое время обеспечивавшие безопасность внутри Англии. Интеллектуальная культура американских масс не отличалась ни обширностью, ни глубиной; гуманитарные науки были заброшены; среднестатистический гражданин плохо знал историю Европы; но, когда дело доходило до управления его собственной страной, американец поражал здравым смыслом, трудолюбием и самоотверженностью. Как и всем людям, ему были свойственны слабости. Охваченный не столько любовью к деньгам, сколько великой и прекрасной игрой в непрестанное творчество, он скорее думал о своих намерениях и амбициях, чем о страданиях, к которым они иногда приводили. Запад оставался бесчувственным к несчастьям индейцев, согнанных со своих земель и лишенных возможности охотиться; Юг — к суровым условиям рабства; Восток — к ужасным условиям труда на фабриках. В целом за пятьдесят лет была проделана потрясающая работа, а усердие европейских эмигрантов доказало, что жизнь на Новом континенте счастливее, чем на Старом. Уэбстер был прав: с Америкой и в Америке в 1830 году началась новая эпоха деятельности человека, эпоха политического равенства. Долго ли ей суждено продлиться? Заменят ли новые иерархии иерархии европейские, оставившие после себя столько эмигрантов? На этот вопрос мог ответить один лишь опыт. Но в то время, когда Джексон, увенчанный славой седовласый старик с буклями, ехал верхом из Теннесси в Белый дом, прекрасная американская мечта, сотканная из радости освобождения, великих выпестованных начинаний и равных возможностей, дарованных любому на этом гигантском континенте, чьи сказочные ресурсы все еще оставались не освоенными, неотступно преследовала и пьянила умы.

1. Впервые в Белый дом вошел человек, не принадлежавший ни к виргинской династии, ни к династии Адамсов. И народ встретил его ликованием. Накануне инаугурации к столице устремились полчища поклонников и сторонников нового президента. Основной контингент обеспечивали все штаты Юга и Запада. Некоторые приезжали, чтобы попросить для себя должность как компенсацию за помощь в избирательной кампании; большинство — чтобы увидеть Джексона и шумно рукоплескать ему. Высокий рост, непринужденные манеры, печать страдания на красивом лице этого старого воина придавали президенту особую величественность. Когда Chief Justice ^[9]Маршалл, ненавидящий все то, за что ратовал Джексон, привел его к присяге и поднес к его губам Библию, по людскому морю прошел трепет волнения и восторга. Потом к президенту хлынула толпа, где смешались «государственные мужи и конюхи, аристократки и прачки, белые и черные», и все они устремились следом за ним в Белый дом, где должен был происходить традиционный прием. И тут началась «вакханалия». Столы с прохладительными напитками брались штурмом, пали поверженными метрдотели, под ударами выпачканных грязью башмаков ломались кресла. Столько рук жаждало пожать руку Old Hickory^[10], что ему пришлось пуститься в бегство и скрыться. Перепуганные женщины прыгали из окон. Чтобы освободить помещение, толпу старались выманить в сад, поставив на лужайках огромные чаши с апельсиновым пуншем. Когда оргия завершилась, Белый дом напоминал римские палаццо после нашествия варваров. «Разбитый фарфор стоимостью в несколько миллионов долларов, расколотое стекло и кровоточащие носы, отнюдь не в единственном числе, свидетельствовали о свирепости битвы». Одна из присутствовавших, миссис Гаррисон Смит, провела параллель с толпой, грабящей Тюильри во времена Французской революции. Но такое сравнение было нелепым: посетители Белого дома были друзьями, пусть даже излишне порывистыми, но отнюдь не бунтовщиками, и Джексон в глубине души не испытывал недовольства случившимся.

2. Джексон любил народ, но не на расстоянии, как любят его богатые либералы, а так, как любят его выходцы из народа. Нищета, выпавшая на долю его близких, положение его матери, фактически прислуги, помогли ему понять унижение и обиды бедного люда. Он был подлинным представителем не только мелких фермеров Запада, но и рабочих из штатов Восточного побережья, где на заводах после войны 1812 года вырос пролетариат, большую часть которого составляли иммигранты. В Нью-Йорке, Филадельфии и Питтсбурге все рабочие, обладавшие правом участвовать в выборах, были ярыми сторонниками Джексона. Как и они, Джексон ненавидел монополии, экономическое неравенство и хитроумные финансовые уловки. Как первопроходец, а позднее — их адвокат, он мог наблюдать, насколько Восток держит под своей властью Запад. Играя на ценах, деловые люди из Бостона или Филадельфии могли дешево купить продукты, произведенные в Теннесси, а продукты из Массачусетса или Пенсильвании продавать по самым высоким ценам. Джексон полагал, что он обязан помешать этому.

3. Первая проблема, которая стояла перед новым президентом, — формирование кабинета. С выбором госсекретаря сомнений не возникало. Своим избранием Джексон был обязан Ван Бюрену, а тот был прирожденным лидером. В нем одном соединились философ, государственный деятель, светский человек и руководитель избирательной кампании. Элегантность одежды и речей, тонкий ум, блестящий дар занимательного рассказчика, смесь доброжелательности и цинизма принесли ему прозвище Американский Талейран. Друзья называли его «Маленький Ван» или «Маленький маг» и обожали его. Враги упрекали его в том, что он дружит со всеми подряд, но уже само это обвинение говорило совсем о другом. Массы сразу же невзлюбили его как сторонника Джексона, но «маленький Ван» надеялся, что, поразмыслив как следует, американский народ изменит свое отношение. Он сразу же принял предложенную ему должность, но пожалел о своем решении, когда узнал, кто будет его коллегами. Отобранные Джексоном кандидаты не достигали даже среднего уровня, это был «наименее интеллектуальный кабинет из всех когда-либо существовавших». Кроме самого Вана и, возможно, Итона, остальные, те, кто считались официальными советниками президента, на самом деле были ими только на словах. По всем серьезным вопросам Джексон обращался к группе людей, которую его противники именовали «кухонным кабинетом», туда входили журналисты из Теннесси, такие как Кендалл, и личные друзья Джексона, к примеру майор Льюис, проводивший президентскую кампанию. Льюис испытывал безоговорочное восхищение Джексоном, которое так ценят великие люди, и он один умел перевести на общедоступный язык экспансивные черновики своего патрона. Скоро в Вашингтоне уже стали поговаривать о том, что президентом, а значит, и всей страной руководит «кухонный кабинет». Это было далеко от истины: Джексон обладал железной волей и поступал только так, как считал нужным.

4. Сторонники ждали должностей. Но, как говаривал другой президент, чиновники умирают редко и никогда не уходят в отставку. Джексон решил «вычистить авгиевы конюшни», то есть уволить ряд противников своей партии. Из шестисот двенадцати назначений, сделанных предыдущей администрацией, двести пятьдесят были упразднены. В шестистах почтовых отделениях появились новые начальники. У Джексона на этот счет не было никаких колебаний; он не считал ни что государственная должность должна порождать право на нее, ни что для таких несложных профессий, как почтальон или таможенник, необходим профессиональный опыт. «Именно чередование партий на рабочих местах упрочит наши свободы», — утверждал он. Ему часто ошибочно приписывали знаменитое изречение: «Доспехи врага принадлежат победителю» — на самом деле это сказал сенатор У. Л. Марси из Нью-Йорка. Но сам Джексон не видел причин, почему бы государственные должности не могли служить наградой за помощь в избирательной кампании. Как внедрять новую политику, если чиновники остаются верны старой? Джексон собирался бороться с властью денег и полагал, что обязан убрать тех, кто поставлен именно этой властью. На фронтире он видел, как многие соседи, не имеющие никакой специальной подготовки, становились школьными учителями, судьями, чиновниками. Он искренне верил в то, что нет незаменимых людей и что верный сторонник Джексона будет гораздо успешнее служить на почте, чем приверженец Адамса или Генри Клея. За первый год его президентства с помощью «системы зачистки» было уволено примерно две тысячи чиновников.

Бенджамин Уэст Клайнединст. Инаугурация Эндрю Джексона. Рисунок. Конец XIX — начало XX века

5. В ходе выборной кампании у президента и вице-президента сложились хорошие отношения. Кэлхун считал, что в 1832 году может стать достойным преемником Джексона, и эта надежда приносила умиротворение его беспокойному сердцу. Он встревожился, когда в окружении президента начали поговаривать о втором сроке, а затем и вовсе пришел в ярость, когда в качестве потенциального президента стали называть Ван Бюрена. Отныне дьявольская ловкость «Маленького мага» не давала Кэлхуну покоя, и отношения между ними обострились. Рассорить Кэлхуна и Джексона было первейшей задачей друзей Ван Бюрена, чему способствовала история с Пегги Итон. Итон, сенатор, а позднее военный министр, женился на Пегги О’Нил, дочери хозяина трактира, в котором они с Джексоном когда-то останавливались. Великосветские столичные дамы относились к ней с презрением и обвиняли в сожительстве с Итоном еще при жизни ее первого мужа, который позже покончил с собой. Жены других членов кабинета отказывались принимать ее у себя. Джексон, как прирожденный рыцарь, ее защищал. Миссис Джексон, память которой он чтил, была подругой Пегги, кроме того, он считал, что дело Пегги точно характеризует высшее общество. Он потребовал, чтобы жены всех, кто имеет отношение к администрации, прекратили гонения на Пегги, но потерпел поражение. Миссис Кэлхун явила собой пример неповиновения, чем настроила президента против своего супруга. Ван Бюрен, напротив, будучи вдовцом, благосклонно принимал у себя чету Итон, чем, соответственно, добился еще большего расположения суверена. Поскольку атмосфера заседаний кабинета становилась совершенно невыносимой, Ван Бюрен проделал хитрый маневр — подал в отставку, что позволило президенту распустить кабинет. Секрет такого маневра «Маленького мага» состоял в том, что он сам подумывал о кресле президента и знал, что Джексон настроен враждебно к любой кандидатуре из своего кабинета. Джексон назначил его послом в Англии. Теперь дорога к Белому дому была для него открыта.

Джон Кэлхун. Фото. 1834

Маргарет (Пегги) Итон. Фото. 1834–1835

6. Джексона и Кэлхуна разделяли более серьезные политические разногласия, чем дело Пегги Итон. После принятия палатуции наиболее спорным вопросом были соответствующие права штатов и федерального правительства. Мог ли штат не исполнять закон, принятый конгрессом? Мог ли штат, не соглашаясь с федеральной политикой, выйти из Союза? Положение о законном отделении было поддержано северными штатами в те времена, когда они не одобряли «войну господина Мэдисона»; теперь это положение поддержала Южная Каролина, которая отвергла «Тариф мерзостей»[11]. Сам Кэлхун, вице-президент Соединенных Штатов, выступал за так называемую доктрину «нуллификации»: поскольку Союз представлял собой соглашение между суверенными штатами, каждый из этих штатов обладал правом решать, является ли действие конгресса конституционным. Весьма опасная доктрина. Джексон — патриот и националист — осуждал ее. Кэлхун — «ходячая теория» — был горячим ее сторонником. Он говорил, что желает увидеть на своем надгробии одно-единственное слово: Нуллификация. Многие южные штаты эту доктрину одобряли и надеялись заручиться поддержкой Западного побережья. Восточные штаты оказали сильное противодействие легализации федеральным правительством продажи свободных земель по низкой стоимости. Почему? Потому что миграция на Запад грозила оттоком населения с Востока и лишила бы производителей необходимой рабочей силы. Этот конфликт между западными и восточными штатами подсказал сторонникам Кэлхуна действенный компромисс: Запад поможет Югу бороться против тарифов, а Юг поможет Западу бороться против Новой Англии.

7. Вершиной ораторского искусства в этом споре стали знаменитые дебаты Хейна — Уэбстера, в ходе которых два выдающихся оратора изложили сенату свои диаметрально противоположные взгляды на Конституцию. Дэниел Уэбстер, представитель восточных штатов, был прекрасным адвокатом, природа наградила его массивной головой, блестящими «черными как ночь» глазами и, в зависимости от обстоятельств, то громовым, то бархатным голосом. В начале своей карьеры, когда Восток склонялся к сепаратизму, Уэбстер защищал права штатов. Потом, в то же самое время, что и его компатриоты в Новой Англии, он стал националистом. Его амбиции не уступали его таланту. «Я еще ничего не свершил, — говорил он своему другу. — В тридцать лет Александр завоевал мир, а мне уже сорок…» И хотя из-за тщеславия его речи иногда казались напыщенными, он умел пробудить в слушателях сильные эмоции, а в свои лучшие минуты мог быть даже величествен. Его противник Хейн не обладал подобными талантами, но отличался большим изяществом мысли. Каждый из них произнес серию речей. Слушателей с каждым разом все прибывало, и к дверям сената выстраивались длинные очереди. Хейн обвинил Новую Англию в «секционализме»[12], а Уэбстер блестяще ее защищал: «Господин президент, я не стану восхвалять Массачусетс, он в этом не нуждается. Он перед вами. Взгляните и судите сами. Вот его история, мир знает ее наизусть… Вот Бостон и Конкорд, Лексингтон и Банкер-Хилл, вот победоносные имена, которые останутся навеки…» Его главной темой была защита Союза: «Конституция позаботилась о разделении власти между федеральным правительством и штатами. Если есть сомнения, то только Верховный суд должен решить вопрос об отделении. Ни один штат не имеет права отменить федеральный закон, ибо, если один-единственный штат один-единственный раз посмеет присвоить себе это право, Союзу придет конец».

8. Заключительная часть его речи стала в Соединенных Штатах классикой: «Когда мои глаза в последний раз обратятся к солнцу, позвольте им не увидеть, как его лучи сияют на оставшихся жалких осколках того, что некогда было славным Союзом, — на разделенных, не пришедших к согласию, воюющих между собой штатах, на стране, раздираемой гражданской войной и политой братской кровью! Пусть лучше мой затухающий и слабый взор созерцает славное знамя Республики, отныне знакомой и почитаемой во всем мире, пусть ее оружие и ее трофеи сверкают своим подлинным блеском, пусть ни одна из его полос не будет стерта и запятнана, ни одна из звезд не потускнеет, а в качестве девиза пусть звучит не жалкий вопрос: „Во имя чего все это?“ — и не устрашающие, безумные слова: „Сперва Свобода, затем Союз“, а негаснущие светящиеся буквы, начертанные на всей его поверхности, лучащиеся в его широких складках, парящих над сушей и над морем, на всех ветрах и на небесных просторах, выражающие то, что дорого каждому американскому сердцу: Свобода и Союз, отныне и навеки, единые и неделимые».

9. Но фигуры речи не решают экономических проблем. У Юга были законные основания быть недовольным «Тарифом мерзостей». Постоянный рост производства хлопка снижал на него цены, тогда как тариф, без конца повышаемый по требованию северных производителей, увеличивал стоимость изготовленных товаров. Разорение плантаторов грозило перерасти в восстание. И если для Севера и Запада Союз превратился бы в средство эксплуатации Юга, то Юг отменил бы несправедливые законы и при необходимости вышел бы из Союза. Кэлхун иногда говорил, что президента Соединенных Штатов по примеру Рима можно было бы заменить двумя консулами: одного назначал бы Север, другого — Юг. Джексон решил подавить этот подспудный бунт. В апреле 1830 года, когда и президент, и вице-президент присутствовали на банкете по случаю дня рождения Джефферсона, в момент произнесения тостов Джексон встал и, глядя Кэлхуну прямо в глаза, выкрикнул: «Наш Союз!.. Он должен быть сохранен». Один из присутствующих так описывает эту сцену: «Объявление военного положения в Южной Каролине и приказ об аресте Кэлхуна не произвели бы большего впечатления. Смех стих. Не добавив больше ни слова, президент поднял свой бокал, что означало, что этот тост пьют стоя. Кэлхун встал вместе с другими гостями. Бокал в его руке дрожал… Когда все уселись на свои места, он медленно и неуверенно предложил второй тост: „Союз!.. Вот самое ценное, что у нас есть после свободы“. Потом добавил: „Мы должны помнить, что спасти его можно, лишь уважая права штатов и поровну распределяя блага и бремя Союза“». Кэлхун проявил храбрость и присутствие духа, но президент обладал силой и готов был ею воспользоваться.

Эндрю Джексон и его кабинет министров. Сатирический рисунок. 1836

Эндрю Джексон, седьмой президент Соединенных Штатов. Монета в один доллар

10. Не было никаких сомнений в том, что Джексон решил подавить любые попытки сепаратизма. Дискуссии он признавал до тех пор, пока они оставались на уровне теорий. «Но, — говорил он, — если прольется хотя бы одна капля крови, то первый попавшийся мне на пути человек будет повешен на первом же попавшемся дереве». Один сенатор добавил: «Когда Джексон говорит о повешении, нужно идти за веревкой». Но Кэлхун и его сторонники так прочно заняли свои позиции, что было нелегко отправить их в отставку. Когда в 1832 году Джексон утвердил новый протекционистский тариф, Конвент Южной Каролины объявил этот закон недействительным и не имеющим обязательной силы для штата, его должностных лиц или граждан. И если федеральное правительство намеревается применить силу, чтобы провести этот закон в жизнь, то Южная Каролина сочтет себя полностью независимой от Союза и наделенной правом действовать как суверенное государство. Уже начали чеканить медали: Дж. К. Кэлхун, первый президент Конфедерации южных штатов.

11. Джексон был не из тех, кто терпит подобные угрозы. Он отдал приказ флоту приготовиться к отправке эскадры в Чарлстон, укрепил форты и объявил, что «будет защищать закон во имя Всемогущего Бога». Энергичное заявление президента отвечало Постановлению о нуллификации: «Я считаю себя вправе аннулировать закон Соединенных Штатов, признанный государством несовместимым с существованием Союза, противоречащим букве Конституции… и разрушительным для великой цели, во имя которой был создан этот Союз». С этого момента в стране неминуемо развязалась бы гражданская война, если бы хитроумный кандидат в президенты Ван Бюрен не сообразил, что подобные препирательства, разделявшие демократов, могут повредить его кандидатуре на выборах. Генри Клей, который был не прочь лишить Джексона легкого и блестящего успеха, Кэлхун, не желавший вооруженного восстания, и, конечно же, Ван Бюрен трудились сообща, чтобы прийти к компромиссу. Генри Клей, искушенный в этом вопросе, поставил на голосование закон, который на десять лет устанавливал постепенное снижение шкалы тарифов. Юг согласился. Обе стороны праздновали победу, что всегда свидетельствует об успешности договора. Но Джексон, которому не было присуще столь же сильное, как Генри Клею, стремление к компромиссу, считал, что решение конфликта всего лишь отложено. «Тариф, — писал он другу, — был лишь предлогом; их истинная цель: Конфедерация Юга. Следующим предлогом будет вопрос о рабстве».

1. В 1832 году Джексон был избран президентом на второй срок, а Ван Бюрен стал вице-президентом. Соперник Джексона, Генри Клей, самый ловкий переговорщик и самый неловкий из кандидатов, действительно преподнес ему выборы в подарок, облюбовав в качестве поля для дебатов Банк Соединенных Штатов. Джексон ненавидел Банк, который под руководством Николаса Биддла оказывал стране неоспоримые услуги, но в глазах избирателей и друзей Джексона, чьи фермы были заложены и перезаложены, Банк олицетворял собой кредиторов, капиталистов, то есть врага. Его акции принадлежали главным образом либо промышленникам с Восточного побережья, либо иностранным банкам. Через свои филиалы (их было двадцать пять) он конкурировал с местными банками и даже пытался их разорить. Этот Банк вел жесткую политику по отношению к своим должникам, что было отнюдь не по душе фермерам, и боролся с инфляцией, что было не по вкусу тем, кто спекулировал землями. Одним словом, он строго и неотступно развивал свой банковский бизнес, что весьма похвально для частного заведения, но для государственного — чревато серьезными проблемами. А главное, Банк совершил то, что в глазах Джексона и его сторонников выглядело как самое настоящее преступление: он поддержал их противников. Банкирам трудно побороть искушение вмешаться в политику, и это их губит. В стране, так дорожащей своей свободой, деньги идут только во вред делу, которое пытаются поддержать. Когда конгресс, «проинформированный» Банком, захотел продлить свою монополию на него, Джексон воспользовался правом вето. Его избиратели поддержали этот первый удар святого Георгия, нанесенный дракону. Партия демократов сообщила, что Дэниел Уэбстер получил от Банка ссуду в тридцать две тысячи долларов; разумеется, он защищал его интересы как адвокат, но ссуды другим членам конгресса, у которых не было подобных заслуг, составили полмиллиона долларов. Большая часть прессы была незаметно подкуплена весьма выгодными кредитами. Эти разоблачения способствовали поражению Клея, и Джексон, который рассматривал свою победу как мандат, дающий ему право окончательно прикончить этого монстра, решил изъять из Банка государственные фонды и доверить их отдельным банкам, которые окрестили Pet Banks^[13], поскольку они были произвольно выбраны администрацией. Конгресс выразил протест, но сенатор Томас Бентон, закадычный друг Джексона, возглавил вместо него парламентскую борьбу и одержал победу. В 1836 году срок действия привилегии Банка истек, и никто не осмелился предложить ее продлить.

Джон Сартен. Великий триумвират. Эндрю Джексон, Дэниел Уэбстер и Генри Клей. Литография. 1861

Падение Центрального банка. Сатира в поддержку указа Джексона от сентября 1833 года об изъятии федеральных депозитов из Банка Соединенных Штатов. Слева — противники указа Генри Клей (он изображен упавшим) и Дэниел Уэбстер. Николас Биддл, с головой и копытами демона, бежит влево. Литография Генри Робинсона. 1833

2. Второе президентство Джексона отличалось невероятным процветанием. Множилось все — земли, дома, хлопок, рабы. В таком буме было здоровое начало. Частично он объяснялся постоянным ростом численности населения, освоением новых земель, развитием городов. Но были и тревожные аспекты. Почти неконтролируемые государственные банки, имевшие право выпускать банкноты, использовали эти необеспеченные деньги для выдачи опасно завышенных кредитов спекулянтам, а те, в расчете на инфляцию, скупали земли, надеясь расплатиться с долгами. Но эти неработающие инвестиции не позволяли погасить даже проценты по долгу. В 1837 году доход от продажи земли государством достиг двадцати миллионов долларов. Многие иностранные спекулянты, привлеченные продолжающейся инфляцией и плохо разбирающиеся в американском рынке, покупали по завышенным ценам акции железных дорог и каналов. Таким образом, постепенно создавались условия, неизбежно порождающие крупные финансовые кризисы. Однако в то время их механизм был малоизвестен; страна спокойно наслаждалась своим псевдопроцветанием; национальная задолженность была полностью погашена, а излишек даже распределен между штатами. Второй срок Джексона завершился в полной эйфории, вызванной инфляцией. Однако в самом конце своего президентства, в 1836 году, по предложению своих финансовых советников он выпустил Specie Circular[14], отныне предписывающий всем представителям правительства продавать землю не за бумажные деньги, а только за «золотые или серебряные монеты». Это было первым предвестником бури. Но при общем возбуждении в год президентских выборов почти никто ничего не заметил.

3. На выборах 1836 года страна была вновь поделена на две партии: демократов-джексонцев (их кандидатом был Ван Бюрен) и националистов-республиканцев, которых многие называли вигами, потому что они, как и английские виги в 1688 году, утверждали, что борются с «узурпаторской» исполнительной властью. Но если английские виги сражались с непопулярным монархом, то американские выступали против лидера страны, более популярного, чем они сами. Эпоха Джексона наделила президента властью, равной по крайней мере власти конгресса, и полномочиями «третьей палаты, единственным членом которой президент сам и являлся». При поддержке населения Джексон противостоял палатам и пользовался правом вето в полной мере. Именно с эпохи Джексона принято считать, что в Америке президент представляет нацию лучше, чем конгресс. Это не входило в намерения отцов-основателей. Но из-за престижа в первую очередь Вашингтона, затем Джефферсона, а уж потом Джексона президентство постепенно стало походить на «плебисцитарную монархию», ограниченную во времени и контролируемую конгрессом. Своими личными действиями Джексон сумел полностью изменить политику страны, положить конец «американской системе» Генри Клея, разрушить Банк Соединенных Штатов. Он также смог назначить своего преемника. Лидеры вигов, Уэбстер и Клей, были намного более яркими политиками, чем Ван Бюрен, и обладали большей известностью, но Ван Бюрен был кандидатурой Джексона. Этого оказалось достаточно, чтобы его избрали. В день инаугурации президент, которого бурно приветствовала толпа, уже не был похож на рыжего невысокого человека с аккуратно завитыми волосами, это был старый вояка с белоснежной гривой.

Генри Инмен. Портрет Мартина Ван Бюрена. 1839

4. Предполагали, что президентство Ван Бюрена будет президентством «Маленького мага», но оно оказалось правлением Ученика чародея[15]. Джексон передал в наследство своему другу нацию, находившуюся на грани кризиса. Необеспеченные деньги, неосвоенные земли, незаселенные города, несудоходные каналы, невостребованные ипотеки, искусственно завышенные ценности, непомерные расходы частных лиц создали хрупкий карточный домик, который должен был рухнуть при первом же дуновении ветра. Плохой урожай, дефицит платежного баланса в иностранной валюте, Циркуляр о видах Джексона, банкротства в Англии наконец вызвали в 1837 году страшную панику. Уже несколько месяцев подряд митинги против повышения цен перерастали в бунты. В мае обрушился рынок. Народ кинулся в банки изымать свои депозиты. В дверях с криками «Платите! Платите!» толкались загнанные, побитые жизнью женщины. Чтобы установить порядок, пришлось направить войска в Нью-Йорк. Общественное мнение обвинило во всем правительство. Говорили, что триумвират Джексон — Бюрен — Бентон принес стране не меньше зла, чем триумвират Цезарь — Помпей — Красс правам и свободам Рима. Беспомощное управление банками только усугубило катастрофу. Почти все они эмитировали излишек бумажных денег, их руководители оказались бездарными, и многие банки обанкротились. Началась нехватка денег. Торговые дома должны были восполнить ее, напечатав ваучеры. Этот талон — было, например, написано на одном из них — дает право на получение одного говяжьего языка и двух галет. Деловые люди упрекали президента в том, что он ничего не сделал, чтобы сдержать кризис. К этому хору присоединялись его убежденные политические противники. Ван Бюрен сохранял спокойствие и утверждал, что все предлагаемые меры лишь усугубят ситуацию. «Правительство, — говорил он, — не должно поддерживать бумажные деньги и порождать иллюзию, что ценности могут создаваться без труда». Он полагал, что кризис будет преодолен быстрее, если каждому индивиду будет позволено работать ради собственного блага. Это намеренное бездействие приводило в бешенство деловой мир. Что же касается государственных средств, то Ван Бюрен предложил не вкладывать их в банки, тем самым способствуя инфляции, а внести на счет независимого казначейства и производить все платежи золотом или серебром. Этот план был достаточно разумным, но любовь не слышит голоса разума, и Ван Бюрен, который и прежде не был любимцем толпы, теперь завоевал ее ненависть. Паника стоила ему второго срока.

Паника 1837 года. Карикатура вигов: в семье, где на стене висят портреты демократов Эндрю Джонсона и Мартина Ван Бюрена, дети и жена не могут выпросить еду у впавшего в отчаяние отца. 1838

5. Для партии всегда гибельно находиться у власти во время экономического спада. Возможно, политика выжидания, избранная президентом, и была мудрой, но виги ловко высмеяли его инертность. К тому же, отстраненные от власти, они размышляли над искусством побеждать на президентских выборах. С тех пор как мнение политиков у власти уступило выбору масс, хорошим кандидатом был уже не старый Капитолийский лис, а тот, к имени которого можно было добавить какой-нибудь звучный лозунг, человек, известный народу прежде всего своими исключительными поступками или необычным характером, а вовсе не своими суждениями, привлекательными для электората. Также было бы лучше, чтобы он оказался не «аристократом». Цветистая демагогия Джексона возымела успех; оставалось отыскать второго Джексона. Поскольку высоко котировались солдаты, виги стали искать старого вояку и откопали генерала Гаррисона. И пусть он не был выдающимся генералом, но когда-то сражался против индейцев в Типпекану… Типпекану… Звучное и необычное название. А почему бы не Типпекану? Итак, Гаррисон был выдвинут кандидатом от вигов, к большому разочарованию Генри Клея — человека куда более выдающегося и именно по этой причине внушавшего опасения. И наконец, чтобы получить голоса Юга, виги выдвинули в качестве вице-президента Джона Тайлера, представителя Виргинии, старого демократа, разбиравшегося в правах штатов, сторонника Джефферсона (хотя партия вигов выступала за Гамильтона), поборника дела, которое сам он, как это ни парадоксально, не поддерживал, но те, кто руководил выборной кампанией, сочли его удобной фигурой на политической шахматной доске… «Tippecanoe and Tyler too» (Тип-пе-ка-ну и Тай-лер ту) — этот ассонанс стал отличным предвыборным кличем. И скоро он зазвучал по всей Америке.

Финансовый крах 1837 года. Иллюстрация из журнала «Таймс». 1837

6. Эта кампания скорее походила на оперетту, чем на драму. Целью вигов было представить Гаррисона человеком из народа, отличающимся простотой вкусов, а Ван Бюрена — сибаритом и плутократом, превратившим Белый дом в обитель роскоши и греховных наслаждений. Действующий президент одевался с известной элегантностью, говорили, будто употребляет в два раза больше духов, чем королева Виктория, и умащает себя коринфскими маслами. Его обвиняли в страшном преступлении: он установил в Белом доме бильярд, а также по-новому обставил Голубую комнату, ел из золотой посуды, пил из тяжелых серебряных кубков и восседал на мягких диванах. На самом деле Ван Бюрен родился в бедной семье, а Гаррисон владел поместьем в две тысячи акров[16]. Но какое значение имеют факты? Одна газета, расположенная к Ван Бюрену, имела неосторожность написать о Гаррисоне: «Дайте ему бочку сухого сидра и две тысячи долларов в год, и он до конца жизни просидит в своей log cabin»[17]. Организаторы кампании Гаррисона сообразили, что противники подкинули им невиданный шанс, и построили всю пропаганду на сухом сидре и деревянной хижине. «Научите дворцы уважать log cabin!» — провозглашали их газеты. По всей стране разъезжали телеги с водруженными на них охотничьим домиком и бочкой сухого сидра, которым волонтеры потчевали избирателей. А те сопровождали кортеж и распевали во все горло, прославляя Уильяма Генри Гаррисона и понося Мартина Ван Бюрена:

Tippecanoe and Tyler too! Van, Van, he is a much used man! With Tip and Tyler, We’ll burst Van’s biler![18]

Уильям Генри Гаррисон, девятый президент США. Фото. 1839

Или такое:

Farewell, dear Van, You’re not our man. To steet the ship We’ll try old Tip![19]

«Какой невиданный энтузиазм и какое редкое скудоумие». Люди настрадались и хотели перемен. «Даже ветер шепчет нам: „Меняйте!“ И в ответ дружный крик: „Мы поменяем!“» Во время шествия в Бостоне на одной из повозок были представлены карикатурные Ван Бюрен с друзьями, надпись под ними гласила: «Мы попробовали их во власти. Давайте попробуем их без власти». Повсюду развевались стяги: «Добро пожаловать, виги!» Вигам было нетрудно произносить предвыборные речи. Оратор кричал: «Типпекану!» Толпа отвечала: «Тип-пе-ка-ну и Тай-лер ту!» Этот ход оказался беспроигрышным, поскольку Типпекану вкупе с Тайлером были избраны. Джон Куинси Адамс саркастически заметил в своем дневнике, что эти выборы «показали, что прямая и верная дорога к президентству — военная служба в сочетании с демагогической пропагандой». Впоследствии в течение полувека каждый кандидат на пост президента будет пытаться доказать, что он — «человек из народа». Дэниел Уэбстер однажды принес публичное покаяние, что не родился в log cabin, но поклялся, что там родились его сестра и брат: «И если когда-либо я буду этого стыдиться, то пусть мое имя и имена моих потомков будут навеки вычеркнуты из людской памяти…»

«Tippecanoe and Tyler too» — популярная предвыборная песня. Она восхваляла кандидата от партии вигов Гаррисона («героя Типпекану») и Джона Тайлера. Руководители предвыборной кампании убедили генерала поселиться в бревенчатой хижине, раздавая населению сидр, чтобы доказать простоту своих привычек. 1840

7. «Инаугурация» президента Гаррисона состоялась 4 марта 1841 года. «Он не был великим человеком, но прожил долгую жизнь и участвовал в великих событиях». Влиятельные члены партии вигов, Клей, Уэбстер — все надеялись, что смогут по своему усмотрению манипулировать этим солдатом, более уступчивым, чем Джексон. Уэбстер свысока и покровительственно предложил написать инаугурационную речь для президента, который наверняка чрезвычайно занят. «Не беспокойтесь, она полностью готова», — ответил герой Типпекану. И в самом деле, он сочинил эту речь, основываясь на классических образцах, добавив, где надо и не надо, консулов, ликторов[20] и триумфальные победы, и теперь она выглядела настолько невразумительной, что друзья умоляли его обратиться к Уэбстеру, чтобы тот ее обработал, пустив в ход все свои умения. Рассказывают, что как-то вечером Уэбстер с опозданием явился на званый ужин, и хозяйка дома спросила его: «Надеюсь, ничего не случилось?» — «Мадам, — ответил Уэбстер, — вы бы не задали этого вопроса, если б знали, что я только что умертвил семнадцать римских проконсулов». Месяц спустя самого президента постигла такая же участь. Он умер, подхватив пневмонию, чем нанес сокрушительный удар партии вигов. Под защитой Гаррисона Клей предполагал стать мажордомом[21], ниспровергнуть политику Джексона, восстановить федеральный банк, программу капитальных работ и тарифы. Велико же было его разочарование, когда смерть Гаррисона привела к власти демократа Тайлера, противника всех планов вигов.

8. Являлся ли Тайлер законным президентом Соединенных Штатов? В этом можно было усомниться. В Конституции лишь говорилось, что в случае смерти президента его полномочия и обязанности переходят к вице-президенту. Понятно, что это была временная мера, принятая в ожидании новых выборов, и подобное толкование было разумным, поскольку вице-президент не всегда обладал качествами, необходимыми для хорошего президента. Для одних политиков вице-президентство было утешительным призом, другим оно предлагалось как частичный компромисс. Странная манера назначать высшего руководителя страны. Но Тайлер потребовал полной преемственности, и его упорство восторжествовало. Джон Куинси Адамс нанес ему визит и записал в своем дневнике: «Тайлер именует себя президентом Соединенных Штатов, а не вице-президентом, исполняющим обязанности президента, что было бы правильной формулировкой». Отсюда возникла эта парадоксальная ситуация: президент без партии; демократ, рассорившийся со всеми демократами; избранник вигов, но противник всех их действий. Незамедлительно посыпались вето: вето на Банк, вето на программы работ, и в результате весь кабинет ушел в отставку, кроме Дэниела Уэбстера, который остался, чтобы довести до конца переговоры с лордом Эшбертоном, представляющим британское правительство.

Джон Тайлер, десятый президент США. Литография. 1835

9. Между Соединенными Штатами и Англией существовало много спорных вопросов. Некоторые из них, и в частности вопрос о границе штата Мэн, были урегулированы договором Уэбстера — Эшбертона 1842 года. Но вопрос об Орегоне остался нерешенным. На этот северо-западный регион претендовали Америка, Англия и Россия. В 1818 году по параллели 54°40′ была установлена граница с российской Аляской. Ниже этой линии было временно создано англо-американское владение. После экспедиции Льюиса и Кларка сюда, через весь континент по суше, а также по морю, добирались многочисленные охотники за пушниной — одни из Канады, другие из Соединенных Штатов. В 1811 году корабль, принадлежавший Джону Джейкобу Астору, сыну немецкого мясника из Вальдорфа, ставшего крупным торговцем мехами в Нью-Йорке, обогнул мыс Горн и бросил якорь в устье реки Колумбия. Там был основан город Астория. В следующем году сухопутная экспедиция с востока достигла той же реки, на которой Астор построил целую серию гаваней, соединенных курсирующими между ними пирóгами. Между Астором и канадцами началась настоящая меховая война. Как и в XVIII веке, охотники за пушниной боролись за новые земли и дружбу с индейскими племенами.

Карл Кристиан Антон Кристенсен. Мормонские переселенцы пересекают Миссисипи по льду. 1878

10. Теперь к Тихому океану вели несколько путей. Северо-западный, Oregon Trail[22], от Индепенденс (штат Миссури) шел через Скалистые горы, Голубые горы и доходил до Астории. Начиная с 1821 года настоящие экспедиции первопроходцев пересекали континент в крытых повозках, ведя за собой домашний скот. Это был трудный путь. Им приходилось вступать в поединки с горными кручами, индейцами, медведями, бороться с голодом. Некоторые умирали от истощения в горах; известны даже случаи каннибализма. В 1843 году американцы Северо-Запада провели собрание и, на манер своих предков, сочинили такой документ: «We, the people…»[23]«Мы, народ Орегона, ради нашей безопасности и поддержания мира принимаем следующие законы до того времени, пока Соединенные Штаты Америки распространят на нас свою юрисдикцию». Но договор Уэбстера — Эшбертона был заключен за год до этого, в 1842 году, и совместное англо-американское владение было продлено. Надлежало ждать. Подписав договор, Уэбстер ушел со своего поста, и вместе с ним исчезло последнее напоминание о победе вигов.

1. Казалось вполне возможным, что мало-помалу приток людей, заполонивших в течение нескольких десятилетий долину Миссисипи, распространится на весь континент. Ни Мексика, ни Испания не были настолько сильны, чтобы сдержать такое нашествие. Но даже в самих Соединенных Штатах оно встретило сопротивление, поскольку вопрос расширения территорий был связан с проблемой рабства, этим гнойником, разъедавшим всю страну. «Компромисс Миссури» (рабство к югу от 36°30′, свобода на севере) был временным выходом; глубинное зло не было искоренено. Почему в XIX веке оно стало острее, чем в XVIII? Да потому, что в XVIII столетии многие южане, и среди них даже самые выдающиеся, временно мирясь с таким институтом, в целом его осуждали. Вашингтон и Джефферсон, будучи рабовладельцами, выступали противниками рабства; Джон Рэндольф отпускал своих рабов на волю. Но зачастую, иногда бессознательно, доктрины искажаются во имя высших интересов. Впрочем, к концу XVIII века произошло незначительное событие, которое впоследствии должно было изменить на Юге и интересы, и мысли: Эли Уитни изобрел gin^[24].

2. Это изобретение превратило хлопок в основную, почти единственную сельскохозяйственную культуру Юга, сделавшую необходимым и возможным использование труда огромного числа рабов. Экономическая слабость рабства до того времени была связана с обязательным надзором, неумелостью рабов и их неспособностью к адаптации. Но в хлопководстве работа была несложной, механической, велась круглогодично, наблюдение за исполнителями не представляло сложности, поскольку хлопчатник — растение невысокое. Раб, содержание которого стоило примерно двадцать долларов в год, обходился намного дешевле, чем наемный работник. Кроме того, с 1800 года число рабов удваивалось каждые двадцать лет: в 1850 году оно должно было достигнуть трех миллионов двухсот тысяч. Цены на живой товар тоже возросли. Молодой негр в 1780 году стоил двести долларов, в 1818 году — уже тысячу, а в 1860-м — от тысячи трехсот до двух тысяч. В 1850 году стоимость совокупного числа рабов оценивалась в шестнадцать с четвертью миллиардов долларов. Это было одним из главных богатств Юга, впрочем почти единственным, поскольку стоимость земель, оскудевших от выращивания монокультуры, резко падала. С 1808 года был введен запрет на ввоз рабов, и они стали цениться еще выше. В некоторых поместьях Виргинии, хотя их владельцы это отрицали, занимались «разведением» людей на экспорт в другие штаты. Таким образом, мало-помалу южане дошли до того, что начали искренне защищать институт рабства, казавшийся им необходимым для существования.

3. Люди неизменно находят моральные уловки, дабы оправдать выгодное для себя поведение. Рано или поздно должны были появиться апологеты или теоретики рабства. Некий Томас Р. Дью, профессор, получивший образование в Германии, усвоил там идею, что неравенство — суть основа общества. «Это естественный и божественный порядок, — поучал Дью, — когда существа, наделенные высшими способностями и, соответственно, высшей властью, контролируют и используют тех, кто обладает низшими способностями. То, что одни люди обращают других в рабство, — это закон природы, точно так же как, следуя законам природы, одни животные поедают других». За проповедь этой весьма своевременной философии Дью был назначен президентом (ректором) Колледжа Уильяма и Мэри. Другой приверженец рабства, Харпер, опубликовал «Записки о рабстве». Он утверждал, что если содержать раба как подобает, то ему не причиняют зла: «И впрямь, у раба нет никакой надежды улучшить свою участь, но, с другой стороны, он ничем не владеет и не может ничего потерять. Белая женщина будет обесчещена дурным поведением, черная — не будет, поскольку ее ребенок — не бремя, а бесплатное приобретение для ее хозяина. Распутство среди рабов не заслуживает более резкого определения, чем просто людская слабость». Разумеется, у Харпера были иные представления о правах человека, чем у Джефферсона. Он утверждал, что при рождении люди не могут быть ни свободными, ни равными; что законы созданы для того, чтобы поддерживать, а не стирать различия, и если существуют обязательства по отношению к рабам, то для их выполнения требуются рабы. Сам Кэлхун, вице-президент Соединенных Штатов, напоминал о том, что греческая демократия, основанная на рабовладении, является образцом для всего западного мира. «Я считаю рабство благом, — говорил он. — Не существовало еще такого богатого и цивилизованного общества, в котором одна его часть не жила бы за счет труда другой!» Во времена Джефферсона с рабством мирились; во времена Кэлхуна его превозносили.

4. Эти утешительные парадоксы были благосклонно восприняты плантаторами. После чтения романов Вальтера Скотта Юг переживал период увлечения рыцарством. Тогда и сложился образ феодального и рыцарского Юга, который надлежало защищать от варваров-янки. На вершину пирамиды вознеслись владельцы более сотни рабов. Они (общим числом около двух тысяч) образовывали союз, привлекавший своим щедрым гостеприимством, понятием чести, куртуазностью, преклонением перед женщинами. Ниже стояли двести тысяч собственников, имевших от двадцати до ста рабов; за ними — триста тысяч, у которых было от десяти до двадцати невольников, а дальше — миллион четыреста тысяч, которые содержали от одного до десяти рабов. На границе «хлопкового пояса» жили «бедные белые», имевшие от одного до трех рабов или вообще ни одного, но часто они тоже причисляли себя к институту богатейших плантаторов. Престиж аристократов был, как и в Англии, дорог средним классам, поэтому cotton snobs[25] в помыслах или надеждах приобщались к великолепию самых прекрасных плантаций, наслаждались изяществом подобной жизни, любили свой Юг и ненавидели янки. Сами чернокожие с уважением и восторгом говорили о больших домах, о Massa[26] и его семье. В этом снисходительно настроенном обществе церковь закрывала глаза на печальные стороны рабства, и светские моралисты улыбались, когда такие плантаторы брали в любовницы хорошеньких мулаток. «Разве в Книге Бытия Ной не обрек всех чернокожих детей Хама на вечное рабство? Разве патриарх не выказал волю Создателя?» Полоса земли, пригодная для выращивания хлопка, тянулась от штата Южная Каролина через Джорджию и Алабаму до Миссисипи. Здесь было царство хлопка, здесь формировалась плутократия, старавшаяся подражать изысканному образу жизни старинных провинций. По берегам «Отца Вод»[27] среди дубов и магнолий вырастали прекрасные особняки. Виргиния больше не входила в «хлопковый пояс» (Cotton belt), но продавала ему табак, рабов и виски, и их интересы совпадали. Кроме того, во всех южных штатах проворные политики манипулировали общественным мнением в пользу рабства.

Отель «Ниантик» в Сан-Франциско в 1850 году — бывшее китобойное судно. Гравюра. 1850

Публичная продажа рабов. Гравюра. XIX век

5. Привычка притупляет чувствительность. Плантаторы не видели ужасов рабства, подобно тому как промышленников Севера не волновало зло, порожденное детским трудом. Сознавая, что под другими небесами их «особый институт» вызвал бы чудовищные порицания, плантаторы отличились на этот счет особой чувствительностью и раздражительностью. Но могло ли устройство мира, в котором они родились, казаться им несправедливым? Милосердные плантаторы, а таких было немало, любили своих негров и старались их просвещать. Например, Томас Дабни разрешал своим невольникам отдыхать в субботу днем и говорил, что «за пять с половиной дней можно выполнить больше работы, чем за шесть». Он ежегодно вручал премии лучшим из них. Другие рабовладельцы сочиняли инструкции для управляющих своими плантациями, предполагая, что создают образчики милосердия и мудрости: «Наказания не должны быть ни жестокими, ни чрезмерными, ибо низко и бесчеловечно, рассердившись или разгневавшись, хлестать негра плетью… Я желаю, чтобы неграм проповедовали Евангелие… Это должно происходить по воскресеньям… Мой долг — обеспечить спасение душ тех, кто от меня зависим…» Другой плантатор писал: «Я содержу за свой счет хорошего флейтиста, и в субботу с вечера до полуночи он играет для моих негров… Я также приглашаю для них достойного проповедника». Еще один высказывался таким образом: «Больные невольники должны быть объектом особого внимания… Если раб умирает, нужно выбрать время для похорон. В этот час следует прекратить работу, чтобы все негры с плантации могли в них участвовать». Но иностранные визитеры не испытывали такой же восторг от этого особого общественного устройства. Использование кожаных плеток было фактом, и раб не мог избежать этого несправедливого наказания, ибо свидетельство черного против белого не принималось. «Все негры, которых мы видели, — писал один англичанин, — похоже, недоедают, одеты в лохмотья и живут в ужасных условиях… Даже преступники содержатся в тюрьмах лучше, чем эти люди, единственным преступлением которых является более темный, чем у их хозяев, цвет кожи». На самом деле среди чернокожих, так же как и среди белых, существовало деление на классы. Слуги, рожденные в доме хозяев, воспитанные вместе с их детьми, были цивилизованными, и с ними хорошо обращались. Рабы, жившие в городе, тоже имели определенную свободу и даже иногда право работать не на хозяина, а на себя. Самая тяжелая участь досталась рабам на плантациях, и два других класса относились к ним свысока. Не исключено, что условия жизни этих рабов на фермах были лучше, чем у рабочих на Севере. Но Северу об этом не было известно, а если бы и рассказали, никто бы ни за что не поверил.

Джон Стобарт. Ганнибал — городок на берегу Миссисипи. Литография. XIX век

6. На Севере рабство заметно теряло популярность, поскольку мораль и интересы были там заодно. На небольшой ферме в Новой Англии, где работа отличалась большим разнообразием, рабский труд был неприменим. Избирательное право, предоставленное Югу для репрезентации рабов, которые в действительности вообще не участвовали в голосовании, возмущало своей чудовищной несправедливостью. Один владелец пятидесяти рабов имел тридцать один голос. Это было абсурдно. Иммигранты из Ирландии, Шотландии, Германии, только недавно прибывшие из Европы, считали рабство архаичным и варварским институтом. Север решил не допустить, чтобы в стране господствовали рабовладельческие штаты, составлявшие большинство. По мере присоединения новых штатов начинались разногласия между Севером и Югом. Если Миссури требовал разрешения вступить в Союз как рабовладельческий штат, то Север настаивал на том, чтобы для поддержания баланса власти предварительно был присоединен свободный штат Мэн. Постепенно страсти накалялись. До 1820 года на Юге разрешалось причислять себя к противникам рабства. Некоторые южные сообщества даже собирали деньги и отсылали рабов назад в Африку! Но начиная с 1820 года давление со стороны плантаторов, экономическая необходимость и ожесточение, вызванное критиками с Севера, сделали свое дело: для южан стало опасным высказываться против рабства.

Рынок рабов. Гравюра. 1861

7. Среди северных борцов с рабовладением следует различать два течения: противники рабства и аболиционисты. Противники рабства враждебно относились только к самому институту рабства и расширению его масштабов; аболиционисты пошли дальше и требовали освобождения всех невольников. Квакер из Нью-Йорка по имени Бенджамин Ланди в 1820 году начал яростную кампанию за постепенную эмансипацию рабов. Он обошел пешком многие штаты. Почти повсюду к нему присоединялись женщины и создавали общества по борьбе с рабством, которые они из предосторожности называли «читательскими кружками, дамскими клубами, лекционными группами». В 1820 году Ланди познакомился с молодым печатником из Бостона Уильямом Ллойдом Гаррисоном и так успешно просветил его, что ученик стал радикальнее своего учителя. С помощью только одного чернокожего работника Гаррисон писал, составлял, набирал и издавал газету «The Liberator» («Освободитель»), которая ратовала за немедленную отмену рабства. Он писал в своем отрывистом, энергичном и эмоциональном стиле: «Я не желаю ни думать, ни говорить, ни писать о рабстве в умеренных выражениях. Нет и еще раз нет! Разве можно советовать человеку, у которого горит дом, спокойно кричать: „Пожар!“… Я буду жестоким, как истина, и непримиримым, как правосудие… Бездействие этого народа способно согнать статуи с их пьедесталов или поднять мертвых из могил…»

8. К несчастью для Гаррисона, начало его кампании совпало со страшным побоищем в Виргинии, где черные убили шестьдесят белых. Поскольку Нат Тернер, раб, возглавивший этот мятеж, умел читать, то аболиционистскую литературу, и в частности газету «The Liberator», обвинили в подстрекательстве. Были приняты очень строгие законы, еще больше ограничивавшие положение черных — и рабов, и свободных. Даже в Массачусетсе «порядочные люди» не одобряли обличительных речей Гаррисона. Он сам признавался, что на Севере его ожидало гораздо более сильное противодействие, чем на Юге. В Бостоне на него нападали на улице, а Чарльз Самнер, известный противник рабства, сказал, что «горстка бостонских аболиционистов нанесла больше вреда борьбе с рабством, чем все их враги, вместе взятые». Непримиримость способна разрушить самые справедливые начинания. Такие достаточно разумные люди, как Дэниел Уэбстер, осуждавшие рабство, признавали, что для Юга существует экономическая и политическая проблема, которую нельзя решить несколькими оскорбительными фразами. Конечно, весьма прискорбно, что в белое общество было ввезено несколько миллионов черных, но что сделано, то сделано. Сожаление или обвинение — это не решение вопроса. Хлопок нужно сажать и собирать. Уэбстер считал, что рабство для Юга было «бедствием, а не преступлением», и полагал, что если освободить негров, то пришлось бы найти какой-то способ компенсации для плантаторов. Подобное благоразумие могло только возмутить праведных аболиционистов… Им говорили, что в любом случае следует соблюдать Конституцию, которая гарантирует свободное пользование всеми формами собственности. «Конституция, — отвечал Гаррисон, — всего лишь пакт с дьяволом и соглашение с адом!» И он публично сжег экземпляр этого дьявольского документа. Возможно, то был эффектный театральный жест, но отнюдь не проявление разумной политики. Бостонские толпы неоднократно пытались повесить Гаррисона на огромном вязе в парке Коммон, но всякий раз его спасало вмешательство мэра.

9. Многие северяне, не одобрявшие необузданность аболиционистов, тем не менее защищали их права американских граждан. Когда в 1836 году представители Юга приняли решение о том, что палата представителей больше не будет рассматривать петиции относительно рабства (так называемое gag rule — правило кляпа), старый Джон Куинси Адамс, бывший президент, в то время член парламента, не утративший смелости и воинственности, сражался за свободу внесения петиций, используя все средства, накопленные за свою политическую карьеру. «Я считаю эту резолюцию, — сказал он, — прямым нарушением Конституции Соединенных Штатов, правил этой палаты и прав наших избирателей». Он поднял такую бурю, что его оппоненты даже угрожали ему исключением и тюрьмой. Его спасли только преклонный возраст и почтение, которое, несмотря ни на что, внушал бывший президент. Эта невероятная ярость обнажила силу кипевших страстей. В стране царила атмосфера гражданской войны. Вопрос о рабстве будоражил даже умы тех, кто до этого вел себя вполне разумно. Увеличение владений Соединенных Штатов могло и должно было быть желанием всего общества. Но какими будут новые территории — свободными или рабовладельческими? Не изменится ли с их присоединением сознание большинства в сенате? Дух партии на какое-то время взял верх над национальным духом.

Квакер-аболиционист Бенджамин Ланди. Литография. 1847

Объявление о продаже рабов в Джорджии. 1860

Ужасная резня в Виргинии, иллюстрация реального события в Саутгемптоне, «когда пятьдесят пять его жителей (в основном женщины и дети) были бесчеловечно убиты чернокожими». Гравюра. 1831

Аболиционисты Уэнделл Филлипс, Уильям Ллойд Гаррисон и Джордж Томпсон. Фото. 1851

Аукцион рабов в Чарлстоне. Гравюра. 1853

1. Казалось бы, одна из основных черт американского первопроходца — потребность идти все дальше и дальше, к неосвоенным землям. В Европе у некоторых людей тоже существовала такая потребность, породившая колониальных завоевателей и основателей империй. В Америке слова «завоевание», «империя» были непопулярны. Вместо этого говорили, что для народа Соединенных Штатов «предначертание судьбы» — занять весь континент и привнести туда цивилизацию. «Я вижу проявление известного произвола, — писал английский историк Поллард, — когда островитян ограничивают их островом, кстати совсем небольшим, а другим позволяют покорять целый континент — кстати, огромный». Но американцы так не считали. Совесть экспансионистов с Запада была чиста, поскольку они были полны решимости включить в Союз на равных основаниях жителей аннексированных территорий, к тому же эти территории были почти не заселены. Можно ли было превратить Америку в «охотничий заповедник во благо нескольких жалких дикарей»? Экспансионисты с Юга хотели получить новые земли для рабов, поскольку старались сохранить свою позицию в конгрессе. Они давно надеялись, что Запад тоже поддержит рабство, но он уклонялся, занимаясь все больше и больше выращиванием пшеницы и кукурузы. Запад выступал за экспансионизм, но не был сторонником рабовладения. И если некоторые граждане Севера и Востока и являлись антиэкспансионистами, то вовсе не из добропорядочности, а из опасений возникновения новых штатов, которые могли бы изменить расстановку сил в сенате.

2. Фермеры Запада жаждали новых земель, этого требовал царь Хлóпок; но где и как их заполучить? В Канаде делать было нечего: опыт показал, что покушаться на Англию бесполезно и опасно. Зато на Юге и на Западе раскинулась старая испанская империя, чья слабость, казалось, просто призывала к себе захватчика. Техас, обширная и плодородная провинция Мексики, был прекрасной добычей, на которую зарились первопроходцы Теннесси, Миссисипи и Луизианы. Территория была практически необитаема. В начале столетия несколько американских фермеров самовольно поселились там, не уведомив испанские власти. Затем в 1821 году Мозес Остин попросил разрешения основать поселение из трехсот американских семей, после чего умер, оставив свое начинание в наследство сыну Стивену. После революции, освободившей Мексику, Стивен Остин получил от мексиканцев утверждение своей концессии, но с одним условием: владельцы должны быть католиками, подчиняться мексиканским законам и порядочно вести себя. На самом деле немногие из англо-американских пионеров исповедовали католицизм, но поселенец, не склонный к угрызениям совести, становился католиком за десять минут — ровно столько времени требовалось для получения нужного сертификата. После этого в течение многих лет он больше не встречал ни единого испанского чиновника. Ферма в Техасе действительно стоила мессы. Тем более, что эти фермы были прекрасны. Каждый иммигрант получал сто семьдесят семь акров[29] пахотной земли, четыре тысячи четыреста двадцать восемь акров[30] пастбищ, освобождение от уплаты налогов, дичь в изобилии, кукурузу без ограничений. К 1830 году более двадцати тысяч американцев уже жили в Техасе и привезли туда своих рабов. Мексиканцы, отменившие рабство у себя в стране, сожалели о том, что оно было восстановлено в одной из провинций. Американцы, в свою очередь, жаловались на мексиканские власти, которые, по их словам, хотели заставить их изъясняться на испанском языке, запретили иммиграцию и облагали высокими тарифами американские продукты. В 1827 году Джон Куинси Адамс предложил купить Техас за один миллион долларов, но получил отказ.

Джон Гэтсби Чэпмен. Техасский траппер (Полковник Дэвид Крокетт). 1839

3. В 1834 году в Мексике к власти пришел солдат Антонио Лопес де Санта-Анна. Он был возмущен ситуацией в Техасе, где безнаказанно нарушались мексиканские законы о католицизме и рабстве. Он собирался сделать Техас военной территорией и заставить уважать мексиканские власти. Техасцы сочли, что Санта-Анна перегибает палку. Они не могли отрицать, что находятся на мексиканской территории, но за сто лет Испания послала в эту огромную страну всего три тысячи колонистов, а американцы уже жили там как большой народ. Они решили провозгласить себя независимым штатом в составе Мексики. Мексиканцы и техасцы понимали, что рано или поздно произойдет полное отделение. Так и случилось в 1836 году. Санта-Анна во главе небольшой армии двинулся на Сан-Антонио. Он очень жестоко расправился с несколькими отрядами техасцев. Жители Сан-Антонио и солдаты укрепили миссию Аламо, которая состояла из часовни и монастыря, окруженных мощными стенами. Сто восемьдесят техасцев тринадцать дней героически противостояли четырем тысячам мексиканцев. Позиция была взята только после гибели почти всех защитников в ходе штурма, а пятеро уцелевших были уничтожены по приказу Санта-Анны. «Помни Аламо!» — стало боевым кличем техасцев. Один из них, генерал Сэм Хьюстон, призвал армию к возмездию и одержал сокрушительную победу над Санта-Анной в Сан-Хасинто (1836). Санта-Анна, взятый в плен, предоставил Техасу независимость. Мексиканское правительство отказалось признать подпись, вырванную силой. Но отныне техасцы, независимые если не по закону, то по факту, образовали республику и провозгласили Сэма Хьюстона своим президентом. Отличный выбор. Хьюстон был старым другом Эндрю Джексона; он выглядел величественно и вызывал восторженную преданность.

4. На техасском флаге была всего одна звезда. Так они выражали свое желание занять место в американском созвездии. Они называли себя американцами и мечтали присоединиться к Соединенным Штатам. Многие государственные деятели в Вашингтоне благосклонно отнеслись к этой мечте. Но противники рабства усматривали серьезную угрозу в приобретении огромной территории, подходящей по климату и почве для использования рабов. К лагерю сторонников аннексии примкнули западные экспансионисты, верящие в «предначертание судьбы» Соединенных Штатов, и сторонники рабовладения с Юга, почувствовавшие в техасцах возможных союзников, земельных спекулянтов, а также владельцев облигаций, которых незамедлительно сплотила бы аннексия Техаса. Во время президентства Ван Бюрена (1837–1841) вопрос о Техасе не поднимался. Ван Бюрен, государственный деятель, был противником рабства, и к тому же существовали другие срочные проблемы. Но когда после внезапной смерти Гаррисона к власти пришел южанин Тайлер, а особенно когда борец с рабством Уэбстер покинул пост государственного секретаря, стало очевидным, что аннексия Техаса будет играть главную роль в американской политике. Но английская политика постаралась бы помешать этой аннексии. Англичане, обеспокоенные американскими тарифами, увидели возможность превратить Техас в вассальный штат, пополнять за его счет запасы хлопка и найти для него рынок сбыта, независимый от Соединенных Штатов. К тому же английская публика приобрела много мексиканских бон, и Англия не хотела бы, чтобы один из ее должников участвовал в войне. Поэтому она советовала решать все мирным путем. В Мексике Англия заявила, что нет никаких шансов вновь завоевать Техас и что лучше иметь буферный штат между Мексикой и Соединенными Штатами; в Техасе — что независимость лучше, чем аннексия, и что Англия поддержит независимый Техас. Президент Техаса Хьюстон прислушивался к пению сирен из министерства иностранных дел. Прежде он безуспешно предлагал свои услуги Соединенным Штатам. Джон Куинси Адамс пригрозил развязать гражданскую войну, если Техас будет аннексирован. Почему бы теперь не обратиться к Англии, которая станет финансировать разведение хлопка в Техасе? Хьюстон велел передать своему старинному другу Эндрю Джексону, что Техас нежно любит Соединенные Штаты и придвигается к ним все ближе и ближе, «как супруга в ожидании брачной ночи», но если супруг проявит себя не слишком предприимчивым, то откликнутся другие любовники, готовые с ним соперничать.

Джордж Хили. Портрет Джона Тайлера, 10-го президента США. 1859

Двадцатидолларовая банкнота. Казначейство Республики Техас. До 1847

Один доллар. Банк Техаса. Ок. 1835

5. После смерти Апшера, преемника Уэбстера, государственным секретарем стал Кэлхун. Известно, что он был ярым сторонником Юга, рабства и экспансионизма. Он немедленно осведомился у посла Мексики, согласится ли его страна либо на аннексию по взаимному согласию, либо на продажу территории. Ответ, звучавший уже не впервые, гласил, что аннексия означает войну. Но, несмотря на это, Кэлхун, не боявшийся идти на риск и усматривавший в приобретении Техаса возможность укрепить политическое положение Юга, заключил в апреле 1844 года договор об аннексии. Сенат отверг его. Это был год президентских выборов. Аннексия стала орудием избирательной кампании. Оказалось возможным сделать из нее наживку и для Юга, и для Запада, одновременно требуя «взятия Орегона» и «новой аннексии Техаса». При этом подразумевалось, что Техас и Орегон уже принадлежат Америке. Кандидатом от партии вигов выступал неизменный и обаятельный Генри Клей, мастер компромиссов. Стремление Клея к улаживанию конфликтов по взаимному согласию проистекало не от слабости его характера, но из чувства интеллектуального смирения. «Всякий раз, когда это возможно, — говорил он, — я ищу достойных компромиссов. Сама жизнь — всего лишь длительный компромисс со смертью. Любое законодательство, любое правительство, любое общество основаны на принципах взаимной уступки, учтивости, галантности. Пусть тот, кто считает себя сверхчеловеком, скажет, если пожелает: „Я не пойду ни на какой компромисс“, но пусть тот, кто считает, что подвержен человеческим слабостям, не презирает компромиссов». Увы, в моменты наивысшей напряженности вежливость и галантность теряют свою силу. Клей постарался не поднимать вопроса ни об аннексии, ни о рабстве; он искусно противостоял обоим лагерям.

6. Съезд Демократической партии был вынужден выбирать между Ван Бюреном, выступавшим против аннексии из-за своих друзей с Востока, и гораздо менее известным государственным деятелем из Теннесси, ярым экспансионистом Джеймсом Н. Полком. Ван Бюрен не смог получить большинство в две трети голосов, требуемое правилами Демократической партии, и кандидатом от партии был избран Полк. Виги спрашивали: «А кто такой Джеймс Н. Полк?» Он был губернатором Теннесси, но многим этого казалось недостаточно.

— Полк? — спросил один из них. — Боже правый! Что за выбор!

Но когда младший сын Клея сказал отцу:

— Угадайте, кого они выбрали?

— Касса?

— Нет.

— Андерсона?

— Нет.

— Так кого же, черт возьми?

— Джеймса Н. Полка.

— Клянусь Богом, тогда я снова потерпел поражение! — воскликнул Генри Клей.

Ибо он знал, что Полк осторожен в своих речах и отважен в своих действиях. Полк был честен, презирал все суетное; его супруга, энергичная пресвитерианка, запретила танцевать в Белом доме; он был начисто лишен чувства юмора, но, возможно, время от времени все-таки стоит избирать президента, который отличается основательностью, а не блеском? Кандидат Полк сказал Банкрофту: «Моя администрация будет заниматься четырьмя основными вопросами: снижением тарифов, независимым казначейством, урегулированием Орегонского вопроса и приобретением Калифорнии». Для четырех лет это была внушительная программа. Между тем кандидат Генри Клей заявлял: «Вопрос о рабстве не имеет ничего общего с аннексиями», хотя прекрасно понимал, что это неверно. Благодаря созданию третьей аболиционистской партии (известной как Партия свободы), которая отобрала голоса у Клея, нация поставила президентом Полка. Генри Клей и его жена проливали слезы. «Муж мой, эти неблагодарные люди никогда не смогут оценить тебя при жизни». А он жаловался на своих друзей. «Если бы было два Генри Клея, — говорил он, — один сделал бы другого президентом…» Уходящий президент Тайлер принял вердикт избирателей и в феврале 1845 года выиграл голосование в конгрессе по вопросу присоединения. Новость была встречена в Техасе с беспрецедентным энтузиазмом, и к концу года Республика Техас уже стала одним из штатов Союза.

7. Полк, став президентом, должен был присоединить Орегон, чтобы полностью выполнить свою программу. Но как далеко он мог зайти? Самые отчаянные хотели достичь границы с российской Аляской (54°40′); самые разумные признавали, что Канада должна иметь порт на Тихом океане, и предлагали установить границу по параллели 49°. Полк бросил вызов Англии: «Единственный способ вести переговоры с Джоном Буллем[31] — это смотреть ему прямо в глаза». Он полагал, что твердость была самым надежным способом сохранения мира. «54°40′ или война!» стало кличем его партии. Но Америка не могла одновременно сражаться и с Англией, и с Мексикой. После долгих переговоров был подписан договор с Великобританией, и в качестве границы была принята сорок девятая параллель. Решение было справедливым. Оставался вопрос мексиканских провинций. Если ни один американец не желал войны с Англией, то многие без страха соглашались на войну с Мексикой, которая не признала аннексии Техаса, по крайней мере по закону, поскольку фактически никогда не пыталась отвоевать эту провинцию с момента провозглашения ее независимости. Полк отправил в Мехико одного из министров, Джона Слайдела, которому было поручено предложить не только начать переговоры по Техасу, но и обсудить возможность выкупа Нью-Мексико и, по возможности, Калифорнии. Из соображений чести мексиканское правительство отказалось принять Слайдела, и генералу Тейлору было приказано занять позиции на границе по Рио-Гранде. Президент Полк хотел немедленно обратиться в конгресс с посланием, требуя объявить войну Мексике; но его госсекретарь Бьюкенен предложил дождаться, пока мексиканцы первыми совершат какую-то провокацию. Произошло столкновение мексиканского конного отряда с американским патрулем, погибли люди, и было послано сообщение: «Чаша терпения переполнилась… Мексика вторглась на нашу территорию и пролила американскую кровь на американскую землю…» Конгресс заявил, что «по вине Мексиканской республики обе страны находятся в состоянии войны» (13 мая 1846 года).

Джеймс Нокс Полк, 11-й президент США. 1849

Президентская гонка 1844 года. Карикатура 1844 года. Кандидаты представлены в лошадей на старте. Первым стоит Генри Клей, верхом на нем — Дэниел Уэбстер; дальше — взбрыкивающая лошадь с головой Джеймса Полка, ее подгоняет неизвестный. Пони Мартин Ван Бюрен — под седлом Томаса Харта Бентона. Толстяк — сенатор от Алабамы Диксон Льюис верхом на Джоне К. Кэлхуне. Однорукий мужчина верхом на Ричарде Джонсоне. Замыкает ряд спотыкающаяся кляча Джон Тайлер, верхом — его сын Роберт

Натаниэль Карриер. Штурм высот Монтерея (Калифорния) американской армией 21 сентября 1846 года. 1846

Джон Камерон. Закари Тейлор в битве при Буэнависта в Мексике. 1847

8. Истинной целью войны было завоевание Калифорнии. Президент Полк не скрывал этого, и его цинизм был простителен. Эту огромную территорию населяли всего от десяти до двенадцати тысяч человек, больше испанцев, чем мексиканцев. Там поселилось и небольшое число американцев, привлеченных мягким климатом и плодородием почвы. То, что когда-нибудь Калифорния будет принадлежать Соединенным Штатам, казалось неизбежным, но виги полагали, что зрелый плод упадет сам по себе. Полк считал иначе. В 1845 году американскому Тихоокеанскому флоту было приказано захватить порты, как только Мексике будет объявлена война. В январе 1846 года Полк послал генерала Карни с восемнадцатью сотнями человек, пятьсот из которых были мексиканцами, покорять Калифорнию. Когда Карни прибыл на место, то обнаружил, что завоевание уже произошло. Военно-морской флот высадился в Монтерее. В это время в Скалистых горах находился капитан и исследователь Джон Ч. Фримонт. Сын французского эмигранта, он сначала участвовал в экспедиции географа Николлé в междуречье Миссисипи и Миссури. Затем амбициозный и отважный капитан Фримонт в одиночку исследовал Скалистые горы. Романтический брак открыл ему доступ в высшие круги республики. Он соблазнил дочь сенатора Томаса Бентона, лидера демократов, а затем тайно женился на ней. Сенатор хотел было признать этот брак недействительным, но его дочь ответила словами Руфи из Библии: «Куда пойдешь ты, туда и я пойду». Перед такой любовью сенатор сдался. При поддержке своего прославленного тестя Фримонт с горсткой преданных ему людей был признан главой временного правительства. Несколько сражений в стиле комической оперы, без раненых и убитых, принесли ему всю Калифорнию. Появившийся к тому времени генерал Карни вступил в конфликт с мексиканцами и с Фримонтом. Но тот, как избалованное дитя, которое всегда получает все, что хочет, решил сопротивляться. Карни вызвал его на военный совет, обвинив в мятеже. Фримонт был осужден, отказался от помилования, которое предложил ему Полк, и объявил об отставке. Это маленькое приключение имело политические последствия: оно рассорило старых друзей Бентона и Полка, сделало Фримонта сначала жертвой, затем сенатором Калифорнии, а позднее, в 1856 году, кандидатом в президенты.

9. Между тем генерал Закари Тейлор так стремительно покорял Мексику, что это встревожило демократов. Нельзя сказать, что им не нравились его победы, но неопрятно одетый, небритый Тейлор, которого обожали солдаты, принадлежал к когорте самобытных и необузданных генералов типа Эндрю Джексона. Именно из такой породы людей виги, ничтоже сумняшеся, создавали президентов. Полк предусмотрительно высадил у города Веракрус другого генерала, Уинфилда Скотта, тоже вига, как и Тейлор, но элегантного и надменного, иначе говоря, имевшего мало шансов понравиться массам. Скотт должен был захватить Мехико до того, как Тейлор мог бы добиться там опасного успеха. Но, к несчастью, оба они стали победителями: Тейлор — у Буэнависта, Скотт — у ворот Мехико. Среди офицеров, отличившихся в этих кампаниях, были полковник Джефферсон Дэвис, капитан Роберт Э. Ли, капитан Макклеллан и лейтенант Улисс Грант. Тринадцатого сентября 1847 года американские войска продефилировали перед Скоттом и заняли «дворец Монтесумы». По договору Гуадалупе-Идальго (1848) Мексика признала, что граница проходит по реке Рио-Гранде, и в обмен на выплату пятнадцати миллионов долларов уступала Нью-Мексико и Северную Калифорнию. Это было не аннексией, а в лучшем случае вынужденной продажей. Некоторые разгоряченные экспансионисты хотели бы поглотить всю Мексику, но президент воспротивился, и сенат ратифицировал договор после традиционно враждебных дискуссий. Полк принес своей стране миллион квадратных миль, а партии вигов — двух кандидатов. Теперь проблема заключалась в том, чтобы воспользоваться завоеваниями, не нарушая баланса сил между различными частями страны.

1. Огромные территории, которые только что приобрели Соединенные Штаты, давали пропитание очень небольшому числу белого населения — американцев или испанцев, что объяснялось труднодоступностью этих мест. Нужно было не только покрыть громадные расстояния и выдержать тяжелейшее путешествие в повозках, преодолеть высокие горы и бесконечные пустыни, но, даже достигнув наконец в сопровождении хорошо вооруженного конвоя равнины Среднего Запада, эмигрант оказывался во власти изгнанных с Востока и лишившихся земель своих предков индейских племен, которые нашли там пристанище. Храбрые, жестокие, полудикие индейцы жили охотой на бизона. У них были лошади — потомки тех, что были брошены когда-то испанцами. Мужество индейцев, их ловкость, вполне объяснимая враждебность и доскональное знание местности превратили их в грозных врагов. Но, несмотря на риск, все больше и больше караванов тянулись различными путями к Тихому океану. Одним из самых удивительных событий было основание религиозной сектой мормонов цветущего поселения среди пустыни.

Джордж Кэтлин. Охота на бизонов. 1844

2. Создателем и духовным лидером группы был молодой человек по имени Джозеф Смит, родившийся в штате Вермонт. По его словам, когда ему было около пятнадцати лет, в момент молитвы ему явился ангел и открыл существование священных книг, выгравированных на золотых скрижалях, где излагалось Откровение Христа древним жителям Америки. Смит, ведомый ангелом, нашел эти золотые листы и с помощью волшебных очков расшифровал их. Книга, известная как Книга Мормона, названная так в честь написавшего ее пророка, была опубликована и стала священной книгой Церкви мормонов, или Святых последних дней. Смит собрал вокруг себя учеников, и к 1830 году церковь уже насчитывала более трех тысяч верующих. На Смита время от времени нисходили откровения. В одном из них ему было велено основать новый Иерусалим. Сперва он решил, что отыскал Святую Землю в Миссури. Но местные жители так не думали, считая мормонов неверными, и настолько сумели отравить им жизнь, что те перебрались сперва в Огайо, а затем в Иллинойс, где основали город Нову. В 1843 году откровение повелело Джозефу Смиту восстановить среди своего народа многоженство, разрешенное патриархам. Эти полигамные браки возмутили соседей, и яростная кампания против мормонов закончилась убийством Джозефа Смита. Сменивший его Бригам Янг был энергичным и смелым организатором, он повел преследуемых людей в пустыню. Пятнадцать тысяч мормонов отправились туда в трех тысячах крытых повозок. Им пришлось претерпеть ужасные мучения. Наконец в глубокой впадине, расположенной среди снежных гор, Бригам Янг заметил блестевшее в лучах солнца белое озеро — с густой, почти плотной и соленой водой: он понял, что именно здесь должен восстать Новый Иерусалим, окрестил реку, впадающую в это Мертвое море, Иорданом, направил туда повозки и основал город Солт-Лейк-Сити. Начало было трудным. Бесплодная на вид земля требовала искусственного орошения. Но велики же были добродетели мормонов! Их апостолы организовали штат с той же целеустремленностью, что и церковь. Быстрый рост числа переселенцев, направлявшихся к Тихому океану, способствовал их процветанию. Для путешественников Солт-Лейк-Сити стал перевалочным пунктом, где они отдыхали и пополняли запасы. В 1850 году Территория Юта была признана официально, но долгое время оставалась теократией, которая соблюдала только свои собственные законы. В 1896 году она стала штатом, где были запрещены полигамные браки, и сегодня являет собой пример идеальной толерантности.

Мормон и его жены пляшут под скрипку дьявола. Литография из книги «Поразительные разоблачения чудесных церемоний мормонской системы духовных жен». 1850

Бригам Янг, второй президент Церкви мормонов. Дагеротип. 1847

3. Орегон, Калифорния, Нью-Мексико, Юта — прибавление этой гигантской территории, которая в очередной раз удвоила размеры страны, должно было неизбежно вызвать новые дебаты между сторонниками рабства и его противниками. В действительности они боролись за контроль над федеральным правительством. Сторонники рабства уже окончательно потеряли его над палатой представителей, которые избирались пропорционально численности населения штата. Даже если в соответствии с достигнутым в 1787 году компромиссом считать одного раба за три пятых человека, сторонники рабства все равно оказывались в меньшинстве. Однако в сенате, где каждый штат имел двух представителей независимо от численности его населения, они могли бы сохранить свою позицию при условии сохранения паритета между этими двумя группировками штатов. В 1846 году, в тот самый день, когда заговорили о мире с Мексикой, конгрессмен-республиканец с Севера Дэвид Уилмот предложил, «чтобы рабство было навсегда запрещено на всей территории, завоеванной или приобретенной, но прежде принадлежавшей Мексике». Палата одобрила резолюцию Уилмота, но сенат ее отклонил. Юг в отместку потребовал, чтобы в Орегоне рабство не было запрещено; эта резолюция тоже была отклонена, особенно потому, что была лишена всякого смысла: суровый климат Орегона исключал использование труда чернокожих. С другой стороны, вопрос о рабстве возник на завоеванных землях Мексики и его необходимо было решить. Существовал целый спектр вариантов: от полного запрета (Уилмот) до полного разрешения (такова была теория Кэлхуна и его последователей), включая «компромисс Миссури» (рабство к югу от 36°30′, свобода на севере) и доктрину squatter sovereignty (народного суверенитета), которая допускала, чтобы на каждой территории жители могли свободно раз и навсегда решить путем голосования, быть ли их штату свободным или рабовладельческим.

4. Вскоре стало понятно, что вопрос о рабстве будет главным на президентских выборах 1848 года. Полк хотел отправиться в свое поместье в Нэшвилле в штате Теннесси и больше не выдвигаться кандидатом. «Не сегодня завтра я перестану быть слугой и стану сувереном», — заявил он. Демократы, уверенные в голосах южан, представили северянина Касса; виги, уверенные в голосах на Западе, выдвинули южанина — генерала Закари Тейлора, героя Мексиканской войны. Они надеялись, что с появлением Старого Зака повторится кампания Типпекану. Тейлор владел рабами в Луизиане, но обладал здравомыслием, умеренностью и не делал из рабовладения священной доктрины. Однако он напугал некоторых вигов, противников рабства на Севере, которые сформировали новую партию — Партию свободной земли (фрисойлеров), девизом которой было: «Свободная земля, свобода слова, свободный труд и свободные люди». Члены Партии свободной земли не были аболиционистами, как старая Liberty Party[32], потому что опасались отделения Юга и стремились прежде всего сохранить Союз; они лишь хотели ограничить рабство, сдерживать его распространение и порицать его. Их кандидатом был Ван Бюрен, чья отставка дала ему возможность вновь баллотироваться на пост президента. Он не был избран, но в Нью-Йорке, своем избирательном оплоте, отнял много голосов у демократа Касса и таким образом принес победу Тейлору.

5. Однако в 1848 году новое событие изменило калифорнийскую проблему. На момент американской оккупации Калифорния была испанской страной — тихой, достойной, полной неги, где хорошенькие женщины в мантильях кокетничали на асьендах с офицерами из армии Карни, где песнопениям с католической мессы вторили звуки гитары с патио, и сперва казалось, что это вековое очарование никогда не будет нарушено. Но однажды американец Маршалл, работавший у швейцарского поселенца капитана Саттера, владевшего небольшим земельным участком в долине Сакраменто, нашел золото на песке возле водяной мельницы. Он отправил самородки на проверку в Сан-Франциско. Никакого сомнения: это было настоящее золото. Очень быстро распространились слухи, что долина Сакраменто — самое богатое золотое месторождение в мире. И слухи эти подтвердились, поскольку за пятьдесят лет калифорнийские прииски принесут два миллиарда долларов. Когда на Востоке узнали эти новости, началась «массовая погоня за золотом». За один только 1849 год население Калифорнии увеличилось с шести тысяч до восьмидесяти пяти тысяч человек. За несколько лет Сан-Франциско, когда-то крошечный рыбацкий порт, превратился в город с населением в пятьдесят тысяч, а затем и двести тысяч жителей. Тем не менее доехать туда все еще было непросто. Одни плыли по морю, огибая мыс Горн, другие двигались по суше и по морю, пересекая Панамский перешеек, третьи — по тропам Орегона и Юты. Тысячи людей погибали в пути, став жертвами физического истощения, голода, гор, индейцев. Но по дорогам, усеянным их могилами, добирались остальные. Все эти несчастные верили, что достаточно просеять песок, чтобы всего за несколько недель сколотить себе огромное состояние. На самом деле все было не так. На одного разбогатевшего золотоискателя приходилась сотня с трудом сводивших концы с концами. Но вокруг приисков процветали другие предприятия. Новому сообществу требовалось очень многое, и в первую очередь прачки, каменщики, проститутки. Местные таверны и игорные дома были самыми богатыми из всех золотых приисков в мире. Рискнувшие пересечь континент не боялись ни бога, ни черта. В спорах ножи пускались в ход так часто, что на это вообще не обращали внимания. В отсутствие правосудия лучшие граждане решили наконец взять в свои руки защиту закона. В Сан-Франциско были созданы комитеты бдительности, их методы были жесткими, но эффективными. В сентябре 1849 года группа поселенцев и старателей встретилась в Монтерее; они приехали сюда со всего мира: американцы, французы, англичане, мексиканцы, китайцы, — но все сходились в одном: им требовалось правительство. После завоевания Мексики Соединенные Штаты так и не сумели добиться порядка на этой территории; военные с помощью испанских алькальдов управляли ею как могли. Монтерейская конвенция приняла конституцию, исключавшую рабство, поскольку в Калифорнии действительно не было рабов. Затем Калифорния избрала законодательный орган и губернатора. Она еще не была признана, но вела себя как штат Союза.

Закари Тейлор, 12-й президент США. Дагеротип. 1840-е

Золотоискатели Калифорнии. Литография. 1849

6. Когда собрался конгресс 1849 года, признание Калифорнии свободным штатом немедленно вызвало ожесточенные споры. Сторонники рабства только что потерпели в Калифорнии серьезное поражение. Они полагали, что в соответствии с компромиссом 1820 года Калифорния будет разделена на два штата, в одном из которых, южнее параллели 36°30′, сохранится рабовладение, но пришли в неописуемый ужас, увидев, что с включением Калифорнии свободные штаты получают в сенате большинство. Что делать? Некоторые подумывали об аннексии Кубы, другие — о создании рабовладельческих территорий в Юте и Нью-Мексико. Но, по сути, никакие средства не могли бы удовлетворить желания ярых рабовладельцев. Это был один из тех столь многочисленных исторических примеров, когда позиция политической фракции превращается в навязчивую идею. Честь южан была задета доносами аболиционистов. Кэлхун писал дочери: «Мы слишком долго терпели оскорбления северян». Один сенатор из Джорджии заявил, что если Север постарается изгнать рабовладельцев с территорий, завоеванных ценой крови всех граждан, то Юг без колебаний выйдет из Союза. Президент Тейлор ответил так же, как некогда Джексон: он не колеблясь будет удерживать Союз силой, даже если ему самому придется командовать армией. И хотя Генри Клей был уже стариком, но, защищая последний компромисс, он вновь обрел свое убедительное юношеское красноречие. Осунувшийся, еле слышным голосом, но с пафосом и благородством он призывал к гражданскому миру. Он просил Север отказаться от тщетных и оскорбительных проповедей абстрактных принципов; он просил Юг не надеяться на то, что его отделение будет принято без борьбы не только Севером, но и Средним Западом. Народы долины Миссисипи воевали, чтобы помешать Испании, потом Франции, а затем Англии закрыть им этот речной путь; они никогда не согласятся с тем, что он внезапно превратится в недоступную дорогу, отделенную от них границей.

7. Вот как выглядит компромисс, предложенный Генри Клеем:

a) Калифорния будет принята в качестве свободного штата;

б) в Нью-Мексико и Юте будут созданы территориальные правительства, а решение о существовании рабства останется за поселенцами;

в) закон о беглых рабах облегчит для Юга процедуру судебного преследования;

г) торговля рабами в округе Колумбия будет запрещена.

Этот компромисс был предложен Клеем с привычной ему корректностью. А вдохновляли его врожденная жалость к слабости человеческой природы и желание найти умеренные и достойные решения. Другой ветеран, старинный друг Клея Кэлхун пожелал ему ответить. Кэлхун был при смерти, он исхудал, но не утратил блеска в глазах. Он не мог говорить из-за туберкулеза гортани, и его речь была прочитана за него. Ввалившиеся глаза, зачесанные назад седые волосы, длинный черный плащ делали его похожим на призрака. По его словам, Юг подвергся нападению, оклеветан и ограблен. Север должен вернуть его права: равенство территорий, арест всех беглых рабов, прекращение всех кампаний против рабства — таковы минимальные условия для заключения соглашения. В противном случае связи, соединяющие штаты, будут рваться одна за другой. Седьмого марта слово взял последний из бургграфов[33] Уэбстер. Он также ужасно постарел, но держался бодро: «Я обращаюсь к вам сегодня, чтобы спасти Союз… Выслушайте меня во имя этой цели…» Многие ожидали, что он выступит против рабства, но были разочарованы. В поисках компромисса Уэбстер поддержал Клея. Аболиционисты утверждали, что его вдохновило желание стать президентом Соединенных Штатов, и из прежнего кумира Уэбстер превратился в объект их жгучей ненависти. Но партии с легкостью приписывают низменные устремления тем, кто мешает их планам. Позиция Уэбстера действительно была весьма смелой. Экстремальный аболиционизм поддержал сенатор Сьюард из Нью-Гэмпшира. Он имел большое влияние на президента Тейлора, и тот, несомненно, наложил бы вето на компромисс, но, когда Тейлор внезапно скончался и его место занял вице-президент Филлмор, возможность соглашения стала очевидной, и компромисс Клея был принят. Ни его инициатору, ни Кэлхуну, ни Уэбстеру не суждено было надолго пережить это время. Первое поколение великих предков ушло в 1826 году, а начиная с 1852 года исчезло и второе.

Великий компромисс 1850 года. Выступление Генри Клея в cенате. В кресле перед ним сидит Дэниел Уэбстер. Гравюра. 1855

1. Мудрецы обеих партий надеялись, что Великий компромисс 1850 года примирит «враждующих братьев». Но после трех лет передышки он, напротив, привел к разрыву. Самым опасным положением в нем был Закон о беглых рабах. Его исполнение должно было продемонстрировать северянам пагубность рабства в худшем его проявлении и обратить политические волнения в эмоциональные протесты. Закон разрешал федеральным властям арестовывать беглых рабов. Чтобы выследить несчастных, требовалось активное содействие всех граждан. Но тем, кто оказывал помощь беглецам, даже не подозревая, что они в розыске, грозило суровое наказание. Для ареста не требовалось никаких доказательств; показания чернокожих не принимались, и им было отказано в вердикте суда присяжных. Такая несправедливость не могла не вызвать негодование даже у людей самых умеренных взглядов. Да у кого бы это не вызвало сострадания? Однажды в Гейлсберге, штат Иллинойс, появился изможденный чернокожий раб, почти голый, умирающий от голода. Он рассказал, что вместе с пятью другими сбежал с плантации в Миссури. Двое были убиты, троих поймали. Уважаемые люди этого городка немедленно спрятали беглеца и попытались переправить его в Канаду, предоставлявшую убежище рабам. Так, от города к городу совершенно непредсказуемо возникала организованная помощь. Негра прятали в доме; он сообщал другим; этот дом превращался в одну из станций Underground railway^[34]. Говорят, что это выражение пошло от восклицания одного плантатора, который, погнавшись на охоте за дичью и внезапно потеряв ее след, сказал: «Куда она провалилась? Наверное, там проходит какая-то подземная дорога!» Железные дороги были тогда в новинку, и относящиеся к ним слова входили в моду. На этой Underground railway «начальники вокзалов» и «машинисты» направляли к станции назначения чернокожих беглецов-«пассажиров». Не существовало никакой центральной организации, и каждая станция знала только соседние, что усложняло поиски для полиции.

Объявление о беглых рабах в Бостоне. 1851

Последствия Закона о беглых рабах. Не важно, свободными или рабами были чернокожие — за ними велась «охота». Литография Теодора Кауфмана. 1850

2. Количество сбежавших рабов было невелико (восемьсот три в 1860 году), и тем самым ущерб, нанесенный Югу, незначителен, но этот закон всколыхнул весь Север. В Новой Англии белые граждане силой вырывали негров у преследователей, отказывались помещать их в местные тюрьмы и устраивали митинги протеста. Когда в Бостоне, несмотря на сопротивление толпы, был арестован негр по имени Бернс, жители открыли подписку по сбору денег на его выкуп. Хозяин потребовал тысячу двести долларов. Их собрали. Но генеральный прокурор Массачусетса запретил выкуп этого раба по странному, но законному положению о том, что продажа и покупка рабов в этом штате не разрешена. Бернса пришлось отправить обратно в Виргинию на слушание его дела, что и было осуществлено. Роман «Хижина дяди Тома», в котором эмоционально описана судьба беглых рабов, был последней каплей, усилившей волнения на Севере. Автор Гарриет Бичер-Стоу, пуританка, дочь пастора и жена пастора, жила всю свою жизнь в Цинциннати, отделенном от рабовладельческих штатов только штатом Огайо. Ей приходилось видеть, как обнаженных невольников ставят на стол и покупатели рассматривают их, словно ломовых лошадей; ее отец был одним из «машинистов» подземной железной дороги. Бичер-Стоу возмутил Закон о беглых рабах. Ее книга рассказывала, что не по-христиански продавать и покупать живых существ, наделенных бессмертной душой. И хотя она пыталась оставаться беспристрастной, Юг счел сюжет ее книги надуманным и предвзятым. Но во всем мире его восприняли как правду, и роман был переведен на двадцать два языка. Он помог сформировать общественное мнение, хотя, возможно, это не входило в намерения автора. Когда позднее Линкольн встретил Гарриет Бичер-Стоу, он приветствовал «маленькую женщину, которая положила начало большой войне».

Титульный лист книги Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Лондон, 1852

Гарриет Бичер-Стоу. 1870

3. В 1852 году демократы подавляющим большинством голосов избрали на пост президента своего кандидата Пирса, человека совершенно заурядного, но представлявшего коалицию плантаторов с Юга и предпринимателей с Востока. Виги снова послали в бой героя-военного, генерала Уинфилда Скотта, но он не смог повторить успех Гаррисона. Избрание Пирса показало, что, несмотря на пропаганду борьбы с рабством, нация придерживалась компромисса 1850 года. То было время экономического процветания, и избиратели, богатея, ратовали за мир внутри страны. Открытие золотых и серебряных приисков поднимало цены; земли на Среднем Западе поражали своим плодородием; на Юге процветало хлопководство. Америка принимала многочисленных иммигрантов, изгнанных революцией 1848 года из Германии и голодом из Ирландии. Процветающая страна легко вобрала в себя этот новый приток людей. Но сторонники рабства не сложили оружия. Теперь они требовали аннексировать Кубу. Эта история тянулась уже давно. Президент Полк предложил откупить остров у Испании, но та ответила, что скорее согласится, чтобы Куба затонула в океане, чем была передана какой-то другой державе. Затем искатель приключений Лопес вместе с несколькими парнями из Нового Орлеана попытался захватить остров силой. Его поймали и расстреляли, но Пирс послал в Мадрид в качестве посланника луизианского аннексиониста Суле, который сравнивал Лопеса с Лафайетом! В Бельгии Суле встретился с послами Соединенных Штатов в Париже и Лондоне, и эта тройка дипломатов сочинила очень недипломатичный документ, известный как «Остендский манифест», в котором утверждалось, что «Куба естественным образом принадлежит великой семье штатов, взращенных Американским союзом». Испания, разумеется, выразила протест. Госсекретарь осудил «Остендский манифест», но газеты, поддерживающие рабство, стали возражать: «Если Испания не хочет продать нам Кубу, придется ее украсть!» Обстановка в стране накалялась.

Франклин Пирс, 14-й президент США. Фото Мэтью Брейди. 1850-е

4. Сентиментализм «Хижины дяди Тома» и последовавшее за появлением книги моральное осуждение рабства раздражали Юг и вынуждали его занять воинственную позицию: «Мы дорожим рабством как зеницей ока и приняли решение сохранить его, если удастся, мирным путем, но если потребуется — с оружием в руках!» С другой стороны, единственно возможной политикой для Демократической партии был альянс между Югом и Западом. Будущее принадлежало государственному деятелю, который снова, как некогда Джефферсон и Джексон, сумеет установить взаимопонимание между этими двумя сторонами. Именно это и попытался сделать Стивен Дуглас. Этот плотный, невысокого роста, храбрый и блестящий человек, которого прозвали Маленький Гигант, был, как говорили, «северянином с принципами Юга». По правде сказать, Дуглас не слишком придерживался каких-либо принципов. Циничный по натуре, он честно признавался, что «в любом разногласии между белыми и черными поддержит белых, а в споре между неграми и крокодилами — негров». Дуглас понимал, что Запад хочет заполучить плодородные земли Канзаса и Небраски, лежащие за пределами Айовы и Миссури. Если бы он мог отдать им эти земли и одновременно с помощью каких-то уловок удовлетворить Юг, он получал шанс стать президентом. Но как одновременно достичь этих трех целей? Отменив компромисс 1820 года, дав Югу надежду увидеть рождение новых рабовладельческих штатов, предложив Западу железную дорогу к Тихому океану и новые земли для колонизации. Стивен Дуглас жил в Чикаго и был заинтересован в развитии этого региона, он хотел, чтобы железная дорога проходила через этот город, а не через Луизиану и Нью-Мексико. Так появился Закон Канзас — Небраска, согласно которому были образованы две новые территории, а поселенцы получили право самим решать, будут они терпеть рабство или нет. Открытие Небраски для заселения должно было объединить избирателей Миссури и обеспечить для Чикаго участие в проекте трансконтинентальной железной дороги, тогда как заселение Канзаса давало Югу надежду на появление нового рабовладельческого штата. Это было двойной удачей!

Стивен Дуглас, кандидат в президенты от демократов. Фото. Ок. 1858

Воинствующий аболиционист Джон Браун. Фото Мартина Лоренса. 1859

5. Законодателям, как правило, не хватает воображения. Они не учитывают конкретных последствий, кроющихся в абстрактном тексте. Закон, вверявший статус Канзаса будущим решениям его обитателей, естественно, должен был вселить в каждую из двух группировок желание заселить Канзас своими сторонниками. На Севере группа активистов борьбы с рабством под названием Анти-Небраска и создала компанию для поощрения эмиграции в Канзас дружественных поселенцев. В самом Чикаго Дуглас подвергся такой жестокой критике, что после бурного собрания, затянувшегося за полночь, воскликнул: «Сейчас уже воскресенье. Я иду в церковь, а вы идите к черту!» Многие сторонники рабства из Миссури переезжали в Канзас, чтобы иметь там право голоса. Один плантатор из Алабамы продал часть своих рабов, а на вырученные деньги помог тремстам южанам перебраться в Канзас; тем временем в церквях Коннектикута открыли подписку для отправки оружия северянам, живущим в Канзасе. Бруклинский пастор Бичер заявлял с кафедры, что для рабовладельцев оружие может быть более убедительным моральным аргументом, чем Библия. Выражение «Библии Бичера» стало синонимом огнестрельного оружия. В Канзасе фермеры пахали землю только с винтовкой через плечо. Вскоре на этой территории образовались два соперничающих правительства, которые открыто враждовали друг с другом. Город Лоренс (где сейчас находится Канзасский университет) был сожжен и разграблен приверженцами рабства, в то время как аболиционист Джон Браун, пятеро его сыновей и их сторонники расстреляли «поселенцев-рабовладельцев». Этот Джон Браун отличался крайне вспыльчивым характером; он перепробовал с десяток профессий, прежде чем в пятьдесят лет стать фанатиком аболиционизма. Он полагал, что его миссия — насильственное освобождение рабов. Несмотря на свое благочестие, он не испытывал угрызений совести, совершая убийства, поскольку считал себя орудием божественной кары. Так насилие порождало насилие. Непорядочность и с той и с другой стороны была безграничной. Газеты аболиционистов сообщали, что плантаторы-южане с садистским удовольствием избивают своих негров, что на самом деле было ложью. По словам рабовладельцев, Канзас не мог существовать без рабов, что тоже было нелепостью. Этот конфликт, как и многие ссоры между людьми, было бы легко уладить, если бы противники хладнокровно изучили факты. Во всем Канзасе насчитывалось не более двухсот рабов, и по сути эта проблема не имела особой важности. Но кого волнуют факты? «Раны Канзаса», «истекающий кровью Канзас» были всего лишь предвыборными аргументами.

6. Впрочем, на президентских выборах 1856 года партии остро нуждались в предвыборных аргументах. Смятение умов росло. В результате кампании по отмене рабства виги, потеряв своих великих людей, Клея и Уэбстера, еще сильнее размежевались — на вигов Севера и вигов Юга. Демократическая партия поддерживала рабство, но либерал-демократы (а таких на Западе и на Севере было немало) не одобряли такую позицию. Чтобы объединить недовольных, были сформированы новые небольшие группы. Некоторые из них, такие как Native American Party[35] или партия Know nothing[36] (названная так, поскольку эта организация была секретной, и, если ее члены подвергались допросу, они должны были отвечать: «Я ничего об этом не знаю»), выступали против влияния иностранных иммигрантов. Приток ирландцев и немцев встревожил пуритан Новой Англии, усматривавших опасность во вторжении католиков или пролетариата. Партия Free soilers[37], враждебно настроенная к идее экспансии рабства, но не разделяющая взглядов аболиционистов, привлекла к себе немногие, относительно умеренно настроенные умы. Чтобы собрать воедино всех сторонников борьбы с рабством, вигам требовалось довести до накала моральное негодование. «Истекающий кровью Канзас» и рассказы о жестоких рабовладельцах выступили в качестве катализатора. Таким образом, из разнородных элементов возникла партия единения под названием: Республиканская. Она заимствовала старое имя приверженцев Джефферсона, а в качестве «платформы» приняла следующую резолюцию: «Отложив и примирив все расхождения во взглядах на политическую экономику, ее члены, единодушно объединившись, будут действовать вместе против экспансии рабства вплоть до окончания конфликта».

7. Республиканцы избрали своим кандидатом Фримонта — солдата, который когда-то исследовал Скалистые горы и был губернатором Калифорнии; демократы умело оттеснили Дугласа, переусердствовавшего с Канзасом, и поддержали северного кандидата Бьюкенена, невыразительного старца, который принес им голоса Пенсильвании. Непримиримый тон республиканской кампании испугал даже самых консервативных вигов. Заканчивающий президентский срок демократ Пирс, понимая, что победа его партии зависит от спокойствия в Канзасе, сгладил там ситуацию и обвинил республиканцев в том, что они во время выборов стремятся бередить старые раны. Это очевидное сдерживание страстей обеспечило победу демократам в 1856 году. Бьюкенен был избран, но республиканцы, при поддержке ряда блестящих ораторов (в том числе адвоката из Иллинойса Авраама Линкольна), собрали огромное количество голосов. Еще несколько ошибок со стороны Юга, и у них должен появиться шанс одержать победу в 1860 году. Первая ошибка была допущена Верховным судом: их вердикт по знаменитому делу Дреда Скотта, негра из Миссури, который, сопровождая своего владельца, оказался на свободной территории на Севере, а затем был отправлен назад в Миссури. Несколько лет спустя хозяин умер, и Дред Скотт начал судебный процесс против его вдовы, требуя отпустить его, поскольку пребывание на свободной от рабства территории de facto[38] делало его свободным. В действительности сам Дред Скотт был неграмотным, совершенно неспособным затеять подобный судебный процесс; дело было явно сфабриковано с нуля активистами борьбы с рабством ради получения судебного решения. Суд Миссури отказал Дреду Скотту в праве подавать иск, поскольку тот не считался американским гражданином. Верховный суд подтвердил этот вердикт, и председатель Верховного суда Роджер Б. Тони из Мэриленда огласил решение: Конституция была принята только для белых, черные не имеют никаких прав и являются частной собственностью владельцев, поэтому федеральное правительство не может распространять на них свою власть в нарушение права собственников. Более того, судья Тони заявил, что компромисс 1820 года противоречит Конституции.

Авраам Линкольн, кандидат от партии республиканцев. 1858

8. Заявление о том, что Конституция гарантирует только права белых, прозвучало неожиданно, поскольку среди подписавших ее многие были выходцами из штатов, где чернокожие считались гражданами, но подобное решение было с восторгом встречено экстремистами с Юга. Теперь они могли утверждать, что Конституция позволяет им распространять рабство на все территории, не обращаясь ни к конгрессу, ни к местным законодателям. Поскольку территории являются общей собственностью Союза, каждый его сегмент имеет право привносить свои собственные обычаи и традиции. Это был отказ от доктрины Дугласа, которая поддерживала местный суверенитет, и теоретически это было также осуждение Республиканской партии, которая выступала против распространения рабства. Но поскольку на практике решение Верховного суда по делу Дреда Скотта нельзя было привести в исполнение, это усиливало позиции Республиканской партии. Как можно ввести рабство там, где большинство выступает против? Доктрина экстремистов — сторонников рабства могла привести только к гражданской войне. Если ее отбросить, оставались еще два разумных тезиса. На выборах в сенат от штата Иллинойс они поразительным образом обрели воплощение в лице двух соперничающих кандидатов: Стивена Дугласа и Авраама Линкольна. По своему престижу эти двое были далеко не равны. Дуглас был сенатором, лидером своей партии и кандидатом в президенты. Линкольн, хотя ему уже было сорок девять лет, был всего лишь конгрессменом, но в штате Иллинойс, где он занимался юридической практикой, он славился своей честностью, здравомыслием, чувством юмора, строгостью логического мышления, а также физической силой. Этот крупный, но достаточно неуклюжий человек был наделен удивительной силой; его длинные руки, способные с маху разрубить топором деревянные колья забора, могли, если потребуется, уложить на месте деревенского грубияна. При этом победитель был готов сразу же подружиться с побежденным. Линкольн любил благожелательных людей, поскольку и сам был таким.

9. Жизнь Авраама Линкольна была нелегкой. Он рано потерял мать, и его воспитывал отец, бедный фермер. Мальчик почти не получил образования. «Когда я достиг совершеннолетия, — говорил он, — я мало что умел. Умел читать, писать и мог решить один арифметический пример из трех. Больше я в школу не ходил…» Но когда отец снова женился, мачеха принесла с собой в приданое пять книг: Библию, «Басни Эзопа», «Робинзона Крузо», «Путь паломника»[39] и «Синдбада-морехода». Линкольн так часто перечитывал их, что выучил наизусть. Позже он прибавил к ним «Жизнь Вашингтона» Парсона Уимса и «Уроки ораторского искусства» У. Скотта — сборник речей Цицерона, Демосфена и высказываний героев Шекспира. Благодаря чтению этих произведений появились лучшие образчики английской прозы. Но сочетание силы и поэтичности проявилось в нем лишь позже, когда успех выявил настоящего Линкольна. В начале своей карьеры он был всего лишь оратором — четким, ясным и красноречивым. Риторике Уэбстера он предпочитал юмор, а его притчи походили на басни любимого им Эзопа. Еще одной из его любимых книг была геометрия Евклида; ей он обязан своими краткими и точными доказательствами. Он был беден, несчастлив в браке и искал убежища в мечтах. У него случались странные перепады настроения, и от ипохондрической депрессии он переходил к неумеренному красноречию. К 1850 году он отказался от политики ради адвокатской карьеры. Но начиная с 1854 года споры по поводу рабства втянули его в борьбу.

10. Осторожный реализм, свойственный Линкольну, мешал ему стать фанатичным аболиционистом. Он не проповедовал ненависть к рабовладельцам; он признавал сложность их положения, но в своей Спрингфилдской речи (июль 1858 года), когда согласился баллотироваться в сенат против кандидата Дугласа, он мужественно изложил выводы, к которым пришел после долгих размышлений в одиночестве. В течение пяти лет предпринимались попытки решить этот вопрос в духе компромисса, но волнения только усиливались. «По моему мнению, им не будет положен конец до тех пор, пока мы не признаем существование кризиса и не преодолеем его… „И всякий… дом, разделившийся сам в себе, не устоит“ (Мф. 12: 25). Так и наше государство не сможет постоянно быть наполовину рабовладельческим, наполовину свободным. Я не жду того, что Союз будет распущен, — и не жду того, что дом падет, но я жду, что дом прекратит быть разделенным. Он станет либо единым, либо совсем иным…»

11. Линкольн бросил вызов Дугласу. Готов ли тот обсуждать вопрос о рабстве в серии дебатов в разных городах Иллинойса? Дуглас согласился. В ходе этих дебатов наблюдались занятные сцены. В Гейлсберг приехали все окрестные фермеры и организовали целую кавалькаду. На одной повозке разместились музыканты, на другой — тридцать две симпатичные девушки, представлявшие тридцать два штата Союза, а за ними везли печальное существо в черном с надписью «Канзас»; еще на одной — молодые парни раскалывали топорами колья, что было данью Честному Эйбу[40]. Друзья Дугласа водружали транспаранты: Ура Маленькому Гиганту! Сцена была установлена в кампусе колледжа Нокс. Вскоре ее окружили фермеры в рубашках с закатанными рукавами и их домочадцы. Когда прибыли оба героя, контраст между ними поразил всех зрителей. Собранный и боевитый Дуглас, в одежде от первоклассного портного, производил впечатление преуспеяния и силы. Линкольн с отсутствующим и печальным взором, в плохо сшитом сюртуке, откуда торчали длинные руки, в башмаках огромного размера, с лицом, изрезанным морщинами, весь до боли нескладный и нервный, как бы являл собой воплощение безысходности. «Но когда он заговорил, — писал один из присутствовавших, — неуклюжесть исчезла, и он выглядел привлекательно и благородно». Идеологические позиции двух кандидатов были ясны: Дуглас высказывался по поводу рабства, выступал за автономии штатов и территорий; Линкольн — за власть конгресса. Вся стратегия Линкольна заключалась в том, чтобы вынудить Дугласа высказаться по делу Дреда Скотта. Это был удачный ход: если Дуглас оспорит решение Верховного суда, то приведет в ярость экстремистов Юга; если поддержит, то оттолкнет умеренных демократов Иллинойса и станет противоречить своей собственной доктрине. Но хитрый лис Дуглас умело защищался. «Рабство, — сказал он, — не могло бы просуществовать ни единого дня или даже часа ни в одном из штатов, если бы его не поддерживала полиция этого штата…» Получалось, что местное самоуправление — фактическая необходимость. Линкольн, в свою очередь, не принял ни морального оправдания рабства, ни его распространения на новые территории, но он хотел спасти Союз.

12. Избиратели Иллинойса выбрали Дугласа с небольшим перевесом, но позиция, которую Линкольн заставил его занять, позднее стоила Дугласу президентства. Ярые рабовладельцы требовали не местной автономии, а защиты рабства федеральным законом. На что Дуглас справедливо ответил, что демократы Севера и даже Среднего Запада никогда не пойдут на это. Примирение казалось невероятным, и новая вылазка Джона Брауна вскоре показала, что конфликт теперь может легко перейти из политической плоскости в военную. Джон Браун после своих подвигов в Канзасе становился все более агрессивным. В 1859 году он разработал план собственной войны за освобождение чернокожих. Вооруженные банды совершали набеги на Юге, уводили рабов и защищали их от погони. Браун начал с нападения на городок Харперс-Ферри в Виргинии, где захватил государственный арсенал. Морские пехотинцы под командованием Роберта Э. Ли освободили арсенал, несмотря на храбрую защиту Джона Брауна и его отряда. Его взяли в плен, и суд присяжных Виргинии вынес ему смертный приговор через повешение, который привели в исполнение. Он писал своим детям: «Я с радостью приму смерть за вечную правду — на эшафоте или любым другим способом». Своим судьям он сказал: «Я полагаю, этот суд признает истинность Закона Божьего… Библия учит меня, что я не должен делать людям того, чего я не хочу, чтобы люди делали мне. Я вынужден подчиняться этому правилу… Теперь, если нужно заплатить моей жизнью за то, чтобы скорей воцарилась справедливость, если нужно смешать мою кровь с кровью моих детей и миллионов других в этой стране, чьи права так несправедливо и жестоко попираются рабовладельцами, я подчиняюсь: да будет так!» Не вызывало сомнений, что он обрек себя на героическую смерть, равно как и то, что его действия не заслуживали осуждения. Позже Эмерсон назвал его «великим идеалистом, воплощенной добротой». Но его жертвы полагали иначе. В глазах аболиционистов Джон Браун стал святым мучеником. Именно тогда Томас Бригам Бишоп написал знаменитую песню:

Тело Джона Брауна лежит в земле сырой, Но дух его зовет нас в бой!

На Юге это восхваление насилия вызвало опасения, что негры поднимут восстание и учинят расправу над белыми. Президентским выборам 1860 года предстояло проходить в атмосфере террора.

13. Важно до конца понять, что значили эти выборы для Юга, который теперь осознал, что не имеет ничего общего с Севером. Юг не только защищал цивилизацию, основанную на иных принципах, но и опасался введения тарифов, тогда как Север этого желал; Юг оставался деревенским и сельскохозяйственным, в то время как Север становился городским и промышленным; Юг относился враждебно к банкирам, тогда как Север отдавал им предпочтение. Большинство новых железных дорог было построено на Севере и для Севера. Привлеченные работой на фабриках и не востребованные из-за наличия рабского труда иммигранты перемещались на Север. Таким образом, население Севера росло быстрее, чем на Юге, и разрыв во власти увеличивался. Впрочем, какими правовыми средствами располагал Юг для защиты своих традиций и образа жизни? Конгресс? Но Юг потерял большинство в обеих палатах. Верховный суд? Но судей назначал президент, и после смены нескольких враждебно настроенных по отношению к Югу президентов в Верховном суде могли бы оказаться только сторонники Севера. Президентство, таким образом, оставалось последним бастионом южан. Их беспокойство было вполне оправданно.

Казнь Джона Брауна в декабре 1859 года. Литография XIX века

14. Демократы не смогли договориться о выборе кандидата. Умеренные сошлись на Дугласе; экстремисты покинули съезд и выдвинули Брекинриджа. Это размежевание голосов демократов сделало неизбежной победу республиканца. В Чикаго состоялся съезд Республиканской партии. Самым известным и самым опытным членом партии был сенатор Сьюард. Он полагал, что у него есть все шансы. Но делегаты Запада, издавая боевые кличи наподобие индейцев, страстно поддерживали своего земляка Линкольна. «Если бы все свиньи, забитые в Огайо, захрюкали разом, — сказал один из присутствовавших, — они не смогли бы наделать больше шума». Партийные стратеги понимали, что кандидатура Авраама Линкольна обеспечит им победу в еще не определившихся штатах — Индиане и Иллинойсе. На Севере считали, что благодаря своей демократической простоте и широко известному красноречию он сплотит избирателей, которые когда-то привели к победе Джексона. И вот он был выдвинут. «Никогда еще на свете не случалось подобного скандала». Глубоко разочарованный Сьюард тем не менее сразу же заверил Линкольна в своей поддержке. Теперь в Союз входило 18 свободных и 15 рабовладельческих штатов. За Линкольна выступали все свободные штаты, и он был избран президентом Соединенных Штатов: он получил меньшинство в стране, но большинство в коллегии выборщиков. На Юге он набрал всего двадцать четыре тысячи голосов. Девять южных штатов единогласно, все как один, выступили против него. Народ буквально был рассечен надвое топором Авраама Линкольна. Почта ежедневно доставляла президенту письма с угрозами.

1. На смену северной, южной и восточной группировкам пришло два блока: Север и Юг. Они представляли не столько интересы, сколько противоречивые страсти и преданность идеям. Каждый из них твердо верил в правоту идей, которые защищал. Южане стремились сохранить старое, полное достоинства общество. Они считали, что освобождение рабов невозможно, а осуждение рабства — проявление недопустимого лицемерия. «Нельзя сказать, чтобы они испытывали предубеждение по отношению к своим неграм, вовсе нет, но они полагали, что раз уж темнокожий народ оказался в среде белых, то рабство оставалось для него единственно возможным способом существования… Это совершенно разные проблемы, — утверждали они, — одно дело Массачусетс, где негр почти в диковинку, другое — поселения на Юге, где негров больше, чем белых». Однако для многих северян, вскормленных газетными историями о зверствах, рабовладельцы казались тиранами, и долг требовал освобождения чернокожих мучеников. Ремесленники Новой Англии были сражены экономическими аргументами республиканцев: низкая цена рабского труда может нанести ущерб заработной плате белых рабочих. Аболиционист Самнер говорил о «союзе между повелителями кнута и повелителями машин». Поборники справедливости были потрясены чудовищной несправедливостью проклятия, наложенного на цветных. По правде говоря, даже на Севере нашлось немного сторонников отмены рабства. Чтобы осуществить ее, потребовалась бы специальная поправка к Конституции и большинство из двух третей, которого в стране не наблюдалось. Если бы Юг действовал хладнокровнее, он мог бы спокойно ожидать развития событий. Но как ненависть может быть хладнокровной? «Междоусобная вражда пришла на смену братскому союзу». Выборы 1860 года наконец полностью выявили назревшее скрытое недовольство. Для южан Линкольн, странный Линкольн — огромный несуразный малый в допотопном сюртуке со слишком короткими рукавами, откуда торчали длинные руки, выглядел карикатурным, неприемлемым лидером. Плантаторы Каролины мечтали воссоздать республику джентльменов, какую знали их отцы в первые дни независимости. «Сопротивление Линкольну — это послушание Богу», — говорили они. Попытка отделения теперь казалась неминуемой. С минуты на минуту должны были произойти страшные события. Что сделать, чтобы их предотвратить?

2. В любом случае правительство должно было принять оборонительные меры, укрепить форты, защитить на Юге федеральные администрации. Но инаугурация Линкольна была назначена только на 4 марта, и заканчивающий свой срок президент Бьюкенен, казалось, был парализован ужасом. «Он проводит время, молясь и плача, — рассказывал один современник, — впервые страной руководит такой дурак». Бедный Бьюкенен был не дураком, а просто честным и слабым стариком, тогда как страна нуждалась в энергичном лидере. Такая ответственность удручала его и была ему не по плечу. Сьюард писал своей жене, что Бьюкенен неопровержимо доказал, что «долг президента — применять закон, если ему, конечно, кто-то не противостоит, и что ни один штат не имеет права выйти из Союза, если, конечно, сам того не захочет». Майор Андерсон, командовавший фортами федерального правительства у входа в Чарлстонскую гавань, запросил подкрепление, но, не получив его, решил собрать все свои войска в форте Самтер, который было легче всего защищать. Южная Каролина выразила протест. Бьюкенен пообещал Югу, что прикажет Андерсону покинуть форт, а на следующий день пообещал Северу, что удержит там Андерсона и пошлет ему подкрепление. В Чарлстон был отправлен корабль, но южные войска открыли по нему огонь. Это было первым предупреждением. На побережье южные войска уже готовили батареи для бомбардировки форта Самтер. Министр финансов Дикс телеграфировал одному из своих подчиненных: «При первой попытке спустить флаг Соединенных Штатов убивайте виновного на месте». Северу нравился такой напор.

Визит аболиционистов на плантацию. Литография XIX века

3. Неужели компромисс стал невозможен? Что же к этому привело? Выборы президента, поставившего своей целью не допустить экспансии рабства? Только и всего. Но пойдет ли он дальше? На этот вопрос Линкольн отвечал, что он высказывал свои мысли публично и нужно только перечитать его речи: «Для хороших южан я охотно повторил бы их тысячу раз… Но мне также приходится иметь дело с нехорошими людьми на Севере и на Юге, они жаждут новых слов, которые способны потом извратить…» Южане считали, что если они останутся в Союзе, то их политическая позиция безнадежна. Присоединение трех свободных штатов (Калифорнии, Миннесоты, Орегона) нарушило равновесие сил. Экстремисты Юга утверждали, что отделение от Союза даст им большие преимущества. Они смогут тогда организовать по своему усмотрению жизнь их сообщества; будут освобождены от тарифов, предложенных и утвержденных в чужих интересах; им легче будет торговать с Европой; они смогут привозить из Африки новых рабов, что понизит стоимость рабочей силы. Южанам с умеренными взглядами, опасавшимся войны, ярые сторонники рабства твердили, что войны не будет, сецессия будет дружественной; Север, нуждающийся в хлопке и рынках Юга, примет ее как свершившийся факт, а Англия поддержит Юг по тем же самым причинам. Даже на Севере были и такие, кто смирился с неизбежным. Они признавали, что Союз — всего лишь Конфедерация, куда штаты вступают голосованием и откуда могут выйти таким же образом. Капиталисты Новой Англии, которым Юг задолжал двести миллионов долларов, выступали за мир. В Бостоне «аристократы с Бэкон-стрит» протестовали против митинга в память о Джоне Брауне. Когда Южная Каролина первая, и сначала единственная, объявила о выходе из Союза, Оливер Уэнделл Холмс адресовал ей «Плач по нашей сестре Каролине», в котором не было ничего угрожающего:

Роберт Андерсон. Фото Мэтью Брейди. Ок. 1860

Джефферсон Дэвис, президент Конфедеративных Штатов Америки. Фото. До 1865

Так уходи ж от нас, безумная сестра, и отделяйся, Беги под солнцем, от родимых кровель удаляйся…

Он обещал приветить блудную сестру, если она когда-нибудь вернется в отчий дом. Бьюкенен плакал и молился еще истовее… Сенатор Криттенден из Кентукки предложил Генри Клею очередной компромисс. Но время компромиссов миновало. Конгрессмен с Севера показал тщетность этих усилий in extremis[41], предложив юмористическую поправку к Конституции: «Если партия проигрывает на выборах, то она имеет право поднять мятеж и взяться за оружие…», — что и впрямь было сутью сепаратистской доктрины.

4. Но ее приняли далеко не все на Юге. Даже такие ярые сторонники рабства, как Джефферсон Дэвис, хотели дать шанс Линкольну, но деревенские политики исступленно твердили: «За пределами Союза мы получим лучшие условия, чем внутри его». В начале 1861 года Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия и Луизиана присоединились к Южной Каролине. За ними, несмотря на агитацию старого Сэма Хьюстона, последовал Техас. Виргиния, Северная Каролина, Арканзас и Теннесси еще колебались. Для Виргинии выбор был непростым. Она основала Союз, дала ему первых президентов, но при этом была предана Югу и частично жила за счет работорговли. В феврале в Монтгомери, в штате Алабама, открылся конгресс первых семи штатов и были сформированы Конфедеративные Штаты Америки. Югу нужен был президент. Им был избран Джефферсон Дэвис. Плантатор, отставной полковник, участвовавший в Мексиканской войне, он долгое время был одним из самых ярых защитников прав штатов — не аристократ по рождению, а сын первопроходца Юга, он родился в log cabin в Кентукки. Его старший брат Джозеф Дэвис, ставший богатым плантатором, заплатил за его образование. Оба Дэвиса, и Джефферсон, и Джозеф, были заядлыми книгочеями, и то в одном, то в другом из их двух прекрасных домов, стоявших по соседству на берегу Миссисипи, горячо обсуждались политические события. Джефферсон вступил во второй брак, благодаря которому вошел в круг местной аристократии. Он восхищался социальной системой, в которую был допущен. Его красивое лицо, достоинство, с которым он держался, глубокий голос и интеллект обеспечили ему успех, но к тому времени, когда он стал президентом Конфедерации, он уже выглядел преждевременно состарившимся. Невралгия тройничного нерва и болезнь глаз сделали его раздражительным. Будучи когда-то солдатом, он с опасной для штатского настойчивостью пытался вмешиваться в военные операции. Он срезал розы у себя в саду, когда посыльный сообщил ему о его избрании; он удивился, потому что скорее ожидал, что его выберут в генералы, чем в президенты. В Монтгомери он выступил с серьезной и взвешенной речью: «Доверяя Богу, чистоте наших сердец и силе наших прав, мы как можем защищаем Закон». Тем временем Линкольн направлялся в Вашингтон, делая по дороге оптимистические предположения, раздражавшие его сторонников. «Нет никакого кризиса, кроме искусственно созданного», — утверждал он. Он не скрывал, что стремится избежать войны: «Кровь не прольется, если только правительство не принудят к этому». Четвертого марта состоялась инаугурация. Церемония прошла на редкость обыденно. Полиции удалось раскрыть заговор с целью убийства Линкольна, и президента тщательно охраняли. Чувствовалось, что ему не по себе, ему так мешали трость и цилиндр, что его соперник Дуглас, сидевшей на сцене рядом, забрал их у него перед выступлением.

5. «Я не стану ни утверждать, ни оспаривать тот факт, что в каждом из лагерей есть люди, которые так или иначе хотят уничтожить Союз и рады воспользоваться для этого любым предлогом. И если таковые здесь присутствуют, мне нет необходимости к ним обращаться. Однако как я могу не говорить с теми, кто действительно любит Союз?.. Мои соотечественники, каждый из вас и все вы вместе, спокойно и основательно обдумайте эту проблему со всех сторон. Мы ничего не потеряем, если не будем спешить… В ваших руках, мои недовольные соотечественники, а не в моих страшный вопрос гражданской войны. Правительство не собирается нападать на вас. Конфликта не будет, если не нападете вы сами. Вы не клялись перед Богом уничтожить форму правления этой страны, я же принес торжественную клятву поддерживать, охранять и защищать ее… Мы не враги, мы друзья. Мы не должны быть врагами. Хотя страсти, возможно, и ослабили узы нашей привязанности, они не должны разорвать их. Тайные струны памяти, протянувшиеся через всю нашу огромную страну с каждого поля битвы и могилы патриота к каждому живому сердцу и домашнему очагу, все же зазвучат единым хором Союза, когда к ним вновь прикоснутся светлые ангелы наших душ…» Те, кто был рядом с ним, с тревогой ожидали объявленного покушения. В сотнях писем Линкольну угрожали, что он не войдет живым в Белый дом. Но никто не поднял против него оружия.

Инаугурация президента Джефферсона Дэвиса в Монтгомери (Алабама). 18 февраля 1861 года. Фотография

Авраам Линкольн, 16-й президент США. Фото Мозеса Паркера Райса. 1863

6. Толпа смотрела на эту крупную костлявую и мускулистую фигуру, на лицо, словно высеченное зубилом, на этого «благодушного сатира», на неуклюжие руки гиганта, на глубокие, печальные глаза. Этот человек производил странное впечатление мощи и простодушия одновременно. Он поражал деревенскими манерами, но внушал доверие своей несомненной искренностью. Почему его выбрали? Был ли он блестящим политиком? В кабинете министров, который он только что назначил, как минимум трое: государственный секретарь Сьюард, министр финансов Чейз и военный министр Кэмерон — считали его деревенщиной и надеялись, что переиграют его и он будет идти у них на поводу. Однако стиль его поведения отличался силой и благородством, которыми не обладал ни один из его министров. Была ли ему присуща глубокая культура? Нет, но он обладал гораздо большим: он был почитателем нескольких великих книг, суть которых вошла в его плоть и кровь. Тесно общаясь с ним, собеседники удивлялись, отмечая его веселый, игривый, почти легкомысленный нрав. Он любил рассказывать анекдоты, иногда весьма рискованные. Как сказал Уолт Уитмен, он привнес в трагедию своей страны крупицу комедии и даже фарса. Пусть это так, но он умел лучше других выражать самые серьезные мысли. Его называли оппортунистом, и он был таковым, поскольку считал непримиримость недопустимой. «Как, господин президент, вы изменили свое мнение?» — «Да, я не испытываю уважения к человеку, который сегодня не стал мудрее, чем был вчера». Он не любил говорить «нет», за исключением тех случаев, когда был возмущен. Однажды он признался, что дрожал от волнения, представляя себе, что бы с ним могло произойти, будь он женщиной, но успокаивался при мысли, что его уродство послужило бы ему защитой. «Моя политика, — говорил он, — это отсутствие политики».

7. В чем же секрет его силы? Как писал Мотли: «Он был великий американский Демос[42], честный, умелый, простой, мудрый, веселый, храбрый, иногда ошибавшийся, но, несмотря на это, шедший прямо к тому, что считал законным…» Он гордился тем, что вышел из народа: «Я бы не хотел быть рабом, но и не хотел бы быть рабовладельцем. Таково мое понимание демократии». Он любил «простых людей и простые вещи». Он говорил, что Бог возлюбил простолюдина и именно поэтому сотворил их в таком количестве. Он олицетворял самое лучшее в американском народе, был от природы щедро наделен добротой и трогательным состраданием. В отличие от многочисленных янки, он совсем не испытывал ненависти к южанам. Он называл их «наши старые друзья, а ныне — наши противники». Он понимал трудность их положения и сочувствовал им. Его политика по отношению к ним была и твердой и умеренной одновременно. Он хотел противодействовать распространению рабства, возможно постепенно освобождая рабов с компенсацией их владельцам, но прежде всего он выступал за спасение Союза. В отношении этого последнего пункта он был непримирим и при необходимости суров. «Если бы я мог спасти Союз, не освобождая ни одного раба, я бы сделал это, и если бы я мог спасти его, освободив всех рабов, я бы сделал это; и если бы я мог спасти его, освободив одних и не освободив других, я бы тоже сделал это». В этих словах, как и во всех других словах Линкольна, чувствуется энергичная лаконичность его мысли и уникальная смесь упорства и способности к примирению, которые и сделали его великим человеком.

8. Для спасения Союза в первую очередь необходимо было предотвратить сепаратизм новых штатов. Еще не заявили о себе те, кто колебался между рабством и свободой. Линкольн ввел в свой кабинет представителей Миссури и Мэриленда, чтобы крепче привязать их к Союзу. Его колебания относительно форта Самтер также объяснялись тем, что он опасался задеть еще не определившиеся штаты. Как шутили южане: «Линкольн хотел бы, чтобы Бог был на его стороне, но Кентукки ему тоже нужен». Что делать? Эвакуировать форт Самтер, обвинив в халатности предыдущую администрацию? Это означало признать поражение. Выждать? Это означало подвергнуть Андерсона опасности. Вопреки совету своего кабинета министров Линкольн решил послать туда провиант, но 12 апреля власти Конфедерации взяли на себя инициативу и начали бомбардировку форта. На следующий день форт был уже в огне, а 14 апреля Андерсону пришлось сдаться. Реявший над крепостью флаг Stars and Stripes[43] сменился флагом конфедератов Stars and Bars[44]. Андерсон с гордостью покидал форт: развевались знамена, звучала «Yankee Doodle»[45]. На следующий день, 15 апреля, Линкольн издал прокламацию с призывом к набору семидесяти пяти тысяч добровольцев в армию США сроком на девяносто дней. В Вашингтоне атмосфера вокруг президента сгущалась: город был на стороне Виргинии, сердцем с южанами, а в правительстве сидели противники. Но бомбардировка форта Самтер сплотила вокруг президента весь Север. Конфедераты открыли огонь по флагу Союза. Такое оскорбление объединило все стороны. Пирс и Бьюкенен, бывшие президенты-демократы, поддержали Линкольна. «В этой войне не может быть нейтральных наблюдателей, — сказал Дуглас, — есть только патриоты или предатели». Юг говорил с ними на том же языке. После взятия форта Самтер одна южанка воскликнула: «Бог точно с нами». Кто-то спросил ее: «Почему?» — «Да потому, что Он ненавидит янки! Или вы сомневаетесь в Его мудрости?» Восточная Виргиния, Теннесси, Арканзас, Северная Каролина откололись от Севера, и виргинский город Ричмонд стал столицей Конфедерации. Темнокожие ожидали великих событий, но поначалу не подавали виду, они вели себя почтительно и безразлично. Четыре рабовладельческих штата: Делавэр, Мэриленд, Кентукки и Миссури — остались в Союзе после долгих внутренних раздоров.

Альберт Боббетт. Конфедераты атакуют форт Самтер 12 апреля 1861 года. Гравюра. 1878

9. Несмотря на то что географический раздел проходил точно по границе Севера и Юга, некоторые северяне служили в южных армиях, а южане в северных. Многие семьи были разобщены. Трое братьев миссис Линкольн пошли сложить голову за дело Юга. Генерал Роберт Э. Ли, на которого уповал Линкольн, надеясь, что тот возглавит армии северян, наоборот, стал лучшим командующим на Юге. Ли был благороднейшей личностью, он был так решительно настроен против рабства, что освободил собственных рабов; он не поддерживал выход из Союза, но он был виргинцем: «Я так и не решился поднять руку на мой родной штат, моих детей и мой дом». Джордж Вашингтон был для него примером и идеалом, а тот был великим виргинцем. Ли надеялся, что его не призовут на борьбу с Союзом, но, когда ему было предложено командовать армией Виргинии, он счел своим долгом согласиться. Сначала он служил под началом Джонстона, а затем сам стал главнокомандующим. Он был самым достойным претендентом на этот пост. Своим военным гением, терпением, обходительностью и неизменной щедростью он напоминал Тюренна. Единственным его недостатком была боязнь обидеть подчиненного, что иногда воспринималось как проявление слабости. Но подобная слабость была порождением чрезмерной добродетели. Вначале на Севере народ выказывал огромный энтузиазм. Люди кричали: «На Ричмонд!» В Вашингтоне, напротив, правительство выражало беспокойство. С момента отделения Виргинии на другом берегу Потомака развевался флаг Stars and Bars, и Линкольн приготовился увидеть, как канонерские лодки конфедератов переправляются через реку. Многие жители Вашингтона покинули город. Президент, вышагивая взад и вперед по кабинету, с тревогой призывал войска Севера. «Почему они не идут? — повторял он. — Почему они не идут?» Наконец они пришли. Когда один из полков Массачусетса проходил через город Балтимор, поддерживавший южан, его атаковала толпа, и завязавшаяся битва оказалась кровавой. Но другие полки из Бостона и Нью-Йорка прибыли морем, и 25 апреля небольшая армия маршировала по Пенсильвания-авеню, распевая «John Brown’s body»[46]. Столица была спасена.

1. Какие были задействованы силы? Население Севера составляло около двадцати двух миллионов человек, на Юге жило пять миллионов белых и почти четыре миллиона рабов. Историки расходятся во мнениях об общем количестве солдат на линии фронта. Южане говорили, что Конфедерация мобилизовала шестьсот тысяч человек против двух миллионов пятисот тысяч союзного войска; северяне приписывают миллион человек Югу и миллион пятьсот семьдесят тысяч союзникам. Чарльз Бирд приводит такие цифры: два миллиона восемьсот девяносто восемь тысяч, зачисленных в федеральную армию, и один миллион триста тысяч у конфедератов. Краткосрочные контракты часто возобновлялись, что осложняло статистику: одного и того же солдата считали по нескольку раз. Что касается продовольствия, железнодорожного сообщения, банковских вкладов, то Север преобладал в соотношении три к одному. Его промышленность значительно превосходила промышленность Юга. В начале войны оружия местного производства и боеприпасов не хватало с обеих сторон. За четырнадцать месяцев правительство Союза закупило тридцать тысяч винтовок в Америке и семьсот двадцать шесть тысяч в Европе. Как Север, так и Юг имели агентов и комиссионеров в основных странах, где производилось оружие. Но покупать, не имея транспорта, было бессмысленно. На Севере, где было множество судов и моряков, с доставкой проблем не было. Таким образом, все материальные факторы давали преимущество Союзу.

2. С другой стороны, в отличие от солдат Севера, солдаты Юга имели привычку к занятиям спортом, что является необходимой подготовкой к военной жизни. Плантаторы были хорошими наездниками и стрелками. Некоторые из лучших офицеров, выпускников Академии «Вест-Пойнт» (Ли, Джонстон, Джексон), родились на Юге и должны были стать умелыми командующими армиями Конфедерации. Ополчение Севера, составлявшее ядро армии, не имело никакой подготовки. Их офицеры были гражданскими лицами низшего воинского ранга, и только позднее губернаторы присвоили им более высокие звания. Некоторым из них уготовано было стать блестящими военачальниками, но для этого требовалось время. Колоритные полки зуавов и турок блистали скорее яркостью своей формы, нежели тактикой ведения боя. Главнокомандующим армией Союза был старый Уинфилд Скотт, талантливый генерал, но к тому времени дряхлый и немощный. Он великолепно проявил себя в войне 1812 года, но вряд ли мог командовать в войне 1862 года, лежа в постели. Тем не менее в то время, когда многие верили, что кампания будет завершена за несколько дней, и когда сам Линкольн созвал только семьдесят пять тысяч добровольцев сроком всего на три месяца, Скотту хватило мудрости в первые же недели заявить, что если опытный генерал с армией в триста тысяч человек выиграет эту войну за три года, то это будет успехом. Юг мог избрать тактику обороны. «Мы просим у вас только дать нам возможность жить в мире», — обратилось правительство Конфедерации к правительству Союза. Север был вынужден действовать. И хотя в первые дни временные преимущества были у Юга, Север обладал бо́льшим военным потенциалом. Оставалось понять, «на какое время Югу хватит ресурсов и сколько времени потребуется Северу, чтобы израсходовать свои».

Генерал Уинфилд Скотт, армия Севера. Фотограф Мэтью Брейди. До 1865

3. Каковы были стратегические цели Севера? Завоевать весь Юг? Это не представлялось возможным. Юг был почти такой же большой, как Европа. Для завоевания этих территорий потребовались бы гигантские армии, которые невозможно было ни набрать, ни обучить, ни вооружить. Штурмовать столицу Ричмонд? Эта военная операция не представляла особого труда, поскольку Ричмонд находился недалеко от границы, но то же относилось и к Вашингтону, к тому же захват Ричмонда, свежеиспеченной столицы, не привел бы к капитуляции Юга. Реально уязвимыми для конфедератов были те точки, где проходили линии сообщения. Штаты — производители хлопка, районы монокультуры, могли жить только за счет импорта продовольствия — либо по морю, либо из штатов Конфедерации на Западе. Но единственную с ним связь обеспечивали три железные дороги. Они пересекали реку Миссисипи, соответственно, в Мемфисе, Виксберге и Новом Орлеане. Взятие этих трех городов, марш по долинам Огайо и Миссисипи разрезали бы новое государство пополам, завершив блокаду. Эта операция должна была принести победу, но Север понял это значительно позже. В 1861 году в планы Союза входило заново создать и обучить армию; защитить Вашингтон и захватить Ричмонд; удержать в Союзе Кентукки и Миссури, где у власти было много южан, и, главное, блокировать южные порты. Как и во времена Войны за независимость, перебросить армию по морю было легче, чем по суше, из-за больших расстояний и трудностей с провиантом.

Генерал Роберт Эдвард Ли, армия Юга. Фотограф Мэтью Брейди. 1865

Большая змея Скотта. Карта, иллюстрирующая план генерала Скотта по экономическому разгрому Конфедерации (план анаконды). 1861

4. В Вашингтоне тридцать тысяч добровольцев уже скандировали в волнении: «На Ричмонд!» Было нелегко остудить их пыл. Военные просили передышки, чтобы подготовить армию. Правительство под напором общественного мнения отвечало: «Наши солдаты и вправду не обучены, но и солдаты противника тоже не могут этим похвалиться». Конгресс бунтовщиков должен был собраться в Ричмонде 4 июля. Север надеялся помешать этому, и в Виргинии была спланирована военная операция. На западе генерала Паттерсона отправили в долину Шенандоа. На востоке генерал Макдауэлл с «Великой армией» в тридцать тысяч человек пересек Потомак, чтобы напасть на конфедератов, стоявших в двадцати милях к югу от Вашингтона вдоль небольшой реки Булл-Ран, защищая железнодорожное сообщение с Манассасом. Солдаты направлялись на это сражение, словно на увеселительную прогулку. Никто не сомневался в победе. Сенаторы и конгрессмены следовали за войсками в надежде, «что увидят, как Господь отдаст им в руки этих филистимлян». Они шли сокрушить бунтарей. Одна дама, вооруженная театральным биноклем, радостно воскликнула: «Завтра мы будем в Ричмонде!» Многие фермеры приехали с женами в двуколках, груженных корзинами с провизией, чтобы посмотреть на битву. Но из двух плохо подготовленных армий преимущество имела та, которая держала оборону. Когда к конфедератам прибыло подкрепление из долины Шенандоа, северная армия дрогнула, и ее отступление вскоре превратилось в бегство. Лавина повозок и кавалеристов сметала с пути толпы зевак. Всадники, размахивая саблями, кричали: «Turn back! We are whipped!.. Бегите! Нам конец!..» Улицы Вашингтона были заполнены остатками разгромленных войск, а бары — людьми в запыленной, окровавленной форме. Если бы конфедераты стали преследовать беглецов, они бы взяли Вашингтон, поскольку ни Скотт, ни даже Линкольн не знали, что делать, но южане были настолько же «ошеломлены победой», насколько северяне — поражением, и после сражения при Булл-Ран не последовало никаких решительных действий.

5. Во время объявления войны единство Севера было достойно восхищения. Но всякое поражение разделяет. После битвы при Булл-Ран конгресс свалил всю вину на президента. Линкольн вызвал тридцатичетырехлетнего генерала Макклеллана, который добился успеха в Виргинии и на Западе, и поручил ему командование Потомакской армией. Пять месяцев спустя он назначил его главнокомандующим. Выбор оказался смелым и удачным. Макклеллан, офицер инженерных войск, выпускник «Вест-Пойнта», взращенный на классиках военной стратегии, в свое время был отправлен в Европу для участия в Крымской войне. Таким образом, у него имелся некоторый опыт ведения современного боя. После ухода в отставку он стал президентом железнодорожной компании и проявил на этом гражданском посту выдающиеся административные и организаторские способности. Он был человеком технического склада ума, методичным и трудолюбивым. «Он не только знал, что нужно сделать, но и умел показать, что он единственный на это способен». Юность Little Mac[47] напоминала юные годы Бонапарта: он так же любил литературу, был маленького роста и перенял его излюбленный жест — рука, спрятанная за борт сюртука. Для большего сходства ему не хватало только одной, правда самой важной, черты — твердости характера. Он был тщеславен, говорил: «Моя армия», относился свысока, почти с презрением, к президенту Соединенных Штатов и заходил так далеко, что мог заставить его ждать целый час у себя в приемной. Осторожность Макклеллана граничила с нерешительностью. Он проявлял огромную энергию в ходе подготовки, но, когда требовалось действовать, он тут же становился беспомощным. «Велите им не торопить меня», — повторял он президенту. Линкольн восхищался им, ни в чем ему не перечил, а сам тем временем как умел готовился к роли главнокомандующего, штудируя книги по военному искусству.

Уильям Риджуэй. Сражение за мост у Булл-Ран в Виргинии в 1861 году. Гравюра. 1861

Генерал Джордж Макклеллан, главнокомандующий армией Севера. Фото. 1861–1865

6. На Западе главнокомандующим был Фримонт, бывший кандидат в президенты, герой Калифорнийской авантюры, женатый на дочери Бентона — влиятельного сенатора и богатейшего владельца золотых приисков, а посему никому не подвластный. В Сент-Луисе, где располагалась его штаб-квартира, он вызвал настоящий скандал своим царским образом жизни, окружением из иностранных офицеров и прежде всего жестокостью своих заявлений. Он объявил военное положение в штате Миссури, предупредив, что любой мятежник, захваченный с оружием в руках, будет расстрелян на месте, его имущество будет конфисковано, а рабы освобождены. Таким образом, на своей территории этот генерал осуществлял то, на что пока не осмеливался пойти президент Соединенных Штатов: он отменял рабство. Когда Линкольн прочитал прокламацию Фримонта, он пришел в ярость: «Если вы расстреляете хотя бы одного из своих военнопленных, конфедераты в ответ расстреляют лучших из тех, кого задержали они, и так и пойдет — око за око, и конца этому не будет». Что же касалось освобождения рабов в Миссури, то это было рискованно — в лагерь мятежников могли переметнуться все рабовладельцы Кентукки. Между Линкольном и Фримонтом разгорелась грандиозная ссора, Линкольн вел себя спокойно и с достоинством, Фримонт утверждал, что его прокламация принесет победу, и отказывался ее отменить. Он отправил к Линкольну свою жену Джесси Фримонт, женщину властную и воинственную, она учинила в Белом доме безобразный скандал, а затем попыталась настроить общественное мнение против президента. Целая группа экстремистов делала все возможное для эскалации войны. Линкольн, напротив, старался ее ограничить и «предотвратить перерастание неизбежного конфликта в революционную борьбу, жестокую и беспощадную».

7. Военный министр Кэмерон проявил себя крайне посредственно, мирясь с неслыханной коррупцией. Линкольн заменил его Стэнтоном, человеком надежным, но неуживчивым. «Стэнтон уже сообщил вам, что я дурак? — спрашивал свое окружение президент. — Наверное, я действительно глуп, поскольку он всегда прав». Когда ему жаловались на военного министра и советовали подыскать замену Стэнтону — найти человека с его талантами, но без его недостатков, он отвечал: «Могу лишь утверждать, что таких людей никогда еще не встречал и ничего про них не знаю. Но очень хотел бы познакомиться». Сам Линкольн показал себя в лучшем свете, чем в начале своего президентства. В момент опасности он проявил спокойствие и благоразумие. Как-то раз, когда он выглядел совершенно изнуренным, его спросили: «Плохие новости, господин президент?» — «Вовсе нет, — ответил он, — всему виной почтовое отделение в Болдервилле…» После битвы при Булл-Ран сообщали, что «на фронте Потомака без перемен». С обеих сторон формировались большие армии. Добровольцы стекались толпами. Чтобы снарядить их, противники обратились к Европе. Север закупал все в Англии, но, поскольку федеральное правительство не осмеливалось действовать напрямую, они пользовались посредничеством братьев Бэринг[48], размещая заказы через штаты Огайо, Коннектикут и Массачусетс. Все бельгийские заводы работали на рабовладельческий Юг. Для приема грузов требовались порты. С этой точки зрения Север, старая родина судовладельцев, был оснащен лучше, и его флот превосходил флот противника в соотношении десять к одному. Но Юг проявлял больше отваги и изобретательности. Уже с начала войны был захвачен арсенал в Норфолке, где обнаружили остов фрегата «Мерримак». Подобно Наполеону III в Крыму, южане заковали корпус корабля в броню и оснастили пушками. Север ответил постройкой «Монитора», странного плота, окованного железом, который венчала орудийная башня, похожая на «коробку для хранения сыра», — детище замечательного шведского инженера Джона Эрикссона.

Генерал-майор Джон Фримонт, командующий войсками Запада. 1861

Эдвин Стэнтон, премьер-министр правительства Линкольна. Фото Мэтью Брейди. 1860-е

Разрушенный Норфолк (Виргиния), где располагалась штаб-квартира британского губернатора. Фото Джеймса Гарднера. Декабрь 1864 года

8. Каждый из двух лагерей рассчитывал на дипломатическую поддержку Англии. Север ожидал, что протестанская церковь будет выступать против рабства; Юг надеялся, что хозяева и рабочие из Ланкашира, остро нуждавшиеся в хлопке, объединятся и смогут оказать давление на правительство. Сначала казалось, что Англия на стороне южан. Классовые чувства побуждали английскую аристократию симпатизировать плантаторам. Либералам, противникам рабства, позиция Севера казалась двусмысленной. Почему Линкольн сражается? Он ведь сам признался, что не поддерживает аболиционизм. Во имя каких принципов он принуждает вступить в Союз те штаты, которые его не признают? Даже либерал Гладстон заметил: «Джефферсон Дэвис и другие южные лидеры создали армию; похоже, теперь они создают флот, но что гораздо важнее — они создали нацию». Лорд Роберт Сесил напомнил, что Юг — клиент Англии, а Север — ее соперник. Блокада северными военно-морскими силами портов Конфедерации приводила к различным инцидентам. Самым серьезным было «дело Трента» — задержание союзным военным кораблем британского судна, направлявшегося в Европу, и арест на его борту двух представителей Конфедерации. Этот акт, противоречащий международному праву, вызвал такой взрыв негодования в Англии, что Рассел выдвинул настоящий ультиматум, и только благодаря вмешательству королевы Виктории и особенно принца Альберта, который (от имени королевы) смягчил тон послания, удалось избежать англо-американской войны. Освобожденные посланцы смогли продолжить свой путь. Но только много позже, когда Линкольн занял решительную позицию по вопросу о рабстве, английское общественное мнение сплотилось вокруг «янки».

9. Генерал Макклеллан был странным человеком. Он командовал огромной армией, самой многочисленной из всех, когда-либо сформированных на этом континенте. Правительство без ограничений снабжало его оружием, обмундированием и транспортом. Но он не трогался с места, поскольку был неизменно уверен, что враг сильнее и лучше вооружен. Линкольн проявлял беспокойство. Невозможно поддерживать дисциплину и боевой дух в армии, не занятой в военных действиях. «Если мы ничего не предпримем, — сказал президент, — наше дело безнадежно». И еще: «Если Макклеллан не нуждается в армии, я не прочь ее позаимствовать». Жители страны воспылали гневом против Макклеллана, когда совершенно неожиданно генерал Конфедерации Джонстон невозмутимо покинул свою позицию на реке Булл-Ран, которую вот уже несколько месяцев Макклеллан собирался атаковать. Общественное мнение с яростью требовало, чтобы неприятеля хотя бы начали преследовать. Но Макклеллан заявил, что не может взять Ричмонд лобовой атакой и пройдет через полуостров от Йорктауна, переправив армию морем. И действительно, с помощью флота он перевез сто двадцать одну тысячу пятьсот человек и четырнадцать тысяч пятьсот девяносто две лошади. Некоторые корабли были потоплены «Мерримаком», и на какое-то время возникли опасения, что эта странная железная палатка превратится в «грозу морей». Маленький «Монитор» храбро атаковал его. Произошла необычная «дуэль карлика и гиганта, оба из которых давно утратили свой первозданный вид». Пять раз в ходе боя два корабля подходили друг к другу вплотную и стреляли в упор. Лица моряков почернели от пороха. Сражение закончилось вничью и показало, что броненосцы остаются практически неуязвимыми для артиллерии. Весь мировой флот оценил последствия этого урока; эпоха деревянных кораблей подошла к концу.

10. «Кампания на полуострове» является классическим примером сражений, проигранных из-за отсутствия твердости у командующего. Когда Макклеллан прибыл на оборонительные позиции у Йорктауна, там находилось всего пятьсот солдат. Пошел ли он наконец в наступление? Отнюдь нет. Он засел в окопе и написал Линкольну: «Чтобы не возникло недоразумений по поводу нашего очевидного бездействия. Мы не потеряли ни единого дня, ни единого часа. Мы проделали работу, которую иначе как гигантской не назовешь». Генералы Юга смеялись над ним: «Любой не колеблясь пошел бы в атаку, но только не Макклеллан». Он проводил большую часть своего времени, сочиняя возвышенные письма жене, на деле предназначавшиеся потомкам; в них он воспевал собственную отвагу и решимость. Его противником выступил генерал Ли, который смело отправил своего лучшего лейтенанта Джексона (по прозвищу Stonewall Jackson)[49] в долину Шенандоа, чтобы этим отвлекающим маневром остановить федералов. Джексон смел все на своем пути, захватил три тысячи пленных, снаряжения и припасов на двадцать пять тысяч долларов, а затем присоединился к Ли в Ричмонде. Из этого наступления Макклеллан сделал вывод, что в распоряжении Ли — двести тысяч человек. «Иначе, — рассуждал Макклеллан, — он не рискнул бы остаться без Джексона». Он совсем не учел, что теперь Ли досконально изучил его характер и делает ставку на нерешительность противника. Наконец возле Ричмонда произошло кровавое сражение, получившее название «Семидневная битва», в которой Ли потерял двадцать тысяч человек, а Макклеллан — шестнадцать тысяч. В этот момент Макклеллан мог в очередной раз взять Ричмонд. Но он отдал приказ к отступлению и двинулся на свою базу, потеряв большое количество оружия и транспорта, подобранных конфедератами. Когда этот нерешительный Наполеон привел обратно к Потомаку свою «Великую армию», понапрасну понесшую потери, его освободили от командования. Но впоследствии, когда его преемники проявили себя не лучше, чем он, и потерпели поражение во второй битве при Булл-Ран, открывшей путь к вторжению в Мэриленд, Макклеллана призвали вновь, и он наконец остановил Ли на реке Энтитем. В ночь победы Линкольн телеграфировал: «Благослови Господь тебя и всех, кто с тобой. Уничтожьте армию мятежников, если сумеете». Но Макклеллан был не способен действовать столь стремительно. Он снова позволил Ли отойти, а сам тем временем писал жене: «Я послал сильное и решительное письмо президенту… Если он последует моим советам, страна будет спасена». На сей раз Линкольн избавился от него окончательно, несмотря на разгневанных макклелланистов, которые упорно утверждали, что, получи генерал небольшую отсрочку, он непременно одержал бы победу в решающей битве этой войны.

11. Битва при Энтитеме, остановив вторжение, завершила губительный для Севера период. Произошло это очень вовремя, так как положение Линкольна становилось все более трудным. Многие из его окружения полагали, что Юг победить невозможно. Такого же мнения придерживались английское и французское правительства, которые непременно признали бы независимость Юга, сумей Ли взять Балтимор. Во Франции Наполеон III в ту пору надеялся водворить в Мексике своего ставленника, императора Максимилиана, и, полагая, что ему нужна дружба с Югом, уверял в Сен-Клу Слайдела в своем добром расположении. Он даже втайне уполномочил судостроителя Люсьена Армана из Бордо, которого хорошо знали его друзья, построить два линкора и четыре корвета для конфедератов. Но когда позднее стало казаться, что Север выигрывает, Наполеон III запретил поставку судов, что наряду с другими обстоятельствами повлекло за собой разорение французского судостроителя. В Англии только освобождение рабов могло заставить общественное мнение диаметрально изменить свою позицию. Линкольн долго выжидал, прежде чем принять это решение. Придя к окончательному выводу о необходимости закончить войну примирением, он не хотел раньше времени будоражить рабовладельцев. На всех территориях, оккупированных союзными армиями, рабы получали свободу, и их группировали в рабочие батальоны, но Линкольн всегда утверждал, что вопрос рабства интересует его лишь в той мере, в какой это связано со спасением Союза, и что он, президент, должен был считаться с остававшимися в Союзе рабовладельческими штатами. Более того, Сьюард убедил его, что необходимо дождаться победы. После битвы при Энтитеме, в сентябре 1862 года, Линкольн созвал членов своего кабинета и объявил, что собирается принять это решение, не считаясь с их мнением. Он обещал освободить рабов, как только Мэриленд будет в безопасности, и довершить дело, начатое Господом. Он не намеревается ни созывать конгресс, ни применять эту меру к другим штатам, оставшимся в Союзе, но будет действовать в соответствии со своими полномочиями главнокомандующего, что было его правом на вражеской территории. В первом чтении прокламация гласила, что 1 января 1863 года все рабы отсоединившихся штатов будут окончательно освобождены и что федеральное правительство признáет их свободы.

Артиллерийская батарея армии северян с 330-миллиметровыми мортирами образца 1861 года в битве при Йорктауне. Фото Мэтью Брейди. 1861

Генерал Джордж Макклеллан и президент Линкольн в ставке cеверян. Фото Александра Гарднера. 1862

12. Первого января 1863 года Линкольн подписал окончательный вариант прокламации. «Я никогда, — заявил он, — не был так уверен в том, что поступаю правильно, как в ту минуту, когда подписывал этот документ». Его министры были счастливы. Они радостно именовали друг друга аболиционистами. Несколько дней спустя Джефферсон Дэвис ответил в послании конгрессу Конфедерации: «Наша ненависть к тем, кто подписал самый позорный в истории человечества документ, сочетается с глубоким презрением к той бессильной ярости, которую он изобличает…» Последствия прокламации были поразительными. Понятно, что Юг под угрозой лишения всего имущества и устройства своего общества будет, как никогда, преисполнен решимости бороться до последней капли крови. Но можно было предположить, что в результате этого акта Север снова воодушевится. Однако этого не произошло. Аболиционисты сочли этот жест запоздалой приверженностью своей доктрине. Северные демократы осудили политический маневр. Только рабы почувствовали первые веяния свободы, и Джулия Уорд Хау, поэтесса и реформистка, написала «Боевой гимн Республики»:

Mine eyes have seen the glory of the coming of the Lord; He is trampling out the vintage where the grapes of wrath are stored; He hath loosed the fateful lightning of His terrible swift sword; His truth is marching on… (Я увидел, как во славе сам Господь явился нам, Как Он мощною стопою гроздья гнева разметал, Как Он молнией ужасной обнажил меча металл. Он правды держит шаг…)[50]

1. Война на Востоке была нацелена на Ричмонд; война на Западе — на завоевание Миссисипи. Здесь проявили свои дарования великие северные генералы: Грант, Шерман и Шеридан. Улисс Грант был одним из тех прирожденных военных, не востребованных армией в мирное время, которые внезапно полностью проявляют себя во время войны. Он прошел через «Вест-Пойнт», его помнили там еще неуклюжим кадетом. После кампании в Мексике его попросили уйти в отставку из-за пристрастия к спиртному. Родители считали его неудачником, но отчаянным малым; он попытался стать фермером, перекупщиком недвижимости, продавцом кожевенных изделий, но нигде не преуспел. Когда вспыхнула Гражданская война, он пошел в армию и стал командовать полком из Иллинойса. Несколько выигранных сражений принесли ему звание бригадного генерала. «Смотри, Улисс! — увещевал его отец. — Ты теперь генерал, это хорошее звание, не потеряй его». В феврале 1862 года он взял форт Дирборн, обеспечив тем самым Союзу владение штатом Кентукки, и когда враг спросил о его условиях, ответом было: «Unconditional surrender!» («Безоговорочная капитуляция!»). Этот гордый ответ привлек к нему внимание страны, которой теперь он был известен под прозвищем Unconditional Surrender Grant[51]. Офицеры главного штаба Гранта не совсем понимали, каким образом он добивается успеха; он погружался в длительные периоды бездействия, но, выходя из них, принимал решение, которое затем претворял в жизнь с необыкновенной энергией. Линкольн обратил внимание на прокламацию Гранта в Кентукки, столь отличную от той, что написал в Миссури Фримонт. «Я пришел к вам не как враг, а как соотечественник и друг, — говорил Грант. — Ваши мнения меня не касаются. Я буду действовать только против вооруженных мятежников и против тех, кто их поддерживает». Долгое время Линкольна беспокоила ревность некоторых генералов к этому чужаку, который одерживал победы вопреки всем правилам. Когда ценой чудовищных потерь, располагая всего несколькими канонерскими лодками и армией молодых ребят со Среднего Запада, он выиграл битву при Шайло, его враги попросили президента сместить его. Линкольн сказал: «Я не смогу обойтись без этого человека; он сражается». Когда ему напомнили о старых обвинениях в пьянстве, президент ответил: «Если Грант пьет, я хотел бы знать, что именно, и тогда пошлю несколько бочек виски той же марки остальным генералам…» В 1863 году он вверил генерал-майору Гранту армию Миссисипи.

2. Из трех портов, обеспечивающих подвоз подкрепления и продовольствия между Юго-Востоком и Юго-Западом, два — Мемфис и Новый Орлеан — в 1863 году находились в руках северян. Новый Орлеан был героически захвачен канонерскими лодками капитана Фаррагута, который командовал небольшой флотилией на Миссисипи. Затем союзные войска двинулись вверх по реке, сжигая и сметая все на своем пути. Юг не напрасно жаловался на жестокость янки: солдаты толпами грабили дома конфедератов, срывали со стен картины, жгли бумаги, а потом поджигали сами дома. Гражданские войны всегда пробуждают пороки, и офицеры-янки отказывались жалеть those dam Secesh women[52]. С потерей Нового Орлеана Югу оставался лишь один путь для получения пропитания: дорога на Виксберг. Если бы Грант занял Виксберг, правительство Юга оказалось бы отрезано от западных провинций. Таким образом, стратегия была простой, но исполнение — тактически сложным. Виксберг, крепость, расположенная на возвышенности, была Гибралтаром Миссисипи. Ее нельзя было атаковать ни с севера, ни с востока: река разлилась и образовала гигантское болото вокруг города, через которое не смогла бы перебраться ни одна армия. Единственно возможный путь для наступления находился к югу от Виксберга. Там Шерман присоединился к Гранту с армией в тридцать три тысячи человек. В этом районе у федератов и конфедератов были примерно равные силы, но часть армии конфедератов находилась в Джексоне (штат Теннесси), а другая в Виксберге. Действуя на внутренних линиях, Грант с большим мастерством разбил армию, находившуюся в Джексоне, и тем самым обеспечил безопасность своего тыла, а затем предпринял осаду Виксберга. Что могли сделать конфедераты? Ничего. У них не было средств передвижения для переброски сюда новой армии, чтобы с тыла атаковать Гранта. Тогда была проведена классическая осада с минами, контрминами, пробиванием брешей в боевых порядках, штурмом, и закончилась она 4 июля сдачей города. Грант захватил тридцать одну тысячу человек, сто семьдесят две пушки и благородно приказал своим людям никоим образом не делать побежденным никаких оскорбительных замечаний. Синие и серые униформы побратались. Осажденные радушно принимали победителей у себя в траншеях; осаждавшие изучали последствия своих артиллерийских атак. Проявленные с обеих сторон вежливость и великодушие вели к непринужденным разговорам. Грант отпустил, по его словам, всех пленных, прибывших сюда с Юго-Запада. Захват Виксберга был великой победой, поскольку Север приобретал контроль над Миссисипи.

Генерал армии северян Улисс Грант. Фото Мэтью Брейди. 1861–1865

Генерал армии Севера Уильям Текумсе Шерман. Фото. 1866

Офицеры четвертого кавалерийского пенсильванского полка. 1862

3. Накануне 3 июля 1863 года армии южан понесли очередное серьезное поражение. Генерал Роберт Ли, герой кампании в Виргинии, вторгся в Пенсильванию, чтобы ослабить давление на Виксберг. Он полагал, что если ему удастся захватить Гаррисберг и Филадельфию, то в Америке это приведет к снятию осады Виксберга, а в Европе — к признанию Конфедерации. Это было рискованно: он оставил Ричмонд незащищенным. Кто-то сказал Ли: «А что, если союзные армии возьмут Ричмонд в ваше отсутствие?» Он ответил: «We should swap Queens… Придется обменяться ферзями». Он решил идти через долину Шенандоа, и поначалу все шло хорошо. Южная армия захватила всех лошадей в Пенсильвании и питалась местными коровами, свиньями и курицами, но не трогала дома янки. Против генерала Ли Линкольн послал генерала Мида, и две армии встретились возле Геттисберга. У Ли было около семидесяти пяти тысяч человек, у Мида — сто тысяч. Ли мог начать сражение или отказаться от него. Он пошел в наступление. Его офицеры говорили: «На этот раз мы покажем янки, на что мы способны». Его армия столько раз демонстрировала свою непобедимость, что он поверил в нее: ведь и на самом деле не было солдат, которые шли бы в атаку храбрее виргинцев генерала Пикетта под своим голубым флагом. Но с вершины холма их косил огонь северян. Потери были настолько велики, что Ли был вынужден приказать отступить к Потомаку. Мид мог бы преследовать его и уничтожить, но своими нерешительными и осторожными действиями он напоминал генерала Макклеллана. Несмотря на настойчивые требования Линкольна, он дал противнику ускользнуть. Линкольн сказал: «Победа была уже в наших руках, оставалось только покрепче их сжать… Мы вспахали и засеяли поле в расчете на обильный урожай, а когда он созрел, мы не стали пожинать плоды…» Много ошибок было совершено лейтенантами армии Ли: Юэллом, Лонгстритом. Со свойственным Ли благородством он прикрыл их всех. «Это все по моей вине, — сказал он генералу Уилкоксу, который доложил ему, почти со слезами, о положении своей бригады. — Это я проиграл эту битву. Помогите мне выйти из нее с наилучшим результатом».

Военные командиры конфедератов (в центре генерал Ли). 1865

4. Именно на поле битвы под Геттисбергом, когда были похоронены многие погибшие, Линкольн произнес свою знаменитую речь, которая остается классическим образцом ораторского искусства, достойным Перикла и Демосфена:

«Минуло восемьдесят семь лет, как отцы наши основали на этом континенте новую нацию, своим рождением обязанную свободе и убежденную, что все люди рождены равными. Сейчас мы проходим великое испытание Гражданской войной, которая решит, способна ли устоять эта нация или любая нация, подобная ей по рождению или по призванию. Мы собрались на поле, где гремела великая битва этой войны. Мы пришли, чтобы освятить часть этой земли — последнее пристанище тех, кто отдал свои жизни ради жизни этой страны. И это само по себе вполне уместно и достойно.

Станция Бренди. Штаб Потомакской армии, силы Севера. 1864

Битва при Геттисберге. Литография. 1887

Но все же не в нашей власти освятить это поле, сделать священной, одухотворить эту землю. Деяниями храбрецов, павших и живых, которые сражались здесь, земля эта уже освящена, и не в наших скромных силах что-либо прибавить или убавить. То, что мы говорим здесь, будет лишь вскользь замечено и вскоре забыто, но то, что они здесь сделали, не будет забыто никогда. Давайте же мы, живые, посвятим себя тому неоконченному делу, которое вершили здесь эти воины. Давайте посвятим себя здесь великой работе, которая нам предстоит, и преисполнимся еще большей решимости отдать себя той цели, которой павшие здесь отдали себя всецело и до конца. Давайте торжественно поклянемся, что смерть их не окажется напрасной, что эта Богом хранимая нация обретет возрожденную свободу и что власть народа, волей народа и для народа, не исчезнет с лица этой земли».

5. Хотя Ли после Геттисберга спас свою армию, позиция южан становилась ненадежной. Взятие Виксберга завершило отсечение Виргинии от Запада; морская блокада изолировала ее от Европы; Конфедерация отныне превратилась в осажденный город, вокруг которого с каждым днем сужалось кольцо нападающих. Федеральный военно-морской флот блокировал порты, и Юг испытывал полную нехватку всего: продовольствия, обмундирования, боеприпасов, повозок. Армия, как и тыл, страдала от этого. Единственная оставшаяся Югу надежда — это ослабление Севера. Было разумнее выждать. Линкольн и война казались непопулярными. В начале войны на Север хлынули волонтеры. К 1863 году их осталось так мало, что многие штаты были вынуждены предлагать премии, чтобы привлечь новые силы. Но солдат, который сражается ради денег, — не лучший солдат. Призывники котировались выше. Для всех мужчин в возрасте от двадцати до сорока пяти лет была введена воинская повинность. Те, кому судьба уготовила такую участь, имели право выкупить себя за триста долларов или найти себе замену. Эти антидемократические методы вызывали раздражение масс. «Война богачей руками бедняков», — говорили в народе. В частности, в Нью-Йорке ирландские демократы выступили против системы, позволявшей банкиру спокойно вести свой бизнес, тогда как лавочнику приходилось отправляться воевать в Виргинию. Летом 1863 года вспыхнули массовые беспорядки, раздавались крики: «К черту войну, к черту призыв в армию!» Толпы захватывали комендатуры и поджигали их, скандируя: «Долой богачей!» Были сожжены дома и церкви. Улицы перекрыты баррикадами, офицеры арестованы и избиты, перерезаны телеграфные провода. Это была атмосфера бунта и предательства. Восставшие убили тридцать негров, обвинив их в войне, развязанной ради их освобождения. Пришлось направить в Нью-Йорк две тысячи солдат из Потомакской армии и даже стрелять по толпе. Теперь у Юга появились большие надежды.

Юный солдат армии конфедератов. Фото. 1861–1865

6. Осенью 1863 года Грант продолжал успешно сражаться. Линкольн восстановил для него звание генерал-лейтенанта и назначил его главнокомандующим. Восьмого марта 1864 года Грант впервые в жизни приехал в Вашингтон. Он был в трудном положении. Стэнтон, военный министр, утверждал, что это он командует армиями. Впрочем, Стэнтон был достаточно малодушным и думал только о том, чтобы прикрыть Вашингтон. Грант же, напротив, предпочитал защищаться, нападая на противника, и хотел захватить Ричмонд. Линкольн же просил его взять город, который до тех пор выдерживал все атаки. Грант полагал, что это возможно. Армии Севера теперь состояли из ветеранов, интендантская служба была хорошо организована, генералы Шерман, Шеридан, Тома были воодушевлены тем же наступательным духом, что и Грант. Метод фронтальной атаки требовал жертв. Но у Севера был огромный людской резерв, и он мог восстановить свои потери. Наконец Грант начал осаду Ричмонда.

7. В то же самое время генерал Шерман должен был пересечь Джорджию и отрезать сообщение Ричмонда с Югом. Если бы Шерман и Грант смогли взять Ли в эти тиски летом, война была бы выиграна. Карьера Шермана была не менее необычной, чем карьера Гранта. Офицер в отставке, он сперва управлял отделением банка, а затем военным училищем в Луизиане. Во время войны он проявил себя энергичным, четко мыслящим и волевым лидером. В сентябре 1864 года он двинулся на Атланту и захватил ее. Не желая надолго задерживать войска и тратить ресурсы на оккупацию города, он обращался с жителями с крайней жестокостью: сжег дотла все мало-мальски полезное для врага и изгнал оттуда мирное население. «Если кто-то протестует против моего варварства и жестокости, — говорил он, — я отвечу: война — это ад! Если они хотят мира, пусть прекратят войну!» В своем марше к морю Шерман сметал все на своем пути, разрушая железные дороги, окутывая города дымом пожарищ, оставляя после себя такие страшные воспоминания, которые забылись лишь долгие годы спустя. Многие женщины Юга были готовы собственными руками перевешать всех янки. Это продвижение в самую глубь вражеской территории могло бы быть весьма опасным, но Шерман знал, что население деморализовано и разоружено, поэтому не испытывал беспокойства. Погода была прекрасная. Военные оркестры играли «Тело Джона Брауна». Солдаты с энтузиазмом подхватывали рефрен: «Глори, глори, аллилуйя!» Дыхание победы придавало маршу особую легкость. Чернокожие собирались группами по ходу движения военных колонн, радуясь пришествию ангела Господня.

8. Линкольн должен был переизбираться в 1864 году. За четыре года он сильно изменился, закалился его характер. Американцам теперь нравился и он сам, и его юмор, и его странности, и преданность народу. Честные люди признавали, что он не дрогнув исполнил свой долг в невероятно трудных условиях. Готорн писал, что он предпочитает, чтобы в такой момент во главе страны стоял дядюшка Эйб, а не кто-то другой. Секретарь Линкольна отмечал: «Наш босс в отличной форме. Я редко видел его более спокойным и активным. Он руководит войной, призывом в армию, внешней политикой, готовится к воссозданию Союза — и все это одновременно. До сегодняшнего дня я не замечал за ним проявления той авторитарности, с какой он обращается с кабинетом министров. Я все больше и больше убеждаюсь в том, что ради блага страны он должен оставаться на этом посту до самого конца. Нам не найти в Америке человека более мудрого, доброго и твердого…» Но против Линкольна выступила Партия мира. Его обвиняли в злоупотреблении полномочиями в качестве главнокомандующего, в том, что он без одобрения конгресса приостановил действие Нabeas corpus[53] и санкционировал незаконный суд военными трибуналами. Демократ из Огайо Валландигэм не называл Линкольна иначе как Цезарь. Президента пытались заставить выпустить политических заключенных-пацифистов, агитировавших за мир. «Неужели я должен расстрелять несчастного мальчика-дезертира и пощадить агитатора, который спровоцировал его на дезертирство?» — говорил он. В его собственной партии с ним боролись радикалы, требовавшие немедленной отмены рабства во всех штатах. В 1864 году в Чикаго состоялся съезд Демократической партии под председательством Августа Белмонта, главы дома Ротшильдов в Нью-Йорке. Выработать программу оказалось делом нелегким — партия состояла наполовину из пацифистов, наполовину из сторонников войны. Демократы высказались за прекращение военных действий и выбрали своим кандидатом знаменитого генерала Макклеллана. Тот согласился, но написал письмо в партийный комитет, в котором заявил, что не поддерживает эту программу. Идейный разброд, вызванный разногласиями в сочетании с летними победами, обеспечил переизбрание Линкольна, получившего двести двенадцать голосов против двадцати одного. Эндрю Джонсон, сторонник демократов, стал вице-президентом. Избрание Линкольна означало победу. Только сам Север мог заставить Север проиграть войну. Поскольку Север решил сражаться, он был уверен в своей победе.

Август Белмонт, финансист, дипломат, политик. Фото. Середина XIX века

Предводители конфедератов (Дэвис и Ли) в окружении военачальников северян (Шеридан и Грант слева, Фаррагут и Шерман справа). 1865

9. Шерман пересек Каролину и нанес ей еще больший ущерб, чем Джорджии. Его солдаты превратились в профессиональных грабителей. Они опустошали шкафы, посылали своим женам белье богатых дам Юга, разбивали рояли и сжигали книги. Это была неслыханная оргия ненависти, возможно вызванная нескончаемой войной. С военной точки зрения их целью было присоединиться к Гранту, но Грант не стал дожидаться Шермана и в марте 1865 года форсировал атаку на Ричмонд. Сломленный превосходящими силами, Ли был вынужден открыть доступ в столицу и посоветовал Джефферсону Дэвису эвакуировать Ричмонд. Правительство Конфедерации бежало. 3 апреля 1865 года Линкольн приехал в Ричмонд — завоеванную столицу, — произнес несколько ободряющих слов и был встречен чернокожими, которые, оставшись одни, приветствовали его как Мессию, пришедшего освободить их, и ожидали от него невесть какого чуда. Ли отступал, его преследовала и окружала кавалерия северян. Седьмого апреля Грант прислал Ли депешу: «Генерал, результаты прошлой недели должны убедить Вас в безнадежности дальнейшего сопротивления…» Ли ответил, что, желая избежать ненужного кровопролития, он хотел бы узнать условия капитуляции. К этому времени у Ли закончились и боеприпасы, и провиант. Девятого апреля оба генерала встретились на ферме в деревне Аппоматтокс. Эта встреча — один из самых знаменитых эпизодов в истории. Не только судьбы этих двоих были необычны, но и внешне они являли собой полную противоположность: Ли — красивый и подтянутый, в новехоньком сером мундире, с великолепной шпагой, преподнесенной ему в дар штатом Виргиния, и неряшливо одетый в простую солдатскую форму Грант. Дилетант победил профессионала. Ни тот ни другой не испытывали фанатическую приверженность к политическим аспектам конфликта. Оба были христианами и великими воинами. Оба храбро сражались. Оба страдали: Ли — от вынужденной капитуляции, Грант — при виде горя, которое испытывал такой достойный противник. Условия перемирия были весьма гуманными. Солдаты Конфедерации могли вернуться домой под обещание не воевать против федеральной армии, забрав с собой своих лошадей. «Они им понадобятся для весенней пахоты», — заметил Грант. Ли признал, что его люди голодают, и попросил выделить им пайки. Грант велел послать двадцать пять тысяч пайков. В ходе всех этих переговоров достоинство двух генералов, их человечность и простота вызывали восхищение. Крайне религиозный Ли полагал, что на все воля Божья, поэтому безропотно принял свое поражение.

Генерал Ли капитулирует перед войсками генерала Улисса Гранта в Аппоматтоксе 9 апреля 1865 года и отдает ему свою шпагу. 1885

Убийство Линкольна в ложе театра Форда 14 апреля 1865 года. Литография конца XIX — начала XX века

10. Все было кончено. Безоружный Юг сдался на милость Севера. На форте Самтер, где началась война, вновь водрузили флаг Союза. На церемонии присутствовал бывший майор Андерсон, ныне генерал-майор. «Я рад, — сказал он, — что смог дожить до этого дня». Какой мир собирался навязать Север? В том, что касалось Линкольна, сомнений не возникало. Он хотел построить все заново, никого не унижая. Поскольку для восстановления мира требовались два условия: сохранение Союза и отмена рабства, он готов был все подписать. Грант был согласен с президентом, и даже очень жесткий в военное время Шерман проявил себя весьма милосердным в дни победы. Все трое хотели бы, чтобы Джефферсон Дэвис спешно покинул страну. Солдаты распевали: «Мы повесим Джефферсона Дэвиса на дикой яблоне», но ни Линкольн, ни Грант не имели ни малейшего желания его вешать и взяли в плен только потому, что не могли поступить иначе. Как не испытывать жалости к Югу? Сколько страданий ему пришлось пережить! Его милейшие женщины пожертвовали всем ради победы, которая от них ускользнула. Их дома обратились в пепел, их плантации были уничтожены, их сыновья погибли. Но радикальные аболиционисты требовали свой «фунт мяса»[54], чтобы грех был наказан. Между ними и их жертвами, защищавшими Юг своими телами, стоял только один человек: Линкольн. Четырнадцатого апреля 1865 года, когда президент и миссис Линкольн сидели в ложе в театре Форда, пуля убийцы прервала его жизнь. Полусумасшедший актер, сепаратист Джон Уилкс Бут убил президента. Это случилось в Страстную пятницу. Утром Линкольн сказал членам своего кабинета: «Мне приснился странный сон. Будто я медленно плыву в какой-то диковинной лодке, которую даже затрудняюсь описать, по направлению к темному берегу. Этот сон мне снится перед всеми победами: перед Энтитемом, Геттисбергом, Виксбергом…» Победа? Нет, смерть Линкольна была не победой, а ужасным поражением для всех американцев. «Я не могу выразить то, что испытал, услышав эту новость, — сказал Грант. — Я знал добросердечие Линкольна и его желание увидеть тот день, когда весь народ Соединенных Штатов обретет свои гражданские права и полное равенство. Я почувствовал, что время восстановления страны внезапно отодвигается очень далеко, намного дальше, чем можно было представить».

Театральное кресло, в котором был застрелен Линкольн. Фото Мэтью Брейди. Ок. 1865

1. «Свобода и Cоюз, единые и неделимые» — так когда-то звучал знаменитый тост. Теперь и Свобода, и Союз были вне опасности. Вопрос о национальном единстве больше не стоял. Прекрасный результат, но достигнут он был лишь ценой разрушительной войны. Можно ли было достичь той же цели рядом компромиссов в духе Генри Клея? Можно ли было избежать Гражданской войны? Один американец написал, что если посадить в один дилижанс всех ярых агитаторов с обеих сторон, а затем столкнуть дилижанс в реку, то тогда бы оказалось несложно заставить бесчисленных добропорядочных граждан Севера и Юга принять нейтральное решение, например, о постепенном освобождении рабов с возмещением убытков их владельцам. Но для разумных решений нужны разумные граждане, а бывают такие времена, когда в поведении людей здравый смысл исчезает. Как и у отдельных личностей, так и у народов случаются припадки страстей и безумия. Ни Север, ни Юг не согласились бы принять разумный вердикт прежде, чем прошли испытание огнем.

2. Победа Союза повлекла за собой огромные последствия. От Рио-Гранде до канадской границы, от Мексики до Орегона Соединенные Штаты обладали огромной континентальной территорией, освоение которой задержалось из-за скрытого конфликта между Севером и Югом; здесь по-прежнему еще проживали немногочисленные и разбросанные общины. Отныне эти земли будут освобождены от всех идеологических препятствий. Теперь можно было не опасаться военных конфликтов. Разумеется, на Юге рана еще не затянулась и гнев против янки оставался еще очень сильным, в то время как на Севере разъяренные радикалы во всеуслышание требовали репрессивных мер. Но если не продолжать военные действия, то страсти со временем должны были улечься, а из-за удаленности сторон борьба не могла быть возобновлена. Более того, колонизации теперь должен был способствовать Homestead Bill^[55], принятый Линкольном в 1862 году. Любой глава семьи, служивший в армии, имел право на сто шестьдесят акров^[56] государственных земель, что накладывало на него обязанность обрабатывать эти земли как минимум пять лет. Таким образом, была осуществлена старая мечта Запада: должен был хлынуть поток иммигрантов, и все позволяло надеяться на то, что послевоенная эпоха станет важным этапом в развитии всего континента.

3. Гражданская война положила конец феодальному периоду в истории Соединенных Штатов. И хотя Америка, в отличие от Европы, не знала междоусобных войн между баронами, повлекших за собой их общую борьбу против централизующей монархии, соперничество между штатами сыграло аналогичную роль. Победа Союза отвергла теории Кэлхуна о правах на отделение штатов и нуллификацию. Линкольн, как и Ришелье, закрепил триумф центральной власти. Юг признал, что вопрос об отделении решен раз и навсегда, и пообещал не провоцировать беспорядки. Это не помешало защитникам прав штатов продолжать протесты (поскольку они имели такое право) против чрезмерной централизации. Долгое время Демократическая партия утверждала, что, в отличие от федерального правительства, она выступает поборником прав штатов. Но такая позиция была возможна именно потому, что демократы были не у власти. Когда они ею обладали и когда им приходилось обеспечивать ведение великих войн, то они, как и республиканцы, поддавались искушению укрепить центральную власть. Доктрину создает необходимость.

4. Период 1830–1860 годов был романтическим, иначе говоря, периодом интеллектуального и сентиментального ухода от действительности. Американские либералы, как и французские республиканцы 1848 года, верили прежде (и продолжали верить) в совершенство человека и в социальный прогресс. В Новой Англии под влиянием немецкой философии и идей французских идеалистов родилось важное интеллектуальное движение, известное как «трансцендентализм». В течение двухсот лет любое проявление мистицизма в Новой Англии душил сперва кальвинизм XVII века, а затем рационализм XVIII. В середине XIX века Эмерсон, Торо, Олкотт, Готорн — странная группа этих «лунных явлений»[57] — тронули сердца своим интеллектуальным мистицизмом, таинственным и светским. Многие из них обосновались в красивой деревне Конкорд неподалеку от Бостона. Их вовсе не интересовала общественная деятельность. Несмотря на свой морализм, Эмерсон никогда не был аболиционистом. «Есть другие рабы, помимо негров, которых я должен освободить», — говорил он. Добродетельный, «бодрящий и невыразимо альпийский», он стремился владеть душами, но не познавать их. «Соединив в себе темперамент Джонатана Эдвардса и Бенджамина Франклина, он проповедовал высочайший идеализм, но никогда не препятствовал тому, чтобы его читатель, закрыв книгу, старался увеличить свой банковский счет», — писал Ван Вик Брукс. Торо искал подлинное богатство в природе. Подобно языческому отшельнику, он жил в лесу. «Наслаждайтесь землей, но не владейте ею», — поучал он. В течение нескольких лет преподобный Джордж Рипли, Натаниэль Готорн, ярая феминистка Маргарет Фуллер, родившаяся слишком рано и опередившая свое время на полвека, «утомительный архангел»[58] Бронсон Олкотт — все они, не отличавшиеся склонностью к отшельничеству, как Торо, пытались жить коммуной в Брукфарме. Сначала эксперимент казался успешным, однако в 1846 году пожар уничтожил и постройки, и сам фаланстер. Хотя все приспешники этого «Храма Конкорд» не были обделены талантом, от их мыслей исходили какие-то дурманящие миазмы. Эти люди верили в свои идеалы и стремились быть мудрыми, но их мудрость могла существовать лишь в совершенно стерильной среде. Говорили, что «они похожи на чуткий флюгер в безветренный день». То было время, когда молодой Генри Адамс сожалел о том, что вселенная столь же реальна, как и мистер Эмерсон, Уолт Уитмен обнаружил, что Америка — это великая поэма, а Эдгар Аллан По, мрачный и бесчеловечный гений, создавал стихи и рассказы математической точности и леденящей красоты. Однако году эдак в 1857-м на реке Миссисипи обучался ремеслу лоцмана будущий Марк Твен. В конце Гражданской войны он единственный воплощал подлинную надежду истинно американской литературы.

Эдгар Аллан По. Фото. Ок. 1849

Амос Бронсон Олкотт. 1860-е

5. Марк Твен уже не берет сюжеты у европейских писателей. Более того, его творческие удачи почерпнуты из сатиры Старого Света. Весьма показательно, что эта сатира была так благосклонно воспринята американскими читателями. Создается впечатление, что после 1860 года между Европой и Америкой была перерезана пуповина. Молодая нация повернулась не к океанам, а к своим великим равнинам, к своим бескрайним прериям. В течение нескольких лет она все еще будет одержима войной и направит генералов в Белый дом, а ветеранов — в пенсионный реестр. В дни выборов она будет размахивать «окровавленной рубашкой» Линкольна, солдата Гранта или Шермана. Америка, занятая освоением своих территорий, в течение нескольких десятилетий будет уделять очень мало внимания Европе. До 1815 года она была увлечена европейскими ссорами; с 1815 по 1860 год она воспользовалась ими, чтобы освоить континент. Если бы Англия, Франция и Испания не были так сильно разъединены, они никогда бы не позволили новоиспеченной нации обрести такую мощь. Соперничество обескровило их. После Гражданской войны, показавшей силу военных ресурсов США, доктрина Монро стала уже не просто желанна — она превратилась в преграду. Но пройдут еще три десятилетия, прежде чем новая держава выступит в войне против европейских стран. К 1870 году, то есть в возрасте подростка, она еще занята собой. Она растет. Пока у нее есть границы, где отважные умы могут сражаться и творить, внешний мир не представляет для нее интереса. В тот день, когда исчезнет последняя граница, она начнет оглядываться по сторонам и войдет в жизнь других наций.

Ральф Уолдо Эмерсон. Фотогравюра. Ок. 1859

Генри Торо. Фото Беньямина Мэксема. 1856

1. Смерть действующего президента США всегда чревата непредвиденной ситуацией в стране, когда на его место выдвигается человек, который не был избран на этот пост. Иногда, по счастливому стечению обстоятельств, президент, ставший им волею судеб, оказывается лучше своего предшественника, но порой перемена бывает к худшему. «Боже, помоги нам», — изрек один из лидеров Конфедерации, узнав об убийстве Линкольна. «Если это правда, то ничего страшнее для Юга произойти не могло». Эндрю Джонсон не выдерживал сравнения с Линкольном и, казалось, был гораздо менее способен закончить войну, не причиняя лишних страданий народу. И все же нельзя было утверждать, что он недостоин президентской власти. Это был весьма любопытный персонаж. Он родился в Северной Каролине в очень бедной семье, в раннем детстве потерял отца и в десять лет был отдан в обучение швейному делу. Он сбежал в Теннесси, где самостоятельно овладел портновским ремеслом и женился в девятнадцать лет. Жена научила его читать и писать. Он так хотел учиться, что платил за то, чтобы ему читали вслух, пока он шил. Он весьма преуспел в своей профессии, к тридцати четырем годам сколотил небольшое состояние и даже владел рабами. Читал он главным образом сборники речей и таким образом развил в себе своеобразное цветистое красноречие. Затем он приобщился к политической жизни и медленно преодолел всю иерархическую лестницу. Диккенс, который встречался с ним, отметил, что у него замечательное лицо и в нем сразу же можно угадать человека с характером.

2. Политическая позиция Джонсона была непростой. Как выходец из «бедных белых», он ненавидел богатых аристократов-плантаторов — «рабостократов». Один из его противников заявил, что «если бы Джонсон был змеей, он затаился бы в траве и жалил в пятки деток богачей». Но он сделал свою карьеру в Демократической партии Юга и никогда не был яростно настроен против рабства. Съезд, избравший его в качестве вице-президента, считал его сторонником Союза, а не республиканцем. Его поставили в пару с Линкольном, чтобы ввести в администрацию южанина, приверженца Союза. Будучи вторым, он представлял силу. Когда же оказался первым, то присущие ему отсутствие такта, вспышки неконтролируемого гнева создали еще большие трудности в и без того беспокойное время. На самом деле Джонсон был намного лучше, чем казался на первый взгляд. Он был искренним и законопослушным патриотом; идей у него было немного, но он оставался им верен. Он не мог быть предателем Республиканской партии, как утверждали его враги, ибо никогда в ней не состоял. Также он не был горьким пьяницей, как твердили оппозиционные газеты. Как раз напротив, если он и выглядел нездоровым в тот день, когда должен был принимать присягу в качестве вице-президента, то только потому, что в виде исключения выпил для храбрости стакан бренди, а его желудок не привык к крепким напиткам. Непорядочность его противников, которые обратили в свою пользу свойственное ему отсутствие такта, превратили его президентство в трагедию.

Эндрю Джонсон. Фото Мэтью Брейди. 1855–1865

Карикатура южан, изображающих новые отношения между хозяином и бывшим рабом. 1863

3. Ситуация в стране, которую оставил ему в наследство Линкольн, несмотря на победу, была тревожной. Казалось, окончательно решены два вопроса: чернокожие больше не были рабами, а Союзу уже ничего не угрожало. Но этих решений с отрицанием «не» было недостаточно. Что делать с освобожденными рабами? Каким станет Союз для победителей и побежденных? В большинстве южных штатов не осталось законных правительств. Лишь присутствие федеральной армии защищало население от анархии. Ветераны, возвращавшиеся домой в рваной серой униформе, находили одни развалины, сгоревшие дома и фермы, разоренные города и заброшенные плантации. От красивого прежде дома могла остаться только труба. Некогда богатые женщины теперь просили милостыню для своих детей. Плантаторы продавали патоку и цветы своим бывшим рабам. Не хватало самых простых вещей. Из початков кукурузы мастерили чаши. Улицы заросли травой. Негры не могли понять, что происходит, они были уверены, что правительство собирается дать каждому из них надел земли и скот. Они бродили по плантациям, околачивались возле солдатских лагерей и ждали чуда от любого человека в синей униформе. Среди плантаторов, а еще сильнее среди женщин, чем среди мужчин, росла ненависть к янки. Эта ярость мешала любому сотрудничеству. Карл Шурц в 1865 году отметил: «В настоящее время замечено, что у населения Юга по-прежнему полностью отсутствует национальное самосознание». Единства не было даже среди южан. Виргинец, сражавшийся в рядах северян, подвергался бойкоту; солдат Конфедерации, владевший домом в Теннесси, боялся туда вернуться.

4. На Севере истеричные, бешеные от ненависти радикалы требовали наказания для повстанцев, конфискации их имущества и смертной казни для их лидеров. Самым непримиримым был Таддеус Стивенс, бледный и жестокий семидесятитрехлетний старец, которого молодые негры вносили на носилках в Капитолий; он жил с красавицей-мулаткой Лидией Смит, и ходили слухи, что он — внебрачный сын Талейрана, унаследовавший его дух и цинизм, но лишенный отцовского скептицизма и снисходительности. Фанатик по натуре и профессии, он последовательно выступал против Джексона, франкмасонов и Юга. Единственной неизменной чертой его характера была беспощадность. Тем, кто, переступив допустимые границы, мог испытывать угрызения совести, он кричал: «Совесть! Скажите вашей совести, чтобы она катилась к черту, и следуйте линии партии!» Он ненавидел Джонсона. «И все-таки он сам себя создал», — заметил ему кто-то. «Счастлив это узнать, — парировал Стивенс, — по крайней мере это освобождает Создателя от ужасной ответственности». Для него победа означала прежде всего радость глумления над побежденными. Он был весьма далек от великолепной невозмутимости Линкольна и его «милосердия ко всем». Пасторы, причислявшие себя к христианам, хладнокровно отправляли в ад всех конфедератов. Браунлоу, отступник-южанин, ставший губернатором Теннесси, говорил: «Я предпочту быть похороненным на негритянском кладбище, чем на кладбище конфедератов, а после смерти пусть лучше попаду в рай для черных, чем в ад для белых бунтовщиков». Радикалы не мечтали о том, чтобы залечить раны страны и превратить ее в единое целое, они хотели унизить эту гордую белую олигархию и подчинить ее тем чернокожим, которых она прежде угнетала.

Генри Мослер. «Все проиграно». Солдат конфедератов, утративший все во время войны. 1868

5. Разумеется, Линкольн представлял себе послевоенный период совсем иначе. Его план был известен; он осуществил его еще в Теннесси, Арканзасе и Луизиане во время войны. Выглядело это так: если на выборах, начиная с 1860 года, более 10 % избирателей какого-либо штата признают эмансипацию рабов и принесут присягу на верность Союзу, то эти граждане будут иметь право сформировать правительство. Все, кто принимал участие в мятеже, должны быть амнистированы, за исключением лидеров движения, но даже для них Линкольн не требовал ни смертной казни, ни тюремного заключения. Им бы вменялось покинуть страну или написать прошение о помиловании, которое было бы им даровано. Таким образом, граждане Юга были бы восстановлены в своих гражданских правах. Линкольна больше интересовала завтрашняя лояльность, чем вчерашние ошибки. Эта благородная и мудрая позиция раздражала радикалов в конгрессе, которые пренебрежительно отзывались о «политике нежных чувств по отношению к мятежникам». Если бы Линкольн выжил, он бы столкнулся с ожесточенным сопротивлением этих одержимых. Приход к власти Джонсона поначалу успокоил их. Ведь он неизменно осуждал «одиозную и опасную аристократию»? Разве не он изрек: «Их огромные плантации должны быть захвачены, разделены на мелкие наделы и проданы честным труженикам»? Но едва Джонсон оказался у власти, он почувствовал, насколько опасна политика враждебности. В мае 1865 года он объявил амнистию мятежникам. Но убийство Линкольна вызвало такую волну возмущения, что амнистия не была такой полной, как рассчитывал покойный президент. Во всяком случае, те, на кого она не распространялась, имели право просить о помиловании, и большинство из них добивались его. Джонсон каждый день получал подобные ходатайства в Белом доме, где на столе, охраняемом молодым офицером, лежала целая стопка таких разрешений. Джефферсон Дэвис сперва был заключен в тюрьму в форте Монро, затем его жена обратилась за поддержкой к Хорасу Грили, влиятельному республиканцу и крупнейшему журналисту, который мужественно согласился встать на защиту бывшего президента Конфедерации, своего противника, за что и поплатился собственной карьерой. Дэвис был освобожден, отправился в Канаду, затем в Европу и закончил жизнь в Соединенных Штатах, написав историю великих событий, в которых сам участвовал. Он завершил ее пожеланием, чтобы на ковчеге Союза были высечены слова: Esto perpetua[59]. Ли, который надеялся укрыться в какой-нибудь хижине, стал президентом Вашингтонского колледжа (сейчас он носит имена Вашингтона и Ли) и, к большой ярости Таддеуса Стивенса, учил юных виргинцев быть достойными гражданами Америки. «Я убежден, — писал Ли, — что наш общий долг — объединиться для восстановления страны, мира и согласия».

Таддеус Стивенс. Фото Мэтью Брейди. 1860–1868

6. Эмансипация рабов пока не решила проблему негров. На Юге насчитывалось более четырех миллионов чернокожих. Из них около пятисот тысяч человек до войны жили независимо и обеспечивали свои семьи. Кроме того, двести тысяч служили в федеральной армии и еще триста тысяч постепенно получали свободу в завоеванных штатах. К ней в той или иной форме приобщились в общей сложности миллион цветных мужчин. Оставалось еще три миллиона, которые испокон веков жили на плантациях и внезапно оказались брошенными на произвол судьбы. У них больше не было ни хозяев, ни крыши над головой, ни социального статуса, ни ремесла. Отмена рабства оставила их под открытым небом — голыми, голодными и несчастными. Вначале многие оставались жить на плантациях. Хозяин собрал их всех перед своим прекрасным домом и объявил, что они свободны. Они ответили: «Хозяин, мы останемся здесь, с вами». Плантаторы и вольноотпущенники, предоставленные самим себе, пришли к компромиссу. Большинство чернокожих отличались легким нравом и врожденной доброжелательностью. Но среди этих несчастных сновали агитаторы, которые внушали, что им следует уходить от хозяев, отказываться работать, противостоять белым, захватывать их церкви, отстаивая тем самым свою независимость. Плантаторы не могли отрицать, что все люди равны перед Богом; но, однако, когда в церкви в Ричмонде чернокожий впервые опустился на колени среди белых прихожан, чтобы принять причастие, те отшатнулись. И тогда генерал Ли с присущим ему достоинством встал на колени рядом с негром, подав пример, которому последовали остальные. Мгновенно чернокожие, стремившиеся к знаниям, заполнили немногие открытые для них школы. Что же касается остального, они ждали, пока федеральное правительство превратится в Санта-Клауса и подарит каждому из них по «сорок акров земли и мула в придачу». По сути, агитаторы с Севера использовали негров в собственных целях: они надеялись на то, что черные будут участвовать в выборах, и хотели заранее удостовериться, что получат их голоса.

Листовка партии республиканцев, представляющая президента Джонсона как продолжателя планов Линкольна. 1864

Темнокожий денди в Нью-Орлеане. Фото. 1862

7. Летом 1865 года, воспользовавшись перерывом до созыва конгресса, Джонсон попытался осуществить план Линкольна. Во многих штатах он назначил военных губернаторов; под их защитой прошли съезды, которые отменили постановления об отделении, ратифицировали Тринадцатую поправку («Ни рабство, ни принудительный труд… не должны существовать в Соединенных Штатах…»), провели голосование за новые конституции. Но когда в декабре 1865 года сенаторы и представители штатов от этой реформированной Конфедерации появились в Вашингтоне, конгресс, следуя своему праву, отказался признать «представителей с Юга»; каждая палата обладала привилегией проверять полномочия своих членов. Эти «представители Джонсона» пытались решить проблему негров в собственном южном стиле. Юг признавал свое поражение и эмансипацию рабов. Но он не верил в мгновенно возникшее равенство двух рас, одна из которых, раньше пришедшая к цивилизации, приобретала свои права постепенно. Юг соглашался признать права негров равными правам белых в отношении защиты их собственности, свободы и жизни, но поддерживал при этом социальные барьеры. «Черные кодексы» запрещали смешанные браки и подтверждали принцип расового разделения в школах. По Закону о бродяжничестве на бездомных негров налагались штрафы, которые оплачивались принудительными работами. Если равенство возможно, полагали южане, то только путем медленного привыкания. Но радикалы в конгрессе пришли в негодование и утверждали, что Юг пытается возродить рабство, только под другим названием.

8. Конгресс принял временное решение — было создано Бюро освобожденных, выполняющее функции военной и гражданской администрации. Бюро решало все вопросы, касающиеся помощи неграм, определяло условия их труда, работу школ и суда, а также управляло конфискованной собственностью бунтовщиков. Бюро освобожденных играло роль наставника темнокожих, ставших подопечными нации; его методы отличались не большей либеральностью, чем методы «Черных кодексов». И все же эта организация могла бы добиться хороших результатов, если бы попала в руки компетентных людей; но ее руководство оказалось продажным. «Бывает, — меланхолично изрекали южане, — что в бюро попадается один порядочный человек». Бюро и плантаторы были единодушны только в одном вопросе, касающемся трудовых договоров. Было совершенно необходимо, чтобы белого нанимателя и чернокожего работника что-то связывало. Но негры боялись любых договоров, они представляли свободу совершенно иначе. Постепенно установилась система раздела плантаций на отдельные участки, арендатор каждого участка назывался cropper (арендатор-издольщик), и плантация работала как отдельная единица под началом владельца или управляющего.

9. Радикалы в конгрессе, возлагавшие все свои надежды на Джонсона, теперь возмущались его благодушием. Таддеус Стивенс со свойственным ему язвительным красноречием предложил рассматривать южные штаты как вражескую территорию, которая в результате своего отделения потеряла право гражданства. Это было абсурдно, поскольку война началась из-за утверждения, что ни один штат не может отделиться от Союза. Стивенс и его друзья хотели бы объявить конфедератов вне закона и лишить их имущества в пользу негров. Конституцию Соединенных Штатов они презрительно именовали «филькиной грамотой». Чарльз Самнер, лидер радикалов в сенате, ратовал за идею равенства, но в действительности старался добиться права голоса для чернокожих только для того, чтобы навсегда оставаться партией власти. Линкольн полагал, что нужно разрешить голосовать тем неграм, которые умеют читать и писать, и тем, кто сражался в федеральных армиях, что было бы справедливо и разумно. Ярые противники требовали предоставить право голоса даже неграмотным. Они внесли на рассмотрение Четырнадцатую поправку, которая гласила: a) ни один штат не должен издавать или применять законы, которые ограничивают привилегии и льготы граждан Соединенных Штатов; б) ни один штат не может лишить какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры; в) все лица, родившиеся в Соединенных Штатах, являются гражданами Соединенных Штатов (что давало право голоса неграм и отменяло решение по делу Дреда Скотта); г) ни одно лицо не может… занимать какую-либо должность, гражданскую или военную, на службе Соединенных Штатов, если оно… приняло участие в мятеже или восстании против правительства Соединенных Штатов. В конгрессе Джонсон боролся против предложенных радикалами мер и накладывал на них одно вето за другим. А радикалы, в свою очередь, преследовали его по всей стране, относились к нему пренебрежительно, прерывали его речи и вели себя по отношению к нему самым непристойным образом. Они сформировали парламентский комитет общественной безопасности из пятнадцати членов, которые заявляли, что пришли на смену администрации. Реконструкция превращалась в революцию, в которой Стивенс и его друзья играли роль якобинцев.

10. Четырнадцатая поправка не была ратифицирована в 1867 году тремя четвертями голосов в конгрессе. Из всех бывших конфедеративных штатов за нее проголосовал только Теннесси. Радикалы, раздраженные этим сопротивлением, преодолели вето президента силами возросшего большинства на Севере и приняли закон, по которому десять штатов, не подвергшихся Реконструкции, переходили под начало пяти дивизионных генералов на манер Кромвеля. Съезды, проведенные в каждом штате белыми лоялистами и неграми, должны были ратифицировать поправку к Конституции, дающую право голоса черным и лишающую его мятежников. Тогда исход выборов зависел бы от этого нового электората. Сомневаться в их результатах отныне не приходилось. Только после принятия Четырнадцатой поправки представители реконструированного Юга могли получить право на место в конгрессе. «Состояние побежденных в будущем будет зависеть от воли победителей. Они смогут войти в Союз только как новые штаты или как завоеванные провинции», — сказал Стивенс. Невозможно было представить себе более нелогичную доктрину. Вся цель войны состояла в том, чтобы подтвердить, что Союз — непреложный факт, а сецессия невозможна. Но позиция радикалов была бы объяснима только в том случае, если бы они признали сецессию как факт, а возвращение в Союз — как одолжение.

11. Все тираны отвратительны, но военная тирания все-таки бывает менее отвратительна, чем политическая. Хотя Юг и жаловался на «сатрапов, посланных ему Севером», он считал, что они не столь опасны, как радикальные политики. Умеренность некоторых генералов раздражала конгресс. При полном отсутствии правительства на все посты назначались дивизионные генералы. Белые южане предпочитали такой произвольный выбор выбору негров и их советчиков. Целая армия авантюристов нагрянула в отвоеванные штаты, предвкушая легкую наживу, которую сулила им наивность темнокожих, внезапно ставших избирателями. С Севера и Востока стекались бедные и жадные «коммивояжеры от выборов», имея при себе из багажа лишь саквояж, сделанный из куска ковра (отсюда пошло прозвище carpet-baggers)[60], и организовывали собрания избирателей исключительно в собственных интересах; другие авантюристы, завербованные из разных проходимцев (scalawags)[61], тоже участвовали в этой деятельности. Все они проповедовали ненависть к бывшим мятежникам, и негры, без злобы, а скорее по наивности, сотрудничали с разрушителями. Первой задачей было составление списков избирателей: предполагалось лишить права голоса любого, кто не был ни черным, ни радикалом. В октябре 1867 года после первого пересмотра списков в старых конфедеративных штатах насчитывалось семьсот три тысячи чернокожих избирателей и шестьсот двадцать семь тысяч белых. Во всех штатах, кроме Северной Каролины, Техаса и Виргинии, Конституционные конвенты были сформированы большинством темнокожих и скалавагов. В Алабаме только два чернокожих депутата умели писать. Были приняты удивительные законы: например, в Южной Каролине считалось преступлением называть кого-то янки или негром. Генералы сделали все возможное, чтобы смягчить глупость саквояжников; когда новые законодатели вступили в должность, исчезли военные руководители. Усилиями радикалов, высмеивающих Конституцию, даже сам Верховный суд был обречен на бездействие.

Альберт Бергхаус. Публика во время заседания в сенате. 1868

12. Единственным препятствием к мщению был президент Эндрю Джонсон. «Impeach him![62] Предать суду присяжных! — кричали радикалы. — Иначе это сделают boys in blue[63]». Некоторые безумцы говорили о том, что его нужно обезглавить. «Они могут отрубить мне голову, — сказал Джонсон, — но, когда она будет отсечена, я хочу, чтобы американский народ был моим свидетелем. Неужели им мало одного мученика?..» В конгрессе над ним издевались как могли. Tenure of Office[64] был принят для того, чтобы лишить его всех прав, вплоть до права смены членов его кабинета без одобрения конгресса. Несмотря на Конституцию, его отстранили от верховного командования армией, Грант тоже был лишен своих полномочий… Мотивы ненависти конгресса к президенту были вызваны, с одной стороны, властью, данной правительству в военное время, а с другой — сопротивлением Джонсона радикальным мерам. И хотя он ни в чем не отступил, его называли отступником. Военный министр Стэнтон проявлял благосклонность к радикалам, и за Закон о высших должностных постах проголосовали в надежде на то, что президент, не приняв его всерьез, отстранит Стэнтона от должности, и тогда можно будет вынести ему импичмент в соответствии с пунктом 6 раздела III статьи I Конституции. Двадцать первого февраля 1868 года Джонсон освободил Стэнтона от должности, а три дня спустя палата сто двадцатью шестью голосами против сорока семи объявила ему импичмент. Данное положение Конституции применялось впервые. Сенату, учрежденному Верховным судом, предъявили одиннадцать обвинений, из которых единственно серьезным было нарушение Закона о высших должностных постах. Дело было подготовлено с такой предвзятостью, что общественное мнение начало склоняться в пользу Джонсона. Весь Вашингтон пребывал в невероятном возбуждении. Только Джонсон оставался абсолютно спокоен. Умирающего Стивенса чернокожие слуги принесли в Капитолий, и он произнес обвинительную речь перед сенатом. Но его претензии звучали неубедительно. Были приложены неимоверные усилия для вынесения обвинительного приговора. В речах Стивенса и его друзей Эндрю Джонсон выглядел исчадием ада. На галереях многочисленные саквояжники шумно выступали против президента. Но верховный судья Чейз, который председательствовал на процессе, вел себя как настоящий судья, а не сторонник какой-то партии. Двенадцать сенаторов-демократов должны были проголосовать за оправдательный приговор. К ним присоединились пять сенаторов-республиканцев: одни — потому, что не могли идти против совести (среди них был Росс), другие — потому, что не хотели, чтобы Уэйд, возглавлявший сенат, стал президентом Соединенных Штатов. При наличии этих голосов от республиканцев оправдательный приговор не вызывал сомнений. Пока негры выносили Таддеуса Стивенса из сената, тот кричал: «Страна катится к дьяволу!» Голосование в сенате имело важное значение не из-за Джонсона, срок полномочий которого заканчивался и который лишался всех шансов на переизбрание, а для спасения Конституции и независимости исполнительной власти.

Вручение президенту Джонсону уведомления об импичменте. Литография Теодора Дэвиса. 1868

Карикатура на президента Джонсона: он изображен в виде короля на троне, перед ним Свобода в оковах, на заднем плане голову на плаху кладет Таддеус Стивенс. 1866

1. Избирателю Севера хотелось верить, что достаточно будет предоставить рабам право голоса, чтобы у них тут же появились политические инстинкты, порожденные веками цивилизации. К сожалению, это было не так. Несомненно, жизнь на плантациях смягчила нравы африканских негров; многие из них были добрыми и простодушными людьми; некоторые позднее проявили свой интеллект и таланты в самых разных профессиях; но большинство оставались доверчивыми приверженцами религиозных идей вуду, готовыми верить в призраки, колдовство и следовать за любым мало-мальски искусным демагогом. После победы Севера негры почитали янки, солдат Союза, синюю форму, Freedmen’s Bureau[65]. О чем просили они своих новых богов? Они и сами не очень-то хорошо это понимали: чтобы их не созывал на работу колокол на плантациях; чтобы больше не было надзирателей; чтобы каждый негр имел право раз в неделю пользоваться мулом и ездить в город. Некоторые плантаторы в надежде успокоить темнокожих нанимали в качестве управляющих бывших солдат-янки, но те совершенно не разбирались в хлопководстве, и результаты были плачевными. Карлу Шурцу во время его поездки на Юг один плантатор сказал: «Негров невозможно заставить работать, не прибегая к физическому принуждению». Либеральный сенатор был глубоко потрясен. «Похоже, на Юге преобладает мнение, — писал он, — что негры пришли в этот мир только для того, чтобы выращивать хлопок, рис и сахар для белых, и совершенно недопустимо, чтобы они, как все остальные люди, стремились быть по-своему счастливы…»

2. Участие негров в выборах проходило под контролем небольшого числа саквояжников и скалавагов. С 1862 года существовала Union League of America[66], которую сформировали северные радикалы; ее члены брали на себя обязательство защищать Союз. Эта лига после войны организовывала голосование чернокожих и привлекала их мистическими церемониями посвящения. Она обеспечивала их политическую лояльность клятвами, которые они давали в темноте, под лязг цепей. Негры, члены лиги, обещали никогда не участвовать в митингах демократов и должны были голосовать только за кандидатов лиги, превратившейся в мощный избирательный инструмент Республиканской партии. В южных штатах лига привела к власти смешанные правительства, состоявшие из саквояжников и черных. Во время голосования всех негров обыскивали, чтобы убедиться, что у них при себе только один бюллетень и он правильно заполнен. Им говорили, что если демократы вернутся к власти, то снова введут рабство. Результаты были весьма странными. Люди, не умевшие читать, избирались депутатами, губернаторами и даже судьями. Дебаты на собраниях превращались в комедию. Однако справедливости ради следует признать, что худшими участниками Реконструкции были не негры, а белые авантюристы. Темнокожий историк, У. Э. Б. Дюбуа писал: «Это была трудная ситуация, она оправдывала упреки и критику, но они были направлены лишь на чернокожих избирателей и тем самым невероятно искажали истину». Критика была справедливой, и не важно, кто был виновен, Юг больше не мог существовать при таком режиме.

3. Финансовое управление злополучными «реконструированными» штатами было катастрофическим. Законодатели проголосовали за золотые плевательницы и роскошные рестораны для себя, где всё получали бы бесплатно. За этот период Луизиана накопила долг в размере сорока восьми миллионов долларов, Северная Каролина — двадцати миллионов и Алабама — тридцати двух миллионов. Справедливости ради надо отметить, что на Севере тоже не обошлось без целого ряда скандалов. То было время, когда непорядочность стала публичной, и виновными в этом оказались не только чиновники, проводящие Реконструкцию. Была предпринята попытка дать цветным образование. Негры проявляли искреннее и трогательное желание учиться. К сожалению, слишком много школ, организованных радикалами Севера, стали новыми очагами расовой ненависти. В 1865 году Линкольн имел основания полагать, что раны быстро затянутся и лучшим из черных понемногу, с согласия белых, станут доступны все гражданские права. В 1868 году последствия Реконструкции способствовали тому, что белые южане твердо вознамерились отменить, едва станет возможным, все избирательные права черных. Как это часто бывает, негры пострадали из-за своих излишне усердных друзей. Позиция Республиканской партии привела к тому, что вся политическая жизнь на Юге была надолго прекращена, а лояльность к Демократической партии превратилась в догмат веры.

Освобождение рабов на хлопковой плантации. Открытка. 1862

4. В 1868–1870 годах «реконструированные» южные штаты ратифицировали Пятнадцатую поправку, которая запрещала любому штату «ограничивать граждан в активном избирательном праве по признаку расы, цвета кожи или в связи со статусом раба в прошлом». Таким образом, эти штаты могли вернуться в Союз и начать тайно разрушать то, что одобряли открыто. Когда народ или группа людей видят, что лишены всех законных средств защиты, они теряют доверие к закону и стремятся защитить себя сами. По всему Югу стали создаваться тайные общества. Двумя самыми известными были ку-клукс-клан и «Рыцари белой камелии». Ку-клукс-клан родился в городке Пьюласки, в штате Теннесси. Там молодые конфедераты ради развлечения основали Kuklos (по-гречески «круг»). По вечерам, завернувшись в белые простыни, они изображали призраков и весело проводили время, наводя ужас на негров. Результат был таким впечатляющим, что другие города сочли его полезным средством воздействия. Мало-помалу эта «Невидимая империя» распространилась на весь Юг. Глава общества назывался Великим магом; каждый штат представлял собой Королевство, которым управлял Великий дракон. Рядовые члены именовались вампирами или призраками. По ночам, нарядившись в длинные белые саваны, они скакали на лошадях, покрытых белыми попонами, гремели костями, спрятанными под своими одеяниями, размахивали скелетами, прикрепленными к длинным шестам, и сидели на могилах на кладбищах — весь этот нехитрый маскарад пугал чернокожих. Когда призрак стучался в двери негритянских жилищ, просил пить, поглощал три ведра воды (выливая ее в кожаный мешок, скрытый под простыней) и шептал: «В аду так жарко», а затем приказывал неграм поклясться, что они никогда не вернутся в Лигу Союза, те безропотно подчинялись. Долгое время насилия не требовалось; хватало террора, чтобы держать многочисленных черных подальше от избирательных участков. «Белая камелия», которая располагалась в Новом Орлеане, также утверждала, что поддерживает превосходство белых, «уважая при этом законные права черных».

Два члена ку-клукс-клана в характерных костюмах. 1868

5. Потом экстремисты уничтожили ку-клукс-клан, так же как и радикализм, своим чрезмерным усердием. Движение стало опасным, и вмешалось федеральное правительство. Расследование показало, что всем членам ку-клукс-клана было приказано вооружаться. Как говорилось в обвинительном заключении: «Это ставит под угрозу всех наших сограждан африканского происхождения». Ку-клукс-клан был привлечен к ответственности, а сам Великий маг (генерал Н. Б. Форрест) объявил о его роспуске. Закон о ку-клукс-клане от 1871 года разрешил федеральному правительству использовать армию для подавления действий этой группы. Но на Юге белые уже одержали победу, и радикальное большинство стремительно уменьшалось. Амнистия 1872 года вернула бывшим мятежникам их политические права. Без применения насилия, которое осуждалось, а просто с помощью тайных угроз негры были отстранены от участия в голосовании. Мало-помалу демократы отвоевали все южные штаты. В 1875 году только Южная Каролина, Луизиана и Флорида оставались под контролем радикалов. На Севере Республиканская партия все еще побеждала на выборах, размахивая «окровавленной рубашкой», то есть вызывая воспоминания о войне, но избиратели уже устали от вмешательства федеральных войск на Юге, а банкиры жаловались на финансовые фантазии правительств штатов в ходе Реконструкции. Вывод последних войск в 1877 году обеспечил окончательный крах саквояжников и восстановление власти белых.

Нападение ку-клукс-клана на семью темнокожих. Гравюра. 1872

6. Огромная ошибка конгресса состояла в том, что он пытался поспешно и преждевременно решить политическую проблему, тогда как самой насущной проблемой была экономика. Плантаторы были разорены — так же или еще больше, чем французская аристократия после Революции. Разорвалась вековая связь между плантаторами и рабами. Как возделывать земли и как обеспечить жизнь вольноотпущенников? Обычно прибегали к методу раздела урожая. Крупные плантации дробили на небольшие участки, и каждый из них кормил одну семью. Владелец должен был обеспечить фермера всем необходимым, построить ему деревянный дом, снабдить рабочими инструментами, удобрениями и семенами, за это ему полагалось две трети урожая. К сожалению, большинство землевладельцев были вынуждены заимствовать необходимый капитал у банков. Большие ипотечные кредиты стали тяжелым бременем для сельского хозяйства. Кредиторы, нуждаясь в залоге, который было бы легко реализовать, навязывали разведение монокультур: табака и хлопка; ближе к югу — риса и сахарного тростника. Лишь после 1880 года кукуруза и пшеница стали играть важную роль в экономике Юга. В период Реконструкции, вместо того чтобы развивать, как во Франции, небольшие фермы или хозяйства с разнообразными культурами и ограниченным поголовьем скота, на Юге был сформирован сельскохозяйственный пролетариат, где белые оказались в не лучшем положении, чем черные. Одни только банкиры и торговцы долгое время извлекали выгоду из этой аграрной революции. Возникла целая армия разоренных плантаторов, пополнивших ряды «обедневших белых». Они влачили жалкое существование на песчаных холмах Алабамы и в бесплодных сосновых лесах Джорджии. Их называли «crackers»[67] или «hills billies»[68]. Они существуют и до сих пор, и Эрскин Колдуэлл описал их в романах «Табачная дорога» и «Божья делянка».

7. Поражение не уничтожило ни любви южан к своей культуре, ни их твердого намерения сохранить ее. Напротив, преследование укрепило местный патриотизм, а также расширило его границы. До Гражданской войны многие американцы именовали себя гражданами Виргинии, Южной Каролины, Теннесси. Гражданская война внесла точное определение прилагательного «southern» (южный). Начиная от городка Аппоматтокс лучшие из местных жителей гордились тем, что они «южане» — иначе говоря, не подвергшиеся Реконструкции и нереконструируемые. В течение тридцати лет их тайной целью было вернуть Югу его былую независимость. Они поддерживали единое и ревностно охраняемое общество. Если человек, приехавший с Севера, хотел установить на Юге хорошие отношения с соседями, он должен был остерегаться и не афишировать «северные» идеи. Одним из следствий такого состояния умов было, увы, подчеркнутое проявление расовых чувств. С 1880 по 1900 год к неграм стали относиться хуже, чем с 1840-го по 1880-й. Чудовищные суды Линча (казни без судебного решения) были вызваны упорным стремлением удержать чернокожих в том же положении, в котором они когда-то пребывали. Однако постепенно, в XX веке, пыл страстей утих. Линчевание стало редкостью. Но для образованных негров, выпускников черных университетов, жизнь была по-прежнему тяжелой. Да и по сей день негр или мулат, каким бы просвещенным и хорошо воспитанным он ни был, не может на Юге ни сесть в один вагон с белыми, ни поселиться с ними в одном отеле. В результате, за исключением немногих борцов за свои права, лучшие из негров эмигрировали на Север, где, впрочем, вскоре почувствовали себя такими же обездоленными, оторвавшись от черного пролетариата без направляющего класса, что еще больше усугубляло проблему. Ее невозможно решить мгновенно, и поэтому обеим сторонам потребуется проявить выдержку и терпение.

Старинные дома плантаторов, XIX век, Алабама. Фото. 1934

8. Еще одним следствием послевоенного патриотизма южан стало создание промышленности на Юге. Для борьбы с Севером, даже мирным путем, необходимо было прибегнуть к его же оружию. Чтобы спасти разорившихся белых от нищеты, которая превратила их в сельскохозяйственных рабочих, конкурирующих с неграми, необходимо было открыть заводы. Наличие крупных месторождений угля, железа и меди на Юге привлекло металлургов. Хлопководство привело к созданию текстильной промышленности. В Дареме большую роль стала играть табачная промышленность. Разумеется, развитие промышленности Юга сдерживали климат, наследие старого аграрного образа жизни, а также транспортные и таможенные тарифы, которые и по сей день остаются тарифами для северян, ими же для себя установленными. С другой стороны, заводы на Юге извлекали выгоду от более низкой оплаты труда и странного патернализма — пережитка плантационного хозяйства. Именно этот индустриальный и активный Юг американские историки часто называли Новым Югом. В действительности Новый Юг был задуман и создан только для того, чтобы сохранить суть Старого Юга. Это было одним из проявлений страстной привязанности, которая за тридцать лет превратила Юг в «армию ветеранов, преданно сплотившихся вокруг своих командиров», да и поныне старается сохранить то, что было столь горячо любимо.

1. После войны Север, как и Юг, был полностью «реконструирован», другими словами — переделан. Америка Джонсона еще во многом походила на Америку Джексона. Источниками больших состояний были, как и в XVIII веке, торговля и мореплавание. Новая аристократия Нью-Йорка — Асторы, Голеты, Бикманы, Райнлендеры — продолжала вкладывать свои капиталы в земли и владела огромными поместьями, как некогда ван Ренсселеры и Шайлеры. Промышленность оставалась на уровне семейного бизнеса, созданного отдельными лицами, которые передавали его по наследству сыновьям и управляли ими по-отечески. Корпорации (акционерные общества) существовали с 1860-х годов, но не играли большой роли. Одной из самых значительных была Western Union — телеграфная компания, объединившая пятьдесят мелких предприятий. Часть промышленности оставалась на стадии ремесленничества: предприниматели распределяли швейные работы в сельской местности среди женщин-надомниц. Большинство залежей полезных ископаемых оставались нетронутыми. В 1859 году в Пенсильвании была найдена нефть, но ее добыча только начиналась. В больших городах экипажи, запряженные лошадьми, оставались по-прежнему единственным средством передвижения. В 1860 году американцы восторгались замечательным новшеством — организацией службы Pony Express: всадники-курьеры доставляли почту из Сент-Джозефа (Миссури) в Сакраменто (Калифорния), как правило, за десять дней. Прибыв на станцию, всадник мгновенно менял лошадь, пересаживаясь на свежую. Это превратилось в настоящее спортивное зрелище. Но почтовое предприятие, остававшееся убыточным, скоро уступило место железной дороге и телеграфу. Между 1865 и 1900 годом мир изменился сильнее, чем от Цезаря до Джорджа Вашингтона.

2. Война перевернула экономику Севера и вдохнула в нее новую жизнь. Чтобы вооружить, одеть и обуть военных, необходимо было увеличить производство и расширить фабрики. Банкиры и промышленники научились более эффективно пользоваться кредитами. Питание армии можно было обеспечить, лишь используя сельскохозяйственную технику и создавая производство пищевых консервов. Когда наступил мир, с помощью машин стало возможным эксплуатировать новые огромные территории в Миссури, Айове, Небраске, Канзасе. Демобилизация позволила смелым, закаленным иммигрантам освоить эти новые рубежи. Но прежде всего до них нужно было добраться. За дело взялись другие первопроходцы — строители железных дорог. Начиналось все в Соединенных Штатах весьма скромно. Сначала здесь использовали гужевой транспорт, и только из-за необходимости уменьшить трение и перевозить с помощью конной тяги более тяжелые грузы потребовались железнодорожные пути. Первые паровые локомотивы оказались не слишком удачными. Они покрывали пассажиров угольной копотью, распугивали оказавшихся неподалеку животных, раздражали фермеров, которые утверждали, что от искр паровозов загораются стога. К 1825 году казалось, что водные пути взяли верх над железнодорожной магистралью. Публика восхваляла комфорт пассажирских пароходов. Однако небольшие компании строили железнодорожные линии, которые соединяли только две точки: Хартфорд и Нью-Хейвен, Балтимор и Вашингтон. В отсутствие разветвленной сети пассажирам, передвигавшимся даже по самым несложным маршрутам, приходилось по нескольку раз пересаживаться с одного поезда на другой, а затем передвигаться пешком, верхом, в экипаже или же по воде. К 1860 году в Соединенных Штатах существовало около тридцати тысяч миль[69] железных дорог, принадлежавших разным компаниям. Великая речная артерия, «Отец Вод», сохраняла свою значимость. Именно по Миссисипи шла вся торговля с Западом.

3. Гражданская война закрыла судоходство на реке, что неожиданно увеличило важность всех железнодорожных линий, соединяющих Запад и Восток. Чикаго и Сент-Луис стали главными торговыми центрами. Отдельные отрезки дорог были сгруппированы в сети. После войны пять крупных железнодорожных линий — Нью-Йорк Сентрал, Пенсильвания, Эри, Балтимор и Огайо, Гранд-транк-лайн — соревновались за перевозки на восточно-западном направлении. В 1867 году Пульману пришла в голову идея создания спального вагона, который отныне носит его имя. Вагоны-рестораны позволили устранить длительные остановки для посещения станционных буфетов. Стальные рельсы пришли на смену железным. Развитие отрасли шло так стремительно, что если в 1880 году насчитывалось девяносто три тысячи миль железнодорожных путей, то в 1890 году — уже сто шестьдесят семь тысяч миль. «Подлинная история Соединенных Штатов между 1865 и 1890 годом, — писал Филип Гедалла, — это история транспорта, в которой имена президентов железнодорожных компаний важнее, чем имена президентов Соединенных Штатов». То было время гигантских сражений между коммодором[70] Вандербильтом, Джеем Гулдом, Дэниелом Дрю, Гарриманом, Хиллом и банкирами Морганом, Белмонтом за контроль над большими транспортными «системами», время баталий за проездные тарифы, время битв между Филадельфией и Нью-Йорком за торговлю с Чикаго. Корнелиус Вандербильт был первым из гениальных «баронов-разбойников», которые объединили железные дороги Соединенных Штатов, добившись огромной прибыли для себя и неоспоримых преимуществ для страны. Вандербильт родился в бедной семье и сколотил свое первое состояние, перевозя пассажиров со Статен-Айленда в Нью-Йорк. Поскольку он владел лодками, его прозвали Коммодор. Позже он стал заниматься железными дорогами. Именно он вместе с сыном превратил Нью-Йорк Сентрал в единую сеть, не гнушаясь финансовыми махинациями, что шокировало многих порядочных людей. Железная дорога Эри стала одним из любимых мест сражений финансовых воротил. При содействии некоторых законодателей Олбани Дэниел Дрю неожиданно добился принятия законов, которые перевернули рынок. Например, один из них позволил ему объединить дочерние компании и превратить их в акции Эри. То есть, ничем не рискуя, он сумел провернуть невероятную сделку. Нежданно-негаданно членам совета директоров Эри, которым грозило тюремное заключение, пришлось искать убежища в Нью-Джерси. Каждый раз после битвы Дрю, Вандербильт, Гулд и Фиск заключали перемирие, за которое расплачивался народ.

Эмигранты. Гравюра. Середина XIX века

Корнелиус Вандербильт. Фото. До 1872

Карикатура «Великая гонка за западные штаты 1870 года». Корнелиус Вандербильт против Джеймса Фиска в борьбе за железную дорогу Эри. Литография. 1870

Официальный плакат с объявлением о торжественном открытии Тихоокеанской железной дороги. 1869

4. Наиболее прибыльным бизнесом того времени были трансконтинентальные железные дороги. В 1862 году Линкольн дал разрешение на строительство магистрали Union Pacific, идущей на запад от Омахи, и Central Pacific — на восток от Сан-Франциско. В 1869 году эти две линии соединились в Огдене, штат Юта. Это было огромным достижением, так как удалось пересечь пустыни, несмотря на нападения индейцев, сложный рельеф местности и трудности с рабочей силой. Приходилось вооружать рабочих и ставить им охрану из солдат. Строители мостов на несколько миль опережали прокладчиков путей. В Union Pacific работало большое количество ирландцев, в Central Pacific — много китайцев; когда бригады сблизились, начались довольно ожесточенные стычки. Наконец два поезда встретились; каждый машинист разбил бутылку шампанского о встречный локомотив, пасторы прочли молитвы. В последнюю шпалу забили золотой и серебряный костыли. Пространство было освоено. Этот подвиг дорого обошелся федеральному правительству. Компании получили не только по шесть тысяч долларов правительственных облигаций за каждую построенную милю полотна, но и значительные земельные пожертвования. Не все ли равно? Открытие континента было делом рискованным, но оно должно было окупиться сторицей.

5. После смерти Линкольна огромная территория, простиравшаяся между Скалистыми горами на западе и Миссури и Канзасом на востоке, оставалась неосвоенной. Несколько городов — Солт-Лейк-Сити, Денвер и расположенные за Скалистыми горами Сакраменто, Сан-Франциско, Портленд, Сиэтл — во многом походили на английские и французские форты былых времен — форпосты. Стоило из них выехать, и ты попадал в прерии, в царство бизонов. К 1865 году миллионы этих огромных животных жили там гигантскими стадами. Охотники начали методично уничтожать их и в течение нескольких лет полностью истребили. Особо отличился капитан Коди по прозвищу Буффало Билл. Он был одним из верховых курьеров «Pony Express». В период строительства дороги Union Pacific он поставлял огромное количество рабочих и кормил их мясом бизонов. Позже он создал первое Wild West Show[71] и возил по всей Европе диких лошадей и украшенных перьями индейцев. Уничтожение бизонов повлекло гибель индейских племен, которые питались мясом этих животных, а из их шкур делали вигвамы и одежду. Лишенные объекта охоты, изгнанные со своих территорий белыми скотоводами и фермерами, индейцы сопротивлялись изо всех сил, но были вынуждены отступить.

Китайские рабочие на строительстве Тихоокеанской трансконтинентальной железной дороги. Фото. 1870-е

Буффало Билл, он же — капитан Коди (стоит в первом ряду с сигарой в руке) с группой индейцев и ковбоев, участников его шоу. 1880

6. Проблема с индейцами была непростой. К концу Гражданской войны между Миссисипи и Скалистыми горами оставалось около двухсот двадцати пяти тысяч аборигенов. Многие племена были цивилизованными и в духе доброй воли заключили с Соединенными Штатами договоры, признававшие за индейцами право собственности на некоторые земли. Потом белые попросили у индейцев право прохода через эти владения. Те предоставили его. Тогда пришли скотоводы и фермеры и потребовали, чтобы индейцы продали им свои земли. Вы сомневаетесь в том, что они отказались? Бледнолицые стали массово уничтожать их. В Орегоне в 1871 году белые устроили настоящую псовую охоту, загнали индейцев в пещеру и всех уничтожили: мужчин, женщин и детей. Разумеется, индейцы мстили. Им помог постоянный конфликт между военным департаментом и бюро по делам индейцев при департаменте внутренних дел. Департамент внутренних дел, списывая волнения на нехватку охотничьей добычи, раздавал индейцам ружья для охоты на бизонов. Уже весной индейцы воспользовались этим оружием и стали нападать на дилижансы, конвои и форты. И когда они стали чересчур опасны, департамент внутренних дел обратился за помощью к военному министерству. Военное министерство возмутилось излишней сентиментальностью министерства внутренних дел. Теперь решительно вмешалось правительство и послало на земли индейцев двадцать пять тысяч солдат. Армия была готова развязать настоящую войну, чтобы раз и навсегда покончить с проблемой. «Хороший индеец — мертвый индеец», — изрек Шеридан. А Шерман говорил: «Мы должны действовать против индейцев племени сиу мстительно и упорно и, если придется, пойти на полное истребление мужчин, женщин и детей…» Но министерство внутренних дел рекомендовало проявлять милосердие.

Индейская семья. Фото. XIX век

Сидящий Бык, вождь индейцев-дакота, с трубкой мира в руке. Фото. Вторая половина XIX века

Индейский воин на фоне вигвама. Фото. XIX век

7. С 1868 по 1876 год вожди враждующих индейских племен, Сидящий Бык и Бешеный Конь, победоносно противостояли армии США, и войска были вынуждены покинуть форт Керни и форт Рино. Двадцать пятого июня 1867 года индейцы-сиу захватили врасплох полк Кастера и перебили всех солдат до единого. После этого Сидящий Бык ушел в Канаду. Это был последний рывок дракона. Столкнувшись с пугающей силой белых, индейцы наконец отказались от борьбы. Последний военный эпизод произошел в 1890 году. В 1887 году Акт Дауэса практически урегулировал управление делами индейцев. В 1901 году члены пяти цивилизованных племен получили американское гражданство. И наконец, в 1924 году по принятому конгрессом закону все индейцы, родившиеся на территории Америки, отныне становились ее гражданами. Многие из них все еще жили в племенах и сообща владели землями. Белые мужчины часто брали в жены индейских женщин, чтобы стать членами богатого племени, например такого, как племя оседжей, владевшего богатыми нефтяными месторождениями в Оклахоме. В настоящее время благодаря улучшению условий жизни число индейцев снова растет, и скоро в США и Канаде их станет больше полумиллиона. Но многие из них — полукровки, и недалек тот день, когда древние хозяева континента полностью растворятся среди белого населения.

8. До Гражданской войны редкие первопроходцы размышляли об экономических последствиях, вытекающих из сходства бизона и быка. Но они были очевидны: на траве прерий, которая так хорошо кормила стада диких животных, можно было успешно разводить и домашний скот. Колонизацию прерий начали ковбои, пришедшие с юга со своими животными. С незапамятных времен в Техасе и Мексике занимались разведением крупного рогатого скота для собственных нужд, но из-за отсутствия рынка это не имело большого значения, и животные оставались полудикими. Когда требовалось мясо или кожа, забивали быка. Мексиканцы и техасцы, отличные наездники, прекрасно владели лассо, умели отлавливать животных и клеймить телят каленым железом. Заклеймив стадо, его на всю зиму выпускали на свободу, примерно представляя, где можно будет собрать его весной. Когда стали доступны огромные открытые пространства на севере, ковбои обнаружили, что трава там лучше, чем дома, и, более того, они нашли там рынок. Они поставили себе целью выйти к железной дороге и, используя ее, продавать свой скот крупным консервным заводам в Чикаго, Сент-Луисе, Канзас-Сити, Омахе. На «Длинном пути» (The Long Trail), который протянулся из Техаса в Иллинойс, вскоре появились глубокие борозды, протоптанные копытами животных. Весь Средний Запад научился узнавать ковбоев по их кожаным костюмам, высоким сапогам, широкополым фетровым шляпам, защищавшим от дождя и солнца, красному шелковому платку на шее, пистолету и лассо. Вдоль железнодорожных путей выросли большие города. В 1880 году изобретение колючей проволоки, позволившей, не прибегая к большим затратам, ограждать пастбища, внесло изменения в разведение скота. Богатые скотоводы захватили земли, которые некогда были общими. «Королева Трава» стала столь же могущественной на Западе, как прежде «король Хлопок» на Юге. В то же время фермеры, вдохновленные Homestead Act, и иммигранты из все еще перенаселенной Европы хлынули на земли за рекой Миссисипи, сильно отличавшиеся от тех, которые они возделывали прежде. В прериях не росли деревья, и, следовательно, пока не была изобретена колючая проволока, отсутствовал материал для строительства ограждений. В прериях не было дождей, и потребовалось разработать целую систему сухого земледелия. Когда завоевание фермерами прерий было завершено, пришел конец и «границам». С ними исчезла одна из великих сил, сформировавших Америку. До этого времени было достаточно наличия свободной земли, чтобы защитить бедных от богатых; поколения первопроходцев считали, что чем меньше правительство управляет, тем оно лучше. После 1890 года новый американский пролетариат, не находя больше свободной земли, вынужден был селиться в городах, и проблема защиты труда стала трудной и главенствующей.

Джеймс И. Тэйлор. Нападение генерала Кастера на селение индейцев-шайенов у реки Уошито. Литография. 1878

Ранчо в Аризоне. Фото. 1890-е

Ковбой. Фотография Джона Грэбилла. 1888

9. Одними из первых новый Запад заняли шахтеры. Это они способствовали взлету Калифорнии. В Колорадо, Айдахо, Монтане, Неваде, Вайоминге вокруг медных, серебряных, свинцовых и золотых приисков возникли небольшие общины. В Неваде месторождение Comstock Lode[72] за двадцать лет принесло триста миллионов долларов. Пустыня заселялась миллионерами. Как только открывали новое месторождение, по соседству возникал лагерь из сотен палаток. Появлялись saloons[73], бары, игорные дома. Слетались девицы легкого поведения. Город рос как на дрожжах. Вокруг него фермеры распахивали земли в надежде, что смогут легко сбывать свою продукцию шахтерам. Через какое-то время месторождение истощалось, город умирал, шахтеры разъезжались, а фермеры оставались. Неподалеку от Денвера можно увидеть город-призрак: знавший времена расцвета центр города, где даже был свой очаровательный маленький театр, сегодня совершенно безлюден. Во время горнодобывающей лихорадки родились новые штаты: Невада была принята в Союз в 1864 году, Небраска — в 1867-м, Колорадо — в 1876 году. Территории Айдахо, Дакота, Вашингтон росли вместе со строительством железных дорог и требовали статуса штатов. Монтана получила его в 1889 году, Вайоминг — в 1890-м. Так в сенате утверждалась власть Запада. Это было небезопасно, поскольку предоставляло меньшинству право вершить внешнюю политику страны.

Городок золотоискателей Голдфилд в Неваде. Фото. 1890-е

10. Свободных земель на Западе не осталось, но дух Фронтира остался жив. Рикошетом он вернулся на Восток и воодушевлял там первопроходцев новой породы. Крупные банкиры и промышленники выказывали нетерпение и агрессивный индивидуализм первооткрывателей. Это поколение «открывало континент» и, упоенное действием, было неразборчиво в средствах. Люди эпохи Джексона, как и европейцы 1848 года, романтизировали прогресс, мечтали о еще более свободной, демократичной и великодушной Америке. В 1870 году они все еще были романтиками, но их романтизм оказался «деловым». Они мечтали о мире, в котором все — заводы, предприятия, города — с каждым днем растет и богатеет. Для осуществления этой мечты они не колеблясь грабили богатства штата. Владельцы крупного рогатого скота и хозяева железных дорог выкраивали себе огромные угодья из национальных владений. То было время, когда бизнесмены и законодатели скрывали за своими цилиндрами и аккуратно подстриженными бородками дух жестоких и безжалостных корсаров. Марк Твен назвал эту эпоху Позолоченным веком[74]. Это был уже не «золотой век» Джефферсона. Ушли в прошлое времена тонкого вкуса, культуры и прекрасных виргинских домов. Интерьеры 1880-х годов перегружены лепниной, на стенах развешены отвратительные картины. Первый миллионер, владелец ста миллионов долларов коммодор Вандербильт, за всю свою жизнь «прочитал одну-единственную книгу „Путешествие пилигрима“[75], да и то когда ему стукнуло семьдесят».

11. В политике макиавеллистов «позолоченного века», похоже, интересует всего лишь одно: как можно использовать Конституцию, конгресс и муниципальные власти для продвижения частных интересов? Эпоха аморальна, ибо искушения велики, а контроль недостаточен. Были накоплены огромные богатства, и деловым людям не составляло труда поделиться ими с политиками, которые способны помочь им решить любые вопросы. В таком городе, как Нью-Йорк, две трети избирателей только недавно получили гражданство и совершенно не разбирались в городских финансах, чем и объяснялось всемогущество «Шайки Твида» (Tweed ring), разграбившей муниципальный бюджет, раздав миллионы долларов своим членам. В других штатах законодатели проявили себя не лучше. Даже в конгрессе появились политики нового типа, которые были выбраны крупным бизнесом и представляли его интересы. Страшнее всего для страны стал цинизм. Генри Адамс с ужасом отмечал, что «язвительная сатира на американских сенаторов и политических деятелей неизменно вызывает смех и аплодисменты у любой публики. Богатые и бедные единодушно выказывают нескрываемое презрение к своим же представителям. Общество развлекается пустыми и бессмысленными насмешками над собственной несостоятельностью». Несостоятельность? Нет, американская демократия не была несостоятельной. Она была застигнута врасплох столь стремительным ростом, что ни законы, ни нравы не могли достаточно быстро к нему приспособиться, но дальнейшая история еще покажет, что она способна опомниться и отреагировать подобающим образом. Правда, сперва ей пришлось пережить несколько тяжелых лет.

Мозг. Карикатура на бизнесмена Уильяма Марси Твида. 1871

1. Президентские выборы 1868 года стали для всех граждан Соединенных Штатов событием чрезвычайной важности. Для республиканцев речь шла об обеспечении контроля их партии над правительством страны путем закрепления права голоса для негров; для банкиров и производителей — о завершении огромной, щедро субсидированной программы «открытия континента»; для демократов — об укреплении мира после проигрыша в войне, о частичном возвращении штатам их прав, о лишении чернокожих избирательного права и о борьбе против таможенных тарифов. Шансы республиканцев были намного выше, чем их соперников: за ними стоял престиж победы, престиж денег и ореол их президента-мученика Авраама Линкольна. Большая редкость, когда деньги и добродетель оказываются в одном котле. Теперь они встретились впервые, или, по крайней мере, так считали партия и страна. Кровь Линкольна освящала людей, чья добродетельность иначе выглядела бы весьма сомнительной. В республиканской программе речь шла в первую очередь о поддержании принципов Реконструкции, но одновременно еще один, почти столь же серьезный, вопрос занимал многие умы: погашение долга, накопившегося во время войны. Будет ли он выплачен золотом или бумажными greenbacks?^[76] Банкиры-республиканцы, держатели ценных бумаг, предпочитали оплату золотом; фермеры-демократы считали, что выплаты бумажными деньгами надежнее. Кандидатом от демократов был Горацио Сеймур, бывший губернатор Нью-Йорка, человек, лишенный престижа и талантов. Съезд Республиканской партии при единодушном громогласном одобрении выбрал прославленного генерала Гранта, имевшего яркое военное прошлое, но столь мизерный политический опыт, что сам он был не вполне уверен, является ли он республиканцем. И в самом деле, когда генерал голосовал (что случалось нечасто), он голосовал за демократов.

2. «Великий солдат может быть младенцем в политике». Грант обладал естественным обаянием, добротой и наивной верой в друзей. Он понимал, что страна перед ним в долгу за его военные заслуги. Он воспринимал президентство не как должность, а как награду. Он не знал ни Конституции, ни обязанностей президента, да и не прилагал усилий, чтобы с ними ознакомиться. Более того, война измотала его. Ему еще случалось совершать волевые поступки, и тогда проявлялась его природная порядочность, но вскоре он вновь впадал в оцепенение и принимал настолько обескураживающие решения, что, по словам Генри Адамса, «его простота смущала больше хитроумности Талейрана… Невозможно уследить за ходом мысли генерала. Впрочем, нельзя оставаться до конца уверенным, мыслит ли он вообще». «Один только факт, что после Джорджа Вашингтона эволюция человека привела к появлению Гранта, — утверждал тот же Адамс, — является убедительным опровержением теории Дарвина». Со времен своего триумфа генерал настолько привык быть баловнем нации, что принимал как должное баснословно дорогие подарки, которые, как надеялись дарители, должны были открыть дорогу секретным и прибыльным проектам. Одна группа деловых людей преподнесла ему библиотеку стоимостью семьдесят пять тысяч долларов, другая — пару восхитительных рысаков, третьи дарили особняки, кашемировые наряды для жены или невиданные игрушки для сына. Грант всю свою жизнь был беден и любил блеск богатства. Когда какой-то биржевой спекулянт приглашал его к себе на яхту и угощал дорогими сигарами, легкость подобной жизни вызывала у Гранта опасную эйфорию. Ему казалось естественным, что Соединенные Штаты преподнесли ему в дар пост президента. Избиратели с Севера разделяли его чувства. В 1868 году они проголосовали не за программу, а, как писал Аллан Невинс, «за несокрушимую легенду, за национального героя…». Достаточно было произнести это односложное имя Грант, и у самого заурядного рабочего, фермера, служащего впервые в жизни возникал образ. Образ «четырех лет ужаса и славы». Голосовали за Виксберг, голосовали за Аппоматтокс. Тем не менее народные массы, поддерживающие Гранта, были крайне малочисленны, едва ли триста тысяч голосов. За него проголосовало семьсот тысяч чернокожих, что крайне обеспокоило Республиканскую партию — несмотря на военный триумф, ее лидерство пошатнулось. Поэтому ей следовало со всей решимостью поддерживать законы по Реконструкции.

Улисс Грант, 18-й президент США. Фото Мэтью Брейди. 1870-е

3. Поскольку президент был не слишком компетентен, особое значение приобретал выбор государственного секретаря. Сьюард во времена Джонсона блестяще проявил себя в этой трудной роли; ему удалось, не развязывая войны, привести к провалу интервенции Наполеона III в Мексике и убедить русских продать ему Аляску (1867). В качестве преемника Сьюарда Гранту предложили кандидатуру выдающегося историка Мотли. «Нет, — раздраженно ответил президент, — он расчесывает волосы на прямой пробор и носит монокль…» Этот пост занял Гамильтон Фиш и хорошо справился со своими обязанностями, хотя президент попортил ему немало крови. Без одобрения кабинета министров Грант заключил договор об аннексии Доминиканской Республики. Полковник Бэбкок, личный секретарь президента, за полтора миллиона долларов решил этот вопрос с революционным правительством, полномочия которого вызывали большие сомнения. Когда Грант с гордостью объявил эту новость потрясенному кабинету, Гамильтон Фиш подал в отставку. Грант в свойственной ему обезоруживающей манере умолял его не уходить: «Я нуждаюсь в вас, а миссис Грант — в вашей жене», поскольку миссис Гамильтон Фиш, искушенная светская дама, выступала в роли руководителя протокола миссис Грант. Договор был отклонен сенатом, но этот эпизод показал, что под влиянием умных и заинтересованных людей Грант способен занять опасную позицию. Зато он проявил благоразумие в деле Алабамы. В этом старинном споре между Америкой и Англией Соединенные Штаты добивались компенсации за ущерб, причиненный крейсером Конфедерации, которому британцы позволили незаконно покинуть свои территориальные воды. По Вашингтонскому договору (1871) обе страны согласились передать дело в арбитражный суд, который должен был проходить в Женеве. В следующем году этот трибунал присудил США пятнадцать с половиной миллионов долларов, и Англия сразу же их выплатила. Это был прекрасный пример проявления международной мудрости.

4. Грабители раскапывают захоронения. Сразу после Гражданской войны денежные беспорядки, нестабильность «гринбеков», неразумные меры по Реконструкции способствовали появлению в Соединенных Штатах Америки бандитов крупного масштаба. «Для одних бандитизм был кратчайшим путем к респектабельности, других вел прямиком в тюрьму». Окружение президента трудно было назвать кристально чистым. Его личный секретарь Бэбкок был скомпрометирован в афере с виски. Его шурин Корбин оказался замешан в преступной спекуляции золотом Гулда и Фиска. У биржевого брокера и президента нескольких железнодорожных компаний Джея Гулда и его друга Джима Фиска возник план скупить все доступное золото, а затем заключить новые сделки, превосходящие существующий запас, после чего потребовать поставки, что сразу же резко повысило бы стоимость золота. Его подорожание привело бы к снижению цен; испуганные фермеры начали бы продавать пшеницу, а Гулд, который перевозил ее по своим железным дорогам, оказался бы в двойном выигрыше. Это был простой и блестящий план, но операция могла оказаться рискованной. Казначейство Соединенных Штатов имело в резерве шестьсот миллионов долларов золота; оно могло сорвать всю игру, выбросив на рынок эти запасы. Гулд и Фиск полагали, что застрахуют себя от возможной контратаки, если привлекут в это дело Корбина, шурина президента. Вор у вора дубинку украл: Корбин объявил своим сообщникам, что его сестра, миссис Грант, участвует в спекуляции на пару с ним, обеспечивая им тем самым поддержку президента. Но ни президент, ни миссис Грант не были осведомлены об этом. А когда их ввели в курс дела, то их честность взяла верх. Президент приказал казначейству снизить цены на золото, и в одну «черную пятницу» (24 сентября 1869 года) они рухнули. Джей Гулд, пронюхав об опасности, снял свою ставку и сыграл на понижение. Но его напарник Фиск был разорен, правда временно. Вся страна была возмущена слабостью президента, допустившего присутствие в Белом доме столь опасных авантюристов.

Гамильтон Фиш, госсекретарь США при президенте Гранте. Фото. Ок. 1865

«У каждого свое хобби». Карикатура на Джея Гулда. Ок. 1870

5. В Республиканской партии многие уважаемые граждане были одновременно обеспокоены скрытой коррупцией и жестким поворотом, который принимала политика Реконструкции. Внутри партии росла реформистская группа. Ее возглавляли эмигрант из Германии сенатор Карл Шурц — либерал, солдат, журналист и историк; Чарльз Фрэнсис Адамс из влиятельной семьи политиков Массачусетса[77] и Дж. У. Кертис, главный редактор «Harper’s Weekly»[78]. Реформаторы хотели лишить правительство саквояжников поддержки федеральных войск, снизить тарифы, которые «делали богатых богаче, а бедных — беднее», и назначать чиновников на должности по конкурсу, вместо того чтобы превращать их в поощрения за поддержку на выборах. Значительная часть страны была на стороне реформаторов, и в 1872 году у них появился шанс выставить достойного кандидата и помешать Гранту быть переизбранным на второй срок. После долгих споров они предложили Хораса Грили, нью-йоркского издателя газеты «La Tribune». Это был порядочный и талантливый человек. Все реформаторы страны, «длинноволосые мужчины и короткостриженые женщины», считали его своим добрым гением. Грили был страстным противником рабства, и мы уже говорили, что в тот день, когда миссис Джефферсон Дэвис нуждалась в поручителе, чтобы вытащить мужа из тюрьмы, она обратилась именно к нему, как к самому благородному из своих противников, и Грили поставил свою подпись под прошением. Но фанатики путают величие духа с предательством. Радикальные сторонники Реконструкции обвинили Грили в том, что он предал общее дело. Во время президентских выборов, когда демократы поддерживали Грили против Гранта, его бывшие друзья-республиканцы отнеслись к нему весьма негативно. «На меня так жестоко нападали, что я уже не знал, был ли я кандидатом на пост в Белый дом или в тюремную камеру». Грант был переизбран на второй срок подавляющим большинством голосов. Грили умер через месяц после выборов. Нет в мире справедливости.

Финансист-аферист Джеймс (Джим) Фиск. Фото. 1850–1860-е

Карикатура на Хораса Грили, кандидата на президентских выборах 1872 года.

Грили, за спиной которого стоит Джефферсон Дэвис с плеткой и цепями, обращается к чернокожим Сэму и Цезарю с просьбой голосовать за него. Они отказывают, потому что «видят Джеффа Дэвиса, а за ним — старую плеть и рабство». 1872

6. Второй срок Гранта, как и первый, был запятнан скандалами. В самый крупный из них — скандал с «Credit mobilier» был даже втянут вице-президент Шайлер Колфакс. Учредители железнодорожной компании «Union Pacific» получили от федерального правительства кредит в размере двадцати семи миллионов долларов США, обеспеченный второй закладной на строящуюся линию. После чего они вторично отдали эту ипотеку в залог строящей эту линию небольшой французской компании «Credit mobilier», всеми акциями которой они владели. Позднее эксперты обнаружили, что сумма, уплаченная кредитной компании «Credit mobilier» за проведение работ, в два-три раза превышает их реальную стоимость. Как выяснилось, операция состояла в том, чтобы обобрать: а) штат и б) «Union Pacific» в пользу «Credit mobilier», которая должна была выплатить 800 % дивидендов небольшой группе избранных должностных лиц. Эта сделка, скорее хитроумная, чем законная, могла вызвать самую резкую реакцию со стороны общественного мнения. Как водится, бенефициары пытались защититься, втянув в игру влиятельных лиц. Конгрессмен из Массачусетса Оакс Эймс согласился пустить слух среди членов конгресса, что акции «Credit mobilier» — это «алмазные россыпи». Вице-президент Колфакс оказался в числе тех, кто воспользовался этим советом, возможно по простодушию. Но когда в 1872 году мистера Эймса вызвали для дачи показаний и он открыл свою записную книжку, испещренную именами, простодушие Колфакса вызвало сомнение. Президент немедленно написал тому сочувственное письмо. И в этом был весь Грант — совершенно неспособный представить, что его друзья могут быть нечестными, по крайней мере — сознательно.

Грант и Колфакc — свобода и верность, правосудие и общественная безопасность. Предвыборная листовка. 1868

7. Едва утих этот скандал, как разразилась финансовая буря. Экономические кризисы случались периодически. Казалось невозможным скорректировать покупательную способность и производство. По правде говоря, никто и не пытался это сделать. Как только дела шли хорошо, компании умножались, цены и зарплаты росли, кредиты искусственно раздувались. Потом наступало время, когда кредиты начинали превышать свою реальную стоимость, а неустойчивый рынок реагировал на малейшее потрясение. Именно так и случилось в 1873 году. Европа перестала покупать американские ценные бумаги. Банк Джея Кука, известный финансированием Гражданской войны на Севере, приостановил выплаты. Это событие потрясло мир бизнеса. Все считали банк Кука таким же надежным, как и Банк Англии. На следующий день после его банкротства за несколько часов обвалился весь рынок. Вскоре остановились заводы. В больших городах выстроились печальные очереди безработных в ожидании куска хлеба. В 1874 году произошло шесть тысяч банкротств, в 1875-м — восемь тысяч, в 1876 году — девять тысяч. Росло число самоубийств. Недоверие становилось коллективным неврозом. За ферму в сто акров нельзя было выручить и сотни долларов. Кризис еще продолжался, когда в 1876 году подошло время новых президентских выборов. Они тоже проходили в атмосфере всеобщего недовольства. Вся страна, и не без оснований, требовала реформ. Закончилось время легких выборов, направленных против Юга, когда было достаточно поднять на щит «окровавленную рубашку».

1. Среди тех, кто выражал недовольство паникой 1873 года, больше всего, наверное, было фермеров. Надо признать — у них были на то веские основания. Правительство раздавало национальное достояние спекулянтам. Как могли фермеры не негодовать, видя, что бедные поселенцы платят, пусть даже немного, со своих скудных земельных наделов, тогда как железнодорожные магнаты получают целые королевства, не потратив ни цента? Эти грандиозные подарки сводили на нет количество свободных земель. В районе Великих равнин новые фермеры должны были заниматься сельским хозяйством на экспорт. Но они соперничали с недорогими европейскими рынками и были ограничены высокими тарифами, транспортными расходами и налогами. Их интересы сильно расходились с интересами промышленников или банкиров. Фермерам требовались «дешевые деньги», низкие цены на транспорт, доступные коммунальные услуги и отсутствие посредников. Вначале казалось, что железные дороги помогают фермерам: они подходят к городским центрам, позволяя отправлять продукцию на далекие расстояния. Но позже финансовые скандалы, манипуляции с тарифами и разорение держателей облигаций, наоборот, создали сильный антагонизм между фермами и железной дорогой.

2. В 1867 году одному человеку пришла в голову мысль, что для того, чтобы защитить фермеров, необходимо их объединить. Это был федеральный чиновник по имени Келли, который проводил инспекцию на Юге и наблюдал бедственное положение фермеров и их интеллектуальную изоляцию. Он решил создать тайный орден фермеров, нечто наподобие франкмасонов, который назвал Grange[79] — орден Грейнджа. В принципе, такие организации должны были быть в каждом штате, но, чтобы начать это движение, требовались деньги, а Келли даже не мог купить почтовые марки. Если какая-то политическая партия и была основана на «платформе нищеты» — то именно эта. Однако в большинстве штатов ему удалось повлиять на выбор кандидатов в местные законодательные органы. Он начал борьбу с железными дорогами, которая в целом оказалась успешной, и добился более разумных цен. После паники 1873 года это движение частично уступило место гринбекерам, требовавшим поддержки бумажных денег. Такова была естественная реакция фермеров-должников против своих кредиторов. Когда покупательная способность доллара падает, растет стоимость пшеницы и снижается процент по кредиту. На президентских выборах 1876 года гринбекеры сформировали независимую партию и во многих штатах сумели внести смятение в ряды старых партий. Один республиканец из Индианы писал: «Достаточно кампании „Окровавленная рубашка“ и избирательных фондов — и Индиана наша… Кампания по финансовым вопросам и отсутствие субсидий — и мы побеждены».

Банковская паника 1873 годa. Гравюра. 1873

Фермеры-пионеры в Небраске. Фото. 1888

3. Эти выборы 1876 года были одними из самых странных в истории страны. Казалось, что кандидатом от республиканцев должен выступать Блейн — политик, славящийся своей доброжелательностью, магнетизмом и обезоруживающей манерой общения. Блейн прибыл на съезд, имея в запасе такое количество голосов, что не сомневался в своем выдвижении. Но оппоненты вспомнили старые скандалы: за Блейном водились некоторые грешки. Нельзя сказать, что он был нечестен в прямом смысле этого слова, но к денежным вопросам он относился с великолепным пренебрежением. Ему, как Панургу, была известна тысяча способов, как их потратить, и всего несколько, и не совсем легальных, как их заработать. Более того, ему не повезло и накануне съезда с ним приключился солнечный удар. Пошли слухи, что он умер; это оказало ему дурную услугу, и партия выдвинула губернатора Огайо Ратерфорда Б. Хейса, весьма уважаемого бывшего генерала с окладистой бородой, который хотел бы, чтобы граждане вели себя как дисциплинированные солдаты, и горевал, что они действуют неразумно. Демократы выискали еще одну чистую душу, губернатора Нью-Йорка Тилдена. В тот год честность вышла на первое место. Но ниточки все же оставались в руках у дьявола. Хотя Блейн и не был выбран, именно он навязал Республиканской партии тему кампании: «Эмансипация негров», и лозунг: Vote as you shot (Голосуй, как стреляешь). Блейн все еще верил в эффективность действия «окровавленной рубашки». Выборы на Юге прошли весьма беспорядочно, случалось насилие, фальсификации и неразбериха. Для избрания необходимо было сто восемьдесят пять голосов. Когда стало известно, что демократ Тилден набрал сто восемьдесят четыре, решили, что он — президент. Но результаты четырех штатов: Флориды, Луизианы, Южной Каролины и Орегона — были оспорены. В конгрессе начались долгие дебаты.

Заседание ордена Грейнджа. 1873

Джеймс Блейн, кандидат от республиканцев на выборах. Фото Мэтью Брейди. 1876

4. Отделения контроля за выборами в Луизиане и Флориде были республиканскими. Они получили от партии весьма заманчивые обещания и под разными предлогами — столь же хитроумными, сколь и обманными, — уничтожили достаточное количество бюллетеней, чтобы эти два штата смогли выдвинуть Хейса. Демократы выступили с решительным протестом. В соответствии с законом и здравым смыслом избранным президентом должны были бы провозгласить Тилдена. Но республиканцы имели многолетний опыт сотрудничества с машиной власти. Они продемонстрировали неиссякаемую энергию и полное отсутствие угрызений совести, что, в сочетании с общей неразберихой, превратило их поражение в победу. Поскольку Конституция не предусматривала подобной ситуации, конгресс принял закон и создал избирательную комиссию, в состав которой вошла половина членов конгресса из числа демократов и половина — из числа республиканцев, а также четыре члена Верховного суда: два республиканца и два демократа. Четверым судьям предстояло назвать пятого, и он один должен был определить судьбу решения. Сначала они выдвинули кандидатуру независимого судьи, но того избрали сенатором от Иллинойса, и он отказался участвовать в заседаниях. Его заменил судья-республиканец Брэдли, и республиканцы, получив таким образом большинство в комиссии, забрали себе большинство голосов с цинизмом, вознаградившим их успехом. Решение было принято 2 марта. И очень вовремя. Через два дня должна была состояться инаугурация президента. Хейс признал фальсифицированную победу, испытывая все же муки совести. Он задавался вопросом, действительно ли его избрали.

Выборы 1876 года: «Конечно, он хочет проголосовать за демократов». Карикатура из «Harper’s Weekly». Октябрь 1876 года

5. Принятие демократами этой странной процедуры, сделавшей Хейса президентом, служит прекрасным доказательством уважения американцев к своему государственному устройству и их любви к порядку. Разумеется, они проявили бы меньше гибкости, не дай Хейс политикам Юга своих гарантий. В обмен на их преданность он обещал, что больше не будет использовать федеральные войска для поддержки саквояжников, а это свидетельствовало о том, что господство белых будет немедленно восстановлено. Гражданская война наконец-то закончилась, и республиканец Хейс сделал для Юга «то, чего не мог сделать ни один президент-демократ». С момента вывода федеральных войск негры на Юге фактически потеряли право голоса. Оба южных штата приняли условия, совместимые с Пятнадцатой поправкой, но лишавшие чернокожих избирательных прав: либо избиратель должен был уметь читать и писать, либо его дед должен был в свое время участвовать в выборах (чего никогда не случалось среди негров), либо им насильно не давали приблизиться к избирательным участкам, а некоторым даже угрожали физически. Многие республиканцы все еще говорили о необходимости соблюдения Конституции, но на Юге сформировался белый демократический блок, обладавший всей полнотой власти. Он назывался Монолитный Юг и состоял из десяти штатов старой Конфедерации. Отныне было бы неприлично и почти немыслимо, чтобы белый человек с Юга не проголосовал за ticket[80] Демократической партии. После Гражданской войны партия была отстранена от президентства; похоже, ее члены должны были отказаться и от своих мест, и от всякого политического влияния в стране. Но табу оставалось незыблемым. Белый с Юга, голосующий за республиканцев, считался предателем.

Ратерфорд Б. Хейс, 19-й президент США. Фото Мэтью Брейди. 1880-е

6. Президенту Хейсу, прекрасному администратору, не отдающему предпочтения ни одной партии, пришлось нелегко. Сами республиканцы не были расположены к президенту, которого они с таким трудом избрали. Они считали его излишне справедливым, излишне умеренным и называли его не иначе как Granny Hayes (Бабушка Хейс). Они упрекали его в том, что он отдал почтовые отделения бывшим конфедератам, — ужасающее преступление.

«Он вообще понятия не имеет о том, что популярно», — говорили среди республиканцев. Тем не менее у президента было очень четкое представление о том, что разумно. Он прекрасно сумел разрешить довольно острые проблемы. Импорт из Китая низкооплачиваемой рабочей силы вызывал недовольство рабочих Калифорнии; Хейс достиг соглашения с китайским правительством об ограничении иммиграции. Страшные забастовки в 1877 году привели к поджогам в Питтсбурге и Чикаго и кровопролитию; президент вызвал полицию из нескольких штатов и восстановил там порядок, но отметил в своем дневнике: «Забастовки были подавлены силой; теперь мы должны найти реальное средство борьбы с ними. Разве мы не можем покончить с этим злом или хотя бы сократить его просвещением забастовщиков, законным контролем над капиталистами, более мудрой общей политикой?» Таковы были проблемы, которые Америке предстояло теперь решить.

7. Хейс также воевал с владельцами серебряных рудников. Были обнаружены огромные залежи серебра, и его добыча увеличилась более чем в два раза. К тому времени все доступное серебро было уже использовано, так что конгресс в 1873 году смог, не вызвав ни у кого недовольства, приостановить чеканку серебряных монет. Когда потребность в огромном количестве вновь добываемого металла упала, сереброносные штаты потребовали права свободной чеканки серебряных монет по старой ставке: шестнадцать к одному. Закон Бленда — Эллисона обязал казначейство ежемесячно покупать серебряных слитков на сумму от двух до четырех миллионов долларов. Но поскольку стоимость серебра по сравнению с золотом упала, стоимость этой серебряной монеты, по сути, теперь равнялась лишь одной пятой от ее номинала. Было абсурдно делать вид, будто навязываешь обществу, а также иностранным державам валюту, в ценность которой не мог поверить ни один здравомыслящий человек. Но абсурд никогда еще не умел ни погасить страсти, ни притупить интересы.

8. Хейс, честный человек и хороший администратор, должен был быть переизбран на второй срок. Честность привела его к конфликту с «Машиной» его партии, мощным объединением больших и малых политиков, которые должны были обеспечить надлежащее голосование. Основными шестеренками этой «Машины» служили местные организации. В каждом городе имелся свой босс, который раздавал должности и привилегии, а потом собирал голоса. В Нью-Йорке местом расположения демократической «Машины» оставался Таммани-холл[81]. В мегаполисе, куда ежегодно стекались тысячи иммигрантов, не знавших ни языка, ни законов страны, это политическое общество могло оказать неоценимые услуги. С первого появления иммигранта «Машина» вела его шаг за шагом, помогая стать натурализованным гражданином, а взамен просила лишь один бюллетень. Система имела свои преимущества, поскольку помощь, оказываемая таким образом этим обездоленным людям, была полезной и реальной. Услуги «Машины» напоминали помощь, которую французский депутат оказывал своим избирателям. Но случались и злоупотребления. В быстро и стабильно растущих городах требовалось создавать систему освещения, транспортные и полицейские службы. Слишком часто это давало возможность друзьям «Машины» нагреть руки. Для многих авантюристов политика стала средством к обогащению. Под маской приверженца одной из двух крупных партий кто-то искал хорошо оплачиваемую работу, кто-то — трамвайную концессию, кто-то еще — заказ на укладку брусчатки или строительство муниципального здания. Слишком часто «Машина» участвовала в продвижении частных интересов.

9. Отсутствие принципов у представителей двух основных партий облегчало подобные манипуляции. Теоретически Республиканская партия выглядела националистической и поддерживающей промышленность, тогда как демократы защищали права штатов и сельского хозяйства. Но Гражданская война нарушила преданность партии. Аграрии на Западе голосовали за республиканцев в память о Линкольне. В своей борьбе против рабства Республиканская партия также сплотила некоторых либеральных интеллектуалов. Она настолько доминировала в большей части страны, что для многих американцев «не быть республиканцем казалось странным, в чем-то даже неполноценным». Демократы получали на выборах почти столько же голосов, сколько их оппоненты, но принадлежность этих голосов лишала их ценности, поскольку их партию составляла лишь группа меньшинств: Юг — из-за воспоминаний о войне; ирландские католики — из оппозиции к протестантскому большинству; немцы — из страха, что пуритане-англосаксы проголосуют за какой-нибудь запрет и лишат их пива. Когда отсутствуют серьезные политические дебаты по принципиальным вопросам, то программы вдохновляются исключительно личными интересами. В штате Нью-Йорк двое сенаторов — великолепный Роскоу Конклинг и циничный Платт, которого называли «И я, Платт, тоже», поскольку он во всем подражал Конклингу, — вели дела с таможенным директором нью-йоркской гавани Честером Артуром. Тот за большие деньги увеличивал число бесполезных должностей, которые раздавались друзьям по партии. Хейс уволил его, чем навлек на себя ненависть «Машины», которая полагала, что помощь в избрании президента дает ей право рассчитывать на его признательность и поддержку.

Таммани-холл (здание Общества Св. Таммани) в Нью-Йорке на 14-й улице. Фото. 1890-е

10. В 1880 году Республиканская партия раскололась на две части. Фракция Stalwarts, иначе говоря «Стойкие», выступала за грабительскую систему, за принудительную подписку чиновников и жертвование денег партии, за высокие тарифы, за право голоса темнокожих, за «Машину». Half breeds («Полукровки») были «мягкими» реформаторами, которые осмеливались предполагать, что не все обстоит лучшим образом в этой лучшей из партий. У «Стойких» возник план снова поддержать кандидатуру Гранта, который только что вернулся из триумфального мирового турне и по-прежнему приносил деньги. «Мягкие» подумывали о Блейне или Джоне Шермане, госсекретаре Хейса. Однако съезд внезапно поддался порыву, свойственному всем людским собраниям, и с криками «Все, что угодно, только не Грант!» выдвинул почти безвестного генерала Гарфилда… Чтобы задобрить пришедших в безумную ярость «Стойких», на пост вице-президента был выставлен один из них, Честер Артур, тот самый таможенник, которого преследовал Хейс. Сенаторы Роскоу Конклинг и «И я, Платт, тоже» настолько возмутились выдвижением Гарфилда, что пошли на крайние меры и подали в отставку. Полубезумный фанатик Чарльз Гито выстрелил в президента со словами: «Я самый стойкий из Стойких… Теперь президентом будет Артур!» Гарфилд промучился несколько месяцев, а затем скончался, что действительно открыло Честеру Артуру дорогу в Белый дом. Эти события еще раз показали, что закон, согласно которому вице-президент является наследником президента, готовит стране сюрпризы. Однако в данном случае сюрприз оказался удачным, и Честер Артур, которого все считали лидером реформистов, проявил себя разумным и умеренным политиком.

«У вас есть свобода голосовать за кого угодно, но у нас есть свобода подсчета голосов за кого угодно». Карикатура на деятелей Таммани-холла. 1880-е

Президент Джеймс Гарфилд и вице-президент Честер Артур. Листовка партии республиканцев. 1880

Покушение на президента Гарфилда. Литография. 1881

1. Республиканская партия руководила страной почти двадцать пять лет, и нельзя сказать, что она успешно или умело пользовалась властью. Своей политикой возмездия она заработала ненависть Юга. Из-за коррумпированности некоторых избранных ею представителей она утратила доверие общества, и, хотя по-прежнему пользовалась благосклонностью делового мира и ветеранов Гражданской войны, их большинство было достаточно ограниченным и ненадежным. Даже внутри самой партии многие уважаемые граждане жаждали реформ и были удивлены и возмущены, когда в 1884 году съезд Республиканской партии избрал своим кандидатом «неотразимого» Джеймса Г. Блейна. Блейн был самым любимым и самым ненавистным человеком своего времени. Обожавшая его жена писала, когда он был в отъезде: «Я сожалею о его постоянном внимании, а еще больше — о его постоянном равнодушии…» Он был заядлым, сознательным защитником правительства, работавшего во имя политики и для политиков. По крайней мере, он придерживался четкой позиции. Блейн был спикером палаты представителей. Он принадлежал к школе политических деятелей, способных превращать дружбу в полезную профессию. Он, как никто, умел ласково обнять противника за плечи, слыл — справедливо или нет — человеком, закрывавшим глаза на коррупцию и даже замешанным в ней. Поговаривали о каком-то компрометирующем письме, которое заканчивалось постскриптумом: «Сожгите это письмо». Сам Роскоу Конклинг, который не был ни святым, ни дипломатом, отказался агитировать за Блейна, заявив: «Я не занимаюсь уголовными делами». Это было преувеличением, но некоторые партийные лидеры из чувства брезгливости решили голосовать за демократа, правда при одном условии: чтобы он был честным человеком. Эти выдающиеся перебежчики получили ироническое прозвище: магвампс — индейское слово, означающее «великие капитаны». Выбор демократами Кливленда их удовлетворил.

Сенатор Роскоу Конклинг. Фото Мэтью Брейди. Ок. 1868

Джеймс Гиллеспи Блейн, кандидат от республиканцев на президентских выборах 1884 года. Фото. 1884

Гровер Кливленд, 22-й президент США, и вице-президент Томас Хендрикс. Плакат партии демократов. 1884

2. Гровер Кливленд, энергичный и храбрый человек, не отличался гениальностью, но обладал острым умом, здравым смыслом и сильным характером. Когда ему было восемнадцать, он работал продавцом в продуктовом магазине, случайно приехал в Буффало навестить дядю и так и остался там, начав обучение в юридической фирме. Он увлекся политикой, стал шерифом в своем графстве. Его прямолинейность, честность и мужество привлекли внимание, и в 1881 году он был избран мэром Буффало, а затем губернатором Нью-Йорка. «Я сам никогда не стремился к государственной службе», — говорил он, что было правдой. На этих двух должностях он доказал, что ему по плечу противостоять самым циничным предпринимателям и самым хитроумным политикам. «У него был настоящий талант хранить молчание», и он заработал прозвище Veto Mayor[82]. Он привлекал своей откровенностью и заявлял: «Все говорят о важности политической игры, но взгляните на людей, которые в нее играли. Разве они пошли дальше, чем я?» Ему не хватало культуры, но по наитию, время от времени он отпускал отличные фразы: «A public office is a public trust… It is a condition that confronts us, not a theory»[83]. Когда волна протестов достигла Республиканской партии, она вынесла наверх Гровера Кливленда, и он оказался во главе реформаторов. Оппоненты вменяли ему в вину грехи в личной жизни: у него был внебрачный ребенок в Буффало! Друзья спрашивали у него, что им отвечать на этот счет? «Да говорите что угодно, лишь бы это было правдой». Республиканцы распевали: «Ma! Ma! Where is my Pa? — Gone to the White House. Ha! Ha! Ha!»[84] На что демократы парировали: «Burn this letter, James Blaine, burn this letter!»[85] Борьба была ожесточенной, и результат зависел от штата Нью-Йорк, где были очень сильны ирландские католики. Республиканский спикер, пастор Берчард, совершил невероятную оплошность, когда сказал, что у истоков Демократической партии стоят «Ром, Католицизм и Бунт». Эта неудачная и оскорбительная фраза была поднята на щит демократами и принесла нью-йорские голоса Гроверу Кливленду, который и был избран президентом, победив губительный для его партии магнетизм Блейна. «Как это все ужасно, — писала очаровательная миссис Блейн. — Ведь я не сомневалась в результатах выборов». Что же касается Кливленда, то он узнал о своем назначении прямо в своем губернаторском кабинете в Олбани. «Как бы то ни было, — сказал он, — давайте закончим работу…» Он доказал свою смелость в день инаугурации, выступив без бумажки с торжественной речью на Капитолийском холме, а чуть позже женившись на совсем юной девушке, едва закончившей колледж. Брак оказался счастливым. Успех и смелость, казалось, шли рука об руку. «Иногда я просыпаюсь ночью, — говорил президент, — и мне хочется ущипнуть себя — не приснилось ли мне все это».

3. Однако положение Кливленда было нелегким. Он хотел реформировать Civil service[86] и ликвидировать как можно больше должностей в коррумпированной системе; магвампсы призывали его вообще не трогать чиновников, а его собственная партия, изголодавшись, требовала все новых должностей. «Никогда не забывайте, — внушали ему старые лисы, — что наша великая национальная игра — политика, а не покер. Никто никогда и не помышлял о реформе правил игры в покер…» Когда он говорил о необходимости оставить республиканских чиновников на своих постах, его друзья иронически замечали ему: «Трофеи принадлежат побежденным»[87]. Во многих случаях он был вынужден уступить, но в список должностей, дарованных исключительно за личные заслуги, ему удалось внести еще десять тысяч мест. Кливленд также обнаружил злоупотребления касательно пенсий. Ветераны Гражданской войны организовали группу G. A. R. (Grand Army of the Republic)[88] и оказывали влияние на выборы, что сделало их достаточно влиятельной силой. В благодарность за политическую поддержку деловые люди взялись выбивать им пенсии, зачастую ничем не оправданные. В 1879 году был принят Закон о пенсионных задолженностях, который позволял тем, кому удалось зарегистрироваться, получать пенсии со дня демобилизации. В 1885 году насчитывалось триста пятьдесят тысяч таких пенсионеров. Для тех, чьи заявления были отклонены правлением пенсионного фонда, конгресс пошел так далеко, что принял персональные законы, и в 1887 году было решено выплачивать пенсию каждому солдату, лишенному необходимых средств к существованию и прослужившему как минимум три месяца, пусть даже в тылу. Кливленд наложил вето на этот закон, а также на целый ряд персональных законов. Это возмутило членов G. A. R., особенно с учетом того, что сам Кливленд в этой войне не участвовал и к тому же предлагал вернуть флаги бывшим штатам Конфедерации. Ему так и не удалось положить конец скандалу с военными пенсиями, и в 1890 году, после его ухода, был принят новый пенсионный закон, под который попадали «все выжившие солдаты, имеющие проблемы со здоровьем». В 1912 году вместе со вдовами насчитывалось восемьсот тысяч пенсионеров. Чем дальше в прошлое уходила война, тем больше обнаруживалось ее участников.

Победа Таммани-холла. Карикатура республиканцев на инаугурацию Кливленда. 1893

4. После инаугурации Кливленда Карл Шурц, магвамп номер один, пришел на встречу с ним в Белый дом, и президент его спросил: «Какой самый главный вопрос дня?» — «Тариф», — ответил Шурц. «Мне стыдно, — сказал Кливленд, — но я ничего не знаю о Тарифе». Он изучил вопрос. Высокие тарифы, к которым прибегали во время Гражданской войны, казалось, теперь были не нужны. Их больше нельзя было оправдывать необходимостью защищать промышленность — «дитя войны», поскольку «дитя» подросло и прекрасно могло само себя защитить. С другой стороны, состояние национальных финансов было настолько блестящим, что в бюджете доходы превышали расходы, позволяя обойтись без таможенных поступлений. Кливленд действовал по принципу: «Никаких таможенных пошлин, исключение — если они приносят доход». Иначе говоря, никаких протекционистских пошлин, никакого протекционизма. Отсюда ярость промышленников и негодование конгресса, считавших излишки источником, откуда можно было бы черпать резервы для местных льгот и пенсий. В результате этого негодования Кливленд проиграл в 1888 году неизвестному республиканцу Гаррисону, джентльмену, не имеющему иных достоинств, кроме хорошей наследственности: отец — конгрессмен, дед — президент (Типпекану) и прадед, подписавший Декларацию независимости. Генерал Гаррисон-младший был хорошим солдатом во время Гражданской войны, где он командовал бригадой. Узнав о своем избрании, он воскликнул: «Провидение даровало нам победу!» Эта фраза оскорбила Джона Уонамейкера из Филадельфии, казначея Республиканской партии, который выделил средства на избирательную кампанию. Гаррисон был сдержанным, порядочным, холодным и, следовательно, непопулярным президентом. Он искренне намеревался воздержаться от компромиссов. Но ему пришлось капитулировать, как и многим другим, и раздать излишки в пользу пенсий. Джон Уонамейкер, которого он назначил Postmaster General[89], не реформировал государственную службу, а, как и полагается, распределял почтовые отделения среди тех соратников по партии, кому считал себя обязанным. Что касается пенсий, то кабинет министров посчитал, что «права ветеранов нельзя взвешивать на аптекарских весах».

5. Самым важным законом того времени был Sherman Anti Trust Act[90] от 1890 года. Его целью было навязать дисциплину производителям и банкирам, чьи индивидуализм и власть становились опасными. За тридцать или сорок лет американская промышленность претерпела поразительный взлет. В начале века Джефферсон считал, что Америка будет сельскохозяйственной и сельской страной; она же стала индустриальной и городской. Начиная с 1890 года можно было предсказать, что вскоре она обгонит все старые европейские нации. Каким образом был достигнут такой триумф? Просто у Америки были все шансы: лучшие месторождения угля, железа, нефти и многих второстепенных металлов; огромные запасы воды, то есть гидравлической силы. Америка могла предложить промышленности гигантский рынок, не ограниченный таможенными барьерами; она породила гениальных изобретателей: Фултона (корабли); Морзе (телеграф); Белла (телефон), Эдисона (электрическая лампа); Шоулза и Глиддена (пишущая машинка); Маккормика (сельскохозяйственные машины); а позднее Форда (автомобили); Орвилла и Уилбера Райтов (самолеты), и, наконец, Америка создала смелых предпринимателей, не отягощенных бременем традиций и готовых идти на большой риск в надежде получить огромные прибыли. В течение нескольких десятилетий вся Америка покрылась заводами.

Металлообрабатывающий завод Паскаля в Филадельфии. Гравюра. Конец XIX века

6. В металлургической промышленности рост шел особенно быстро. Эндрю Карнеги, который начинал как рабочий, проявил столько ума и чутья, что к тридцати годам сколотил огромное состояние. В 1865 году он решил заняться исключительно изделиями из железа: рельсами, мостами, локомотивами. Когда Келли в Америке и Бессемер в Англии обнаружили, что поток воздуха может превратить железо в сталь, Карнеги смог предугадать огромные последствия этого открытия. При финансовой поддержке Pennsylvania Railroad[91] он стал великим металлургом страны. На пару с Генри Фриком, королем кокса, он приобрел флотилию пароходов на Великих озерах, шахты, порты, компании железных дорог. Благодаря ему с 1890-х годов США по производству железа и стали превзошли Великобританию. Однако Карнеги не обладал монополией. У него было много мощных конкурентов, и в старости ему угрожали ценовые войны. Усталый, готовый уйти в отставку, он хотел мобилизовать все свои денежные средства и создать фонды, которые пережили бы его самого. В 1901 году он согласился продать свой бизнес сталелитейной компании United States Steel с капиталом в один миллиард четыреста миллионов долларов, основанной банкиром Дж. П. Морганом и объединявшей большую часть металлургических предприятий страны.

7. Таким образом был создан стальной трест (trust). Сначала так называлась группа компаний, передававшая свои ценные бумаги trustees[92], которым было поручено управлять ими, а позже — любая группа компаний, объединившихся с целью ограничения конкуренции. До того как появилась United States Steel, возникло уже много подобных групп. Джон Д. Рокфеллер учредил Standard Oil, постепенно устранив всех своих конкурентов. Договорились между собой и крупные фабриканты консервов (Свифт, Армор). Гуггенхайм основал медную монополию; Меллон — алюминиевую. Появился сахарный трест, тресты виски и никеля. Была ли подобная концентрация бизнеса благоприятна для потребителя? Тресты его якобы поддерживали. Серийная продукция крупных заводов, по их словам, снижала себестоимость и, соответственно, продажную цену. Но это не было абсолютной правдой. Кто мешал трестам в отсутствие конкуренции снижать себестоимость без снижения цены продажи и таким образом увеличивать прибыль? Более того, было ли справедливо, что создавались условия для появления этих непомерных и беззаконных состояний, причем не так, как у промышленников прошлого, — трудом всей их жизни, а простым росчерком пера? Общественное мнение проявляло большое недоверие по отношению к трестам. Но как до них добраться? Юридически корпорация могла быть создана в любом штате по выбору и, хотя она вела торговлю на всей территории страны, подчинялась лишь законам данного штата. Само собой разумеется, корпорации возникали в тех штатах, где для них не было никаких ограничений, что давало им свободу действовать по собственному усмотрению. Чтобы задушить возможных конкурентов, они злоупотребляли своей мощью, например, путем получения скидок на перевозку их продукции от железнодорожных компаний. Если же какой-либо штат пытался их приструнить, то трест тут же прибегал к Четырнадцатой поправке, запрещавшей лишать граждан права собственности without due process of law (без соблюдения надлежащей правовой процедуры). Эта поправка, однажды принятая ради эмансипации негров, но не давшая им никаких преимуществ, была тщательно приспособлена ловкими и дальновидными юристами для защиты частной собственности, что благодаря поддержке Верховного суда срабатывало безотказно.

8. В 1888 году[93] конгресс принял Закон о торговле между штатами, и для контроля над национальной торговлей была создана Interstate Commission[94]. Однако потребовалось немало времени для того, чтобы указанные в законе меры начали действовать. Антитрестовский закон Шермана от 1890 года предусматривал, что: «a) любой контракт, объединение… или сговор с целью ограничения торговли среди нескольких штатов или с иностранными государствами настоящим объявляются незаконными; б) любое лицо, заключившее подобный контракт или вступившее в подобное объединение или в подобный сговор, считается виновным». Несомненно, цель этого закона заключалась в том, чтобы позволить вмешиваться федеральным судам, поскольку в соответствии с Конституцией федеральное правительство имело право издавать законы, регулирующие торговлю между штатами. Но в законе Шермана не приводилось четкого определения состава преступления, и, соответственно, его трудно было применить. Однако следовало что-то предпринять. Деятельный и алчный индивидуализм, который доминировал в промышленности со времен Гражданской войны, отжил свое. Его напористость обусловила промышленное развитие страны. Но если бы случилось так, что все компании оказались бы сконцентрированы в нескольких руках, если бы конкуренция существовала только на словах, если бы в каждой отрасли доминировал один-единственный трест, что бы тогда случилось с духом новаторства и дерзости, который создал новую Америку? К какому средству могла бы тогда прибегнуть общественность? И разве не стоило бы опасаться, что сами политические свободы когда-либо подвергнутся угрозе со стороны экономической олигархии? Такие вопросы задавали себе реформистские группы двух главных партий.

Металлопромышленник Эндрю Карнеги. Ок. 1878

Джон Дэвисон Рокфеллер. Фото. 1888

Нефтеперерабатывающий завод Рокфеллера. Standard Oil в Кливленде. Огайо, 1889

Акция нефтяной компании Рокфеллера. Standard Oil Company. 1878

1. Америка 1890 года была богатой, но при этом недовольной жизнью страной. В народе росла волна раздражения. Чем же оно было вызвано? Тем, что была достигнута последняя граница, что хорошие земли становились редкостью, что фермеры и рабочие недостаточно активно приумножали богатство страны, что тарифы повышали цены на промышленные товары, но снижали цены на сельскохозяйственную продукцию, что иммигранты нового типа, похоже, ассимилировались труднее, чем прежде. До 1880 года самыми многочисленными из них были англосаксы, ирландцы, немцы и скандинавы. После 1880 года и особенно с 1890-го по 1910-й в Соединенные Штаты прибыли миллионы семей из Южной и Юго-Восточной Европы, а также из Польши. Новые иммигранты, уже не находя свободной земли, селились в городах, образуя национальные кварталы, где долгое время оставались верны своему языку и традициям. Огромные мегаполисы превращались в Вавилонские башни. Неосведомленность иностранных работников и острые насущные потребности заставляли их соглашаться на низкую заработную плату. Американские рабочие страдали от этой постоянно усиливающейся конкуренции. Они должны были организоваться, чтобы сохранять прежней оплату своего труда.

2. В то время из всего мирового рабочего класса именно рабочие Соединенных Штатов больше всего нуждались в защите профсоюзной организации, но оказалось, что именно здесь сложнее всего ее создать. Препятствием, с одной стороны, был постоянный приток неанглоязычных иммигрантов, срочно нуждавшихся в работе, которых невозможно было охватить пропагандой, и, с другой стороны, федеральный характер страны. Если один штат предоставлял условия труда, которые производители считали излишне благоприятными, то они имели возможность перенести свои заводы в менее либеральный штат. Ну и вдобавок, общественное мнение и суды, как правило, были враждебно настроены к организованному труду. Единственное, что долгое время использовали в Антитрестовском законе Шермана, — это борьбу с «заговорами рабочих», как называли их судьи. Тем не менее профсоюзные организации развивались медленно. Орден «Рыцари труда», открытый для всех трудящихся, должен был обеспечить их причитающейся им долей прибыли. В 1881 году Сэмюэл Гомперс, голландский торговец бриллиантами, изучавший европейское профсоюзное движение, основал American Federation of Labor[95]. Его политика напоминала политику британских профсоюзов. Она была благоразумной, искусной, не приемлющей насилия и постепенно завоевала доверие изначально враждебно настроенной общественности. Что касается профсоюзных и революционных групп, то они возникали спорадически и не играли большой роли до 1905 года, пока не была создана организация Independent Workers of the World[96].

Джозеф Фердинанд Кепплер. Евангелие Рыцарей труда (первая профсоюзная организация США). Теренс Винсент Паудерли пытается урегулировать отношения между работодателем и штрейкбрехером. 1886

3. Еще сильнее, чем рабочие, были недовольны фермеры. Партия Grange исчезла, но дух ее сохранился. Фермеры страдали от дефляции цен на сельхозпродукцию и не могли выплачивать проценты по кредитам. Почти вся собственность на Среднем Западе была заложена. Ситуация напоминала времена Джексона. Новые штаты оснащались за счет взятых в долг денег. Спекулянты взвинтили цены на землю. Должник на Западе обвинял в своих невзгодах кредитора с Востока и требовал наличных денег, чтобы поднять цены на свою продукцию. Возмущение первопроходцев Запада было объяснимо. Они преодолели прерии и пустыни, снимали урожаи с ранее бесплодных земель. И что же они получили в награду? Нищету. К 1890 году они объединились с Американской федерацией труда и сформировали новую — народную, или популистскую, партию. В 1891 году они провели съезд в Цинциннати и создали программу, которая предполагала бесплатную чеканку денег, ликвидацию национальных банков, введение подоходного налога, национализацию железных дорог и избрание сенаторов США путем всенародного голосования. На президентских выборах 1892 года они выдвинули Джеймса Б. Уивера, который набрал миллион голосов и выиграл во многих штатах. Две старые партии выставили против него проверенных кандидатов: Кливленда и Гаррисона. Избрали Кливленда.

Эмблема Американской федерации труда. 1890-е

Юджин Дебс, активист рабочего движения, председатель Союза железных дорог. Фото. 1897

4. Назревал серьезнейший торговый кризис. Уже можно было различить его первые признаки. Остановилось строительство железных дорог и городов. Закрывались рынки сбыта продукции. Росла безработица. Но Демократическая партия, проникнутая духом популизма, считала, что единственный выход — чеканка серебряных денег. Биметаллизм[97] стал одним из тех любопытных психических заболеваний, которым время от времени подвержены разные нации. Появились фанатики серебра. Шахтеры, фермеры, рабочие видели в нем спасение. Но экономическая истина оказалась прямо противоположной. Поскольку реальная стоимость серебряных денег была ниже их законного эквивалента в золоте, они стали вытеснять золотые. Тогда золотые деньги начали прятать. Страх, что Соединенные Штаты будут платить серебром, не позволял иностранцам скупать американские ценные бумаги. Кливленд видел опасность и был бескомпромиссен в вопросе золота. Внеся раскол в свою партию, он занял сторону «твердых» денег. Он понимал, что если Соединенные Штаты перестанут платить золотом, то их кредит упадет до уровня маленького штата, потерявшего свою репутацию. Государство сказало: кредит. Кливленд обратился к конгрессу с требованием отменить закон Шермана, по которому правительству было предписано приобретать серебро в ущерб золотому запасу. Несмотря на протесты сенаторов семи серебряных штатов, он одержал победу. Потом, когда золото продолжало исчезать из обращения, Кливленд попытался продавать государственные облигации. Не найдя покупателей, он обратился к Уолл-стрит. Пирпонт Морган согласился предоставить казначейству 62 миллиона долларов золотом за четырехпроцентные облигации. Большая часть этого золота пришла из-за рубежа, что улучшило ситуацию. Противники Кливленда утверждали, что он предоставил банкиру чересчур выгодные условия. Сам он заявлял, что он расценивает сотрудничество мистера Моргана как большую удачу. С этого момента Кливленд вызвал к себе такую ненависть собственной партии и всей страны, какую не довелось испытать ни одному президенту после Джонсона. Но, несмотря на оскорбления, он оставался непоколебим и спокоен.

5. Его положение ухудшилось, когда начались протесты среди рабочих. В конце 1893 года кризис был в полном разгаре с сопутствующими снижением заработной платы, банкротствами и увольнением сотрудников. Армия безработных во главе с Джейкобом Кокси прошла маршем по Вашингтону. Кокси обратился к конгрессу с предложением выпустить ценные бумаги стоимостью пятьсот миллионов, чтобы трудоустроить всех безработных. Кульминацией этого марша на Вашингтон стали аресты участников за то, что те топтали газоны на Капитолийском холме. Летом 1894 года, когда забастовка вспыхнула на предприятиях Пульмана в Чикаго, комедия превратилась в трагедию. Из-за кризиса Пульман уволил четыре тысячи рабочих и служащих, а остальным сократил жалованье. Зная об огромных резервах его компании, сотрудники полагали, что с подобными мерами можно было бы повременить, и предложили передать дело в суд. Когда компания отказалась, Союз железных дорог, который возглавлял Юджин Дебс, в ответ отказался перегонять пульмановские вагоны. Вскоре станции и линии были перекрыты. Губернатор Иллинойса Альтгельд, демократ-популист, поддержал стачечников и не захотел вмешиваться. Когда стало ясно, что забастовка вызовет беспорядки, Кливленд под предлогом того, что забастовщики препятствуют работе федеральной почты, направил в Чикаго федеральные войска. Губернатор выступил с протестом, полагая, что действия президента противоречат правам штатов, которые так яростно отстаивает Демократическая партия. Но когда нарушался порядок, для Кливленда больше не существовало партий. Возможно, он из лучших побуждений преувеличил серьезность беспорядков. Впервые за всю историю США в их граждан стреляли в мирное время. Дебса арестовали и посадили в тюрьму. Кливленд остановил забастовку, но его непопулярность возросла еще больше. В Демократической партии назревал протест против лидера, который, как говорили, проводит политику республиканцев.

Протестный марш Армии безработных Джейкоба Кокси. Фото Джона Джарвиса. 1894

Джордж Петерс по наброску Джорджа Альберта Коффина. Великая забастовка 1894 года. Национальная гвардия стреляет по бастующим рабочим завода Пульмана. Июль 1894 года

Его маленькая гавайская игра закончилась поражением. Дядюшка Сэм говорит Гроверу Кливленду: «Гровер, эта игра сложновата для тебя. Каждый ход был ошибкой, и теперь ты потерял свою Черную королеву и игру». Карикатура на аннексию Гавайских островов правительством Кливленда. 1894

6. Кливленда не только порицали за защиту золота и порядка, но и обвиняли в том, что он предложил вернуть Гавайские острова местной королеве, их законной правительнице. При президенте Гаррисоне ее свергло временное правительство белых, находившееся под защитой Соединенных Штатов. Кливленд предложил вернуть ей трон в обмен на ее отказ от планов мести американцам. Она повела себя неразумно, и позднее, в июле 1898 года, острова были аннексированы, но Кливленд энергично поддерживал традиционную доктрину Соединенных Штатов: уважение к малым народам, главенство закона над силой. Это повлекло за собой дальнейшие нападки на него. Но зато когда Кливленд дал отпор Англии по вопросу о границе между Венесуэлой и Британской Гвианой, он впервые за свое президентство удостоился бурного одобрения. Венесуэла обратилась за помощью к Соединенным Штатам. Государственный департамент выразил протест, ссылаясь на доктрину Монро, а лорд Солсбери недвусмысленно ответил, что не стоит лезть не в свое дело. Кливленд направил письмо в конгресс, требуя выделить средства для отправки американской комиссии по решению пограничного вопроса Венесуэлы, «полностью отдавая себе отчет, — как он утверждал, — в ответственности, которую он берет на себя, и возможных последствиях». Это означало, что он не боится войны с Англией. Но английское общественное мнение никоим образом не желало этой войны. Протесты членов парламента заставили лорда Солсбери, обладавшего здравым смыслом и прекрасно знавшего свое дело, согласиться на арбитраж, который признал частичную правоту Англии.

Уильям Дженнингс Брайан, кандидат в президенты США от Демократической партии. Фото. 1896

7. К 1896 году, моменту окончания срока полномочий, Кливленд вызывал к себе сильную ненависть. Но общественная ненависть — это скорее проявление чувств, нежели суждений. Кливленд был государственным деятелем, энергичным лидером, скалой во времена бурь. Ему предстояло умереть, произнеся перед смертью: «Я так старался поступать верно». И он имел право это сказать. Враги прозвали его His Obstinity (Его Величество Упрямство). Друзья-демократы пытались найти ему замену — человека более склонного прислушиваться к воле масс. Они отыскали Уильяма Дженнингса Брайана. Кливленд сказал: «Гражданин должен служить стране, нет, не стране, гражданину». Брайан с радостью отдал бы правление в руки общественности. Скромный адвокат из Небраски, благообразный и красноречивый от природы, Брайан был избран в конгресс. Он активно участвовал во всех новых движениях: гринбекизме, популизме, а к 1894 году начал объезжать долину Миссисипи, проповедуя, как Евангелие, бесплатную чеканку серебра. Неужели он мог поверить, что такая механическая и простая мера чудесным образом улучшит положение бедных? Нам трудно это понять, но он действительно в это верил, утверждал это и прямодушно повторял некоторые банальные идеи. «Его сила, — писал Уильям Аллен Уайт, — в его смертельной серьезности». Его простосердечие и искренность принесли ему власть над толпой. Когда Брайан прибыл на съезд Демократической партии 1896 года как делегат от Небраски и воскликнул своим бархатным голосом: «Я здесь, чтобы говорить о такой святыне, как дело свободы, вернее — дело человечества», он сумел взволновать всех делегатов. Он был (возможно, и бессознательно) прекрасным актером и блестящим оратором; он вызвал неистовый энтузиазм. «В его речи было все, что могло воззвать к распространенным в народе предрассудкам: похвала первопроходцам, вызов Англии, а также принятие мученичества». Он сказал в заключение: «У нас за спиной производительные силы этой нации и всей земли. Опираясь на торговцев, рабочих и трудящихся во всем мире, мы отвечаем тем, кто настаивает на золотом стандарте: вы не станете возлагать на головы тружеников этот терновый венец, вы не станете распинать человечество на золотом кресте…» Овации не смолкали целый час, и все делегации склоняли свои флаги перед флагом Небраски. Как писал Томас Бир: «Возможно, что враг капитализма мистер Брайан представлял, пусть даже невольно, интересы группы капиталистов (владельцев серебряных рудников) и был готов распять бедняков на серебряном, потерявшем ценность кресте» — все это так, но при этом Брайан был честен, красноречив и умел нравиться.

8. Брайана выдвинули кандидатом от демократов. «Мальчику-оратору» было всего тридцать шесть лет, но его сторонники провозгласили его «новым Линкольном», «львом из Небраски». Республиканцы выбрали майора Уильяма Мак-Кинли из Огайо, бывшего офицера, хорошо образованного и элегантно одетого профессионального политика. У Majah[98] «лицо итальянского духовного деятеля XV века. Какой бы из него вышел священник!» — говорил о нем архиепископ Айрленд. В своем штате, где он был губернатором, его обожали как «искусного делового посредника, приятного соседа и всеобщего друга». В частности, им восхищался мистер Маркус Ханна, богатый предприниматель из Огайо, готовый вкладывать в политику большие деньги. Маркус Ханна решил ввести Мак-Кинли в Белый дом. Сначала он получил для него «номинацию» от республиканцев, а затем счел своим долгом «запустить» его по всей стране. Он получал субсидии от промышленников, страховых компаний и даже ввел фиксированный процент для взносов всех крупных банков. Таким образом, Ханна собрал три с половиной миллиона долларов на избирательную кампанию. Брайан же получил много сотен тысяч долларов от капиталистов, владевших серебряными приисками. Брайан лихорадочно метался от одного побережья к другому, произнеся шестьсот речей за четырнадцать недель. Точнее, «он произносил одну-единственную речь, но дважды в день». Его единственной темой были серебряные деньги. От них отказываются международные банкиры? А почему Америка должна слушать указания международных банкиров? Зачем отдавать предпочтение золоту, скопившемуся на Востоке, а не серебру, которое в изобилии производится на Западе? «Вы нам говорите, что большие города склоняются к Золотому стандарту? Мы отвечаем, что большие города расположены в наших плодородных прериях. Сожгите ваши города и спасите наши фермы: ваши города возродятся как по волшебству. Уничтожьте наши фермы, и все городские улицы страны порастут травой». Многие фермеры, не разбирающиеся в биметаллизме, считали, что, если Брайана изберут, у них появится в шестнадцать раз больше денег. Но избрали Мак-Кинли.

Карикатура, высмеивающая предвыборные обещания Уильяма Брайана. 1896

1. Президент Мак-Кинли был идеальным человеком, пожалуй слишком идеальным. Честный, совестливый, доброжелательный, снисходительный и внимательный к воле народа — он олицетворял собой «избирательную урну в самом благородном ее воплощении». Как сказал один американец: «Он обладал особым даром наводить нравственный глянец на сомнительную политику, причем делал это абсолютно искренне». Шесть разных сенаторов рекомендовали ему на одну и ту же должность шесть своих протеже, и каждый уходил от него в полной уверенности, что именно его кандидат и будет назначен, тогда как он сам уже давно подыскал на это место седьмого человека. Его поддерживали Уорвик, сотворивший этого короля, и сенатор Маркус Ханна из Огайо, представлявший в Вашингтоне «торжество плутократии». Ни сенатор Ханна, ни президент Мак-Кинли не имели желания участвовать в каких-либо дискуссиях по международной политике. Их интересовал только мир бизнеса, его процветание, поддержание тарифа, победа золотого стандарта. Но эти вопросы, вызвавшие столь сильные страсти, вскоре отошли на второй план. В 1896 году тысячи американцев были готовы сражаться за серебряные деньги. Потом были открыты новые золотые прииски на Клондайке и в Южной Африке, что привело к падению цены на золото и росту цен; на Среднем Западе обильный сельскохозяйственный урожай был продан по рекордной цене, и общественное внимание повернулось в другую сторону.

2. Граждане Соединенных Штатов уже давно осуждали империализм европейских держав. Без сомнения, «Манифест судьбы» также подтолкнул их на завоевание территорий, но рано или поздно эти территории оказывались включены в Союз в качестве штатов. «Конституция всегда шла следом за флагом». К 1890 году, когда официально исчезла последняя граница, некоторые американцы начали подумывать о том, что «предначертание судьбы» не обязательно должно ограничиваться береговой линией океанов. Великий историк и стратег капитан Мэхэн показал в своих работах, какую роль в жизни народов играют военно-морские базы и национальный военно-морской флот. Сенатор Генри Кэбот Лодж из штата Массачусетс писал: «От Рио-Гранде до Северного Ледовитого океана должен быть только один флаг, только одна страна». Сенатор говорил, что между двумя океанами нужно построить канал, а для защиты этого канала и американской торговли в Тихом океане было бы полезно контролировать Гавайские острова и иметь хотя бы одну базу на Антильских островах. «Затем, — продолжал янки-пикрохол[99], — когда будет построен канал Никарагуа, нам станет необходим остров Куба». Во времена Мак-Кинли эти идеи распространялись националистической прессой. Но они были уже не просто идеями отдельных империалистов, а находили одобрение у масс как «детей Американской революции». Меньшинство либеральной и пацифистской интеллигенции выступало против этой доктрины, но случается, что страсти либералов и империалистов совпадают, например когда речь идет о том, чтобы прийти на помощь маленькой нации, угнетаемой великой державой. Американцы всегда отличались великодушием, их волновал персонаж Дон Кихота, они не могли дождаться, чтобы самим исполнить его роль на международной сцене. Но парадокс заключался в том, что его предстояло сыграть впервые как раз против страны Сервантеса.

3. Кубинский вопрос занимал правительства нескольких американских штатов. Остров находился рядом с континентом, у американцев там были большие коммерческие интересы: они покупали на Кубе сахар и табак и воспринимали испанское владычество скрепя сердце. Но официально Соединенные Штаты не вмешивались в ход многочисленных кубинских революций. Пока продолжались разногласия между Севером и Югом, кубинский вопрос рассматривался не сам по себе, а в связи с его возможным влиянием на политику США. Позднее Кубинская революция 1868 года вызвала в Северной Америке искренние симпатии; кубинский флаг развевался в Нью-Йорке, но Север, только что отстоявший право правительства на подавление мятежа, вряд ли мог оспаривать аналогичное право правительства Испании. В 1895 году очередная Кубинская революция, во многом вызванная американскими тарифами, которые разоряли кубинских плантаторов и понижали зарплаты на острове, была с крайней жестокостью подавлена испанским генералом Вейлером. Он создал концентрационные лагеря (reconcentrado); говорили, что там тысячами гибнут женщины и дети. Некоторые газеты преувеличивали зверства испанцев и продвигали идею войны, как продвигают новую марку сигарет. Одна из газет утверждала, что за три миллиона долларов развяжет войну. Стремление кубинцев к независимости было по душе многим либеральным американцам, по определению враждебно настроенным к любой авторитарной монархии. Правительство Кливленда пыталось убедить испанцев предоставить острову автономию, но твердо противостояло кампании в прессе, ратующей за военную интервенцию.

Уильям Мак-Кинли, 25-й президент США. Фото. 1900

Генерал Валериано Вейлер-и-Николау, губернатор Кубы. Фото. До 1900

4. К 1897 году анархия, творившаяся на Кубе, начала беспокоить американцев, имевших там плантации. Испания отказалась взять на себя ответственность за ущерб, причиненный мятежниками. Находившиеся на Кубе граждане Америки были взяты под стражу и подвергались жестокому обращению. Мак-Кинли вел переговоры и надеялся достичь соглашения, которое, не посягая на честь Испании, сохраняло бы с ней связь аналогичную той, которая объединяла Канаду и Англию. Когда к власти в Испании пришел либерал Сагаста и был отозван генерал Вейлер, казалось, что долгое терпение будет вознаграждено. Но в феврале 1898 года произошел новый инцидент. Посланник Испании в Вашингтоне сеньор Дюпюи де Лом послал другу письмо, в котором охарактеризовал Мак-Кинли как нерешительного политика и оппортуниста. Письмо попало в руки владельца «New-York Journal» Херста, который его и опубликовал. Дюпюи де Лому пришлось уйти в отставку. В Гавану для защиты проживающих там американских граждан был направлен крейсер «Мэн». Сенатор Ханна, противник войны, не одобрил такое решение. «Все равно что забавы ради бросить спичку в нефтяную скважину», — заметил он. События быстро доказали его правоту. Пятнадцатого февраля 1898 года «Мэн» взорвался и затонул, большая часть экипажа погибла. Отчего произошел взрыв? Допустимыми казались сразу несколько гипотез: несчастный случай; диверсия, устроенная испанским правительством; диверсия, совершенная случайными лицами; диверсия мятежников, желающих развязать войну. Никто не знает и никогда не узнает правды, но американское общественное мнение во всем обвинило испанское правительство. Как прежде кричали: «Помни Аламо!» — так теперь восклицали: «Помни „Мэн“!» Испанское правительство, не желая войны, вело переговоры. Оно предложило согласиться на проведение расследования и судебного разбирательства, просило вмешаться папу римского и даже предложило дать кубинцам автономию. Но Мак-Кинли уже послал сообщение в конгресс и боялся, что если он не пойдет до конца, то вызовет раскол в своей партии. Девятнадцатого апреля конгресс объявил, что США и Испания находятся в состоянии войны. Сенатор Ханна был крайне недоволен.

5. «Это была чудесная маленькая война», — писал позже госсекретарь Джон Хей, ироничный эрудит, милейший человек, один из лучших дипломатов своего времени, который пытался одновременно соблюдать и «золотое правило», и доктрину Монро. Это и впрямь была война, не принесшая страданий, победа в которой всегда оставалась на одной стороне. Вся страна была единодушна в своем порыве, а новые демократы и республиканцы, северяне и южане оказались объединены служением общему делу. Бывший генерал с Юга написал патриотическую песню о примирении: «He laid away his suit of grey — To wear the Union blue…»[100] В глазах меньшинства это была империалистическая война, но неизбежная; в глазах большинства — это была война за идеалы. Речь шла об освобождении несчастных угнетенных соседей. Никто не сомневался в быстрой победе, однако, глядя в лицо фактам, было бы разумнее в ней усомниться. Американский военно-морской флот, казалось, был в отличной форме, что блестяще подтвердил на практике. Армия же, напротив, была весьма запущена: она насчитывала всего двадцать восемь тысяч человек, и, когда дело дошло до снабжения оружием и униформой записавшихся двухсот тысяч добровольцев, возникли большие трудности. Однако более многочисленная испанская армия тоже была плохо оснащена и находилась под плохим командованием. Оказалось, что благодаря поддержке флота, который уничтожил испанскую эскадру в заливе Сантьяго, для завоевания Кубы достаточно и экспедиционных войск, насчитывающих всего пятнадцать тысяч человек. Здесь отличился заместитель министра военно-морского флота Теодор Рузвельт, который попросил разрешения оставить свой пост и принять командование добровольческим полком «Мужественные всадники». На Тихом океане, в Манильской бухте, появился коммодор Дьюи с небольшой эскадрой и уничтожил испанский флот, не потеряв ни одного корабля и ни единого человека. За этим сражением ревниво наблюдал один немецкий адмирал и благожелательно — один английский. Однако лишь 13 августа после подписания мирного соглашения город Манила был взят при поддержке филиппинских повстанцев во главе с их лидером Агинальдо. Что же касается «испанского острова Пуэрто-Рико, сопротивление было настолько недолгим, что один юморист сравнивал эту кампанию с гигантским пикником или прогулкой при лунном свете».

Дядюшка Сэм берет Кубу под свою защиту. Иллюстрация из сатирического журнала «Пак». 1898

Взрыв крейсера «Мэн» в Гаванской бухте. Литография. 1898

Первый полк добровольческой кавалерии США (полковник Теодор Рузвельт в центре) после взятия холма Сан-Хуан на Кубе. Фото. 1898

Великая победа адмирала Дьюи под Манилой. Хромолитография. Ок. 1898

6. Договор был подписан Испанией в Париже, хотя его условия были удручающими. Они предусматривали отказ от Кубы, Пуэрто-Рико и согласие на оккупацию Манилы до тех пор, пока не будет решен вопрос о Филиппинах. Это означало конец испанской империи, и ее гордому народу было тяжело терять свои последние владения там, куда он впервые принес западную цивилизацию. Для Соединенных Штатов такая победа ставила серьезные и принципиальные вопросы. То было время, когда Киплинг в Англии оправдывал имперскую политику и прославлял белого человека за то, что тот принял на себя бремя власти. Многие либеральные американцы считали, что «бремя белого человека» стало бременем для людей с красной, черной и желтой кожей. В ноябре 1898 года Чарльз Фрэнсис Адамс-младший и Карл Шурц создали в Бостоне антиимпериалистическую лигу; ее целью было противостоять захвату любых колоний. Что касается Кубы, то эта доктрина одержала победу. Генерал Леонард Вуд пробыл там ровно столько, сколько требовалось для подготовки Конституции, но Куба была вынуждена согласиться со следующими условиями: без согласия Соединенных Штатов никогда не вступать в соглашения, ставящие под сомнение ее суверенитет; предоставить Соединенным Штатам две военно-морские базы; в случае нападения на остров со стороны иностранной державы допустить вмешательство Вашингтона и, наконец, не заключать договоров, если проценты по погашению долга не могут быть выплачены из регулярного бюджета острова. В Пуэрто-Рико было принято смешанное решение. В 1900 году граждане острова получили право избирать палату представителей, а Совет и губернатор назначались президентом Соединенных Штатов. Позже, в 1916 году, пуэрториканцы стали американскими гражданами. Совет был заменен избранным сенатом, и только губернатор по-прежнему назначался президентом Соединенных Штатов. Сегодня некоторые пуэрториканцы желали бы, чтобы их остров стал одним из штатов Союза; правда, другие хотят автономию.

7. Вопрос о Филиппинах оказался более сложным. Если Америка вступала во владение этими далекими территориями, она превращалась в колониальную державу. Многим американцам это было не по душе. Другие не испытали бы угрызений совести, если бы Испания получила денежную компенсацию. Госсекретарь Джон Хей писал: «У меня возникает только один вопрос: до какой степени можно избавиться от Филиппин?» С другой стороны, филиппинцы сформировали правительство, во главе которого встал Агинальдо. С армией в тридцать или сорок тысяч человек он окружил Манилу, которую, в свою очередь, осаждал американский генерал Отис, располагая примерно пятнадцатью тысячами солдат. Чего стоила армия Агинальдо? Факты доказали, что аборигены были разделены. Благодаря хитроумной стратегии Агинальдо был схвачен. Уже не вызывало сомнений, что Соединенные Штаты сохранят эти острова, а также остров Гуам между Гавайскими островами и Филиппинами, который был походя завоеван в этой же операции. Конституция Соединенных Штатов не предусматривала никакого механизма для управления такими территориями — завоеванными и не подлежащими ассимиляции. Единоличной властью там обладал только президент в своем качестве главнокомандующего. Ему помогала комиссия, куда, следуя принятой в Америке традиции, входили военные, моряки и президенты университетов. Позднее Мак-Кинли послал гражданского губернатора, судью Тафта, добродушного гиганта, чей здравый смысл и умение улаживать конфликты творили чудеса. Американцы сумели завоевать любовь на Филиппинах, и когда в 1941 году вспыхнула война, то Америка решила исполнить свое достойное уважения и благородное намерение и в 1944 году предоставила филиппинцам полную независимость.

Дядя Сэм принуждает испанцев к миру. Карикатура. 1898

8. Но в 1900 году еще шли жестокие споры об империализме. Многие профессора, философы и писатели считали, что Америка потеряет душу, если, подобно коррумпированным старым государствам Европы, согласится играть в колониальную игру. Марк Твен написал президенту, что в будущем белые полосы на американском флаге должны быть заменены черными, а звезды — черепами. Но Мак-Кинли знал свой народ. Лорд Солсбери однажды сказал о королеве Виктории, что если кто-то хочет узнать, что думают англичане, то достаточно поговорить с королевой. Мак-Кинли мыслил спонтанно, как и большинство американцев. Он знал, что в тот момент страна одобряет его внешнюю политику. Действительно, избиратели остались ему верны и переизбрали на второй срок. Брайан в очередной раз оказался отвергнут и, поскольку биметаллические страсти угасали, начал кампанию против империализма. Он утверждал, что «любое правительство, не основанное на согласии управляемых, является тиранией», что «империя больше не может быть республикой» и что идеи, выраженные в Декларации независимости, несовместимы с управлением порабощенного народа: «Мы больше не сможем испытывать гордое презрение к нациям, которые правят силой… Мы должны либо отказаться от этого протектората, либо отказаться от принципов, за которые боролись наши отцы во времена Революции…» Антиимпериалисты Адамс и Шурц поддерживали Брайана, по-прежнему считая его сумасшедшим. Страна за ними не последовала. Мак-Кинли добился потрясающего успеха. Он получил большинство в девятьсот тысяч голосов, и, чтобы еще больше подчеркнуть национальный характер выборов, губернатор Нью-Йорка Теодор Рузвельт, полковник «Мужественных всадников», вопреки своей воле и против желания Мак-Кинли занял пост вице-президента. По правде говоря, «Машина» штата Нью-Йорк сделала Рузвельта вице-президентом, чтобы держать его подальше от Олбани, где политики считали его независимым и несговорчивым. Но машины тоже допускают ошибки, и, желая избавиться от губернатора, эта «Машина» сделала его президентом. Ибо 6 сентября 1901 года, в первый год своего второго срока полномочий, Мак-Кинли был смертельно ранен анархистом и умер так же, как жил, произнеся в точности те слова, которые подобало. Он был, по выражению Джона Хея, «самым милым и тихим из всех публичных людей, которых я когда-либо знал». Президентом стал энергичный и темпераментный полковник Рузвельт.

Уильям Дженнингс Брайан пытается сорвать американский флаг на Кубе и Филиппинах, но дух генерала Генри Лоутона, убитого на Филиппинах, препятствует ему. Иллюстрация из сатирического журнала «Пак». 1900

1. От Гражданской войны до конца века история Соединенных Штатов представляет собой удивительную смесь сатиры и эпопеи. Прославленные имена той эпохи, которые остаются в людской памяти, — это имена не президентов или мыслителей, а имена крупных промышленников. Все, что было совершено, походило на чудо. Менее чем за полвека континент покрылся железными дорогами, был заселен, освоен и стал приносить доход. Но конкистадоры XIX века без зазрения совести нажили немыслимые состояния и относились к служившим им людям как к приложению к машине. Человек в их глазах был средством, а не сутью. Идеализм прошлого не владел их умами; они ходили в церковь, но не верили в Бога; говорили о свободе в дни выборов, но обращались к Конституции только для того, чтобы извратить ее, а к политике — чтобы прикрыть свои сделки; они проявляли мало вкуса и полное отсутствие манер, и ни одна эстетическая мораль не заменила им религиозную нравственность. То было время чудовищно эгоистичных и необыкновенно продуктивных великих личностей.

2. Возможно, их беспощадная сила была необходима, чтобы выковать подобающий инструмент для действия. Но в конце века наступило такое время, когда чрезмерный индивидуализм затруднил жизнь среднестатистического человека. Преуспела ли плутократия в господстве над демократией? Таков важнейший вопрос тех тридцати пяти лет. С 1880-х годов общественное мнение требовало, чтобы деловые люди находились под контролем, а политическая жизнь стала честнее. «Получается, что все искусство управления, — говорил Генри Адамс, — состоит в том, чтобы контролировать людей, столь же далеких от нас социально, как языческие божества, — мы их не знаем, но непременно должны узнать, хотя даже под пыткой они все равно не смогут сообщить нам ничего толкового о политических ценностях». Нередко на выборах реформатор побеждал дельца. Но бывало, и делец на старости лет становился реформатором. Карнеги, Рокфеллер пожертвовали свои состояния фондам, которые отныне будут играть роль в интеллектуальном развитии страны. В каждой из двух партий верх взяло прогрессивное крыло. Популярными стали законы о трестах. И хотя этот период и вызывал беспокойство своей аморальностью, в 1890-е годы много обнадеживающих фактов свидетельствовало о том, что в целом страна остается здоровой. Случались скандалы и злоупотребления, но и то и другое изобличалось. Если зло велико, то исцеление кажется неизбежным. Никто не может требовать совершенства в отношениях между людьми. Разумный гражданин хочет, только чтобы общественные институты позволяли стране слегка выходить из положения равновесия, а затем возвращаться в исходное. Так обстояло дело в Соединенных Штатах.

3. Для Америки это был период исторических столетних годовщин: 1876 год — годовщина Декларации независимости; 1881 год — годовщина осады Йорктауна; 1887 год — годовщина принятия Конституции. Эти вехи позволяли измерить пройденный отрезок времени. То, что в 1776 году еще казалось хрупкой надеждой, смелым замыслом горстки людей, в 1876 году превратилось в гигантскую и процветающую страну, одну из самых могущественных в мире. Конституция, которая так мучительно рождалась в Филадельфии, выдержала испытание столетием и продемонстрировала удивительную молодость. Однако Америки Вашингтона и Джефферсона уже не существовало; на свет явилась Америка Гамильтона, посмертное детище гения, совсем не похожее на то, что представлял себе сам Гамильтон. Бо́льшая часть населения отныне жила в городах. Богатство и роскошь достигли вопиющих размеров. Росло классовое чувство. В Нью-Йорке Четыреста[101] противостояли Четырем миллионам[102]. Как сказал один американский писатель: «Америка Фиска и Гулда, босса Твида и Credit mobilier была не в состоянии соответствовать требованиям разумной цивилизации. Породить таких героев, а затем, сто лет спустя, увязнуть в такой грязи — вот результат великого эксперимента, которым нельзя гордиться». Излишне суровое суждение. Великий эксперимент породил и других героев, не только Фиска и Гулда, другие институты, не только Credit mobilier. Правда состоит в том, что здравая критика стала необходимой, но в американской литературе она еще не нашла ни своих глашатаев, ни средств выражения.

4. Учреждения, основанные в конце XVIII века, еще так или иначе функционировали в конце XIX века. C одной стороны, это было возможно благодаря либеральным традициям, унаследованным Америкой от Великобритании, с другой — благодаря самой Конституции. Первопроходцы Среднего Запада были англосаксонской закваски. Они пестовали свою свободу, верили в свободную дискуссию, в суд присяжных, в принцип: «Нет налогам без представительства». Они принесли из Новой Англии практику городских собраний и упорядоченных публичных дискуссий. Таким образом, Соединенные Штаты имели старый и прочный политический опыт. Сила исполнительной власти и право на внесение поправок позволили мирно провести все необходимые реформы, за исключением рабовладельческой. Оправдание Джонсона избавило конгресс от искушения поставить себя выше закона. Однако некоторые изменения казались необходимыми. В частности, либералы хотели бы, чтобы сенаторы Соединенных Штатов назначались народным голосованием. В соответствии с Конституцией 1887 года выборы сенаторов возлагались на законодателей различных штатов. Косвенные выборы, по мнению отцов-основателей, должны были позволить избирать видных деятелей, освобождая их от популистской демагогии, и большое число сенаторов в конце века составило целую когорту персонажей — истинных Старейшин Республики и посланцев своих штатов еще со времен правления Вашингтона. Но, как замечали их оппоненты, непрямые выборы развязывали руки предпринимателям, которые хотели видеть в сенате слепо преданных им людей. Сенат превратился в «клуб богачей», над которым было почти не властно даже общественное мнение. Трудно сказать, кто был прав в этом споре; в любом случае сторонники прямых выборов набирали силу, и в 1913 году была принята поправка к Конституции, менявшая метод избрания в сенат. В некоторых штатах избиратели также требовали проведения direct primaries[103], то есть права выбирать кандидатов внутри каждой партии вместо того, чтобы голосовать за кандидатов, внесенных в бюллетень «Машиной».

5. Города чудовищно разрастаются. Население Нью-Йорка, которое в 1860 году насчитывало три миллиона восемьсот восемьдесят тысяч человек, достигает семи миллионов двухсот шестидесяти восьми тысяч в 1900 году; Чикаго от пятисот тысяч человек в 1860 году — до миллиона шестисот девяноста восьми тысяч в 1900 году. Миннеаполис, Сент-Пол, Детройт, Кливленд, Милуоки, Колумбус удвоили и утроили число своих жителей. Строители этого нового мира проявляли больше дерзости, чем вкуса. Вычурные дворцы из коричневого камня, которые тогда возводили на Пятой авеню и вдоль Гудзона (Riverside Drive), перегружены бесполезными башенками; они копируют ренессансные замки, итальянские виллы, фламандские ратуши. Их украшает претенциозная резная мебель, излишне пестрые наборные паркеты, непомерно толстые шторы, уродливые безделушки, а также французские и английские картины худших времен. Годкин, основатель еженедельного журнала «The Nation», называет свою эпоху: «время лубочных картинок», и действительно, суровость деловой жизни, нуждаясь в компенсации, пробуждает довольно примитивный сентиментализм. Все женщины начинают вязать крючком. Мебель, предметы и умы затянуты бесполезными чехлами. На собаках вязаные намордники. В 1870 году в Нью-Йорке на 18-й Ист-стрит построен первый многоквартирный дом. Шестикомнатная квартира с ванной сдаются там в аренду по цене от тысячи до полутора тысяч долларов. Большой успех, и здания такого типа будут появляться в огромном количестве.

6. Богатство стало охотнее, чем раньше, выставляться напоказ. Миллион долларов перестал быть чем-то неслыханным. Состояния некоторых финансовых магнатов насчитывали по пятьдесят, даже по сто миллионов долларов. В их домах butler[104], выписанный из Англии, управлял слугами в ливреях и стремился навязать своим хозяевам британские традиции. Леонард Джером устраивал в ресторане «Дельмонико» банкет на семьдесят два человека стоимостью десять тысяч долларов. Столешница представляла собой водную гладь, по которой плавали лебеди, отделенные от гостей золотыми решетками. Сами по себе удовольствия, казалось, не имели границ. Они должны были удивлять. Первые американские цирки были наивными и очаровательными, но, как и все цирки в Европе, имели только одну арену. Тогда Ф. Т. Барнуму пришла в голову идея устраивать представления одновременно на двух цирковых площадках, а затем — даже на трех. Он начал свою карьеру с показа старой негритянки, которая, по его словам, была няней самого Джорджа Вашингтона. Потом продемонстрировал всей стране «General Tom-Thumb»[105] и «шведского соловья», певицу Дженни Линд. Теперь он перевозил the greatest show on earth[106] по железной дороге. Сара Бернар тоже была выпущена на подмостки в США как «величайшая в мире актриса». Рос интерес к театру. В период между 1880 и 1900 годом число актеров увеличилось с пяти до пятнадцати тысяч. «Хижина дяди Тома» и «Две сиротки» приносили целое состояние передвижным труппам. То было время, когда Америка стала раем для европейских виртуозов. Симфонические оркестры рождались в Нью-Йорке (1845), Бостоне (1881), Чикаго (1891). В Нью-Йорке меломаны финансово поддерживали Метрополитен-оперу (1883); каждая известная семья почитала за честь держать там свою именную, передающуюся по наследству ложу, как держала свой экипаж, открытую и закрытую коляски, двухместную карету. Автомобиль в конце века был еще редким новшеством. А Генри Адамс в пятьдесят лет стал торжественно и с огромным трудом учиться ездить на велосипеде.

Нью-Йорк. Пятая авеню и Бродвей. 1884

Здание Метрополитен-оперы в Нью-Йорке. Фото. 1900-е

7. Нищета в некоторых районах больших городов была ужасающей. Благотворительные организации прилагали все усилия не только для того, чтобы помочь несчастным, но и чтобы изучить причины этого бедствия и найти средство исцеления. Были созданы settlements[107] (Генри-стрит в Нью-Йорке, Халл-хаус в Чикаго). Джейн Адамс в Халл-хаусе пыталась поближе познакомиться с семьями, решить их проблемы, завоевать дружбу детей. Повсюду объединялись благотворительные организации. Благочестивые молодые женщины храбро вели кампанию против салунов — рассадников алкоголя и проституции и, несмотря на насмешки пьяниц, вставали на колени прямо на тротуарах у дверей салунов и молились об их закрытии. Woman’s Christian Temperance Union[108] вскоре стал не только молиться, но и действовать. Воздержанию от алкоголя обучали в школах. Этому горячо сопротивлялись противники трезвенности, так называемые мокрые, а также иммигранты со всего мира, которые не хотели отказываться от своих местных привычек. В частности, немцы держались за свое пиво. В 1895 году была образована новая организация «Anti Saloon League of America»[109], которой предстояло приобрести большое политическое влияние. Prohibition Party[110] даже пыталась выставить своих кандидатов на выборах, правда без особого успеха. Однако некоторые пуритане, промышленники, считавшие, что алкоголь вредит работе, и врачи, винившие алкоголизм во многих болезнях, заявляли о своей поддержке полного запрета на спиртное.

8. Америка конца века остается — и в целом хочет остаться — протестантской страной. Но иммиграция значительно усилила влияние католицизма. В 1900 году в Соединенных Штатах проживает от девяти до десяти миллионов католиков (ирландцев, французов, итальянцев, немцев, поляков). В Балтиморе кардинал Гиббонс защищает трудящихся и их профсоюзы. Архиепископ из Сент-Пола Джон Айрленд выступает на всех крупных забастовках. Протестантские церкви не теряют своих прихожан, по воскресеньям их храмы полны, но многие беспокойные умы штудируют противоречия между наукой и религией. Дарвинизм и историческая критика Библии тревожат сыновей пуритан. Эволюционистам разрешено устраивать конференции в Нью-Йорке, это огромное новшество. Некоторые либеральные протестанты теперь видят в Библии лишь прекрасную книгу, имеющую высокую поэтическую и моральную ценность. В нескольких колледжах увольняют профессоров за преподавание новых доктрин. Агностик полковник Ингерсолл публично критикует Священное Писание, его доктрина гласит: «Я не знаю. Я не противоречу. Я не верю». Новые секты: теософы, Христианская наука — находят много приверженцев. В 1895 году в Бостоне построена церковь Христа-Ученого. Тайные общества, направленные против католиков и евреев, возрождаются на Юге и на Западе. Количество евреев, приписанных к синагогам, в конце века достигает почти миллиона. Рычаги контроля в большинстве профессий, а особенно в образовании, остаются в руках протестантов.

Итальянские иммигранты рядом с их лачугами на Джерси-стрит в Нью-Йорке. 1897

Бездомные дети греются над вентиляционной решеткой в трущобах Малбери-стрит в Нью-Йорке. 1895

9. В период с 1865 по 1900 год число учащихся в государственных начальных школах увеличилось с шести до шестнадцати миллионов, в High Schools[111] — от ста тысяч в 1878-м до пятисот тысяч в 1898-м. Как только у штатов появляются финансовые средства, они открывают университеты. Среди богатых распространяется мода делать королевские подарки старым частным колледжам. Заметно растут пожертвования Гарварду, Йелю, Принстону. Что же касается начального образования, тут еще предстоит сделать многое. Учителям платят очень мало. Их среднемесячное жалованье в конце века составляет сорок пять долларов для мужчины, тридцать восемь — для женщины. Их социальный и моральный статус оставляет желать лучшего. Здесь не хватает традиций, которые в Европе превратили образование в отлаженную систему, установившуюся на основе многовекового опыта, и к тому же слишком часто ярые приверженцы новых методов подвергают программы резким переделкам. Что же касается послешкольного образования, то тут происходит огромный прогресс. Повсюду открываются публичные библиотеки. Первые из них, такие как бостонский «Атенеум», сперва были клубами, и для вступления туда требовалась частная подписка за триста долларов. Но Эндрю Карнеги пожертвовал шесть миллионов долларов библиотекам, и многие люди стали ему подражать. Города предоставляли кредиты. Серьезные журналы: «Harper», «Atlantic», «Monthly», «Scribner» — определяют настроения и вкусы публики. Движение «Лицей» организует конференции[112]. Каждое лето на берегу озера Чаутауква, недалеко от Нью-Йорка, собирается свободный университет под открытым небом, где взрослые могут освежить, дополнить или даже начать свое образование. Все больше и больше любознательность и желание учиться становятся американскими добродетелями.

Ученики школы для бедных в Нью-Йорке. Фото. 1888

10. В начале этого периода по-прежнему главенствуют Уолт Уитмен и Марк Твен. После них в литературе почти не встретить великих имен. Сам Уитмен, непоколебимый энтузиаст, признает свое разочарование: «Я утверждаю, что хотя наша демократия Нового Света достигла великих успехов… в материальном развитии, в достижении обманчивого, поверхностного культурного лоска, — эта демократия потерпела банкротство в своем социальном аспекте, в религиозном, нравственном и литературном развитии…»[113] Да, в Позолоченном веке есть свои мыслители. В философии за мистицизмом трансценденталистов следует реализм прагматиков. Уильям Джеймс, Чарльз Пирс, Джон Дьюи превращают правду в «рецепт», который должен быть принят, если он успешен. Детерминизм ученых порождает пессимизм, сильно отличающийся от романтических надежд первой половины века. Среди романистов Брет Гарт и Джек Лондон отражают авантюрную сторону Запада; Хэмлин Гарленд пишет эпопею о первопроходцах. Уильям Дин Хоуэллс представляет традицию Востока, традицию мудрого и крепко сколоченного романа. Генри Джеймс, хоть и очарован европейской культурой, остается оригинальным в своей медленной и скрупулезной манере письма, даже более американской, чем кажется ему самому. Экзотическое дерево, выкопанное и пересаженное под другие небеса, если расцветет, все равно будет цвести теми же цветами.

Класс английской школы в Бостоне. Фото. 1893

Джек Лондон. Фото. 1900-е

Брет Гарт. Фото. 1890

11. У писателей и ораторов Позолоченного века было больше читательниц и слушательниц, чем читателей и слушателей. Американец XIX века «делает» доллары, а его жена, у которой больше свободного времени, просвещается. Американских женщин уважают и лелеют в их стране, их благосклонности добиваются французские и английские аристократы. В 1895 году граф де Кастеллан женился на Анне Гулд, а герцог Мальборо — на Консуэло Вандербильт. К концу века рождаемость снизилась: от четырех детей на семью в 1890 году до трех в 1900-м. Получить развод трудно, и случаются они довольно редко. В 1887 году в США на сто тысяч жителей приходилось двадцать семь разводов в год, в 1897 году — шестьдесят два. В 1880 году работали два с половиной миллиона женщин, в 1900 году — почти шесть миллионов. Им были доступны многие профессии: продавщицы, секретарши, журналистки, врачи, но на женщин, воспользовавшихся правом работать, все еще смотрели с недоумением. С конца XIX века в Соединенных Штатах остро стояла проблема домашней прислуги, возможно, из-за кампаний по борьбе с рабством, а также и потому, что свободные граждане Америки не любили домашний труд. В результате у работающих матерей семейства вошло в привычку разогревать дома содержимое консервных банок. Возникало все больше женских клубов: книжных, художественных, музыкальных, спортивных. Гарриет Бичер-Стоу, Джулия Хау, Луиза Олкотт агитировали за избирательное право женщин. В конце века американка гораздо более независима, чем англичанка или француженка. Уже процветают женские колледжи: Вассар, Барнард, Смит, Уэллсли, Брин-Мор.

Учащиеся частной женской школы в Вашингтоне. Фото. 1900-е

12. К этой «эпохе лубочных картинок» принято относиться весьма сурово. Легко и, действительно, справедливо критиковать безнравственность ее деловых людей, продажность ее политиков, несовершенство ее социальных законов или уродливость ее моды. После Гражданской войны в Америке окончательно исчез целый мир, и выживший потомок пуритан-основателей чувствовал себя в новой Америке менее комфортно, чем только что прибывший сюда иммигрант из Киева или Неаполя. Отсюда сожаления и упреки. Не следовало забывать, что родился другой мир. За эти тридцать лет лихорадочного труда страна была полностью оснащена. И это должно было устранить неравенство во многих сферах. Благодаря мощной промышленности стало возможным сгладить разницу в уровне жизни. Отныне серийное производство одежды позволяло мужчинам и женщинам со скромными средствами одеваться почти так же, как и богатые люди, и ежегодно следовать моде. Универмаги сделали доступным для масс почти все, что когда-то предназначалось лишь привилегированным. Все, что создавала культура 1865–1900 годов, было безобразно. К концу века в Америке появился великий скульптор Сент-Годенс и талантливые архитекторы. В 1893 году в Чикаго открылась выставка в честь четырехсотой годовщины открытия Америки, она потрясла самобытных архитекторов своим классицизмом, но вызвала у среднестатистического американца желание жить в городах с лучшей планировкой, среди парков и садов. Фермер со Среднего Запада почувствовал вкус к комфорту, который смог бы себе теперь позволить, поскольку с 1894 по 1900 год его ежегодно ждали хорошие урожаи, которые будут приносить хороший доход. Население в целом участвует в росте благосостояния страны. Теперь реформаторы будут справедливо утверждать, что в распределении этого богатства слишком велика роль капитала. «По мере усложнения современной жизни усиливается ощущение, что свободу и возможности, предоставленные человеку, может защитить только государственный контроль. Условия жизни в Соединенных Штатах не настолько плохи, чтобы социалисты или коммунисты приобрели здесь большую поддержку народа. Но большинство американцев считает, что необходим разумный социальный контроль, чтобы, с одной стороны, сдерживать беспринципный индивидуализм, а с другой — государственный патернализм».

Темнокожие работницы швейной фабрики в Нью-Йорке. Фото. 1900-е

1. «Возможное и необходимое всегда рядом». Большинство американцев требовало реформы американской политической жизни. Реформатор не замедлил явиться. Теодор Рузвельт родился в 1858 году в одной из старейших и самых уважаемых семей Нью-Йорка. Голландская кровь смешалась в нем с кровью французских гугенотов, шотландцев, валлийцев и квакеров Пенсильвании. Его предки служили на различных государственных должностях, но сам он в детстве казался слишком хрупким для жизни, требовавшей бойцовских качеств. Он отличался слабым здоровьем и страдал астмой. Следуя совету отца, он проявил огромную волю и упорство и тренировками развил себе сильное тело. Ежедневные гимнастические упражнения превратили его не просто в крепкого человека, но в спортсмена с железными мышцами. Вопреки своей природе типичного гуманитария, он страстно увлекся боксом, охотой, походами, его влекла любая деятельность, требующая силы и энергии. Едва окончив Гарвард, он решил делать политическую карьеру. Друзья предупреждали, что ему, выходцу из приличной семьи, такая среда покажется грубой, жестокой, а политика, попросту говоря, — «грязным делом». Он ответил, что настоящих лидеров, способных управлять страной, следует искать именно в политических комитетах, а не в салонах «района шелковых чулок»^[114]. А затем активно и смело окунулся в муниципальную жизнь Нью-Йорка.

2. В то время эту жизнь трудно было назвать порядочной. Один сатирик сформулировал это так: «Правительство народа — когда боссы правят в интересах бизнесменов». Рузвельт с группой молодых друзей, энергично взявшись за дело, стал бороться с нарушителями служебного долга, коррумпированными судьями, сенатором Платтом («И я, Платт, тоже»), заправилой республиканской «Машины» в Нью-Йорке. Став уполномоченным по Гражданской службе, затем шефом полиции Нью-Йорка, Рузвельт последовательно проводил чистку администрации, которую возглавлял, и внушал сотрудникам новые и здравые идеи относительно их обязанностей. К ужасу профессиональных политиков, он подбирал себе подчиненных, не обращая внимания ни на их партийную принадлежность, ни на их взгляды. За его интерес к маленьким людям, за его стремление узнать их чувства и нужды его прозвали Гарун аль-Рузвельт. Когда в 1889 году Киплинг послушал, как Рузвельт блестяще выступает в клубе на любую тему, щедро делясь со слушателями многочисленными проектами и мыслями, у него сложилось впечатление, что этот молодой «Тедди» своей энергией способен переделать мир. Но горячность Рузвельта не помешала ему приобрести репутацию успешного администратора, и во время испанской войны Мак-Кинли назначил его заместителем министра военно-морских сил США, где его энергичная деятельность поначалу даже испугала начальство. Его шеф Джон Дэвис Лонг сказал, что новый помощник может спровоцировать куда более опасные взрывы на флоте, чем крейсер «Мэн». К счастью, Рузвельт сам хотел уйти в отставку и отправиться на Кубу как полковник отряда «Мужественных всадников». Он был уверен, что человек, который любит свою страну и надеется в один прекрасный день руководить ею, должен быть готов за нее сражаться. «Эту войну великой не назовешь, — словно с сожалением говорил он, — но другой у нас не было». Благодаря своей отваге он завоевал популярность и по возвращении был избран губернатором Нью-Йорка. На этом важном посту он так сильно раздражал своей независимостью могущественного сенатора Платта, что тот, стараясь избавиться от него, в 1900 году выдвинул Рузвельта кандидатом в вице-президенты. «Вице-президентом? — яростно протестовал Рузвельт. — Я не понимаю, что я смогу сделать. Просто возглавлять сенат и умирать от скуки?» Некоторые из старейших членов партии противились его кандидатуре даже больше, чем он сам. Сенатор Маркус Ханна, босс всех боссов, спросил Мак-Кинли, отдает ли тот себе отчет в том, что может случиться, если «этот чертов ковбой», не дай бог, станет президентом Соединенных Штатов. Когда Мак-Кинли убили, а чертов ковбой стал президентом, сенатору Ханна ничего не осталось, как смириться с ситуацией. Он сделал это весьма корректно. Очень скоро президент стал называть сенатора old boy^[115], а Маркус Ханна обращаться к президенту — Тедди. Будучи великим реформатором, Рузвельт умел идти на уступки, если того требовали высшие интересы. Он стремился противодействовать некоторым злоупотреблениям, но понимал, что сможет сделать это только при поддержке партии, поэтому старался эту поддержку сохранить.

3. Когда в 1908 году Теодор Рузвельт покинул Белый дом, он сказал: «Возможно, другие, жившие в этом доме дольше, прекрасно здесь себя чувствовали, как и я, но наверняка никто в нем не веселился, как мы». Под мы он подразумевал не только себя, но и свою семью. Дети Рузвельта, взгромоздившись на ходули или нацепив роликовые коньки, вихрем носились по священным коридорам, пока президент, такой же юный духом, как его дети, играл в теннис, ездил верхом, брал уроки джиу-джитсу или боксировал с Майком Донованом. И все это без ущерба для работы, поскольку, вопреки легенде, своим физическим достижениям он придавал куда меньше значения, чем кипению мысли и широте своих знаний. Он сразу же стал популярным. Нельзя сказать, что он был демагогом, но он был беспристрастен. Он хотел обеспечить равноценное отношение к square deal[116], как для рабочих, так и для капиталистов. Он хотел превратить Республиканскую партию в партию разума и политического здоровья. Чрезмерный радикализм, по его мнению, отдал бы партию в руки реакционеров. Твердо решив бороться против всемогущества тех, кого он называл «преступниками-богачами», он, однако, не думал и не утверждал, что все богатые люди — преступники. «Среди людей всех национальностей, вероисповеданий и рас есть порядочные люди, а есть негодяи», — говорил он. Он судил людей по их достоинствам и личным качествам, а не в соответствии с классовой принадлежностью или богатством. «Мне было бы жаль потерять президентство, но в сто раз хуже было бы пытаться сохранить его, с одной стороны, не принуждая самых богатых и могущественных людей уважать законы, а с другой — не объясняя рабочим, что зависть — такой же порок, как и высокомерие, и что насильственные преступления будут наказываться так же строго, как и преступления, совершенные на почве алчности». Это отнюдь не сложные мысли, но требуется огромное мужество, чтобы идти по этому серединному пути, на котором политик никогда не найдет поддержки ни у одной из групп своих активных сторонников. Как и предполагал Рузвельт, промышленники осуждали его как социалиста, рабочие — как капиталиста. Он утешал себя, цитируя Линкольна: «Труд предшествует капиталу и не зависит от него. Капитал лишь плод труда и никогда не мог бы существовать, если бы сначала не существовал труд. Труд превосходит капитал и заслуживает гораздо более высокого уважения, но капитал имеет свои права, которые, как и все права, заслуживают защиты…» В принципе, Рузвельт позволил труду и капиталу договариваться между собой. Он вмешивался, когда борьба между ними угрожала государству. Он первым вызвал армию, чтобы подавить забастовку в шахте, и приказал военным распоряжаться там, пока не будет достигнуто соглашение между двумя сторонами. «До тех пор, пока я президент, я хочу, чтобы рабочий чувствовал, что он, как и капиталист, имеет право обращаться ко мне и что двери Белого дома так же широко открываются перед служащими, как и перед президентами крупных корпораций, а может быть, даже шире».

4. В то время, когда Рузвельт пришел к власти, американская общественность с тревогой наблюдала за ростом влияния гигантских корпораций, которому не помешал закон Шермана против трестов. Рузвельт не считал, что размеры корпорации сами по себе предосудительны. Он допускал, что серьезные предприниматели могут получать большие прибыли при условии, что вносят существенный вклад в обогащение страны, но требовал, чтобы они действовали честно, а их конкурентные процедуры были законными. Можно ли, например, согласиться с тем, что трест вынуждает своих работников ломать машины независимой компании? Что железная дорога отдает предпочтение одному нефтеперерабатывающему заводу в ущерб другому? Что сахарный трест подкупает администрацию таможни? Обеспечение правопорядка было делом правительства, и президент следил за этим. Начались судебные преследования самых могущественных компаний — нарушителей закона. А они, придя в ярость, угрожали, что перестанут оказывать финансовую поддержку избирательному фонду партии. Но Рузвельт управлял страной по справедливости, «без страха или пристрастия». Именно Рузвельт инициировал законы о здравоохранении, благодаря которым американские пищевые продукты и по сей день подвергаются самой тщательной проверке. Было введено правило: рекламировать товар можно только за имеющиеся у него качества. Великое и похвальное нововведение. Но когда мода породила целую армию журналистов, которые обличали тресты не в их истинных прегрешениях, а в воображаемых преступлениях, которые они сами же и придумывали, чтобы их запятнать, президент назвал этих писак muckrakers[117] (сборщиками мусора) и обвинил в стремлении разжигать публичные скандалы. Утвердить законное место нравственности в бизнесе было делом благочестивым (и это было целью Рузвельта), но превращать мораль в бизнес — дьявольским занятием, и Рузвельт без стеснения высказывал все, что думает о дьяволе, даже если обнаруживал его в собственном лагере.

5. Поскольку президент любил проводить время на природе и обладал пытливым умом, он прекрасно знал географию и геологию своей страны. Он понимал, что одной из серьезных опасностей, которая угрожала будущему Америки, была безумная расточительность, с которой расходовались природные ресурсы. Угольные шахты и нефтяные скважины казались американцам XIX века настолько неистощимыми, что они даже не пытались ими разумно распоряжаться. Если в каком-то регионе полностью вырубались леса или переставала плодоносить земля, какое это имело значение? Неподалеку можно было найти им замену. Но постепенно оснований для такого оптимизма становилось все меньше. Ежегодно с начала ХХ века вырубка деревьев в лесах в три раза превышала их посадку. Исчезновение лесных массивов изменило режим выпадения осадков, ослабило защиту от ветра и стало причиной разрушительной эрозии огромных территорий. Крупные скотоводы так нерационально обращались с общественными пастбищами, что постепенно уничтожили их. Рузвельт решил: а) сохранить существующее богатство; б) создать новое. Чтобы спасти леса, он включил многие из них в состав охраняемых национальных владений; чтобы спасти пастбища, он заставил платить тех, кто доселе пользовался ими бесплатно. Естественно, подобные меры вызвали шумную ярость и длительное недовольство. В целях создания новых богатств президент стремился орошать засушливые земли и успешно построил плотину Рузвельта на Миссисипи, которая позволила вновь возделывать более семисот пятидесяти тысяч акров[118] земли.

6. Во внешней политике Теодора Рузвельта счастливо сочетались твердость и умеренность. Он говорил: «Все мы знаем поговорку: говорите тихо, но держите при себе большую дубинку, и вы далеко пойдете. Если американская нация будет говорить тихо, но при этом поддерживать высокую боеготовность хорошо оснащенного военно-морского флота, доктрина Монро пойдет далеко». На протяжении всего президентства Рузвельт держал при себе большую дубинку, но прятал ее за спиной, и если говорил твердо, то делал это настолько тактично, что никогда не затрагивал достоинство собеседника. Когда Венесуэла отказалась выплатить часть своих внешних долгов, Германия грозила ответить на это оккупацией. Рузвельт дипломатично дал понять императору Вильгельму II, что, если тот не согласится на арбитраж, американский флот будет противодействовать любой оккупации Венесуэлы. Тогда император Германии, взглянув на вещи более трезво, согласился представить дело в Гаагский суд. Рузвельт публично похвалил его за величие души, не делая ни малейшего намека на большую дубинку и ее возможное применение. Калифорния, выведенная из себя наплывом японских кули, применила к ним меры, не оправданные действующими соглашениями. Рузвельт мягко побеседовал с калифорнийцами о возможных выступлениях федеральных войск, с японцами — о возможных выступлениях военно-морских сил США, и от одних добился отказа от враждебных действий, а от других — ограничения японской иммиграции. «Девять десятых мудрости, — утверждал Рузвельт, — заключается в том, чтобы проявить ее вовремя». И он ее проявлял.

Президент Рузвельт на охоте в штате Колорадо. Фото Гарри Бакуолтера. 1905

Панамский канал. Инженер Филипп Бюно-Варийя за работой. До 1904

7. Панамский канал — один из памятников президентству Рузвельта. В 1888 году французская компания, возглавляемая Фердинандом де Лессепсом, создателем Суэцкого канала, предприняла попытку проложить канал через перешеек, но по техническим, политическим и финансовым причинам потерпела неудачу. Канал так и остался недостроенным. Для Соединенных Штатов он имел огромное значение не только с коммерческой, но и со стратегической точки зрения. Исходя из новых интересов в Тихоокеанском регионе было желательно, чтобы американский флот мог легко перемещаться из одного океана в другой. Во время испанской войны крейсер «Орегон» был вынужден огибать мыс Горн, и продолжительность этого плавания напомнила о необходимости строительства канала. Но договор 1850 года между Англией и Соединенными Штатами был серьезным тому препятствием, поскольку обе державы взяли на себя обязательство не осуществлять односторонний контроль над таким каналом. Джон Хей, посол США в Лондоне, а позднее госсекретарь, попытался добиться аннулирования договора по взаимному согласию и в конце концов добился успеха.

В самих Соединенных Штатах возникло два противоположных мнения относительно строительства канала: одна партия хотела перекупить у Франции концессию на его сооружение, другая предлагала проложить канал на территории Никарагуа. Первый проект (Панама) осуществить было проще всего, но французская компания затребовала сто десять миллионов долларов, а американцы предлагали им всего сорок. Кроме того, государство Панама теоретически входило в состав Республики Колумбия, хотя и было отделено от нее высокими горами. Но Колумбия также предъявляла высокие финансовые требования. Когда в 1903 году французская компания согласилась на предложенные сорок миллионов, то план, связанный с Никарагуа, потерял свою актуальность. Он стал еще более невыгодным, когда юрист «Нового общества Панамы» Уильям Нельсон Кромвель вознамерился сделать щедрое пожертвование в шестьдесят тысяч долларов в фонд Республиканской партии.

8. Французский инженер Филипп Бюно-Варийя, который работал с Лессепсом, приехал в Нью-Йорк и предложил простой способ покончить с растущими требованиями Колумбии. Если в Панаме произойдет революция, если Панамское государство провозгласит себя независимым и предоставит Соединенным Штатам землю, необходимую для строительства канала, то проблема будет исчерпана. Правительство Соединенных Штатов не могло не признать, что подобное решение действительно достойно восхищения, но устами госсекретаря Джона Хея было заявлено, что правительство не может участвовать в столь нестандартных переговорах. «Наша политика в глазах всего мира должна быть, как жена Цезаря, вне подозрений». Однако панамские заговорщики были секретно уведомлены о том, что в случае революции американский флот заблокирует побережье, не допустив высадки колумбийских войск. Отсутствие противника предполагало полную безопасность борьбы. В ноябре 1903 года панамцы восстали, революция свершилась бескровно, возникло новое государство, и американский флот выступил на его защиту. Бюно-Варийя был назначен послом Панамы в США и арендовал зону канала у вашингтонского правительства. Поскольку договор с Англией (договор Хея — Паунсфота от 1901 года) уже проложил этому дорогу, то со стороны других стран протеста не последовало, за исключением Колумбии, с который в итоге удалось все урегулировать за двадцать пять миллионов долларов. «Я получил канал, который Бюно-Варийя принес мне на серебряном блюде», — заявил позднее Рузвельт. Когда некоторые обвиняли эту излишне смелую, на их взгляд, политику и говорили о «вторжении в Панаму», он отвечал, что если бы он придерживался процедуры и консультировался с сенатом, то «у нас было бы много великих речей, полвека дискуссий, а затем, возможно, и сам канал. Я предпочел сначала канал, а потом полвека дискуссий. Теперь, вместо того чтобы обсуждать канал до начала его постройки, что принесло бы немало вреда, обсуждают только меня, и я наблюдаю за этой дискуссией с огромным и благожелательным интересом».

Панамский канал. Шлюзы. 1914

9. Его внутренняя политика честной сделки, его внешняя политика большой дубинки, дух увлекательного приключения, который он вносил в жизнь всей страны, откровенная и наивная радость, которую он испытывал, ведя Америку в band wagon (колеснице славы), явно пробудили к «Тедди» симпатии простых граждан, потому что в 1904 году с большим перевесом голосов он был переизбран на второй срок. Во время этого второго срока его престиж возрос еще больше благодаря его влиятельному участию в мировой политике. Он принадлежал к той породе американцев, которые, видя, что можно действовать по справедливости, как правило, устремляются на помощь слабым. Именно благодаря его действиям в 1905 году был заключен мир между Россией и Японией. В 1906 году на конференции в Альхесирасе он своими энергичными действиями сумел предотвратить войну в Европе. Его политика не всегда была строго конституционной, поскольку иногда, без согласия конгресса, он брал на себя обязательства, рискуя привести страну в состояние войны, но он приучил европейский мир учитывать мощь Соединенных Штатов, и на самом деле, не стремясь к развязыванию войн, он рассеял немало угроз. В 1908 году он с легкостью мог бы пройти на третий срок, но всегда повторял, что не хочет этого, и приложил немало усилий для того, чтобы вместо бессменного Уильяма Брайана избрали военного министра Уильяма Говарда Тафта.

Президент Теодор Рузвельт на экскаваторе во время строительства Панамского канала. 1908

10. Самым очевидным достоинством Тафта в Белом доме была его дружба с Рузвельтом, который сделал его президентом, как в свое время Джексон — Ван Бюрена. Но Тафт был отличным кандидатом с сильными личными качествами. Белокурый гигант, дружелюбный и спокойный, он поражал своим мягким голосом, необычным для такого огромного тела. Благодаря здравому смыслу, доброжелательности и заразительному смеху, от которого он сотрясался, «как блюдо с желе», он добился блестящего успеха на Филиппинах. Друзья звали его Большой Билл и очень любили. Но они не понимали, что, будучи, как и они, «завсегдатаем клубов и джентльменом», он совершенно не подходил для руководства демократией. После инаугурации своего преемника Рузвельт собирался отправиться в длительное путешествие, чтобы не стеснять Тафта, которому, как он считал, можно доверить и пост, и команду. Но не успел бывший президент отбыть, как Тафт, отнюдь не по злому умыслу, а чисто из чувства самосохранения, вспомнил про «старую гвардию». Сразу же после инаугурации Тафта те, кого ему рекомендовал Рузвельт, были сняты с ключевых постов. Когда бывший президент вернулся обратно, поохотясь на диких животных в Африке, став лауреатом Нобелевской премии, получив докторскую степень в Оксфорде и погостив у правителей Европы, его ожидал триумфальный прием в Нью-Йорке и негодование со стороны членов его партии. Все либеральные республиканцы ополчились на Тафта; они обвиняли его в слабости по отношению к трестам, в «долларовой дипломатии», одним словом, обвиняли его в том, что он Тафт, а не Рузвельт.

11. Рузвельт изучил сложившуюся ситуацию. «У Тафта благие намерения, — заключил он, — но они хорошо скрыты». Что делать? Рузвельту было всего пятьдесят два года; он чувствовал себя сильным, как bull moose (лось); испытывал горячее желание еще послужить своей родине и считал, что предложенная им программа реформ далека от осуществления. Когда группа губернаторов предложила ему стать кандидатом в 1912 году, он сперва колебался, а затем согласился. «Поднимаю перчатку!» — сказал он. Тафт был глубоко оскорблен. Как? Его лучший друг пытается лишить его второго срока? Съезд Республиканской партии, на котором верховодила «Машина», выдвинул Тафта, но Рузвельт отошел от них и создал новую партию, именуемую «Прогрессивной», которую в народе прозвали партией лося (неофициальным символом у Республиканской партии был слон, у Демократической — осел). Прогрессивная партия, разумеется, выдвинула своим кандидатом Рузвельта. Разрыв отношений между Тафтом и Рузвельтом стал официальным и вызвал горячие сожаления, поскольку оба они были людьми весьма достойными. Он положил конец политической карьере «Тедди» и вызвал к нему стойкую ненависть республиканцев. Но провал Прогрессивной партии не может заставить нас забыть о важности работы, проделанной Рузвельтом с 1901 по 1908 год. Он помог американцам осознать необходимость помощи бедным, защиты граждан и поддержания порядка в промышленности. За границей он добился уважения к своей стране, не втянул ее ни в какую сомнительную авантюру и утвердил США в качестве мирового арбитра. Это были семь очень напряженных лет.

«И каждый не одну играет роль…» Плакат, посвященный Рузвельту. 1923

Теодор Рузвельт во время предвыборной кампании в Нью-Джерси. Фото. 1912

1. В 1912 году, когда республиканцы раскололись, демократы получили прекрасный шанс вернуть себе президентское кресло. Кому они должны были доверить свое знамя? В качестве традиционных, стандартных кандидатов «Машина» предложила Чампа Кларка из Миссури и Андервуда из Алабамы. Брайан, уставший от своих многочисленных провалов, больше не хотел представлять либеральные ряды партии. Тогда они запустили кандидатуру Вудро Вильсона, губернатора из Нью-Джерси. Кем был Вильсон? Преподавателем, который вошел в политику всего два года назад, представителем нового поколения кандидатов в президентских гонках. Но выбор оказался менее странным, чем казалось сначала. Он родился в 1856 году на Юге в семье пресвитерианского пастора, преподавал общественные науки и историю в Брин-Море, в Уэллсли и Принстоне. И повсюду немедленно добивался успеха, чему способствовали изысканность манер, красноречие, точность формулировок, ясность изложения. Он написал диссертацию: «Правление конгресса», а также «Историю американского народа». Сама природа полученного им образования заставляла его выражать политические идеи; его ораторский талант привлекал к нему внимание. В 1902 году он был избран президентом (ректором) Принстонского университета.

2. В Соединенных Штатах президент крупного университета — in partibus[119] политик. Его речи печатаются в газетах. Если он наделен талантом и некоторой хваткой, он становится моральным авторитетом. Вильсон развил свою сноровку, став во главе университетской демократии, выступавшей против старой аристократической клубной иерархии. Он предлагал, чтобы студенты жили в общих дортуарах. Против него выступили alumni[120] и trustees[121], верные принстонским традициям. Либеральные профессора встали на защиту Вильсона, и преподаватели разделились на две партии: провильсоновскую и антивильсоновскую. Темперамент президента усложнял проведение дебатов. Среди студентов он прославился своим обаянием, коллеги же столкнулись с проявлениями его гнева и тщеславия. Он был настолько уверен в себе и так гордился трезвостью своего ума, что не терпел ни малейших возражений. Необузданность его натуры поражала тех, кто судил о нем по строгой и выдержанной манере его речей. Конфликт между ним и советом университета вскоре вышел из-под контроля, и не только по вопросу о клубах, но почти по каждому пункту. Однако отзвуки этой борьбы за демократию, возглавляемой президентом самого аристократичного из старейших университетов, дошли до широкой публики и создали Вильсону неслыханную популярность. С 1906 года некоторые влиятельные деятели Демократической партии взяли его на заметку. В 1910 году боссы Нью-Джерси предложили ему стать их кандидатом на пост губернатора этого штата. Возможно, их к тому подтолкнули принстонские попечители, жаждавшие избавиться от Вильсона, а некоторые из них (например, Гровер Кливленд) пользовались влиянием в партии. Со своей стороны, Вильсону хотелось с честью выйти из безвыходного положения. И он согласился.

Чарльз Льюис Бартоломью. Если [я стану президентом]… Карикатура на предвыборные обещания Рузвельта, Вильсона и Тафта. 1912

Чамп Кларк, кандидат от республиканцев на президентских выборах 1912 года. Фото. 1912

Вудро Вильсон, 28-й президент США. Фото студии «Harris & Ewing». 1914

3. Вильсон, губернатор Нью-Джерси, удивил тех, кто поставил его на эту должность. Боссы думали, что поскольку этот профессор совершенно неопытен в политике, то они смогут вертеть им как захотят. Вильсон оказался замечательным политиком и очень плохим служителем «Машины». При поддержке общественного мнения он бросил вызов боссам. А те, возмущенные его неблагодарностью, попытались лишить его власти. Недолго думая и не советуясь с ними, Вильсон обратился прямо к народу и занял скорее евангелическую, чем политическую позицию. Либералы-демократы стали подумывать о нем как о возможном кандидате на выборах 1912 года. Джентльмен из Техаса, некто полковник Хаус, загадочный, дружелюбный и ничем не примечательный человек, попытался сыграть роль серого кардинала, поставив перед собой цель сделать Вудро Вильсона президентом Соединенных Штатов. На съезде в Балтиморе кандидатом от «Машины» стал консерватор Чамп Кларк, но Брайан заявил о поддержке Вильсона. Брайанские парни скандировали: «We want Wilson!..» («Мы за Вильсона!») — и на шестьдесят третьем туре голосования его кандидатура была выдвинута. В ходе предвыборной кампании он воспользовался своим ораторским искусством и глубоким расколом республиканцев. Вильсон и Рузвельт защищали примерно одни и те же идеи и требовали тех же реформ, но у Рузвельта не было рядом для поддержки крепких кадров старой национальной партии. Оба они обладали красноречием, но красноречие Рузвельта было наступательным, а Вильсона — убедительным. «Их методы в ходе политической кампании, — писали Морисон и Коммаджер, — были столь же противоположными, как и их личности». Тон Рузвельта напоминал тон воинствующего пастора; Вильсон, скорее, представлял некое духовное сходство с Линкольном. Рузвельт со своим арсеналом библейских образов и зычным голосом побуждал людей к священному гневу, к битве, к старинным добродетелям. Вильсон, полный уверенности и спокойствия, словами, отзывавшимися в людских сердцах, поднимал их над собой, звал к идеалу лучшего мира. Это был Ветхий Завет против Нового Завета, и Новый одержал победу… За Вильсоном стояли фермеры с Запада, которых привел ему Брайан; «Монолитный Юг», радовавшийся возможности голосовать за человека с Юга; а на Востоке — ирландцы и либералы. Сэмюэл Гомперс, глава Американской федерации труда, советовал рабочим голосовать за Вильсона. Голоса республиканцев разделились примерно поровну за Тафта и Рузвельта, и Вильсон был избран президентом.

4. Что этот профессор собирается делать в Белом доме? — с тревогой спрашивали себя политики. Ответ был простым: он намеревался поучать. Вильсон на всю жизнь сохранил мировоззрение человека, привыкшего говорить ex cathedra[122]. Если ему нужно было решать важную проблему, он изучал факты, словно готовил университетский курс, внимательно выслушивал советы, принимал собственное решение, выражал его в общих идеях и больше не терпел никаких возражений. Он требовал от своих коллег полного повиновения и неизменного подчинения. Не однажды без колебаний расставался он со старыми друзьями из-за того, что больше не чувствовал в них интеллектуального единомыслия, на которое рассчитывал. Когда на карту были поставлены принципы, он скорее готов был пожертвовать своей жизнью и целым миром, чем отступить хотя бы на шаг. Хотя в самом близком кругу он славился обходительностью и даже чувством юмора, застенчивость и свойственный ему академический тон мешали общаться с сенаторами или вашингтонскими репортерами. «Он любил человечество, но не выносил людей». Его сила состояла не в завоевании личностей, к чему он был малоспособен, но в искреннем желании уловить мнения, исходящие из масс, и в искусстве изложения общей мысли в идеально сформулированных предложениях, которые он произносил с неотразимой уверенностью в себе. Говорят, у него был темперамент богослова, но прежде всего у него был темперамент моралиста. Для него существовало только одно фундаментальное различие: Добро и Зло. Ему повезло больше, чем многим другим, поскольку в любых обстоятельствах он, похоже, знал, в чем состоит Добро. Некоторые говорили, что с тех пор, как он стал Цезарем, он возомнил себя Богом.

Президент Вильсон в Белом доме за работой. Фото. 1913

5. Когда 4 марта Вудро Вильсон произнес свою инаугурационную речь, его с восторгом встретили толпы, собравшиеся перед Капитолием. Он говорил с ними на безукоризненном языке, без всякого наигранного пафоса и партийной высокоидейной демагогии об их обязанностях, а также об их правах. «Это не день триумфа, — благочестиво изрек он, — это день посвящения». Он превозносил силу Америки, ее богатство, но напомнил, что Зло все еще неотделимо от Добра и что общий долг — «очищать, переделывать, восстанавливать, исправлять то, что есть Зло, не ослабляя того, что есть Добро, прояснять и очеловечивать каждый миг нашей повседневной жизни…». Он описал страдания женщин и детей на фабриках: «Правительство, которое мы любили, слишком часто использовалось в эгоистических и личных целях, а те, кто ему служил, забывали о людях…» Он перечислил необходимые реформы: тарифы, банковская система, промышленность. Это была программа Теодора Рузвельта. У Вильсона не было литературного гения Линкольна, но были высокие чувства, торжественный тон, четкий и приятный голос. Профессор нравился нации.

Вудро Вильсон и члены его кабинета за круглым столом в Белом доме. Фото. 1913

6. Впервые после Джефферсона, отказавшегося от этого права, президент лично выступил в конгрессе. Вильсон знал, что красноречие было его сильной стороной, и, чтобы добиться быстрого голосования за принятие важных для него мер, неизменно оказывал давление на ассамблеи. Он вызывал общее уважение. Его неутомимая трудоспособность, настойчивость, призыв выражать свое мнение заставляли ему подчиниться, а иногда и даже завязывать с ним дружбу. Говорили, что он обращается с конгрессом как со школьниками и держит их за партами пятьсот шестьдесят семь дней кряду. Таким образом, законодательная работа первых двух лет была значительной. Несмотря на протесты более слабых отраслей, тариф был снижен. Вильсон полностью реформировал национальную банковскую систему, создав двенадцать Federal Reserve Banks[123], каждому из которых отводилась огромная территория и право печатать банкноты под гарантию банковских векселей. Federal Reserve Board[124] унифицировал их деятельность. Другим банкам страны было разрешено присоединиться к Federal reserve System[125] и передать ей свои документы. Это решение было более сложным, чем у Банка Франции и Банка Англии, но Демократическая партия хранила слишком горькие воспоминания о своей борьбе против Банка Соединенных Штатов и не хотела воскрешать монстра. К тому же Федеральная резервная система выполняла все ожидаемые от нее услуги. Закон против трестов (закон Клейтона) представлял собой попытку контролировать опасную концентрацию богатства и запретить практики слияния компаний. Для предотвращения недобросовестной конкуренции была создана Federal Trade Commission[126]. Были защищены профсоюзы. Фермерам могли предоставляться кредиты. Вильсон сам изучал все вопросы, использовал полковника Хауса в качестве связного и сам печатал на машинке свои проекты и решения. К 1914 году он превратился в неоспоримую нравственную силу не только в Америке, но и в Европе.

Выступление Вудро Вильсона на заседании конгресса. Фото. 1919

7. Брайан агитировал за Вильсона; он отдал ему радикалов с Запада. В благодарность Вильсон назначил его государственным секретарем. Возможно, это был удачный политический выбор, но, безусловно, неверный с точки зрения дипломатии. Брайан, восторженный демагог, прекрасно умел всколыхнуть души своих сторонников, но ничего не знал о том, что творится в мире. Он возмутил Госдепартамент, когда, будучи госсекретарем, продолжал выступать с платными лекциями. В дорогих костюмах из тонкой белой шерсти, улыбающийся, благодушный, приветливый Брайан, излучавший искренность и порядочность, верил, что можно поддержать мир на земле, раздавая пацифистские листовки воинственным народам. Энциклопедический ум Вильсона сокрушил его. Фактически именно президент, используя полковника Хауса в качестве missus dominicus[127], вершил важные внешнеполитические дела. Вильсон рассматривал дипломатию, как и все остальное, с точки зрения Добра и Зла. Он сразу же пообещал, что «никогда больше Соединенные Штаты не будут стремиться к приобретению путем завоевания ни единой пяди чужой территории». Правда, случалось, что его действия не полностью соответствовали его принципам. Американские стрелки оккупировали Никарагуа, Гаити и Санто-Доминго. Но надо заметить, что там они не остались, а по отношению к Мексике Вильсон проявил истинное терпение.

Старая игра. «Подержите малыша, хорошо, мистер? Я вернусь через минутку!» — Так Тафт вручил младенца («мексиканскую ситуацию») Вильсону. Карикатура из сатирического журнала «Пак». 1913

8. До 1911 года диктатор Порфирио Диас поддерживал порядок в этой стране в угоду крупным землевладельцам и иностранным капиталистам. Когда вспыхнула народная революция во главе с Франсиско Мадеро и Диас был свергнут, богатые создали другого диктатора, Уэрту — нечто среднее между бандитом и военачальником, в котором бандитские наклонности все же возымели верх. Большинство европейских государств признали Уэрту, дабы защитить собственные инвестиции, и американские капиталисты просили Вильсона последовать их примеру. Но он отказался: «Мы считаем, что справедливое правительство всегда опирается на согласие тех, кем управляет, и что не может быть свободы без порядка, основанного на законе, а также без сознательного одобрения общественности. Мы не испытываем ни малейшего расположения к тем, кто стремится захватить власть, чтобы пользоваться ею ради своих собственных интересов и амбиций…» Такая позиция привела к некоторой напряженности в отношениях между Англией и США. Вильсон хотел бы, чтобы обе страны, имеющие взаимные интересы в Мексике, проводили там единую политику. Однако оказалось, что у него имелся рычаг для ведения переговоров. Завершалось строительство Панамского канала, и в 1912 году конгресс принял решение об освобождении от таможенной пошлины американских судов, занимающихся каботажными перевозками. Великобритания утверждала, что это решение противоречит договору Хея — Паунсфота. Конгресс ответил, что формулировка «open to all nations on terms of entire equality» («открыт для всех стран на основе полного равенства») подразумевает «зарубежные страны» и не относится к Соединенным Штатам, которые являются строителями канала. Вильсон послал полковника Хауса вести официальные переговоры с сэром Эдуардом Греем, а сам отправился в конгресс, чтобы необычайно энергично потребовать отмены этой оговорки. В своей речи, содержащей много недосказанности и таинственности, он намекал, что требует этой уступки Англии, чтобы урегулировать более деликатные вопросы. Конгресс понял, что речь идет о Мексике, и пошел на попятную. Канал был открыт, и это стало большим коммерческим и стратегическим событием, права пользования им были одинаковыми для всех стран, и политика Великобритании в отношении Мексики с того дня стала на удивление похожа на политику Соединенных Штатов.

Викториано Уэрта, президент Мексики. Фото. 1914

9. Когда в 1914 году Уэрта беспричинно арестовал американских моряков, президент потребовал извинений. Их не последовало. Морские пехотинцы и матросы, действуя, как всегда, доблестно, заняли Веракрус. Война с Мексикой казалась неизбежной, но Вильсон твердо решил предотвратить ее. Вряд ли ему бы это удалось, если бы Аргентина, Бразилия и Чили не предложили посредничество в этом конфликте. Вильсон согласился, и эти державы рекомендовали создать в Мексике конституционное правительство. Подобное решение не совпадало с желанием Уэрты, но, не заручившись поддержкой в Европе, он бежал, и его сменил избранный президент Карранса. Волнения в стране продолжались. Лидер повстанцев Вилья несколько раз пересекал границу, грабя американцев в Техасе. Любой президент, кроме Вильсона, вероятно, аннексировал бы Мексику ценой короткой победоносной войны. Операция казалась легкой, прибыльной, но морально предосудительной, и, несмотря на давление общественного мнения, президент попытался вместо этого укрепить режим Каррансы. Последствия показали, что, проявив терпение, Вильсон действовал мудро. Отношения между двумя соседними народами становились и становятся все более дружескими. Вообще говоря, первый срок Вильсона оказался успешным в глазах масс и либералов. Так называемые правящие классы укоряли президента за его недоверие к миру бизнеса и за внешнюю политику — скорее законопослушную, чем героическую. С 1914 года Европа находилась в состоянии войны, и позиция, которую должны были занять Соединенные Штаты в этом конфликте, разделила страну почти так же, как в былые времена, в начале Республики, борьба между Францией и Англией.

1. Тем, кто сегодня, тридцать лет спустя, с учетом контекста последующих событий изучает войну 1914 года, иначе говоря, первую очевидную попытку немцев установить свое господство в мире, будет трудно понять, как американцы сразу не увидели, что на карту поставлены сами принципы, на которых зиждется их цивилизация. Сразу после нарушения нейтралитета Бельгии правовая доктрина была противопоставлена доктрине насилия. Выбор людей доброй воли не вызывал сомнения. Но политическая традиция Америки была враждебна любому альянсу. Президент Вашингтон в своем прощальном послании предупредил об этом страну. В годы Французской революции американцы были разделены на профранцузских и проанглийских — эти различия исчезли после 1815 года. В течение столетия во внешней политике США главенствовали два принципа: не вмешиваться в европейские дела и не позволять европейцам вмешиваться в дела американцев.

2. Такая позиция выглядела даже более категоричной на Среднем Западе и на Западе, чем на атлантическом побережье. Восточные штаты в течение какого-то времени поддерживали постоянные отношения с Европой. Они видели у себя больше европейцев, им было легче путешествовать. Для фермера из Айовы слово «Европа» не означало ничего конкретного. В отдельных штатах население составляли люди немецкого происхождения — законопослушные, но преданные Германии, они сразу же обвинили Францию и Англию в лицемерии. И хотя деловые круги на Востоке были расположены к Великобритании, в памяти народа, которой свойственно постоянство, сохранилось недоверие по отношению к англичанам, восходящее еще ко временам Сэмюэла Адамса. Влиятельные ирландцы были враждебно настроены к Англии. Франция, с другой стороны, еще извлекала пользу из престижа Лафайета, хотя расположение к ней было скорее сентиментальным, чем действенным, а ее союз с царской Россией вызвал возмущение в либеральных кругах. Американцы с тревогой и удивлением наблюдали за вендеттой европейских стран. Откуда этот гнев? Разумеется, сама Америка прошла через собственную Гражданскую войну, которая в 1914 году была уже давно забыта. К тому же она не видела в Европе моральных проблем, сравнимых с американским рабством. Вот уже целое десятилетие Соединенные Штаты радовались периоду замечательного процветания. Они наблюдали, как растет их богатство и увеличивается население; они верили в прогресс, потому что реформаторы, вместе с Рузвельтом и Вильсоном, сумели правильно распорядиться дарованной им властью. Они не понимали, почему Европа прибегала к методам, казавшимся им устаревшими, архаичными, жестокими и нелепыми. Мощные пацифистские группы поддерживали эти идеи своей пропагандой. Мало кто из американцев в августе 1914 года предполагал, что их страна когда-нибудь примет участие в этой войне, ну и тем более, что им самим неизбежно придется принять в ней участие.

3. Согласно своей натуре и способу мышления, президент Вильсон больше других должен был ратовать за нейтралитет. Он пытался внушить властям нравственные принципы. «Мы чемпионы мира и согласия, — говорил он, — и должны очень ревностно относиться к этой нашей отличительной особенности…» На что друзья Франции и Англии отвечали, что мир и согласие защищают именно эти два народа. Но в 1914 году Вильсон в это не верил. Он не только провозгласил нейтралитет Соединенных Штатов, но и просил своих сограждан проявить нейтралитет «и в мыслях, и на деле» и отложить оценку дискуссии до конца войны. Он утверждал, что Соединенные Штаты должны подавать пример как сильная нация, которая не желает прибегать к силе; что война всегда деморализует тех, кто в ней участвует, и что главное — его программу внутренних реформ, которую он так энергично проводил, можно было осуществить только в мирное время. Позднее он признал, что ошибался в подлинном смысле этой войны, и в 1919 году даже не побоялся заявить, что «мы, в нашей далекой Америке, поначалу были лишь зрителями, не слишком хорошо отдавая себе отчет, в чем состоит интрига этой пьесы». Однако сам Вильсон против собственной воли, но по зову крови и культуры скоро примкнул к союзникам. Хотел он того или нет, но ему были близки британские традиции, и аргументы англичан он воспринимал лучше, чем аргументы немцев. Брайан, госсекретарь и ярый пацифист, считал, что президент является пособником союзников и выступает в их поддержку. Однако сами союзники так не считали.

4. Нейтралитет — нелегкая позиция. Соединенные Штаты в этом убедились в эпоху Наполеоновских войн. В 1914 году по приказу Британского совета вновь была запрещена всякая торговля с Германией, даже через нейтральные порты. Сохраняя контроль над морем, Англия и Франция объявили Ла-Манш и Северное море военными зонами. Эти меры затронули американских торговцев, и начались многочисленные протесты. Но жалобам предстояло остаться без последствий, поскольку ни президент, ни Госдепартамент не желали развязывать войну с союзниками, и те прекрасно это понимали. Немцы же, со своей стороны, прибегали к таким мерам, которые еще больше, чем британская блокада, противоречили международному праву. По крайней мере для нейтрального государства блокада не повлекла за собой человеческих жертв, тогда как очень скоро американцы стали гибнуть от немецких подводных лодок и мин. Вильсон объявил, что правительство Германии будет нести ответственность за гибель людей или потерю имущества. В этом он пользовался поддержкой общественного мнения, которое довольно быстро становилось враждебным по отношению к Центральным державам[128]. Сам посол Германии признался, что их пропаганда в Соединенных Штатах потерпела полный провал.

5. Вскоре Америка стала для союзников великим поставщиком продовольствия и боеприпасов. Франция и Англия были основными потребителями американских промышленных товаров, поскольку только они, благодаря своему господству на море, могли принимать грузы. Для Соединенных Штатов начался период беспрецедентного процветания. Германия пожаловалась, что ее враги пользуются излишне благосклонным отношением, на что Америка ответила, что не несет ответственности за тот факт, что союзники являются хозяевами морей. Более того, было ясно, что часть американского экспорта через нейтральные страны идет в Центральные державы. Однако за покупку и транспортировку приходилось платить. Вначале Франция и Англия продали все американские ценные бумаги, которыми они владели, и таким образом получили кредиты; позже им пришлось прибегнуть к займам. Брайан пытался этому помешать, но частным банкам было разрешено предоставлять авансы воюющим сторонам. Вопреки популярной в то время легенде, будто бы эти банки оказывали какое-то давление, чтобы Соединенные Штаты вступили в войну, все было не так. В сентябре 1915 года Госдепартамент объявил о публичном выпуске займа в пользу союзников. И прежде чем страна вступила в войну, по подписке было собрано полтора миллиарда долларов.

6. Седьмого мая 1915 года германская субмарина без предупреждения торпедировала лайнер «Лузитания». Среди тысячи двухсот жертв оказалось сто двадцать четыре американца. Весь мир содрогнулся от ужаса. Правительство Германии оправдывалось тем, что «Лузитания» будто бы перевозила военную контрабанду и что посольство Германии опубликовало в американских газетах предупреждение для пассажиров. Но тот факт, что о преступлении объявляли письмом в прессе, нельзя было рассматривать как смягчающее обстоятельство. Ярость, прокатившаяся по стране, впервые показала, что Соединенные Штаты рано или поздно вступят в войну. Когда президент три дня спустя заявил: «Есть люди слишком гордые, чтобы драться» — эта фраза была воспринята неодобрительно. Рузвельт и его друзья осудили пацифизм Вильсона, в то время как Брайан и его сторонники выступали против Вильсона, поскольку считали его излишне воинственным. США и правительство Германии обменялись бесчисленным количеством нот. Наконец после торпедной атаки в Ла-Манше на пассажирский паром «Сассекс» президент добился от Германии обещания не торпедировать в дальнейшем торговые суда без предварительного уведомления и взять на себя обязательство спасать человеческие жизни. Для Вильсона это была дипломатическая победа.

Лайнер «Лузитания» в доке Нью-Йорка после первого плавания. Фото Джорджа Грэнтема Бейна. 1907

7. Многие американцы не верили, что немцы выполнят свои обещания, и требовали, чтобы страна готовилась к неизбежной, по их мнению, войне. К концу 1914 года была сформирована National Security League[129] для пропаганды призыва в армию. В 1915 году генерал Леонард Вуд организовал лагерь для офицеров-добровольцев. Когда в начале 1916 года Вильсон отстаивал идею «мира без победы»[130], он столкнулся с такой враждебностью с обеих сторон, что тоже вынужден был признать необходимость подготовки к войне. Были приняты меры, но их оказались недостаточно. Армия была увеличена до ста семидесяти пяти тысяч человек; разрешено строительство большого числа военных кораблей; флоту было выделено пятьдесят миллионов долларов. И хотя президент по-прежнему отрицательно относился к идее войны, он начинал склоняться к мысли, что существуют главные свободы, за которые ему придется бороться. «Америка должна стараться не вступать в войну любой ценой, за одним только исключением: если дело не коснется гуманизма и справедливости, на которых основаны ее характер и история». И чуть позже: «Хотим мы того или нет, мы участвуем в жизни мира. Интересы других наций становятся и нашими интересами. Мы связаны с другими. То, что касается всего человечества, неизбежно касается и нас».

8. 1916 год был годом президентских выборов. Рузвельт, представлявший политику интервенции, мог бы иметь шансы против Вильсона, но республиканцы не простили его за свое поражение в 1912 году. Съезд Прогрессивной партии выдвинул его в качестве кандидата; он телеграфировал, что не может согласиться на это выдвижение, пока не узнает позицию кандидата от G. O. P. (Great Old Party)[131] по жизненно важному вопросу дня. Этим кандидатом был судья Верховного суда Чарльз Эванс Хьюз, бывший губернатор Нью-Йорка. Он мог бы быть избран, если бы за него проголосовали все члены Прогрессивной и Республиканской партий, но многие прогрессисты в отсутствие Рузвельта переметнулись к Вильсону, как и они, реформисту во внутренней политике. Уходящий президент выдвинул лозунг: «Он уберег нас от войны!» — который стал популярным на Среднем Западе и на Востоке. Он добавил, что на нем лежат две обязанности: поддержание мира и защита чести Соединенных Штатов — и что может настать такое время, когда нельзя будет выполнять их одновременно. Однако Рузвельт резко критиковал Вильсона, утверждая, что его избрание докажет, что Америка готова снести любое оскорбление, вплоть до избиения своих жен и детей, лишь бы «заработать деньги». В вечер выборов все были уверены, что президентом стал Хьюз. Об этом объявила газета «Нью-Йорк таймс». Но в тот момент были известны еще не все результаты, а они оказались в пользу Вильсона. И наконец он был избран с результатом: двести семьдесят семь голосов против двухсот пятидесяти четырех.

9. В тот момент Германия казалась очень сильной; она потерпела неудачу в Вердене, но одержала победу в Румынии; она отразила наступление союзников на Западе и на Востоке; она верила, что настал подходящий момент для заключения мира. В декабре, после своего переизбрания, Вильсон предложил созвать конференцию воюющих сторон. Поскольку его намерение было высказано сразу после аналогичной инициативы Германии, союзники отнеслись к нему с подозрением. К тому же не было никаких взаимных точек соприкосновения. Германия все еще требовала заключить победоносный мир, но союзники не считали себя побежденными, да и не были ими. В январе 1917 года Вильсон в своей речи в сенате изложил условия, на которых Соединенные Штаты готовы согласиться на сотрудничество в деле восстановления всеобщего мира. Он призвал к миру «без аннексий и контрибуций». Говорил, что подобный унизительный мир принимают со смирением, он вызывает горькие воспоминания и будет основан на зыбучем песке: «Прочным может быть только мир между равными». Такой мир должен гарантировать безопасность малых наций, свободу судоходства, контроль над вооружениями и существование легитимного правительства, которое опирается на согласие управляемых. Наконец Вильсон призвал создать орган организованной власти — лигу по сохранению мира. Но этот призыв был встречен негативно. Идея мира без победы была не по душе ни союзникам, ни немцам.

10. Решение ввергнуть Америку в войну было принято не Вильсоном, не американскими друзьями союзников и не немецким Генштабом. Гинденбург и Людендорф требовали продолжения тотальной подводной войны, а император Вильгельм II написал на полях их петиции: «Сегодня раз и навсегда будет положен конец переговорам с Америкой! Если Вильсон жаждет войны, то пусть воюет». Немецкий Генеральный штаб знал, что такое решение спровоцирует вступление Соединенных Штатов в войну, но считал, что подводная война приведет к капитуляции союзников еще до того, как прибудет американская помощь, и к тому же сильно ее недооценивал. Вильсон снова попытался выгадать время. Он предложил мобилизовать для военных нужд торговые суда. Первого марта была опубликована депеша немецкого министра Циммермана, которую британская Intelligence[132] передала в Госдепартамент: в случае войны Германия предлагала Мексике союз против Соединенных Штатов, ценой которого стали бы Техас и Нью-Мексико. На сей раз чаша терпения переполнилась. Второго апреля 1917 года Вильсон предстал перед конгрессом и зачитал свое послание, в котором просил конгресс признать состояние войны: «Мы не ссоримся с германским народом, а только выступаем против военного деспотизма Германии. Мир должен стать безопасным для демократии, должен основываться на фундаменте политической свободы. Это страшное решение — ввергать наш великий мирный народ в войну, в самую ужасную и гибельную из всех войн, в войну, от исхода которой зависит судьба всей цивилизации. Но наши права дороже мира, и мы будем сражаться за то, что всегда близко нашим сердцам, — за права тех, кто, подчиняясь власти, хочет, чтобы их голоса были услышаны теми, кто ими управляет, за права и свободы малых наций, за права, основанные на взаимопонимании свободных народов, которое принесет мир и безопасность всем странам и сделает наконец мир свободным. Выполнению этой задачи мы готовы посвятить наши жизни и наше достояние, все, что мы есть, и все, что имеем, испытывая гордость оттого, что знаем — настал день, когда на долю Америки выпало счастье отдать свою кровь и все силы за принципы, даровавшие ей жизнь, счастье и ценимый ею мир. С Божьей помощью у нее нет иного пути». Президент подписал декларацию 6 апреля 1917 года. На следующий день Соединенные Штаты Америки объявили войну Германии и Австро-Венгрии, но вовсе не Турции и не Болгарии. Поскольку для Америки цели войны отличались от целей других держав, Соединенные Штаты были официально названы не союзниками, а «ассоциированной силой».

Чарльз Эванс Хьюз, кандидат в президенты США от Республиканской партии. Фото. 1906

Выступление Вильсона в конгрессе о признании состояния войны с Германией. Фото. 6 апреля 1917 года

Президент Вудро Вильсон и его кабинет. Плакат «Для демократии мир необходимо сделать безопасным» — цитата из речи Вильсона 2 апреля 1917 года

1. Соединенные Штаты не мчались в Европу на помощь, чтобы обеспечить победу. Дела союзников в 1917 году шли отнюдь не блестяще. Румыния полностью ослабела; Россия потерпела неудачу; Италия только что понесла серьезное поражение; во Франции больше некого было призывать на фронт; Англии не хватало судов, а запасов провианта оставалось всего лишь на шесть недель. Самой реальной опасностью были потери торгового тоннажа; они составляли почти миллион тонн в месяц, и, если бы так продолжалось дальше, крах союзников был бы неминуем. Именно по этой причине, вместо того чтобы ограничить подводную войну, Германия не колеблясь решила спровоцировать Соединенные Штаты. Британский адмирал Джеллико заявил американскому адмиралу Симсу: «Мы не сможем продолжать при столь высоких потерях… И если мы в самое ближайшее время не остановим немцев, они станут победителями…» Что касается войны на суше, американский генерал Першинг также не был оптимистичен. «Мы должны прийти им на помощь в 1918 году. В следующем году уже может быть слишком поздно». Таким образом, союзники прежде всего ожидали от «ассоциированной силы» кораблей, участия в борьбе с подводными лодками, продовольствия, оружия и подкрепления. Эту поддержку следовало оказать как можно быстрее, иначе она уже могла оказаться бесполезной.

Американские пехотинцы на марше. Франция. Фото. 1917–1919

2. На море Америка сделала все, чего от нее ожидали союзники. Были захвачены немецкие корабли, стоявшие в американских портах. Emergency Fleet Corporation[133] построила транспортный флот водоизмещением пять миллионов тонн. Во Францию было переброшено более двух миллионов американских солдат, миллион — на английских судах, девятьсот двадцать семь тысяч — на американских, остальные — на французских и итальянских. Американский флот сопровождал большую часть этих конвоев, не неся при этом потерь. В то же время американские эсминцы сражались с подводными лодками, а минные заградители сотрудничали с союзниками, чтобы создать огромные минные поля по всему Северному морю. На суше за очень короткое время была создана армия призывников (как хотел Вильсон), а не добровольцев (как хотелось конгрессу). В конце войны общая численность армии Соединенных Штатов составляла четыре миллиона человек. Были созданы тренировочные лагеря; союзники посылали инструкторов, которые присоединялись к офицерам регулярной американской армии. Возглавлял ее генерал Першинг, опытный солдат, сухопарый и желчный, который с июня 1917 года переместился со своим штабом во Францию. Встретили его восторженно, что доказывало, что моральный дух Франции оставался на высоте. Его слова: «Лафайет, мы здесь!» — вошли в историю. Четвертого июля американцы прошли маршем по парижской улице Риволи, их приветствовала толпа, им бросали цветы и кричали: «Да здравствует Америка!» К концу 1917 года во Франции оставалось всего двести тысяч американских солдат и всего одна дивизия на фронте. Одним словом, военная помощь союзникам была оказана не сразу, но моральная поддержка и большие надежды придавали им сил для ожидания.

Генерал Джон Першинг, командующий американскими экспедиционными силами во Франции. Фото. 1910-е

Гарри Райл Хоппс. «Уничтожь этого безумного зверя! Запишись». Вербовочный плакат времен Первой мировой войны. Литография. 1917

3. Требовалось оснастить флот, армию и авиацию. Отсюда — необходимость создания военной промышленности. Для выполнения этой гигантской задачи президенту были предоставлены исключительные полномочия по реквизиции и контролю имущества; он передал их отдельным людям или комитетам, главным из которых был War Industries Board[134] во главе с Бернардом Барухом. Этот промышленный король, финансист с сорокалетним стажем, проявлял чудеса организаторского гения. Все отрасли промышленности мирного времени, потреблявшие необходимое для производства вооружения сырье, были ликвидированы или строго регламентированы. Теперь выпускали одну-единственную модель детских колясок и всего два типа чемоданов. Количество остановок лифта и число перевозимых пассажиров ограничивалось специальным распоряжением. Американский народ без возражений подчинился этим мерам. Однако все железные дороги контролировались правительством и были объединены под руководством министра финансов Уильяма Г. Макаду. Лидеры американской промышленности отдавали правительству свое время и опыт за символическое жалованье: один доллар в год. Своим успехом Военно-промышленный комитет обязан духу командной работы, сотрудничества и патриотизма. Из-за коротких сроков и юридических конфликтов случались и неизбежные неудачи, особенно в производстве пулеметов и самолетов. Если администрацию Вильсона и можно в чем-то обвинить, то только в том, что в мирное время она не сумела предусмотреть потребностей военного времени. Тем не менее американское производство удивило союзников и увеличило потери Центральных держав.

4. Продовольственным королем был Герберт Гувер, калифорнийский инженер, который уже доказал свои исключительные административные таланты при организации американской помощи в оккупированных регионах, в частности в Бельгии. Этот грубый, ироничный и внешне холодный человек в глубине души был способен на жалость и сострадание и, главное, был наделен мужеством. Получив назначение Food Administrator[135], он поставил себе цель: накормить союзников за счет увеличения производства и снижения потребления. Для подъема производства он скупал заранее весь урожай, гарантируя фермерам минимальную цену. Для сокращения потребления он придумал сладости без сахара, хлеб без пшеницы и ввел постные дни без мяса. Его девизом было: «Войну выиграет продовольствие! Не тратьте его впустую». Появился ставший популярным глагол «гуверизировать». Гувер не стал вводить продовольственные карточки: он напрямую обращался к совести американцев. На каждом клочке земли возделывался сад победы. Увеличились площади обрабатываемых земель и поголовье крупного рогатого скота. Благодаря этим мудрым мерам, и даже несмотря на плохие погодные условия, экспорт в Европу в 1918 году превзошел все обещания, данные Америкой.

5. Существуют три способа финансирования войны: печатать деньги, брать взаймы, увеличить налоги. Первый влечет за собой инфляцию и рост цен. Макаду прибегнул к двум другим и решил покрыть из налогов одну треть заемной суммы. Некоторые считали, что он мог бы действовать эффективнее. Населению были предложены облигации на четырнадцать миллиардов — собрали девятнадцать. Царил настоящий энтузиазм. Банки помогали как могли, хотя у них были не самые лучшие отношения с президентом Вильсоном. Кинозвезды, герои войны и спортивные знаменитости занялись продажей ценных бумаг. Страна была покрыта плакатами, рекламирующими Liberty Loan[136]. Соединенные Штаты дали в кредит правительствам союзников около десяти миллиардов долларов.

301-й американский танковый батальон во Франции. 1918

Герберт Гувер (слева), глава продовольственного управления США, со своим британским коллегой. Фото. 1917–1918

6. Не бывает энтузиазма без веры. На сей раз эту веру требовалось пробудить в среднестатистическом американце и заставить его понять смысл войны. Этим занимался Комитет общественной информации, председателем которого был Джордж Крил. В ход шли все средства: семьдесят пять тысяч ораторов-волонтеров выступали в театрах и кинотеатрах по всей стране. Брошюры, переведенные на все языки, на которых говорят американцы, внушали ненависть к врагу. Самым эффективным пропагандистом в Европе оказался сам президент. Он сумел реально воздействовать на моральный дух населения Германии и Австро-Венгрии, повторяя, что Соединенные Штаты ведут войну не ради материальной выгоды, а во имя справедливости и что они установят настоящий мир. Восьмого января 1818 года Вильсон объявил четырнадцать пунктов своей программы, и все противники, которые сочли их приемлемыми, в глубине души смирились с победой союзников. Вот эти «Четырнадцать пунктов». 1. Только открытые переговоры. 2. Свобода судоходства на морях. 3. Равенство условий торговли. 4. Сокращение вооружений. 5. Установление суверенитета колоний в интересах исконных народов. 6. Освобождение всех территорий России. 7. Освобождение и восстановление Бельгии. 8. Освобождение Франции и урегулирование вопроса «Эльзас-Лотарингии». 9. Исправление границ Италии. 10. Независимость народов Австро-Венгрии. 11. Установление территориальной целостности различных государств на Балканах. 12. Свободный проход через Дарданеллы. 13. Независимость Польши, ее выход к морю. 14. Создание объединения наций, в котором они взаимно гарантировали бы друг другу территориальную целостность. Почти все эти идеи были правильными, хотя многие из них звучали несколько расплывчато, а некоторые были неприемлемы для союзников. Например, мысли относительно Англии в связи с вопросом о свободе судоходства не находились в ведении президента Соединенных Штатов. Но в то время никто не осмеливался противоречить Вильсону. На протяжении 1918 года он повторял, по-разному формулируя, что эта война является крестовым походом демократии против автократии. Другие правительства почтительно слушали его, поскольку у президента имелось много свежих резервных войск.

7. Не вызывает сомнения, что именно эти свежие войска позволили выиграть войну в ноябре 1918 года. Германия снова одержала великие победы в марте, апреле и июне. Ее армия в очередной раз дошла до Марны и грозила Парижу. У англичан и французов вообще не осталось резервов. Раньше Першинг требовал, чтобы американские войска сражались как отдельная армия под его собственным командованием. Но когда Фош, ставший генералиссимусом, заявил, что война может быть проиграна из-за численного превосходства противника, Першинг благородно отказался от своего плана и предоставил в распоряжение главнокомандующего всех обученных людей, имевшихся в его распоряжении. Именно тогда отличились Первая и Вторая американские дивизии, а морские пехотинцы захватили лес Белло. Пятнадцатого июля американские войска помогли отбить последнее немецкое наступление, а 18 июля приняли участие в контратаке Фоша, которая прозвучала первым победным кличем. Когда опасность миновала, Першинг в соответствии со своим прежним планом перегруппировал свою армию и образовал собственный сектор — район городка Сен-Мишель к югу от Вердена. Американцы очищали его от противника и быстро продвигались вперед. Позднее генерал Фош доверил американским войскам численностью в миллион двести тысяч человек принять участие в сражении, входившим в план его общего наступления для освобождения района между рекой Мёз (Маас) и Аргонским лесом. Многие из американских дивизий никогда еще не участвовали в боевых действиях; они храбро сражались, но понесли большие потери. Что касается Людендорфа, то он проиграл и понимал это. В то время как союзники могли рассчитывать на неисчерпаемые резервы американской армии, немцы день ото дня слабели. Разрыв мог только увеличиваться: у Германии не оставалось никакой надежды на победу в войне. Третьего октября 1918 года принц Макс Баденский принял за платформу для переговоров «Четырнадцать пунктов» президента Вильсона.

Американские солдаты в столовой Красного Креста в Тулузе. Фото. 1917–1919

8. Немцы часто говорили, что Вильсон их обманул, и поскольку они верили в благородство врага, то сложили оружие и были вынуждены заключить перемирие и мир, условия которого оказались намного жестче, чем значилось в «Четырнадцати пунктах». Но это не совсем так. Немцы в 1918 году просили о перемирии не потому, что верили в «Четырнадцать пунктов», а потому, что были разбиты в военном отношении и уже не могли продолжать войну. Кроме того, большинство главнокомандующих союзными войсками выступили против преждевременного заключения мира. Они считали правильным захватить Германию и заставить ее почувствовать всю тяжесть поражения. Генерал Першинг разделял эту тактику. Маршал Фош, не желая напрасно жертвовать человеческими жизнями, хотел прекратить огонь, как только будет достигнута победа и враг прекратит сопротивление, но он не одобрял «Четырнадцать пунктов», которые могли помешать Франции обеспечить по мирному договору свою будущую безопасность. Условия перемирия были именно такими, какими им полагалось быть, но в соответствии с самой природой перемирия они были временными. Теперь оставалось узнать, станет ли этот мир миром Вильсона или миром Клемансо.

1. Народы Европы еще недавно сражались в жестокой и кровопролитной войне. Америка пришла им на помощь в тот момент, когда они терпели поражение. Она благородно бросилась в эту битву, защищая закон против силы. Ее лидером был человек доброй воли, искренне стремившийся сделать мир лучше. Этот лидер пользовался доверием европейцев, ожидавших от него справедливости и прочного мира. Никогда еще обстоятельства не складывались столь удачно. Но при этом никогда еще результаты не были столь плачевны. Каким образом всего за несколько лет победа могла превратиться в поражение — ответ надо искать в истории Европы, но как Вудро Вильсон, выиграв войну, потерял мир — это уже глава американской истории.

2. Вильсон триумфально и заслуженно одержал победу на президентских выборах 1916 года. Но в Америке многие испытывали к нему ненависть, как, впрочем, и к любому, кто посмел бы посягнуть на старые привилегии. В 1918 году перед выборами нового конгресса президент обратился к избирателям и просил их голосовать за конгрессменов-демократов, чтобы во время кризиса нация смогла выступить единым фронтом. Эта партизанская выходка на выборах, проходивших в военное время, возмутила страну, и в сенат и палату представителей были избраны республиканцы. Подобная реакция должна была подсказать президенту, что ему следует действовать не столь опрометчиво. Чтобы был принят мирный договор, ему требовались голоса двух третей сената. Было бы корректно, естественно и вполне законно призвать это собрание к сотрудничеству на Парижской конференции. Америка должна была делегировать туда пять своих представителей. Войдет ли президент в их число? Полковник Хаус не без оснований отговаривал его от такого решения. Издали президент Соединенных Штатов выглядел божеством, но если он сядет за стол переговоров, то превратится в простого смертного. Однако президент «относился к своим идеям как к собственным детям» и хотел отстаивать их сам. Поэтому он отвел себе одно из пяти имевшихся мест. Само собой разумеется, что госсекретарь Лансинг и преданный полковник Хаус имели полное право сопровождать его. Оставалось всего два места, которые он мог бы отдать влиятельным сенаторам или всеми уважаемым республиканцам, таким как Хьюз, Тафт или Рут. Но он предпочел генерала Блисса и Генри Уайта, которых можно было упрекнуть лишь в том, что они не выражают американское общественное мнение. Перед отъездом этой делегации в Париж Теодор Рузвельт писал: «Наши союзники, наши враги, да и сам господин Вильсон должны понять, что в данный момент господин Вильсон неправомочен выступать от лица американского народа, который только что самым неопровержимым образом отверг его полномочия…»

Кортеж президента США Вудро Вильсона в Париже. 1918

3. Итак, союзники были предупреждены. Глава государства, который утверждал, что заставит их принять свои «Четырнадцать пунктов», не имел за собой поддержки страны. Но, с другой стороны, народы Европы верили в Вильсона, и его турне в Париж, Лондон и Рим сопровождалось сплошной несмолкаемой овацией. Толпа ожидала, что он восстановит справедливость. Сам Вильсон тоже страстно желал быть справедливым, но был склонен путать собственную волю с правосудием. Самым главным делом для него была Лига Наций. При словах «завет», «пакт» его пресвитерианское сердце начинало учащенно биться. Границы? Гарантии? Вооружение? Какое значение имеют все эти мелочи, если для их урегулирования существует Лига Наций? Но старые реалисты, представлявшие на этой конференции европейских победителей, рассуждали иначе. Лишенный иллюзий старик Клемансо, одержимый одной-единственной страстью — патриотизмом, требовал гарантий для Франции. Дважды за пятьдесят лет Германия вторгалась на ее территорию; Франция лишилась лучших своих сынов и имела право на безопасность, и что бы ни думал «благородный идеалист» президент Вильсон, пакт не был ни армией, ни границей. Ллойд Джордж, утонченный валлиец, динамичный политик, блестящий оратор, был готов говорить на языке Вильсона, бросая заговорщицкие взгляды на Клемансо и вопросительные взгляды на экспертов из Foreign office[137]. Итальянец Орландо, не говоривший по-английски, упрямо повторял требования своей страны. Ни один из этой троицы, как и их министры иностранных дел: Бальфур, Соннино и Пишон, не могли проникнуться идеализмом Вильсона. Одна из причин трагедии заключалась в том, что Вильсон обладал достаточным могуществом, чтобы помешать реалистам заключить трудный, но разумный мир, и при этом его могущества было недостаточно, чтобы заставить свою страну гарантировать справедливый мир.

Большая четверка во время Парижской конференции 1919 года (сидят в креслах, справа налево): Вудро Вильсон, Жорж Клемансо, Дэвид Ллойд Джордж, Витторио Орландо. Фото. 1919

4. Все это заботило не только участников конференции. Их беспокойство разделяли многие представители среднего класса Франции и даже либеральная интеллигенция. В это время неподалеку от Тура, в Ла-Бешеллери, жил престарелый Анатоль Франс. С проницательностью и тревогой он следил за политическими событиями. «Ни один из королей Франции не осмелился бы заключить такой мир, как тот, что будет заключен теперь… — говорил он. — Раздел Австрии — безумие. Балканизировать центр Европы — это все равно что создать новый очаг войны… Никогда еще наша страна не знала более тяжелого, невыгодного мира. Вильсон совсем не знает ни Европы, ни ее истории и взвешивает на аптекарских весах права отдельных государств… Ллойд Джордж говорит тем же языком, что и Вильсон, но есть большая разница: он хитрец, а Вильсон производит впечатление простодушного человека. Франция недостаточно сильна, чтобы заключить откровенно выгодный мир, и недостаточно слаба, чтобы согласиться на мир, который ускорит общее примирение. Мы не хотим и не можем сделать честно ни того ни другого. Договор станет неудачным компромиссом между этими двумя направлениями. Он… мира не обеспечит и будет источником новых войн… Талейран и Меттерних поступали лучше, они не стремились осчастливить народы: тем самым они давали им дышать…» Подобный пессимизм был тогда присущ многим. Богатство языка Вильсона, его интеллектуальный багаж делали его недоступным для понимания даже собственными подчиненными, а сам он не понимал ни их страхов, ни их недомолвок. Так на зыбучих песках Парижская конференция строила будущее Европы и мира.

«Четырнадцать пунктов» президента Вильсона. «Европейское детское шоу». Вильсон оказался перед лицом требований англичан, французов, итальянцев, поляков, русских и даже врага. Карикатура Берта Рендальфа Томаса. Июнь 1919 года

5. Какой должна быть Лига Наций? Вильсон мыслил создание постоянного исполнительного совета, возможность бойкотировать строптивые государства, передачу под мандат Лиги Наций немецких колоний, к управлению которыми она сразу же должна будет приступить. Профессор истории прекрасно помнил, какую роль сыграл «Северо-западный ордонанс» в объединении Соединенных Штатов. С помощью специального комитета, куда вошли генерал Сматс, Леон Буржуа, Элефтериос Венизелос и лорд Роберт Сесил, Вильсон за три недели подготовил черновой вариант проекта. Руководство Лигой должен будет осуществлять Совет из девяти членов. Его решения должны приниматься единогласно. Общее собрание должно проводиться ежегодно, но не будет иметь исполнительного представительства. Статья Х (та, которая затем вызовет бурю в Соединенных Штатах) гласила: «Члены Лиги обязуются уважать и сохранять против всякого внешнего посягательства территориальную целость и существующую политическую независимость всех членов Лиги». Статья XVI наделила Совет правом обращаться к любому правительству с просьбой об оказании помощи их военно-морскими и наземными силами в обеспечении соблюдения пакта. Как только эти положения были оглашены, более трети сената США подписали протест против обязательств, которые вынудили бы Америку без согласия конгресса вести войну из-за ссор иностранных государств. Конгресс потребовал, чтобы мирный договор и пакт существовали в виде двух отдельных документов: в этом случае можно было бы ратифицировать один и отвергнуть другой. Но именно этого и не хотел президент. К Лиге Наций он испытывал отеческую любовь и верил в нее как в святыню. Благодаря ей он надеялся остаться в вечности как один из великих благодетелей человечества. Ради нее он был готов на любые жертвы.

6. Он не мог этого не сделать. Для включения пакта в договор, он пошел на уступки по многим своим «Четырнадцати пунктам». В начале 1919 года он совершил короткую поездку из Европы в Соединенные Штаты. Прием был не слишком горячим. Когда он сказал: «По возвращении договора джентльмены этой страны увидят, что пакт не только является его частью, но и что он так неразрывно связан с остальным договором, что разделить их можно, только уничтожив все целиком», сенаторы усмотрели в этой фразе угрозу, которая в конечном итоге и отдалила их от президента. По возвращении во Францию Вильсон почувствовал, что его авторитет подорван, и ему пришлось принять программу репараций и компенсаций, раздутую до астрономических размеров. Так был составлен договор, «слишком жесткий в том, что должно было звучать мягко, и слишком мягкий в том, что должно было звучать жестко», который давал миру гораздо меньше времени на передышку, чем договоры 1815 года. Но 28 апреля 1919 года был единогласно принят Пакт Лиги Наций, и этот успех заживил раны Вильсона. В отеле «Трианон Палас» в Версале 20 июня немцы приняли условия мира, а 28 июня подписали договор в Зеркальном зале Версальского дворца. На следующий день президент Вильсон сел на корабль, чтобы отстаивать свое дело в Соединенных Штатах.

7. Он не рассчитал силы. Изнурительная работа на протяжении нескольких месяцев конференции подорвала его здоровье. Обострилась его интеллектуальная непримиримость, подогреваемая хвалебными отзывами. Любое замечание теперь казалось ему оскорблением, любая сдержанность — предательством, любая критика — немыслимым осуждением. Он порвал отношения с самым преданным своим другом полковником Хаусом, намеревался уволить своего верного секретаря Тамалти. То, что люди «с интеллектом пигмеев» противостояли ему, демиургу мира, казалось ему святотатством. Но если эти пигмеи к тому же были сенаторами и обладали властью, они могли связать Гулливера по рукам и ногам. Хотя, по правде говоря, они предпочли бы с ним поладить. Сенатор Лодж, chairman[138] сенатского Комитета по иностранным делам, терпеть не мог Вильсона. Они были во всем диаметрально противоположны — по происхождению, вероисповеданию, темпераменту. Кроме того, поскольку обоим были свойственны некая интеллектуальная педантичность и высокомерие, то они постоянно пребывали в состоянии конфликта. Тем не менее Лодж признавал необходимость заключения договора; он лишь просил президента внести в него поправки — право конгресса объявить войну и пересмотреть доктрину Монро. Вильсон мог бы провести переговоры с ним, с Бора и Джонсоном, возглавлявшими оппозицию. Увы, президент счел договор своим личным делом и ратифицировал его, не изменив ни единой запятой. Вместо того чтобы противостоять оппозиционно настроенным пигмеям, он решил обратиться через их головы прямо к народу Соединенных Штатов и объехать два самых непокорных региона — Средний Запад и Запад, выступая во всех крупных городах.

Вильсон, Клемансо и Ллойд Джордж после заключения Версальского мирного договора. Фото. 1919

8. Эта поездка и тридцать произнесенных им речей в конечном итоге пагубно отразились на здоровье Вильсона. В Колорадо с ним случился инсульт, частичный паралич, и его перевезли в Белый дом. С этого момента он превратился в невидимого пациента, таинственного призрака, который отныне общался с внешним миром только через своего врача или жену. Эта изоляция и болезнь усугубили упрямство президента. В сенате продолжалась борьба за статью X пакта; ту самую, в которой Вильсон не желал допускать никаких оговорок. Когда дошло до голосования, договор без внесенных в него изменений не получил необходимых двух третей голосов. Договор с поправками также был отклонен. Конгресс попытался прекратить конфронтацию простой резолюцией, но президент наложил на нее вето. Ситуация выглядела удручающей, и в результате этого непримиримого соперничества должен был пострадать мир для всего человечества. Без Соединенных Штатов Лига Наций уже не могла обеспечивать ни соблюдение границ, ни права человека. С участием Соединенных Штатов возрождались все надежды. Возвращение к изоляционизму самой могущественной и самой беспристрастной тогда страны в мире было страшной бедой для всех народов земли. Вильсон проявил широту взглядов, моральное величие и отвагу. Но его подвели характер и силы.

9. Последние месяцы его президентства были омрачены стычками с рабочими. Во время войны War Labor Board[139] успешно разрешал трудовые споры в арбитражном порядке. Установление внешнего мира послужило сигналом к возобновлению внутренних конфликтов. Это было естественно. Инфляция военного времени вызывала рост цен, а зарплаты должны были им соответствовать. В 1919 году Джон Л. Льюис, профсоюзный лидер шахтеров, закончил забастовку словами: «Мы американцы, мы не можем бороться с правительством». Но более революционно настроенные агитаторы, Independent Workers of the World[140], размахивали красным флагом. Были брошены бомбы. Вильсон сказал: «Мы не должны стоять на пути свободного выражения мнений, даже если они требуют фундаментальных изменений, при условии что эти изменения происходят с полным соблюдением порядка; но мы не можем быть снисходительны к проявлению страстей и злонамеренности, которые под предлогом политической эволюции подстрекают к преступлениям и восстанию…» Двести агитаторов были депортированы в Россию на корабле под названием «Красный ковчег», а Американская федерация труда осудила насилие со стороны Индустриальных рабочих мира. Некоторые хотели, чтобы железные дороги, реквизированные во время войны, продолжали эксплуатироваться государством, но Вильсон решил вернуть их в руки частных компаний.

Рабочие — участники всеобщей забастовки в Сиэтле. Фото. 1919

10. В 1919 и 1920 годах были ратифицированы две поправки к Конституции. Восемнадцатая поправка вводила запрет на крепкие алкогольные напитки, Девятнадцатая предоставляла право голоса женщинам. Обеим предшествовали длительные кампании. Девятнадцатая поправка увеличила на восемь миллионов число избирателей на выборах 1920 года, но это не оказало существенного влияния на соотношение сил партий. Восемнадцатая поправка ужасающе повлияла на американские нравы. Пьянство стало пороком богатых. Салуны были убогими, speakeasy[141] — элегантными. Коктейли пришли на смену вину или к нему добавлялись. Юноши и девушки брали с собой на прогулки фляжки, наполненные самодельным джином или виски. Некогда законопослушная страна начала снисходительно относиться к нарушителям Восемнадцатой поправки. Бутлегеры, или подпольные продавцы спиртных напитков, становились всемогущими, зарабатывали огромные состояния и приобретали политический вес. Порядочные граждане принимали у себя бандитов, которые снабжали их спиртным. Библиотеки были превращены в бары, подвалы — в рестораны. Часть полиции в больших городах была коррумпирована. Через несколько лет угроза выглядела уже настолько серьезной, что началась кампания по отмене этой поправки. Страна поделилась на «сухих» и «мокрых». Наконец в 1933 году запрет был снят Двадцать первой поправкой. Опыт еще раз показал, что «тот, кто жаждет быть ангелом, становится скотиной».

Профсоюзный лидер Джон Льюис на митинге шахтеров в Шенандоа, Пенсильвания. Фото. 1919

11. Даже Шекспиру не удалось бы вообразить ничего более трагического, чем конец жизни Вудро Вильсона. Больше года призрак президента правил Америкой. Время от времени из неприступного убежища, в которое превратился Белый дом, выходил законопроект или вето, подписанное дрожащей рукой. Когда поползли слухи, что Вильсон сошел с ума, он появился в кабинете министров — в абсолютно здравом уме, но ослабевший, исхудавший, с трудом фиксирующий внимание. Постепенно жизнь возвращалась в его лишенное движения тело. Четвертого марта 1921 года он смог сопровождать своего преемника господина Гардинга в Капитолий. По дороге в машине, не зная, о чем говорить, тот начал рассказывать Вильсону какую-то безобидную историю про слона. Уходящий президент расплакался. Вернувшись к частной жизни, Вильсон больше уже не покидал Вашингтон и жил очень замкнуто. В 1922 и 1923 годах, в День перемирия, он появлялся на своем балконе и все еще искаженным из-за паралича голосом произносил несколько слов собравшейся толпе. Он говорил, какой испытывает стыд, оттого что Америка не вошла в Лигу Наций. И наконец, 3 февраля 1924 года после долгих мучений он скончался. Он строил великие и благородные планы и почти осуществил их; он умер, потерпев поражение, став свидетелем полного краха своих надежд. Но не исключено, что зажженный им огонь, который до сих пор тлеет под пеплом войны, однажды может вспыхнуть вновь, и тогда имя Вудро Вильсона засияет новой славой.

Заместитель комиссара полиции Нью-Йорка Джон А. Лич (справа) наблюдает, как его агенты выливают спиртное в канализацию. Фото. 1920-е

1. Период 1920–1928 годов американские историки часто сравнивают с периодом, наступившим после Гражданской войны. В обоих случаях, как они утверждают, Республиканская партия долго находилась у власти и тогда и теперь ей нужно было изменить ситуацию и вернуться к нормальной жизни; и тогда и теперь нация, уставшая приносить обществу жертвы в течение сумасшедшего десятилетия, хотела заботиться о своих собственных делах; в обоих случаях чрезмерный индивидуализм привел к финансовым и политическим скандалам. Интересно, действительно ли существовало подобное сходство? Республиканская партия 1865 года находилась у власти, поскольку выиграла войну; Республиканская партия 1920 года, скорее, пришла к власти в результате реакции на войну. Коррупция, возникшая после Гражданской войны, была более глубокой и массовой, чем после Первой мировой. Любопытно, что в обоих случаях война повлекла за собой невероятные технические достижения. В 1865 году в Америке строились трансконтинентальные железные дороги, в 1920 году развивались новые отрасли промышленности: кино, радио, авиация. В результате и тогда и теперь начался рост цен, недовольство фермеров и в конце концов — финансовая паника, последовавшая за очередным раскачиванием маятника.

Уоррен Гардинг во время предвыборной кампании, в результате которой он стал 29-м президентом США. Фото. 1920

2. Выборы 1920 года носили двойственный характер. С одной стороны, они были направлены против Вильсона, против договора, против Лиги Наций. Многие американцы сожалели о том, что вмешались в европейские дела. Ловко оркестрованная кампания старалась внушить им отвращение к победе, заставить поверить в то, что они сражались за интересы банкиров, подменить дружеские чувства к бывшим союзникам жалостью к бывшим врагам. Болезнь Вильсона, его отшельничество подорвали престиж Демократической партии. Больше всего избирателям хотелось сейчас вернуться к довоенной жизни, которая казалась им счастливой. Они питали иллюзии, полагая, что смена лидеров и доктрин вернет им свободу предпринимательства и старые добрые времена. После смерти Теодора Рузвельта в 1919 году у Республиканской партии не осталось героев, но был выбор достойных людей: губернатор Лоуден, генерал Леонард Вуд и ректор Колумбийского университета Николас Мюррей Батлер. После долгих дебатов съезд 1920 года выдвинул Уоррена Гардинга, сенатора от штата Огайо. Для поста президента у него не было особых достоинств, кроме незначительности собственной личности. Страна устала от великих умов. Сенат должен был признать, что при блестящих президентах, таких как Рузвельт и Вильсон, конгрессу отводилась лишь роль «штемпеля». По словам Николаса Мюррея Батлера, один сенатор иронически заметил, что, вместо того чтобы посылать законы в сенат, требуя провести их, Гардинг будет подписывать законы, которые пришлет ему сенат. Его кандидатуру с самого начала предложил его друг из Огайо Гарри Догерти, представлявший на съезде интересы нефтяных магнатов. Величественная осанка, ненависть к Вильсону, страх перед красными, недоверие к людям, способным генерировать идеи, — все это принесло Гардингу победу. Выборы прошли триумфально. Демократ Кокс получил девять миллионов голосов, Гардинг — шестнадцать миллионов, самое большое число, когда-либо достигнутое на выборах президента Соединенных Штатов. Кто-то сказал: «Это не лавина, а землетрясение». Юджин Дебс, социалист, сидевший в тот момент в тюрьме, набрал миллион голосов. Вице-президентом стал Калвин Кулидж, бывший губернатор Массачусетса, прославившийся тем, что подавил забастовку бостонской полиции и объявил, что «никто, нигде и никогда не имеет права ставить под угрозу безопасность страны». Резкий поворот вправо в 1920 году был внезапным и решительным.

3. Новый кормчий плохо знал свое дело. Гардинг не был человеком президентского масштаба. Он пытался скрыть свою некомпетентность, пригласив в кабинет несколько толковых людей, таких как Хьюз — в Госдепартамент и Гувер — в министерство торговли. В области финансов интересы своих сограждан-миллионеров лоббировал один из богатейших граждан страны Эндрю Меллон. К несчастью, Гардинг имел обязательства перед теми, кто помогал ему стать президентом, но чья честность вызывала сомнения. И поэтому он отдал пост министра внутренних дел Альберту Б. Фоллу, бизнесмену со скандальной репутацией, известному своими связями с нефтяными заправилами. Начались таинственные переговоры между Фоллом, министром военно-морского флота Денби и деловыми людьми вроде Доэни и Синклера. В Калифорнии и Вайоминге правительство США владело богатыми запасами нефти, которые по закону передали в распоряжение военно-морских сил, разрешив сдавать их в аренду или поручать эксплуатацию частным компаниям. Фолл добился от Денби, чтобы это право перешло его министерству внутренних дел, а затем в строжайшей тайне отдал в лизинг своему другу Гарри Ф. Синклеру стратегическое нефтехранилище в Вайоминге Teapot[142] — Dome (названное так из-за горы, имеющей форму чайника), не выставив его на открытые торги. В результате акции Синклера выросли на 60 миллионов долларов. Когда сенат начал расследование, Фолл заявил, что эта сделка выгодна государству, но, когда было доказано, что он получил огромные комиссионные, был вынужден уйти в отставку. Одновременно стало известно, что генеральный прокурор Догерти прикрывал весьма сомнительные коммерческие операции, а директор бюро ветеранов полковник Форбс, близкий друг Гардинга, также без торгов и конкуренции продавал военные и больничные запасы Бостонскому торговому дому менее чем за 20 % от их реальной стоимости. Расследование показало, что во многих случаях Форбс уступал за двадцать центов то, что бюро в тот же день должно было перекупить за доллар. Друзья Гардинга оказались еще более нечистоплотными, чем друзья Гранта.

Альберт Бэкон Фолл, министр внутренних дел США (1921–1923). Фото. Ок. 1923

Калвин Кулидж, 30-й президент США, и его секретарь Фрэнк Уилсон перед Белым домом. Фото. 1924

4. Сам Гардинг, как и некогда Грант, не был повинен в каких-либо мошеннических операциях, но был слабохарактерным человеком и прожигателем жизни, именно он ввел в правительство жуликов и нес за это ответственность. Он это понимал, и к 1923 году его импозантность заметно поблекла. Ему предстояло отправиться с визитом на Аляску. Уезжая, он сказал: «В моем ремесле беспокойство у меня вызывают отнюдь не враги. С ними-то я разберусь. Больше всего мучений мне приносят именно друзья». На протяжении всей поездки он допытывался у своего окружения: «Что может сделать президент, если друзья его предали?» В какой-то момент он даже подумывал о публичном признании. Когда он возвращался с Аляски на пароходе, он получил длинную зашифрованную телеграмму, которая повергла его в еще большее отчаяние. В президентской команде воцарилась подавленная атмосфера. В Сан-Франциско президент заболел. Поговаривали, что он был отравлен крабовыми консервами, но на судне не было консервированных крабов; ходило и немало других слухов. Как бы то ни было, 2 апреля, когда миссис Гардинг читала ему вслух, он умер. «Эмболия», — заключили врачи. Никто в это не поверил. Новость сообщили в ночь со 2 на 3 апреля 1923 года, когда вице-президент Кулидж отбыл в отпуск в Вермонт на ферму своего отца, мирового судьи. При свете керосиновой лампы, которую держала миссис Кулидж, в спешке накинувшая халат, отец привел сына к присяге на старой семейной Библии. Народу пришлась по душе эта сцена в духе отцов-основателей. Всех обнадеживала мысль о том, что на смену попавшему в дурную компанию самому аморальному президенту в истории США придет янки и пуританин.

5. У Калвина Кулиджа были рыжие волосы, голубые глаза и самый примечательный гнусавый выговор, когда-либо встречавшийся в Новой Англии. Говорили, что в его произношении в слове cow[143] можно услышать как минимум четыре слога. Но он имел право растягивать слова, поскольку был весьма немногословен. По природе, по своему образованию и особенно потому, что ему было особо нечего сказать, он славился неразговорчивостью. Когда он вошел в политическую жизнь и обнаружил, что его лаконичные изречения забавны и выставляют его в глазах общества колоритной фигурой, он взял себе за правило обращать на пользу то, что прежде считалось его недостатком: у него вошло в привычку чеканить лаконичные ответы — не только заведомо предсказуемые, но и весьма хлесткие. Кулиджу был свойствен своего рода черный юмор, и его публичные клоунады больше всего забавляли его самого. И хотя внешне он держался скромно, он упивался собственным успехом. Он знал, что молчание работает на него. О своем друге, сенаторе Мюррее Крейне, он как-то сказал: «Он подтвердил мое мнение о ценности молчания — оно всегда помогает избежать неловкой ситуации, которая возникает, только если мы создаем ее сами». Генералу, подошедшему к нему со словами: «Hello Chatterbox!» («Привет, мистер Болтун!») — он ответил: «Послушайте, генерал, я заметил: то, что я не произношу, доставляет мне гораздо меньше неприятностей, чем то, что изрекаете вы». Классическим примером кулиджизмов может служить его высказывание о европейских долгах: «Но ведь они взяли взаймы деньги, разве не так?» Репортеру, который спросил его: «Почему бы вам не пригласить в Белый дом художников, музыкантов, актеров, поэтов, как это делали Вильсон и Рузвельт?» — он ответил: «Когда я учился в Амхерсте, я был знаком с одним поэтом. Он был из моего выпуска. Звали его Смит. — Помолчал, пожевал табак и добавил: — Больше я никогда ничего о нем не слыхал…» Его шутки на удивление, пришлись по душе американцам, и Кулидж стал популярным президентом. Он попал в Белый дом в 1923 году после смерти Гардинга, а когда в 1924 году сам стал баллотироваться против Джона Уильяма Дэвиса, крупного юриста из Нью-Йорка, и Роберта Лафоллета, то, к великому разочарованию демократов, которые считали, что республиканцы теряют влияние из-за скандалов, получил почти все голоса Гардинга. Но счастливый народ не меняет своей политики, а американский народ в 1924 году отнюдь не считал себя несчастным.

Вид на Пятую авеню от 42-й улицы в Нью-Йорке. Фото. 1926

Угол Лексингтон-авеню и 42-й улицы в Нью-Йорке. Фото. 1920-е

6. Уолл-стрит буквально лопалась от денег. Акции росли с головокружительной скоростью. Это был бум Кулиджа, и он гордился этим. Не то чтобы он сам играл на бирже. Он был крайне осторожным. Но ему нравилось наблюдать, как Америка «делает» деньги. «Работайте и экономьте, экономьте и работайте» — так звучал один из его афоризмов. Из этого видно, что банальности его вовсе не пугали. Напротив, он гордился собственной заурядностью, придававшей ему оригинальность. Для очаровательной и простой миссис Кулидж даже после долгих лет супружеской жизни ее муж все еще оставался непостижимой загадкой. Что касается страны, то она достигла такого процветания, что главной задачей казначейства стало снижение налогов. Откуда взялись все эти деньги? Хлынула лавина кредитов. Соединенные Штаты открывали кредиты для Германии; Германия пользовалась ими для выплаты репараций Франции и Англии; Франция и Англия — для выплаты военных долгов Америке. Это был круговорот денег, и Соединенные Штаты получали то, что сами же изначально вкладывали в эту замкнутую систему. В 1928 году кредиты биржевым брокерам составили четыре миллиарда долларов, что немало обеспокоило старожилов рынка. Они предсказывали катастрофу. Но энтузиасты протестовали: «Законы классической экономики неприменимы к серийному производству. Человечество вступает в новую эпоху. Процветание и подъем теперь никогда не прекратятся!» Поскольку ценные бумаги продолжали расти, разбогатеть было легче легкого. Нужно было только покупать их без покрытия (то есть без наличных денег для оплаты). Вся страна занималась спекуляциями. С молчаливым и сдержанным президентом Америка жила в волшебном мире.

7. Во времена Гардинга конференция, проходившая в Вашингтоне, определила допустимый общий тоннаж линейных судов. Великобритания уравнивалась с Соединенными Штатами Америки, тогда как Францию уподобили Италии. В 1927 году Кулидж предложил распространить действие соглашения на крейсеры, эсминцы и подводные лодки. Но реакция была негативной, и ему пришлось ограничиться решением об увеличении численности военно-морских сил США. Однако незадолго перед этим он подписал новый пакт с шестьюдесятью другими странами, известный как пакт Бриана — Келлога, который запрещал войну как орудие государственной политики, но оставлял право на самооборону. Этот пакт был ратифицирован сенатом большинством голосов против одного, что доказывало, что ничего исключительного он не содержит. Но Бриан, более реалистичный, чем полагали его оппоненты, надеялся с помощью этого соглашения вернуть Америку на путь международного сотрудничества. Она сохраняла хорошие отношения со своими южноамериканскими соседями, и Кулидж отправился в Гавану, чтобы открыть там Панамериканский конгресс и подтвердить приверженность Соединенных Штатов равенству наций. Сенатору Дуайту Морроу, партнеру в банке Моргана, со свойственным ему тактом и умом удалось смягчить старый конфликт с Мексикой, куда Кулидж назначил его послом. Не удалось успокоить только Никарагуа, и сенаторы обвинили администрацию в том, что эту страну превратили в «протекторат Уолл-стрит».

8. Многие думали, что Кулидж вновь станет кандидатом в 1928 году: его имя было так тесно связано с идеей процветания, что он имел большие шансы быть переизбранным. Но когда подошел этот момент, он опубликовал коммюнике, состоявшее из десяти слов: I do not choose to run for President in 1928 (я решил не баллотироваться в президенты в 1928 году). Это был идеальный кулиджизм. Новость застала всех врасплох, включая миссис Кулидж. «Типично! — прокомментировала она. — Он даже словом не обмолвился о своих намерениях». Опасался ли Кулидж экономического кризиса и, возможно, не хотел находиться у власти, когда он разразится? Или надеялся, что съезд Республиканской партии силой вынудит его согласиться? Если верна вторая гипотеза, то он ошибался, так как съезд почти единогласно выдвинул кандидатуру министра торговли Герберта Гувера, добившегося успеха на этом посту, как, впрочем, и на всех остальных, которые он занимал во время войны 1914 года. Съезд Демократической партии выбрал Эла Смита, губернатора штата Нью-Йорк, католика, сторонника «мокрых» и человека Таммани. Это была одна из самых блестящих побед Республиканской партии. За Гувера выступило сорок штатов, в том числе партия «Монолитный Юг», что казалось чудом.

Окончание строительства Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке. Фото. 1930

9. Период, последовавший после выборов Гувера, до сих пор остается предметом полемики, так и не перейдя в область истории. Фантастические спекуляции, которыми ознаменовалось окончание президентства Кулиджа, должны были неизбежно повлечь за собой экономический кризис невиданного масштаба. В противоположность тому, что думали оптимисты, никакой новой эры в деяниях человечества не наступило. Те же причины продолжали вызывать те же последствия, и неимоверный подъем вел к неимоверному спаду. Кризис, начавшийся в октябре 1929 года, оказался более серьезным и длительным, чем все предшествовавшие. Число безработных достигло катастрофических размеров — тринадцати или четырнадцати миллионов. Гувер, которому, как и Ван Бюрену, досталась «нация, беременная кризисом», в чем сам он был неповинен, в глазах избирателей нес ответственность за все их беды и проиграл на выборах 1932 года. Гувер не был человеком с Уолл-стрит. Во время войны 1914 года он проявил самоотверженность и филантропию. Но Великая депрессия разрушила его политическую карьеру. Страдания и безработица вселили в американский народ горькое недоверие к тем, кто вот уже десятилетие пользовался своим влиянием в стране. Крупные промышленники были дискредитированы. Как и во времена Кливленда, нация воззвала к реформаторам.

Вид на Манхэттен. Фото. 1931

Франклин Делано Рузвельт с дочерью Анной и женой Элеонорой (справа) в Джорджии во время предвыборной кампании, в результате которой он стал 32-м президентом США. Фото. Октябрь 1932 года

10. Преемник Гувера Франклин Делано Рузвельт, аристократ по воспитанию и демократ по убеждениям, происходил из семьи богатого потомственного торговца Теодора Рузвельта. Он получил образование в Гротоне и Гарварде — святилищах Новой Англии. Казалось, ничто не предполагало, что ему уготовано стать защитником обездоленных. Но у него была склонность к политике, тяга к интеллектуальным авантюрам, и женился он на Элеоноре Рузвельт, приходившейся ему кузиной, которая по своей природе и сознательному выбору была на стороне народа. В середине жизни Франклина Рузвельта поразила страшная болезнь — полиомиелит, — которая привела к параличу ног; страдания сблизили его с теми, кто страдал, а усилия, направленные на укрепление тела, закалили его волю. И хотя он мог стоять только с помощью специальной железной рамы для ног, у него хватило мужества развернуть кампанию за пост губернатора штата Нью-Йорк. Достижения на этом поприще сделали его успешным кандидатом на пост президента. Он добился этого благодаря огромной смелости, присущему ему личному обаянию, искусству находить новых сторонников и редкой политической хватке. Но в 1932 году никто не решился бы предсказать ни того, что президентский срок этого обходительного и физически немощного патриция станет самым продолжительным и драматичным за всю историю Соединенных Штатов, ни того, что он сделает свою страну одной из двух величайших держав мира.

11. Рузвельт, или Ф. Д. Р., как скоро стала называть его вся Америка, оказался в трагической ситуации. Не только четырнадцать миллионов безработных ждали помощи, но и шесть миллионов фермеров находились под бременем десятимиллиардных ипотечных долгов. Одна газета предложила дать такое определение слову «ферма»: «Пространство пахотных земель, окруженное со всех сторон кредиторами и покрытое ипотечными кредитами, где семья из семи человек тщетно пытается пользоваться подержанным автомобилем с пустым бензобаком». Цена на хлопок упала до пяти центов, пшеницы — до тридцати семи. Кредиторы изгоняли фермеров из их домов. Из-за невозможности выплаты поземельных кредитов рухнули тысячи местных банков. Вкладчики крупных банков в страхе забирали свое золото. В день инаугурации Рузвельта в двадцати двух штатах были приостановлены выплаты. В своей речи в Капитолии президент сказал: «Наши трудности, слава богу, касаются только материальных вещей. Текущие показатели снизились до фантастического уровня, налоги выросли, наша платежеспособность упала, власти всех уровней сталкиваются с серьезным сокращением дохода, средства обмена заморожены в торговых потоках, повсеместно замирают промышленные предприятия, фермеры не находят рынков для своей продукции, улетучились многолетние сбережения тысяч семей; перед множеством безработных граждан встала жестокая проблема выживания. Только неразумный оптимист может отрицать мрачную реальность момента… Спасаясь бегством, менялы покинули храм нашей цивилизации. Теперь мы можем вернуть этот храм к поклонению древним истинам… Страна просит действий, и действий немедленных. Наша величайшая первоочередная задача — вернуть людям работу». Никогда еще после Линкольна ни один президент не проходил инаугурацию в таких драматических обстоятельствах. Четырнадцать миллионов безработных, число которых росло день ото дня, бунтующие фермеры, закрытые банки — все главные столпы социальной структуры стремительно рушились один за другим. Таков был мрачный фон, который угадывался за звездно-полосатым флагом.

Великая депрессия. Толпа у банка «Американ юнион». Фото. 1931

Безработные в очереди за бесплатным супом в Чикаго. Фото. 1931

Столкновение безработных с полицией. Фото. 1932

12. Можно было прибегнуть к одному из трех вариантов экономической политики: к классической (никаких ограничений в торговле), то есть ожидать, когда в результате сочетания отдельных действий восстановится общий баланс; к политике социалистов и коммунистов (экстремальное подавление частной собственности на средства производства) и, наконец, к контролируемой, или плановой, экономике. Новый президент отдал предпочтение именно последней. Чтобы поднять уровень цен, он снизил «золотую» стоимость доллара на 40 %. Чтобы помочь безработным найти работу, он инициировал множество государственных проектов — от строительства огромных плотин до установки памятников. Он поощрял коллективные договоры, если они способствовали повышению заработной платы и покупательной способности трудящихся. Для защиты населения от инвестиций в фиктивные предприятия он ужесточил контроль за эмиссионными банками, запретив им одновременно выполнять функции депозитных банков, и поручил Securities Exchange Commission[144] следить за ними. Для помощи фермерам он ввел государственную поддержку ипотечных кредитов и снизил процентную ставку. Чтобы остановить упадок сельскохозяйственного производства, он обратился к фермерам с просьбой ограничить площади, предназначенные для выращивания хлопка и пшеницы. Демонстрируя возможность и эффективность государственной эксплуатации гидроэнергетических ресурсов, он создал T. V. A. (Tennessee Valley Authority)[145], которое должно было одновременно распределять дешевое электричество, электрифицировать сельскую местность, производить нитраты и служить эталоном для оценки тарифов частных компаний.

13. Эта политика, известная как New Deal[146], имела и фанатичных приверженцев, и фанатичных противников. Ф. Д. Р. стал самым ненавистным и самым обожаемым человеком в Соединенных Штатах, его любили бедные и угнетенные меньшинства и ненавидели богатые, чье состояние он сократил: они винили его в дефиците бюджета (за шесть лет долг удвоился) и упрекали за то, что он «предал свой класс». Но массы поддержали его, и в 1936 году он был переизбран на второй срок. К этому времени Рузвельт и его команда изменили политическую и экономическую ситуацию в Соединенных Штатах. Государство налагало строгие правила на капиталистическую экономику; федеральное правительство стало всемогущим, Вашингтон теперь превратился в столицу в европейском смысле этого слова. Два крупных профсоюза (Американская федерация труда и Комитет производственных профсоюзов) представляли работников на большинстве предприятий, и положение рабочих относительно улучшилось. Буржуазия, проклиная Рузвельта, показала себя неблагодарной, ведь, по всей видимости, именно он революционизировал экономику. Верховный суд долгое время выступал против Нового курса, объявляя некоторые законы, принятые конгрессом, неконституционными. Но если президент достаточно долго остается у власти, сама смерть дает ему шанс сформировать Верховный суд по своей воле. К 1941 году Рузвельт смог назначить семь судей из девяти, и Верховный суд стал к нему благосклонен.

Рузвельт подписывает закон об основании «Tennessee Valley Authority» (T. V. A.). Фото. 1933

Плакат, посвященный Закону о социальном обеспечении. Он подписан Рузвельтом в 1935 году. 1930-е

Рекламный стенд T. V. A. Фото. 1935

14. С точки зрения внешней политики Рузвельт оказался в сложном положении. Кампания против Лиги Наций и вопрос о военных долгах, начиная с 1920 года, испортили отношения США с Францией и Англией. В 1931 году Гувер объявил Германии мораторий на все выплаты по межправительственным долгам и репарациям, замкнутая система была прервана, и европейские страны приостановили свои выплаты Соединенным Штатам, что вызвало много недовольства, так как народ не понимал, что средств для финансовой поддержки больше не существует. Писатели внушали общественности (о чем некоторые из них впоследствии сожалели), что участие Америки в предыдущей войне не было ни оправданным, ни полезным. Консервативные силы страны по традиции были изоляционистами; либеральные стали ими в отместку и начали проповедовать эти идеи еще активнее, когда почувствовали, что западные демократии покидают Эфиопию, Испанию и Чехословакию. Большинство американцев не видели, что тоталитарные доктрины угрожают их собственной стране не меньше, чем Европе. Они питали иллюзии, что в случае новой войны смогут держаться в стороне, а их политики искали возможность устранить все причины для американского участия. В 1935–1937 годах были приняты три закона о нейтралитете. Они должны были укрепить позиции конгресса, лишив президента некоторых его прерогатив. Чтобы избежать повторения драмы, подобной той, что произошла с лайнером «Лузитания», американцам отныне запрещалось плавать на судах воюющих сторон, перевозить оружие и боеприпасы на американских судах, экспортировать оружие и боеприпасы военного назначения. Принятие этих законов укрепило решимость Германии завоевать Европу.

15. Когда в 1939 году вспыхнула война, конгресс по просьбе президента отменил эмбарго на поставки оружия при условии, что страны, которые будут его покупать, будут платить наличными и перевозить его своими средствами (cash and carry)[147]. Американским кораблям было запрещено входить в территориальные воды воюющих стран. Наступило время «странной войны», когда на французском фронте наблюдалось почти полное отсутствие боевых действий, а немецкая пропаганда питала несбыточные надежды на «мир без победителей и побежденных». Было ясно, что большинство американцев враждебно настроены по отношению к Гитлеру, но они не сомневались, что Франция и Англия сами сумеют его остановить. Поражение Франции было ужасным моральным потрясением для Америки, но когда Поль Рейно попросил президента Рузвельта о помощи, тот не мог ничего ему обещать, поскольку любое решение о вступлении в войну оставалось за конгрессом, который всегда очень ревностно относился к своим правам в этом вопросе. В сентябре 1940 года президент объявил о передаче Великобритании пятидесяти старых американских эсминцев в обмен на военно-воздушные и военно-морские базы на островах, принадлежащих Великобритании. В конце года проходили президентские выборы. Два кандидата, Франклин Д. Рузвельт и республиканец Уэнделл Л. Уилки, объявили, что выступают в поддержку Великобритании, но против объявления войны: All aid, short of war…[148] Президент Рузвельт был переизбран, что стало первым в истории Соединенных Штатов прецедентом, когда президент добивался и сумел добиться третьего срока.

16. Выбор страны дал президенту все полномочия для проведения политики в поддержку Англии. В начале 1941 года он получил одобрение конгресса по закону о ленд-лизе, который позволял ему передавать или давать в пользование британцам боевую технику, в которой те нуждались. Это было мудрое решение, поскольку долларовые запасы Великобритании быстро истощались. В то же время президент гораздо тщательнее, чем Вильсон при аналогичных обстоятельствах, готовил страну к войне, которая становилась если не неизбежной, то во всяком случае вероятной. Еще в мирное время он организовал призыв на воинскую службу, и сотни тысяч солдат были отправлены на обучение. Были оборудованы военные заводы. Америка уже не пыталась изображать нейтралитет; она откровенно враждебно относилась к Германии и принимала меры, которые при любых других обстоятельствах спровоцировали бы объявление войны со стороны рейха: оккупация Гренландии, сопровождение конвоев, вооружение торговых судов. В Соединенных Штатах изоляционисты и интервенты воевали друг с другом при помощи речей и брошюр, но было очевидно, что общественное мнение склоняется в пользу интервентов. Однако эта тайная война продолжалась бы еще долго, если бы Япония, столь же тоталитарная, как ее союзник Германия, и давно ожидавшая возможности установить свою гегемонию в Тихом океане, совершенно неожиданно не напала на американскую базу в Пёрл-Харборе на Гавайских островах (декабрь 1941-го). Америка объявляет войну Японии, а в ответ Германия и Италия объявляют войну Америке. Это никого не застало врасплох, и вся страна одобрила решения президента и конгресса. С начала 1942 года становится очевидно, что американское производство обеспечит победу союзников. Первоначальный успех Японии в Тихоокеанском регионе и потеря Филиппин встревожили лишь тех, кто не знал о подавляющем промышленном превосходстве Соединенных Штатов.

Японские самолеты-торпедоносцы атакуют американские военные корабли в гавани Пёрл-Харбора. Съемка с японского самолета. 7 декабря 1941 года

Сборочная линия 37-миллиметровых зениток на одном из заводов Пенсильвании. Фото. 1941

Генералы Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (справа) и Джордж Смит Паттон во время операции в Тунисе. Фото. 1943

Американские морские пехотинцы форсируют Рейн. Март 1945 года

17. Америка доказала свой патриотизм, дисциплину и производительность во время Второй мировой войны. Превращение мирной промышленности в военную происходило с поразительной скоростью. Через год после нападения на Пёрл-Харбор заводы произвели тридцать две тысячи танков, сорок девять тысяч самолетов и торговые суда водоизмещением восемь миллионов двести тысяч тонн. Эта продукция, значительно возросшая количественно еще через год, позволила не только вооружить американскую армию, но и помочь Великобритании, Китаю и прежде всего России, которая героически воевала, отражая нападение Германии. Американская армия и военно-морской флот достигли небывалых высот военной стратегии и мощи. Сельское хозяйство творило чудеса, и за пятнадцать месяцев союзникам было отправлено больше трех миллионов тонн продовольствия. Внутри страны благодаря нормированию продуктов питания и контролю над ценами была ограничена инфляция. Сплоченность страны поражала; несмотря на разнообразие рас и национальностей, после объявления войны не возникало ни распрей, ни саботажа. Рабочие производили больше, чем когда-либо; забастовки случались редко и продолжались недолго; подписка на государственные облигации шла успешно. Затраты на войну сделали необходимым введение подоходного налога с такой процентной ставкой, что, если бы ее удалось выдержать, она повлекла бы за собой выравнивание имущественных различий и социальных условий.

Высадка 2-го пехотного дивизиона США в Нормандии. Фото. 7 июня 1944 года

18. Рузвельту хватило мудрости принять решение, что основные усилия, несмотря на сопротивление Запада, будут направлены в первую очередь против Германии и Италии. Ход войны можно резюмировать следующим образом: 1) отступление из Тихого океана; 2) завоевание подходов к Европе; 3) завоевание Европы; 4) возвращение в Тихий океан. В 1940-х годах, задолго до того, как Америка вступила в войну, президент через политические каналы начал готовить возможную высадку в Северной Африке. Атаковать с фронта побережье Нормандии было нелегко (на опыте Дьеппа). Алжир и Тунис на первом этапе казались самыми удобными отправными точками для завоевания Европы. Американские консулы, посланные туда для этой работы, позаботились о содействии со стороны Франции. В 1942 году генералу Эйзенхауэру было поручено организовать переброску войск. Она прошла успешно. Как и надеялся Рузвельт, французская армия Северной Африки присоединилась к американским и британским силам. Германия потерпела полное поражение в Тунисе. Из Африки Эйзенхауэр двинулся на Сицилию, а затем в Италию. В августе 1943 года итальянское правительство запросило перемирия. Чтобы сломить сопротивление и сократить немецкое промышленное производство, генерал Эйзенхауэр, назначенный главнокомандующим армиями союзников в Западной Европе, пустил в ход свои бомбардировщики. В то же время он тщательно подготовился к высадке в Нормандии. Были построены две искусственные гавани и проложен трубопровод по дну Ла-Манша. Шестого июня 1944 года армии союзников, следуя за воздушно-десантными дивизиями, атаковали немцев между Каном и Шербуром и спустя несколько недель прорвали их фронт. А 15 августа 1944 года второй десант высадился между Марселем и итальянской границей. Несмотря на отдельные контрнаступления немцев, окончательная победа уже не вызывала сомнений. Две гигантские силы — одна на востоке (русская армия), другая на западе — размололи своими жерновами Германию, уже разбитую авиацией союзников. Гитлер покончил жизнь самоубийством, а 7 мая 1945 года Эйзенхауэру в Реймсе представили акт о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил Германии.

Экипаж бомбардировщика Б-29 (Энола Гэй), сбросивший атомную бомбу на Хиросиму. Фото. 1945

Руины Хиросимы после атомной бомбардировки. 80 600 человек погибли в одно мгновение. Фото. 1946

Встреча генерала Дугласа Макартура с императором Хирохито после капитуляции Японии. Фото. Токио, 27 сентября 1945 года

19. Теперь оставалось победить Японию. На этом фронте генерал Макартур, перемещаясь из Австралии с одного острова на другой, постепенно возвращал потерянные территории. А затем под прикрытием военно-морских и военно-воздушных сил он обеспечил необходимые базы для вторжения в Японию. Но поскольку речь шла о нападении на еще многочисленные армии, которые активно поддерживало местное гражданское население, подобная операция могла сопровождаться большими потерями. И когда никто не сомневался, что последняя кампания будет длиться довольно долго, внезапно подоспела неожиданная развязка — атомная бомба. В течение нескольких лет Рузвельт тайно выделял огромные суммы на исследования по распаду нестабильных атомов и возможности разработки на этой основе бомбы необычайной разрушительной силы, которую можно было бы сбрасывать с самолета. Самому Рузвельту не суждено было стать свидетелем подготовленной им победы. Его переизбрали в 1944 году на четвертый срок, когда он уже был тяжело болен, и он умер 12 апреля 1945 года от кровоизлияния в мозг. Его сменил вице-президент Гарри Трумэн. В конце июля 1945 года в Лос-Аламосе, среди Аризонской пустыни, было проведено первое испытание атомной бомбы, на котором присутствовали военные и ученые. Оно показало ужасающую силу нового оружия. Пятого и восьмого августа, соответственно, на Хиросиму и Нагасаки были сброшены две бомбы. Разрушения, потери и страдания были настолько ужасны, что японский император понял — продолжать борьбу бесполезно. Раз такое оружие существует, он мог сдаться, не потеряв при этом лица. Четырнадцатого августа президент Трумэн объявил о прекращении боевых действий. Вторая мировая война закончилась.

1. Рузвельт, а вместе с ним и американский народ возлагали большие надежды на окончание войны. Они верили, что после поражения тоталитаризма во всем мире может возникнуть новый порядок, основанный на справедливости. После Первой мировой войны, когда Вильсон основал Лигу Наций, он лелеял те же чаяния, но избиратели его отвергли. Рузвельту не пришлось столкнуться с подобным препятствием. Американское общественное мнение было сформировано ценой двух войн. В сенате, как и в палате представителей, республиканцы сотрудничали с демократами по подготовке мировых предложений. На сей раз трудности возникли за пределами Соединенных Штатов. Война сильно ослабила не только побежденных, но и Великобританию и Францию. Две гигантские нации — Соединенные Штаты и СССР — стояли лицом к лицу. Сталин не был враждебно настроен в отношении формирования Организации Объединенных Наций. Но поскольку каждая из пяти «великих держав» (США, СССР, Великобритания, Франция и Китай) должна была обладать правом вето, Организация Объединенных Наций могла действовать только в том случае, если СССР будет сотрудничать, проявляя доверие к партнерам.

2. Сразу после окончания войны Рузвельт пытался завоевать это доверие, даже рискуя пойти на какие-то жертвы. На Ялтинской конференции (февраль 1945 года) он допустил наступление России на Берлин, возвращение Польше обширной территории Германии и не противился установлению коммунистических правительств в Балканских странах. Таким образом он надеялся обрести дружбу Сталина. С другой стороны, в обмен на вступление СССР в войну против Японии он предоставил ему Маньчжурию — так ему посоветовали военачальники, которые не верили, что атомной бомбы будет достаточно, чтобы обеспечить победу на Дальнем Востоке. Трумэн унаследовал эту ситуацию и должен был подтвердить в Потсдаме, что готов пойти на все уступки. В июне 1945 года в Сан-Франциско пятьюдесятью государствами был принят Устав Организации Объединенных Наций. Другие международные организации (ЮНЕСКО, Международная организация по делам беженцев, Банк международных расчетов и т. д.) были уже созданы, или их только предстояло создать, но не хватало духа сотрудничества. Россия незамедлительно и агрессивно воспользовалась в Организации Объединенных Наций своим правом вето. Несмотря на Ялту и Потсдам, Сталин испытывал недоверие к капиталистическим державам, и особенно к США. Это нельзя было назвать настоящим миром, а скорее — холодной войной.

«Мы, народы объединенных наций, преисполненные решимости избавить грядущие поколения от бедствий войны…» (преамбула Устава ООН). Плакат. 1945

Рузвельт и Сталин во время Ялтинской конференции. Фото. Февраль 1945 года

3. На момент избрания казалось, что Трумэну не по плечу роль лидера, особенно в таких сложных условиях. Он хорошо справлялся с второстепенной работой в сенате. В начале своего президентства он собрал вокруг себя слишком много друзей из родного Миссури. Однако очень скоро стало ясно, что он не только не согнулся под бременем обязанностей, а даже как-то вырос и распрямился. Человек, долгое время живший в безвестности, внезапно проявил необычайное мужество и незаурядный здравый смысл. Но во внешней политике он оказался скован собственной нацией, которая, не видя опасности в сложившейся ситуации, требовала быстрого возвращения к мирной жизни. Жесткое давление со стороны общественного мнения привело к ускоренной демобилизации. Военные заводы вновь вернулись к привычному производству. Короче говоря, к 1947 году Соединенные Штаты перестали быть крупной военной державой, в то время как СССР полностью сохранил свою силу. Этот явный дисбаланс увеличивал влияние русских в Западной Европе; массы всегда привлекает сила. Американцы, воодушевленные победой, хотели получить от нее все возможные преимущества. Ветераны, пользующиеся огромным влиянием, добились больших и законных привилегий: в частности, им стала доступна учеба в университетах за государственный счет. Но у правительства больше не было ни солдат, ни моряков, ни летчиков. Для обороны приходилось полагаться на атомную бомбу. Америка не знала о том, что благодаря шпионам (самым успешным из которых был немецкий физик Фукс) и собственным ученым СССР также шел по пути превращения в атомную державу.

4. С ростом благополучия эйфория усиливалась. Никогда еще Соединенные Штаты не были так богаты; никогда еще не существовало более справедливого распределения богатства. Шестьдесят миллионов американцев имели работу по сравнению с сорока восемью миллионами в довоенное время. Производство потребительских товаров по меньшей мере в два раза превысило довоенный уровень. В 1939 году 75 % американских семей зарабатывали меньше двух тысяч долларов; в 1948-м таких семей осталось всего 25 %. Даже несмотря на рост цен, вызванный отменой контроля, существовавшего в военное время, покупательная способность трудящихся значительно возросла. Отсюда возродилось доверие к системе свободного предпринимательства. Справедливости ради следовало было бы добавить, что этому процветанию во многом способствовал «Новый курс» Рузвельта, перераспределивший доходы. Хорошо оплачиваемые рабочие и фермеры стали лучшими потребителями. Но о Рузвельте вспоминали только для того, чтобы сокрушить эту тень. Республиканская партия пыталась вернуться к трудовому законодательству, установленному «Новым курсом». Сенатор Тафт провел закон Тафта — Хартли, который серьезно ограничивал привилегии крупных профсоюзов. Республиканская партия имела контроль над обеими палатами. Восьмидесятый конгресс (избранный на два года) был враждебно настроен к Трумэну, казалось почти не оставив ему шансов быть переизбранным в 1948 году.

Гарри Трумэн (в центре) на Потсдамской конференции. Июль 1945 года

Рекламные плакаты. 1950-е

5. Губернатор Дьюи был выдвинут съездом Республиканской партии и считался влиятельным кандидатом; несмотря на оппозицию демократов-консерваторов Юга, съезд Демократической партии выдвинул президента Трумэна. Его собственные друзья почти отказались от участия в его выборной кампании, полагая, что она заведомо проиграна. Но Трумэн с необычайным энтузиазмом сражался в одиночку, исколесив всю страну в специальном поезде и произнося речи на каждой остановке. Он получил большинство, обойдя Дьюи на два миллиона голосов. Это было огромной неожиданностью, и престиж президента значительно возрос. Он в этом нуждался, поскольку положение во внешней политике становилось все более угрожающим. Советский Союз установил коммунистические правительства в Восточной Германии, Венгрии, Чехословакии, Румынии и Болгарии. Югославия была коммунистической, но отколовшейся от блока. Между Восточной и Западной Европой был опущен «железный занавес». Обещание свободных выборов, которое Сталин дал в Ялте, не было выполнено ни в одной стране, отгороженной этим «занавесом». Что касается Западной Европы, то она боролась с чудовищными финансовыми трудностями, вызванными необходимостью восстать из руин войны, и оказалась доступной для революционной пропаганды. С другой стороны, Западная Европа была практически полностью обезоружена и тем самым крайне уязвима.

6. На Дальнем Востоке ситуация была еще более сложной. В 1945 году началась гражданская война между Чан Кайши и китайскими коммунистами. На протяжении всей мировой войны американцы поддерживали националистическое правительство Чана, хотя его коррупция и недееспособность были совершенно очевидны. В конце 1945 года генерал Маршалл посетил Китай, чтобы попытаться выступить в роли посредника, но безрезультатно. Затем китайские коммунисты, вооруженные СССР, начали одерживать одну победу за другой. В 1949 году они стали полными хозяевами Китая, и Чану с остатками его армии пришлось бежать на остров Формоза. Таким образом, четыреста пятьдесят миллионов китайцев были присоединены к коммунистическому миру, и возникла опасность, что, соблазнившись легкостью этого завоевания, Сталин попытается распространить его на всю Азию. Что должен был и что мог сделать Трумэн? Вначале он рассчитывал на то, что Организация Объединенных Наций создаст проект по разоружению и международную комиссию по атомной энергии. Но Сталин отверг любой эффективный контроль. Помешать ему продолжить покорение мира можно было только двумя способами: укрепить военную мощь Запада и улучшить экономическое положение стран, оказавшихся под угрозой. В знаменитом четвертом пункте своей инаугурационной речи в 1949 году Трумэн высказал мысль о том, что Соединенные Штаты должны оказывать техническую помощь отсталым странам. Затем он и его госсекретари (сначала генерал Маршалл, затем Дин Ачесон) подготовили две программы помощи: одну для Европы, другую — для Атлантического альянса.

Томас Дьюи (в центре) во время своей предвыборной кампании. Фото. 1948

7. «Доктриной Трумэна» были названы соображения, высказанные им в 1947 году о Греции и Турции: «Политика Соединенных Штатов должна быть направлена на поддержку свободных народов, которые сопротивляются попыткам подчинения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления». В том же году генерал Маршалл в речи в Гарварде заявил, что, если европейские страны договорятся между собой относительно общей программы экономического восстановления, Соединенные Штаты поддержат ее. Это соглашение было достигнуто на Парижской конференции. Страны, находящиеся за «железным занавесом», были туда приглашены, но отказались от помощи «капиталистических империалистов». План Маршалла был принят конгрессом в 1948 году. Программа должна была осуществляться до 1952 года. За эти четыре года четырнадцать миллиардов долларов США (пять тысяч шестьсот миллиардов франков) распределялись через E. C. A. (Economic Cooperation Administration)[149]. План Маршалла помог многим странам, оказавшимся в нелегкой ситуации, пережить этот трудный период и использовался в основном во Франции для промышленного переоснащения страны. Но он не решил вопрос военной обороны.

8. В апреле 1949 года был подписан Североатлантический договор между США, Канадой, Великобританией, Францией, Италией, Бельгией, Нидерландами, Люксембургом, Норвегией, Данией, Исландией и Португалией. Было заявлено, что вооруженное нападение на одну или нескольких стран-участниц будет рассматриваться как нападение на всех в целом. Это был союзный пакт; он был одобрен в американском сенате подавляющим большинством обеих партий. Оставалось придать этому альянсу силу. Соединенные Штаты обещали военную помощь странам-участницам. Было решено создать союзную армию для возможной обороны Западной Европы. Генерал Эйзенхауэр был назначен главнокомандующим. Он разместил свой главный штаб (S. H. A. P. E.) в городке Лувесьен, неподалеку от Парижа. Его целью было сформировать армию, состоящую как минимум из пятидесяти дивизий, которая могла бы в случае возможного нападения если не полностью отразить его, то по крайней мере всячески ему противостоять. Задача была гигантской. Приходилось обращаться за значительной финансовой поддержкой к странам, почти исчерпавшим свои ресурсы; нужно было привлечь к работе офицеров, говоривших на разных языках и придерживающихся разных культурных традиций. Многое стало возможным благодаря личным качествам Эйзенхауэра. До поставленных им целей еще было далеко, но к концу 1952 года уже наметился огромный прогресс.

Генерал Дуглас Макартур прибыл в Тайбэй, чтобы обсудить с президентом Чан Кайши вопросы обороны Тайваня. 1950

9. Правда, в Азии дела шли все хуже и хуже. В 1949 году американские войска оставили Южную Корею под властью местного правительства во главе с Ли Сын Маном; вывод армии привел в 1950 году к вторжению коммунистов Северной Кореи, вдохновленных китайцами, которые собирались вскоре к ним присоединиться. Эта отнюдь не единственная агрессия вызвала гнев Запада. Воспользовавшись отсутствием русских, бойкотировавших Совет Безопасности ООН из-за того, что среди его членов оставался националистический Китай, Трумэн осудил Северную Корею и попросил поддержки у других членов Совета. Фактически эта европейская и южноамериканская помощь была ограничена символическими контингентами; бремя корейской войны легло в основном на плечи Соединенных Штатов. Но принцип коллективного сопротивления был сохранен, и генерал Макартур от имени Организации Объединенных Наций принял командование в Корее. Он замечательно провел кампанию, выдворил агрессоров из Южной Кореи и продолжил преследовать их на территории Северной Кореи, хотя некоторые страны-участницы советовали остановиться на границе. Макартур предсказал, что в ноябре 1950 года война закончится и к Рождеству солдаты вернутся домой. Но коммунисты Китая выступили значительными силами; войска Организации Объединенных Наций были сперва отброшены назад, а затем завоевали утраченные территории. Наконец обе армии развернулись на укрепленных позициях, и война превратилась в войну на истощение.

10. Президент Трумэн и генерал Макартур уже давно расходились во мнениях относительно политики Соединенных Штатов на Дальнем Востоке. Макартур, а вместе с ним и вся партия в США требовали «приоритета азиатской войне». Генерал утверждал, что бомбардировка китайцев на их территории и привлечение националистических сил на Формозе смогут быстро положить конец войне в Корее. На что генерал Брэдли и президент ответили, что это чересчур рискованная операция, поскольку она может развязать мировую войну. Президент освободил Макартура от командования и на его место назначил генерала Риджуэя. Сначала опасались, что возвращение Макартура в Америку вызовет там массовые волнения, но, хотя встретили его с энтузиазмом, забыли о нем очень быстро. На выборах 1952 года Трумэну предстояло столкнуться с другим противником. Генерал Эйзенхауэр действительно согласился на выдвижение своей кандидатуры cъездом Республиканской партии. Он соперничал с сенатором Тафтом, которому партийные политики готовы были отдать предпочтение. Но республиканцы потеряли влияние двадцать лет назад, и только огромный престиж Эйзенхауэра смог восстановить его, вернув назад массу колеблющихся избирателей. Трумэн решил не выдвигаться на следующий срок, и cъезд Демократической партии выбрал Эдлая Стивенсона, губернатора Иллинойса, человека блестящего ума и культуры, обещавшего продолжить либеральную политику Рузвельта — Трумэна. Эйзенхауэр был избран рекордным большинством — более шести миллионов голосов. Отчасти благодаря своей личности и славе, отчасти из-за волны антикоммунизма, захлестнувшей страну.

11. Смерть Сталина внесла полную неясность в русскую проблему. Новые руководители страны во главе с Маленковым, по слухам, не столь враждебно настроенным к Западу, объявили о более гибкой политике, которая давала надежду на окончание холодной войны. Русские способствовали подписанию перемирия в Корее, и американский народ радостно приветствовал завершение непопулярной войны. Но мир в Корее, высвободив китайские войска, привел к усилению военных действий в Индокитае. В 1954 году Франция была вынуждена покинуть Вьетнам. Во всей северной части страны верх взяли коммунисты. Таким образом, в Азии усиливалось китайское господство. Соединенные Штаты по стратегическим и сентиментальным причинам продолжали признавать единственным китайским правительством правительство Чан Кайши на Формозе. Все это были чистые фантазии, но именно они и стали причиной постоянных трений между Америкой и Китайской Народной Республикой. Отныне Китай угрожал всей Юго-Восточной Азии.

12. Однако в России Маленков был очень скоро смещен сначала группировкой Булганина — Хрущева, затем одним Хрущевым. Новый хозяин был смекалистым крестьянином, не лишенным чувства юмора, менее кровожадным, чем Сталин, но таким же амбициозным и ловким сторонником имперского режима. Под его руководством советская дипломатия попыталась осуществить гигантский рывок в сторону Ближнего Востока, Египта и даже Африканского континента, стараясь охватить и изолировать Запад. Такая политика была гораздо опаснее для Соединенных Штатов и Европы, поскольку советская военная мощь непрерывно возрастала. К 1953 году Россия испытала водородную бомбу и накапливала значительные запасы ядерной техники. Уже стало ясно, что если разразится мировая война, то потери с обеих сторон будут чудовищны и, возможно, все человечество, а в любом случае — наша цивилизация, не выживет. Ну а Америка строила первую атомную подводную лодку («Наутилус»).

Дуайт Эйзенхауэр, 34-й президент США. Фото. Май 1959 года

13. В 1955 году сердечный приступ (коронарный тромбоз) ненадолго вызвал опасения за жизнь президента Эйзенхауэра. Однако он выздоровел и был переизбран президентом в 1956 году. Его популярность была настолько велика, что, несмотря на его слабое здоровье, Республиканская партия была вынуждена выдвинуть Эйзенхауэра на выборы, и кандидат от Демократической партии Эдлай Стивенсон был побежден. Вице-президент Никсон, судя по всему, становился законным наследником, но внешнюю политику продолжал вершить госсекретарь Фостер Даллес. Эта твердая политика в Европе угрожала позициям Франции и Великобритании в Африке и Азии; им казалось, что, желая добиться расположения арабских государств, Америка приносит их в жертву. Но если на то пошло, такую политику можно было бы оправдать важностью результатов и непрерывностью действий. Но в действительности она отличалась нерешительностью и приносила плачевные результаты. После отказа Америки финансировать Асуанскую плотину египетский диктатор полковник Насер в июле 1956 года захватил Суэцкий канал. Это стало очень тяжелым ударом для Франции и Англии, поскольку под угрозой оказались их поставки нефти. Естественно, что две державы не могли оставаться в стороне.

14. Великобритания и Франция подготовили секретную, но ставшую достоянием гласности операцию по отвоеванию зоны Суэцкого канала, стартующую с британской базы на Кипре. Израиль должен был вторгнуться в Египет через пустыню Газа. Сопротивление египтян было крайне слабым, и израильтяне легко достигли бы своих целей, если бы американцы и русские, неожиданно и парадоксальным образом объединившись, не стали угрожать Франции, Англии и Израилю вооруженной интервенцией. Отчетливо проявился интерес русских, добившихся таким образом репутации защитников арабского мира; был понятен гнев президента Эйзенхауэра, которого союзники ни о чем не предупредили. Но он не мог игнорировать их подготовку и, ослабляя своих партнеров, сам рисковал потерять все. Он попытался загладить нанесенный ущерб, запустив доктрину Эйзенхауэра, которая предлагала американскую экономическую и военную помощь оказавшимся под угрозой арабским странам. Доктрина Эйзенхауэра должна была стать защитой от коммунистических предприятий на Ближнем Востоке и привела в 1958 году к высадке американских морских пехотинцев в Сирии. Но советская дипломатия была скорее склонна использовать политические подрывные методы, нежели военные действия: для этого она прибегла к вовлеченным в конфликт странам, таким как Египет, что сделало доктрину довольно неэффективной. В результате морские пехотинцы США вернулись домой, а Египет и Сирия, объединившись, образовали Объединенную Арабскую Республику.

Маршалл и Трумэн осуществляют свой план. Французская карикатура. 1950

Президент США Дуайт Эйзенхауэр принимает Никиту Хрущева с супругой в Белом доме. Фото. 17 сентября 1959 года

15. В 1957 и 1958 годах произошли огромные преобразования в области вооружений. Все чаще современные армии вместо бомбардировщиков использовали баллистические ракеты или ракеты с ядерными боеголовками. Практически одновременно русские и американцы разработали ракеты средней дальности полета (РСД). Но в октябре 1957 года Советский Союз неожиданно запустил искусственный спутник. Это достижение доказало, что русские значительно ушли вперед в области создания ракет дальнего действия. СССР объявил, что отныне у них есть межконтинентальная ракета, способная с достаточной точностью достигать определенных точек на Американском континенте. Успешный запуск спутников заставлял в это поверить. Первой реакцией Соединенных Штатов было волнение и раздражение. Волнение из-за того, что они почувствовали себя слабее, раздражение — по отношению к трем службам (военно-воздушных, вооруженных и военно-морских сил), чье соперничество, как считалось, тормозило исследования. Второй реакцией было стремление с бóльшим, чем прежде, рвением приступить к работе. Отсюда в 1958 году — запуск американских спутников, межконтинентальных ракет с дальностью действия более шести тысяч километров, а за несколько дней до Рождества — спутника «Score», оснащенного лучше, чем советские спутники; затем, в 1959 году, — спутника «Пионер», который почти коснулся Луны. Было очевидно, что при таком состоянии вооружения СССР способен нанести огромный урон Соединенным Штатам, хотя ответное наказание могло оказаться не менее ужасающим. Этот взаимный страх сохранялся в течение всей холодной войны и стал единственной гарантией против всеобщего истребления. Прохождение американской подводной лодки под полярной шапкой также внесло свой вклад в укрепление доверия к Соединенным Штатам.

16. Во внутренней политике продолжало ухудшаться положение Республиканской партии, которая своим нахождением у власти была обязана только президенту Эйзенхауэру. На выборах 1958 года значительно увеличилось демократическое большинство как в сенате, так и в палате представителей. Однако свирепствовавший в течение трех лет экономический кризис, стыдливо именовавшийся «рецессией», постепенно шел на убыль. Правящая партия скорее страдала от собственной непоследовательной политики, чем от экономических факторов. Проблема сегрегации в южных школах стала особенно острой, поскольку Верховный суд выступал против дискриминации, а местные губернаторы бросали вызов федеральному правительству. Сельское хозяйство, изменившееся из-за научного прогресса и повышения производительности труда, также было источником обеспокоенности для правительства, пытавшегося сократить урожаи за счет сокращения посевных площадей. С 1958 года две основные партии начали готовиться к президентским выборам 1960 года. Но решающим оставался вопрос отношений с СССР, поднявшим тему Берлина и открывшим в 1958 году новый фронт холодной войны, не забывая при этом о Ближнем Востоке и Африке. Смерть госсекретаря Фостера Даллеса в 1959 году вызвала сильные волнения. Он мужественно работал до самого последнего дня. Его кончина вынудила президента снова лично заняться внешней политикой. За поездкой в СССР вице-президента Никсона последовало триумфальное турне по Европе президента Эйзенхауэра. Хрущев был приглашен в США. Все надеялись, что эти встречи приведут к укреплению Атлантического альянса и мирному урегулированию германского вопроса. Но конференция на высшем уровне, проводившаяся в Париже в 1960 году, была намеренно сорвана Хрущевым, которого привел в ярость полет американского самолета U-2 над территорией России.

Стартовый комплекс ВВС США на мысе Канаверал во время запуска спутника «Explorer-1». 1958

Ричард Никсон (слева) с Никитой Хрущевым на ВДНХ во время визита в Москву. Фото. 1959

17. В 1960 году республиканским кандидатом на пост президента был выдвинут Ричард М. Никсон, демократов представлял сенатор Джон Ф. Кеннеди, который и был избран. В свои сорок три года он был самым молодым президентом в истории США. Его пыл и красноречие произвели огромное впечатление во время инаугурации. Он предложил стране новый социальный рубеж, но часто сталкивался с противодействием конгресса и недоверием крупного бизнеса. В Алабаме и Миссисипи вспыхнули беспорядки, когда президент пытался защитить гражданские права чернокожих и их право на образование. В 1961 году Советский Союз запустил первого человека в космос. К концу 1963 года он стал самой мощной ядерной державой в мире. Вновь возникла угроза холодной войны. На Кубе, где к власти пришел Фидель Кастро, СССР построил пусковые площадки для ядерных ракет. Кеннеди требовал их уничтожения, Хрущев уступил. Но новый опасный очаг возник в Южном Вьетнаме. Соединенные Штаты развязали кампанию против коммунистического партизанского движения Вьетконг, которое поддерживал Северный Вьетнам. Президент пытался вести переговоры с русскими о прекращении ядерных взрывов, но 22 ноября 1963 года он был убит при так и оставшихся загадочными обстоятельствах в Далласе, штат Техас. Его сменил вице-президент Линдон Б. Джонсон, который позднее придал невиданный размах войне во Вьетнаме и отправил в Юго-Восточную Азию более пятисот тысяч американцев.

Самолет Navy Douglas A-1J Skyraider сбрасывает бомбы на Вьетнам. Фото. 1965

Морские пехотинцы во Вьетнаме. Фото. 1969

Президент Джон Фицджеральд Кеннеди. Фото. 1961

1. Между 1900 и 1940 годом Америка изменилась так же быстро, как и между 1860 и 1900-ми. Города продолжали поглощать сельскую местность. Из ста тридцати одного миллиона человек населения в 1940 году семьдесят четыре миллиона жили в городах. С 1905 по 1910 год ежегодная иммиграция составляла около миллиона человек в год. После 1927 года она была сокращена по закону до максимум ста пятидесяти тысяч, при этом каждая страна имела право на квоту, зависящую от места, которое данная нация занимала среди населения США в 1920 году. Иными словами, Америка пыталась стабилизировать расовый и языковой состав своего населения в пользу англосаксов. Однако смешение различных элементов ускорилось за счет развития транспортных средств. В 1900 году в Америке насчитывалось восемь тысяч автомобилей, в 1965 году — семьдесят шесть миллионов. Была построена целая сеть современных дорог. Воздушный транспорт развивался так стремительно, что превзошел все предсказания Уэллса. После первых попыток, предпринятых братьями Райт во время войны 1914 года, авиация обратилась к спорту и науке. Сегодня авиалинии с их световыми маяками и огнями избороздили всю страну. Каждый крупный город имеет собственный аэропорт. Сеть невидимых лучей позволяет самолетам ориентироваться в темноте. Континент можно пересечь за несколько часов. В 1812 году, чтобы добраться из Питтсбурга до Филадельфии, требовалось шесть дней, в 1845 году — четырнадцать часов, а в 1940-м — два часа. В 1941 году в Соединенных Штатах насчитывалось четыре с половиной миллиона авиапассажиров, при этом количество несчастных случаев со смертельным исходом составило всего 2,20 на сто миллионов миль перелетов. В мае 1927 года Чарльз Линдберг впервые пересек Атлантику. Сегодня трансатлантические самолеты отправляются и прибывают с регулярностью океанских лайнеров. Когда-нибудь число аэробусов, летающих в Европу, сравняется с числом наземных автобусов, циркулирующих по Пятой авеню.

2. Средства информации, как и транспортные средства, объединили страну. Радиостанция W. E. A. F. в Нью-Йорке в 1924[150] году впервые передала рекламу. Затем появились «Columbia Broadcasting System», «National Broadcasting System» и многие другие независимые станции. Сегодня радио в Соединенных Штатах оказывает такое же влияние на общественное мнение, как и газеты. В любое время дня и ночи в эфир выходят новостные программы, а комментаторы — одни разумно, другие с пристрастием — объясняют слушателям, что тем следует думать на этот счет. В важных случаях правительство использует громкоговорители для обращения к гражданам. Президент Франклин Д. Рузвельт частично завоевал популярность благодаря простоте и ясности своих речей, которые миллионы семей слушали, сидя у камина. Хотя некоторые элитарные газеты (такие как «New York Times» и «Christian Science Monitor») читают по всей стране, пресса в целом остается местной. Но есть и издательские концерны (Scripps Howard Press, Hearst Press), выпускающие целый ряд газет, которые одновременно печатают одни и те же статьи. Columnist[151] в ежедневной прессе — это эквивалент комментатора на радио. Он выражает не редакционное, а свое собственное мнение. Многочисленные журналы продаются во всех сорока восьми штатах. «Harpers» и «Atlantic Monthly» играют ту же роль, которая во Франции отводилась «Revue de Paris» или «Nouvelle Revue Française». «Saturday Evening Post», «Collier’s», «Liberty», «The Reader’s Digest» выходят миллионными тиражами. «New Yorker» и группа более сатирических, иногда даже циничных журналов Генри Робинсона Люса: «Life», «Time», «Fortune» — своим невероятным успехом доказывают, что новая тактика, направленная против времени лубочных картинок, свойственна многим американским умам. Левые еженедельники «Nation» и «New Republic» оказывают большое воздействие, поскольку их читают люди, которые сами формируют общественное мнение. С конца войны телевидение стало играть все более важную роль в жизни американских семей. Количество телевизоров достигло пятидесяти четырех миллионов в 1965 году. По ним транслируются многие крупные политические события (инаугурация президента, работа сенатской комиссии по расследованию, партийные съезды). Отсюда и совершенно новое влияние на политическую жизнь, на физический облик государственных деятелей и их поведение перед объективом.

Рекламный плакат авиакомпании. 1950-е

Газетный киоск на 42-й улице в Нью-Йорке. Фото. 1960

3. Развитие городов и транспортных средств кардинально изменило семейную жизнь. В крупных городах рост арендной платы так сильно сократил размеры квартир, что жить сообща в них становится неудобно. Постоянные трудности с поиском домашней прислуги оказывают аналогичный эффект; благодаря автомобилям и растущему числу отелей у многих американцев входит в привычку переселяться туда, отказавшись от собственного жилья. Теперь все обедают где-то неподалеку от своего рабочего места, в ресторане или в кафетерии. Дети проводят в школе весь день. Вечером молодые парочки в компании сверстников выходят на улицу. Данная им свобода шокировала бы их бабушек и дедушек. Это связано с ослаблением сексуальных табу, с birth control[152], с распространением псевдофрейдизма, с появлением иных, не только англосаксонских, влияний. Кинотеатр становится выходом из положения для всех этих пар, не имеющих пристанища. Примерно в 1903 году немые фильмы впервые были показаны как публичное зрелище; в 1913 году вышли первые экранизации многосерийных романов («Нью-Йоркские тайны»); в 1929 году появилось звуковое кино. В 1930 году еженедельно кинотеатры посещали восемьдесят пять миллионов зрителей. Американское кино, в котором снимались превосходные актеры, покорило весь мир. В Америке оно навязывало свое оптимистическое и наивное восприятие жизни. Однако в последние годы в эти сюжеты добавилось немного горечи и реализма: «Гроздья гнева», «Лисички», «Филадельфийская история». В 1940 году адюльтер все еще был практически запрещен на экране, но в Америке он не играл той же роли, как в Европе, где смягчал строгости моногамии, здесь она переносилась легче из-за допустимости многократных браков. Некоторые штаты, особенно Невада (город Рино), превратили развод в процветающий бизнес. С 1914 по 1940 год количество разводов удвоилось: от ста до двухсот на сто тысяч жителей. (Двести шестьдесят четыре тысячи разводов и миллион пятьсот шестьдесят пять тысяч браков в 1940 году.)

4. Серийное производство, ставшее основой американской промышленности, принесло два главных результата: снижение стоимости жизни и ее стандартизацию. Standard of life (уровень жизни) среднестатистического американца был во многом выше европейского и имел тенденцию к росту. Благодаря государственному контролю над продуктами питания беднейшие люди могут позволить себе такие же свежие пищевые продукты, как и богачи. Американская кухня, которую долгое время просто не замечали, достигает быстрого и замечательного прогресса, а домашнее хозяйство становится менее утомительным благодаря умным машинам (холодильникам, стиральным машинам — автоматам, скороваркам, посудомоечным машинам и т. д.). Готовая одежда теперь хорошо сшита, и костюмы на заказ становятся редкостью. Автомобили, радиоприемники и ванные комнаты отныне доступны большой части населения, хотя до войны их можно было приобрести, только выплачивая нескончаемые кредиты. Слабое место в американской социальной жизни — это жилье. Планируется снести и реконструировать многие бедные кварталы. Одно из решений — строительство пригородных жилых комплексов, расположенных в доступной близости от крупных городов, что дает возможность ежедневно ездить на работу и обратно. Если Америке удастся полностью уничтожить трущобы и безработицу, что не выглядит нереальным, она создаст материальные условия жизни, превышающие все, доселе известные человечеству. Но, с другой стороны, серийное производство и его поддержка интенсивной рекламой создают определенное однообразие. Цифры показывают, что в любой, выбранный наугад месяц миллионы американцев пьют один и тот же напиток (в 1940 году: Coca-Cola), читают одну и ту же книгу (Book of the Month Club)[153], смотрят один и тот же фильм, едят одни и те же хлопья на завтрак, рассказывают одни и те же анекдоты, принимают одни и те же лекарства, а затем с удивительным единодушием переключаются на фаворитов следующего месяца.

Рекламный постер. 1950-е

Рекламный постер олдсмобиля фирмы «Дженерал моторс». 1957

Мэрилин Монро, Фрэнк Синатра и Марлон Брандо на обложке журнала. 1954

5. Положение негров остается больным вопросом, который имеет два аспекта, в зависимости от того, где рассматривается — на Севере или на Юге. С момента вступления США в войну в 1917 году наблюдалась очень сильная миграция темнокожего населения с Юга на Север. Это было вызвано необходимостью заменить на фабриках тех, кто ушел на фронт, и притягательностью штатов, где признавались гражданские права цветных. В 1940 году на Севере насчитывалось около четырех миллионов негров, на Юге — восемь миллионов. Живущие на Севере свободно голосовали, что давало им определенное влияние на органы государственной власти, которые открывали им доступ к больницам и школам, правда все еще недостаточный, но это знаменовало собой некоторый прогресс. Темнокожие адвокаты и врачи практиковали только среди своих. Белые и черные жили совершенно раздельно. Поездка в Гарлем для белого ньюйоркца превращалась в путешествие на чужую территорию. Он пересекал границу. На Юге Америки с неграми не обращались как с гражданами. Часто под разными предлогами их не допускали до избирательных участков. В глазах негров равенство перед законом было лишь мифом, придуманным белыми. Однако многие афроамериканцы добились больших успехов в интеллектуальном отношении. Университеты для черных (например, Spellman University в Атланте) выпускали образованных мужчин и женщин. В 1942 году в США уже насчитывалось сорок тысяч цветных студентов. Негритянская литература, музыка и живопись отличаются высоким профессиональным уровнем.

Реклама холодильника. 1952

Реклама стиральной машины «Whirlpool». 1950-е

6. Религиозная жизнь стала менее интенсивной, чем в XIX веке. Примерно 50 % американцев вообще не посещают церковь, однако эта цифра не отражает их сокровенных чувств. По сути, Америка остается христианской страной, но это следует воспринимать не столько как веру в доктрину, сколько как проявление чувств. Среднему американцу все еще необходимо оправдывать свои действия этическими соображениями. Оценка словом «unethical» (в противоположность понятию «этично») немедленно аннулирует любой проект или сделку. Религиозная и политическая жизнь тесно переплетены. Темы пасторских проповедей нередко заимствованы из противоречий внешней и внутренней политики; о них сообщают газеты в разделах платной рекламы. За суждениями по общенациональным вопросам обращаются не только к ректорам университетов, но и к знаменитым священнослужителям, хотя их влияние достаточно ограниченно. Запреты, последний всплеск пуританства, оказались неэффективным средством, и протестантские церкви уже не осмеливаются покушаться на контроль над рождаемостью. Иную позицию занимает католическая церковь, сохраняя свои традиционные принципы и навязывая верующим неизменные правила поведения. Среди католиков контроль над рождаемостью по-прежнему запрещен, разводы не признаются, а аннулирование брака происходит крайне редко. Католическая церковь в США насчитывает двадцать два миллиона верующих, почти все они выходцы из Европы: ирландцы, немцы, поляки, итальянцы и небольшое количество французов; при ней существуют свои школы и университеты, но католическая церковь сохраняет нравы и мировоззрение меньшинства. Число американских евреев достигает почти пяти миллионов. Многие из них стараются отойти от жесткой ортодоксальности; существует много синагог, придерживающихся реформированного иудаизма, где богослужение ведется на английском языке. Для проповеди и распространения толерантности проводятся «конференции иудеев и христиан». Это необходимо, поскольку время от времени по Америке прокатываются волны нетерпимости (возрождение ку-клукс-клана, враждебного неграм, католикам и евреям; антисемитская кампания отца Кофлина, общество Джона Бёрча).

Демонстрация за права чернокожих в Гарлеме. Фото. 1920-е

7. Образование — одна из самых острых проблем завтрашней Америки. Ни одна страна не относится к образованию столь серьезно: в 1940 году в начальной школе обучалось двадцать шесть миллионов человек, семь миллионов в High Schools[154], почти полтора миллиона в университетах.

Повсюду в стране можно любоваться их современными или неоготическими зданиями, радостными толпами студентов, спортивными площадками, лабораториями, а в самых небольших городках — школами-дворцами. Но интеллектуальные результаты выглядят не так блестяще, как в XVIII веке в маленькой красной школе в Новой Англии. Призыв в армию во время войны показал, что в некоторых районах сохранилось предельно высокое число неграмотных. В 1943 году тест по истории Соединенных Штатов, организованный «Нью-Йорк таймс», выявил прискорбное невежество среди учащихся. Ректоры университетов, как, например, Роберт Хатчинс в Чикаго, жаловались на низкую культуру кандидатов, которые поступают к ним из средних школ. Каковы же причины того, что любой европеец воспринял бы как относительный провал образовательной программы? С одной стороны, полное отсутствие единства. Каждый европейский ребенок, независимо от собственного желания, приобщается к одинаковой базовой культуре. В Соединенных Штатах учащийся свободен в выборе предметов и может, если пожелает, пренебречь историей, географией, арифметикой и даже английским языком. Некоторые штаты победнее экономят на педагогическом составе. Учителям и преподавателям университетов мало платят, они лишены надлежащего социального статуса. Заведения, не имеющие интеллектуального престижа, обладают правом присуждать дипломы, степени бакалавра или доктора наук. Фонды богатых университетов чаще тратятся на строительство зданий, чем на нужды кафедр. Техническое и научное образование отличается высоким уровнем, но студентам не хватает общей культуры. С другой стороны, в американских колледжах лучше, чем в Европе, обучают искусству общежития. Университеты выпускают много достойных граждан, и почти все американцы и американки сохраняют чудесные воспоминания о четырех замечательных годах, проведенных в стенах университета.

Луи Армстронг. Фото из журнала «The New York Sunday News». 1947

8. В течение этого периода американская литература освободилась от английского влияния. Язык, постоянно обогащаемый блестящими находками и оригинальными образами, отличается живостью, свойственной французскому языку XVI века, но манера изложения и сюжеты — чисто американские. Творчество Теодора Драйзера, Синклера Льюиса, а позже Хемингуэя, Стейнбека, Фолкнера — это реакция против самодовольного оптимизма, сентиментализма и пуританства. В «Главной улице» и «Бэббите» Синклер Льюис рисует суровую картину жизни городков на Среднем Западе. Справедливо ли это обвинение в адрес среднего класса Америки? Американский критик Вернон Паррингтон ответил, что Синклер Льюис, а вместе с ним и другие ведущие романисты школы утраченных иллюзий упустили самую суть американизма и того, что искупает его недостатки: «Богатая и обильная жизнь, которая руководствуется благородным чувством моральной ответственности и выпестована демократическими школами, — это тот характер, который отличает нашу страну от других западных стран… Где еще промышленная революция была так полно подчинена демократическому идеалу или до такой же степени облагорожена моральными ценностями? Здесь она щедро делилась своим богатством с маленькими людьми, пока наконец самая бедная семья не смогла насладиться никелированными трубами, телефоном, радио, кино, комиксами и тысячей удобств, которые всего несколько поколений назад были бы недоступны даже королям». Несомненно, промышленная революция в Америке обогатила нацию. Публичные библиотеки, музеи, бесплатные больницы и клиники, доступные всем университеты — все эти замечательные принадлежности богатой и щедрой коммуны составляют общество, достойное любви, способное совершенствоваться и сумевшее породить в своих гражданах преданность, чья сила проявилась в нынешней войне. Американец не является националистом в европейском смысле этого слова; он не может им быть, поскольку для многих граждан Соединенных Штатов язык, обычаи и традиции отличаются от языка, обычаев и традиций их соседей. Но американцев, пусть даже недавних, объединяет любовь к определенному, принадлежащему им образу жизни, который они готовы защищать. Однако после окончания войны в Соединенных Штатах нарастает тревога. Неврозов здесь меньше, чем предполагают писатели, но больше, чем в Европе. Отчасти это происходит потому, что их научились лучше диагностировать и фиксировать, а отчасти потому, что американцы первого и второго поколений, отрезанные от собственной культуры, чувствуют себя вообще оторванными от всего и лишенными поддержки.

9. Каким бы ни было суждение европейца о преподавании гуманитарных наук в США, но он должен признать, что в области естественных наук Америка находится на переднем крае. В период с 1930 по 1950 год треть лауреатов Нобелевской премии по науке составляли американцы. Правда, нужно заметить, что нередко идея, зародившись в Европе, затем разрабатывалась в Америке. Но именно здесь она получала свое полное развитие. Это связано с совершенством технических лабораторий, а также с эффективностью работы в команде. Европейцы — изобретатели, американцы — организаторы. В медицине европейский врач общей практики по-прежнему сохраняет свое превосходство в диагностике, но изучение и разработка новых препаратов и совершенствование некоторых хирургических операций принадлежат Америке. Создание вычислительных или даже мыслящих машин достигло невероятного уровня. В качестве примера можно привести устройство, которое позволяет зенитной пушке учитывать вероятность движения самолета и посылать снаряд в точку его предполагаемого курса.

Теодор Драйзер. Фото. 1917

Эрнест Хемингуэй в Кении. Фото. 1953

Некоторые из изменений, произошедших в американском обществе в этом столетии, можно оценить, перечитав книгу Торстейна Веблена «Теория праздного класса», пользовавшуюся справедливым успехом в 1899 году. Главный ее тезис: стоит людям достигнуть определенного уровня благосостояния, превышающего средний, и обрести даже с избытком право на праздность, как они не столько пытаются быть счастливыми, сколько стремятся выставить напоказ свое непомерное богатство, демонстрируя тем самым свое превосходство над остальными. Откуда, как говорит Веблен, и возникают каноны воспитанности, хорошего тона, манеры одеваться и вести беседу, и единственная ценность всего этого заключается в том, что работающий человек не в состоянии все это соблюсти. Шелковый цилиндр, лакированная обувь, пренебрежение к физическому труду, осведомленность в предметах искусства, знание грамматики — вот различные формы необходимости доказать свою принадлежность к классу, ведущему праздный образ жизни, единственно достойными занятиями которого являются охота, война или управление государством. Этот тезис выглядел справедливым в 1900 году, когда деловые люди, сколотившие состояние, а особенно их потомки пытались приобрести вкусы и манеры старых праздных классов. Но теперь он полностью утратил справедливость.

10. Американская экономика продолжает оставаться ведущей в мире. Хотя в Соединенных Штатах проживает всего 6 % мирового населения, на их долю приходится почти 50 % мирового богатства, 56 % автомобилей, 43 % радиостанций и 34 % электроэнергии. Производство электронных калькуляторов (компьютеров) дает им огромные преимущества. Америка экспортирует больше, чем импортирует. Тем не менее ее золотые запасы сокращаются. Отчасти это вызвано войной во Вьетнаме, которая становится все более непосильным бременем, затратами на ядерную оборону и космические исследования. Эти запасы в 1966 году достигли самого низкого уровня начиная с 1937 года. В 1949 году они составляли двадцать четыре тысячи пятьсот миллионов долларов, а сейчас — лишь тринадцать тысяч двести тридцать пять миллионов. Если этот спад продолжится, Соединенным Штатам, возможно, вопреки своему желанию, придется переоценить золото. Бюджет страны не сбалансирован. В 1967 году федеральному правительству пришлось на 6 % повысить налоги. Но экономическая мощь страны настолько велика, что ее будущее не вызывает беспокойства.

Уильям Фолкнер. Фото. 1950-е

Синклер Льюис. Фото. 1936

1. Американское население — это люди, приехавшие сюда из Старого Света. Почему создается впечатление, что, попав на эту почву, они стали лучше? Мы показали, что в Америке обилие земли уже давно сделало борьбу за жизнь менее ожесточенной. Нетронутые ресурсы континента позволили одновременно увеличить и производство, и население. Распри европейских предков если изредка и вспыхивали здесь, то по крайней мере теряли свою остроту, а два-три поколения спустя были и вовсе забыты. Нация постоянно омолаживалась притоком новых людских ресурсов, которые приходили сюда не как завоеватели или пленники, а как ровня или соратники. Обширные возможности, открытые для первопроходцев, строителей городов и железных дорог, крупных промышленников породили энергичных, уверенных и смелых предпринимателей, не пасовавших даже перед самыми гигантскими проектами. От своих предков-англосаксов первые американцы унаследовали пуританство, способствовавшее трудолюбию, и привычку к публичным дебатам. Америке не пришлось учиться свободе, поскольку за нее это сделала Англия. Но с самого начала Америка создала свободу в новой форме, приспособленную к собственным нуждам, а ее отцы-основатели подготовили Конституцию, которая позволила ей за полтора века преобразиться, не прибегая к кровавой революции. И наконец, расстояния и отдаленность от других великих держав принесли Соединенным Штатам долгие периоды мира, благодаря которым они смогли завершить завоевание и освоение континента.

2. Хотя Америку и Англию и называют демократиями, их институты основаны на различных принципах. В Англии подотчетность кабинета министров парламенту и право парламента на отставку премьер-министра являются гарантиями общественных свобод. В Америке кабинет зависит только от президента, а конгресс может отстранить президента от должности только путем предъявления ему обвинения, что является сложной и нерядовой процедурой. Таким образом, исполнительная власть в США одновременно и сильнее, и стабильнее. Тем не менее свободы сохраняются. Они защищены: а) правом конгресса отменять вето президента; б) правом конгресса устанавливать и взимать налоги; в) Верховным судом; г) Биллем о правах, который является частью Конституции; д) властью общественного мнения. Фактически конфликты между президентом и конгрессом никогда серьезно не препятствовали управлению страной; ни один американский президент никогда не пытался действовать как диктатор. В Соединенных Штатах мирно уживаются Порядок и Свобода. Режим принимается всеми, а революционные меньшинства не осмеливаются открыто заявлять о своей враждебности представительной форме правления. Обе традиционные американские партии с их расплывчатыми программами на первый взгляд кажутся менее разумными, чем Консервативная и Лейбористская партии в Англии. Но мудрость в политике предполагает, что нужно пользоваться тем, что имеешь, если оно успешно работает. Общеизвестно, что внутри Республиканской и Демократической партий американские консерваторы и реформисты способны выражать свое мнение и что они чередуются у власти примерно так же, как в Англии, поддерживая тем самым колебание маятника, которое является основой государственного строя.

3. Равновесие Америки и мир внутри страны требуют, чтобы партии были национальными, а не секциональными. Секционализм[155] сыграл жизненно важную роль в истории Соединенных Штатов. Восток и Запад уже противостояли друг другу во времена отцов-основателей; Юг и Север предлагали два разных типа общества; Юг и Запад, объединившись, долгое время управляли страной; позднее обрел свое собственное лицо Дальний Запад. Но большинство этих конфликтов мирно разрешались собраниями. Принцип состоял в том, чтобы посредством разделения территорий поддерживать равновесие между регионами. Единственным случаем секционального конфликта, приведшего к войне, был конфликт между Севером и Югом, поскольку в этом случае Республиканская партия полностью отождествляла себя с Севером. То, что Линкольн получил на Юге всего двадцать четыре тысячи голосов, объясняет трагедию. На Юге сохраняется глубоко укоренившееся недовольство и убеждение, что в общей экономике страны к нему относятся хуже, чем к Северу или Западу. В целом, хотя секциональные различия имеют тенденцию к уменьшению, все же существуют региональные группы по экономическим и даже по политическим интересам. Во время последней войны Восток страдал от нехватки бензина больше, чем Средний Запад или Юг. Тихоокеанское побережье придавало войне против Японии большее значение, чем атлантическое. Юг не видит и не может видеть проблему темнокожих под тем же углом, что и остальная нация. Политическая жизнь по-прежнему в значительной мере основана на давлении, которое оказывают на Вашингтон региональные группы. Но это секциональное соперничество остается в рамках Конституции и не дает повода для беспокойства о будущем.

Нью-Йорк. Бродвей. Конец XIX века

4. Американцы, сплоченные любовью к своим политическим институтам, разобщены в вопросах национальной экономики. Пример России, кризис 1929 года и рост безработицы в последнее десятилетие вдохновили многих интеллектуалов на призыв заменить рыночную экономику свободной конкуренции плановой экономикой. Война 1941 года (как и война 1917 года) стимулировала эту тенденцию и привела к созданию в Вашингтоне центральных органов, отвечающих за регулирование производства и распределения. Уже после кризиса часть экономики страны оказалась в руках различных «агентств» Нового курса. Против этой централизующей тенденции выступают те, кто считает, что величие Америки было достигнуто деяниями отважных людей, и кто опасается, что после войны может сохраниться всесилие бюрократии. Они подчеркивают, что: а) беспрецедентное американское военное производство, гарантировавшее победу, было обеспечено частными предприятиями; б) подобное было бы невозможно без опыта и самоотверженности их руководителей; в) свобода оказалась бы под угрозой, если бы политическая и экономическая власть находились в одних руках. Похоже, здесь необходим компромисс. Контроль политической власти должен быть достаточно жестким, чтобы предотвратить повторение кризисов, столь же серьезных, как в 1929 году, однако для Соединенных Штатов было бы опасно отказаться от созидательного начала, которое всегда было их сильной стороной. Нет необходимости выбора между индивидуализмом и организацией. Частное предпринимательство и государственный контроль друг другу не противоречат. Американская экономика однажды найдет своего Генри Клея.

5. На это можно возразить, что созидательное начало было присуще первопроходцам, а их время уже миновало. «Сегодня речь идет не об обезлесении, — говорит Тернер, — а о сохранении лесов». Конечно, для пионеров уже не осталось неосвоенных земель, но понятие «граница» затрагивает иные аспекты. В ходе этой войны мы увидели, что всего за несколько месяцев современные пионеры способны преобразить целую отрасль. Подобно тому как деды и прадеды рубили деревья, их внуки расчищали заводы, выкорчевывали устаревшие машины и внедряли новое оборудование, которое уже через несколько недель выпускало самолеты. Их храбрость и отвага дорогого стоят. И кстати, разве граница действительно исчезла? Современного путешественника по Америке, как и Токвиля в прошлом, поражают необитаемые пространства, на которые он натыкается зачастую у самого въезда в большие города. Североамериканский континент остается континентом с огромными резервами, способным прокормить большее население. Запасы руды, угля, бензина, природного газа и т. д. остаются неисчерпаемыми. Многие ныне пустынные территории однажды будут отвоеваны с помощью ирригации или других методов. Восстановление нежилых районов в больших городах станет гигантским делом, достойным первопроходцев новой породы. Соединенные Штаты кажутся историку не перенасыщенной страной, подошедшей к застою, но юной, романтичной, пылкой, достигшей периода созревания и классицизма. Еще долго в Америке будет существовать «граница» для тех, кто ее достоин.

6. В связи с новыми изобретениями и их воздействием на жизнь планеты внешняя политика Соединенных Штатов претерпела изменения. Изоляционизм был разумной доктриной во времена Вашингтона. В эпоху Вильсона он стал уже трудноосуществимым. А сегодня — просто абсурдным. Америка находится всего в нескольких часах от Европы. Ее можно атаковать с расстояния управляемыми ракетами. Большая концентрация крупных городов делает их уязвимыми к атомным ударам. Америка не может не реагировать на европейские конфликты после того, как два страшных испытания показали, что она неизбежно оказывается в них вовлечена. Государственные деятели двух основных партий, осознавая подобную опасность, пытаются оградить внешнюю политику страны от партизанской борьбы. Трумэн не стал повторять ошибку Вильсона и был представлен в Париже и республиканцами, и демократами. Хорошо проведенная кампания убедила страну вступить в Организацию Объединенных Наций, эту новую Лигу Наций. Проблема сегодня не в том, чтобы понять, будет ли Америка придерживаться изоляционизма; она от него отказалась. Новая проблема заключается в другом: будет ли Организация Объединенных Наций эффективно работать и сможет ли обеспечить мир? После окончания войны человечество имеет тенденцию делиться на два лагеря, один из которых возглавляют славяне, другой — англосаксы. Две разные концепции политической и экономической жизни противостоят друг другу, и отсутствие доверия приводит к тому, что правительства соперничающих стран ищут стратегические преимущества, строят буферные государства, обеспечивают безопасность военно-морских и военно-воздушных баз и заключают соглашения с Россией. Подобные методы в прошлом всегда порождали конфликты. Какая будет существовать организация — объединенных или враждующих наций? Человечеству предстоит сделать свой выбор. Американские ученые подчеркнули, что именно трагично в этом выборе: «Мир или его отсутствие… Мир без войн или мир без людей…» Вот в чем вопрос. Общество в Соединенных Штатах всем сердцем жаждет мира. Оно с нетерпением ждет, когда ему укажут, как его сохранить. Между 1920 и 1940 годом американский народ не раз обманывался, потому что его обманывали, и его ошибки были одной из причин недавней войны. Но американцы — честный народ. Он пытается, учась на своих ошибках, прийти к тому, что считается правильным. Теперь он понял, что имел в виду госсекретарь Бирнс в октябре 1946 года, когда говорил: «Поскольку Америке приходится помогать доводить до конца все европейские войны, то лучше мы поможем их предотвратить».

Айдахо. От индейского Edah hoe — «свет на горе».

Айова. От названия индейского племени айова, означавшее: «сонные».

Алабама. От названия индейского племени алибама, означавшее: «я расчищаю заросли».

Аляска. От алеутского слова, означающего: «большая земля»

Аризона. От испанского arida zona — «засушливая зона».

Арканзас. От названия племени куапо.

Вайоминг. От индейского выражения «изменчивые горы и долины». В долине Вайоминг, воспетой Кемпбеллом, во время сражения погибло много индейцев.

Вермонт. От французского vert mont — «зеленая гора». Название было дано французским путешественником Самюэлем де Шампленом.

Виргиния. В честь английской королевы-девственницы Елизаветы I.

Висконсин. От индейских слов Ouisconsin или Meskousing, означающих: «слияние вод».

Гавайи. От английского произношения названия Owhyhee, где в 1779 г. был убит аборигенами капитан Кук.

Делавэр. В честь губернатора Виргинии лорда Де ла Варра, который вошел в эту бухту в 1610 г.

Джорджия. В честь английского короля Георга II.

Иллинойс. От названия уничтоженного ирокезами индейского племени иллини, означающего: «люди».

Индиана. От английского слова Indian — «индеец».

Калифорния. От названия мифического острова из старинного испанского романа Р. де Монтальво (1510).

Канзас. От названия индейского племени «люди южного ветра».

Кентукки. От слова ken-tah-ten на языке индейского племени виандотов, означающего: «завтрашняя страна».

Колорадо. От испанского слова Colorado — «красный».

Коннектикут. От индейского выражения «большая река».

Луизиана. В честь французского короля Людовика XIV.

Массачусетс. От выражения Massadchu-es, означающего на языке индейского племени алгонкинов: «место возле горы».

Миннесота. От выражения на языке индейского племени сиу, означающего: «небесно-голубая вода».

Миссисипи. От выражения Michi sepe, означающего на языке индейского племени алгонкинов: «большая река». Во времена передачи Луизианы Франции это название писали по-французски с одним «п» (англ. Mississippi).

Миссури. От названия индейского племени.

Мичиган. От выражения Michi gama, означающего на языке индейского племени алгонкинов: «великая вода».

Монтана. От испанского montaña — «гора».

Мэн. От старинного названия французской провинции, владений королевы Генриетты Марии Французской, супруги английского короля Карла I.

Мэриленд. В честь королевы Генриетты Марии Французской.

Небраска. От индейского — «гладкая река».

Невада. От испанского слова nevada, означающего: «заснеженная».

Нью-Гэмпшир (1629). От английского названия графства Гэмпшир.

Нью-Джерси. Сэр Джордж Картерет получил право собственности на территорию, которую назвал Nova Coesarea, или Нью-Джерси; Cesarea было старым названием острова Джерси, вице-губернатором которого он являлся.

Нью-Йорк. В честь английского герцога Йоркского.

Нью-Мексико. От ацтекского Mexitli, означающего: «бог войны».

Огайо. От ирокезского слова «великий».

Оклахома. В переводе с чоктавского языка: «краснокожий народ».

Орегон. Существует несколько вариантов происхождения названия: от испанского выражения «люди с большими глазами»; от индейского Shoshone — «место изобилия»; от французского ouragan — «ураган»; от Wan-re-gan — на языке племени алгонкинов означавшего: «дивная вода».

Пенсильвания. От леса Пенн.

Пуэрто-Рико. От испанского puerto rico — «богатый порт».

Род-Айленд. В честь острова Родос, название острову дал Джованни да Верраззано в 1524 г.

Северная и Южная Дакота. От выражения «союз с друзьями» на языке индейцев сиу.

Северная и Южная Каролина. В честь английского короля Карла II.

Сент-Луис. В честь французского короля Людовика XIV название городу дали основавшие его в 1764 г. французские колонисты.

Теннесси. От Tennese — названия поселка индейцев племени чероки.

Техас. От индейского tejas, означающего: «друзья, союзники».

Флорида. От испанского pascua florida — «праздник цветов».

Юта. От названия индейского племени юта.

Права на воспроизведение следующих изображений предоставлены: