— Блин, Олег, как мило, — сонно мурчу я в телефон, вертя в руке нашу фотографию, сделанную в кабинке.

Приятно, когда любимый человек даже в командировке не забывает первым пожелать тебе доброго утра. Не хватает его поцелуя, но он наверстает упущенное, когда вернется.

— Осталось всего два дня, пупсик.

— Жду не дождусь.

— Забронируй столик в нашем ресторане и купи себе новое платье. Деньги я переведу.

— О, Олег! Не нужно трат. Мы же копим на свадьбу.

— Я получил командировочные. Можем себе позволить. Не спорь. Лучше созвонись с подругами, пройдитесь по магазинам. Мороженое за мой счет.

Уф, как сложно устоять. Олег умеет быть обходительным.

— Сегодня я на смене, а завтра обязательно выполню твое важное поручение, — хихикаю я, нежась в постели. — Люблю тебя, милый. Возвращайся поскорее.

— Целую, котенок.

Я еще полчаса валяюсь в постели, со счастливой улыбкой пялясь в потолок и предвкушая наш ужин в ресторане. Кручу помолвочное кольцо на пальце, вспоминая, как он сделал мне предложение на дне рождения моей мамы, как перевез меня к себе. Мне сказочно повезло с женихом. Подруги от зависти волосы рвут. Одна даже своего маменькиного сынка бросила в погоне за прототипом Олега.

Смешно, но такова жизнь. Порой курьезная и непредсказуемая, зато яркая.

Приняв душ, я бегаю по дому, в спешке собираясь на работу. Заодно созваниваюсь с подругами — предупредить, чтобы ничего не планировали на завтра.

— Аська, как же тебе повезло с Олегом! — страдает Варька — та самая, что отшила своего парня в поисках идеала. — Если ты его когда-нибудь бросишь, я его отогрею, отутюжу и под свое одеялко положу, — шутит она.

— Мир должен перевернуться с ног на голову, чтобы я его бросила, — смеюсь я, придерживая телефон плечом и втирая крем в руки.

— Я подожду, — отвечает она, похихикивая.

Звонок в дверь ранним утром для меня не неожиданность. Причин много. Могут по работе срочно вызвать, или курьер снова принес цветы от Олега.

— Ладно, Варь, ко мне пришли. Позже поболтаем.

У нас тихий район. Кругом камеры. Бояться мне нечего, поэтому я по привычке открываю дверь, не интересуясь, кто там.

На пороге стоит высокий молодой мужчина приятной наружности. Его волнистые темно-русые волосы чуть взъерошены. Губы в окружении короткой щетины плотно сжаты в напряжении. Редкого черного цвета глаза чуть сощурены. Он выглядит уставшим, вопреки своей внушительный спортивности: кожаная куртка едва ли не рвется на накачанном теле. И хотя его лицо мне кажется больно знакомым, я улыбаюсь от закравшейся мысли, что этот сногсшибательный красавец отлично бы подошел Варе.

— Здравствуйте! Вы к Олегу?

— Нет. К вам, — его голос звучит холодно и дерзко из-за низкой хрипотцы.

— Могу я вам чем-то помочь? — Я потуже затягиваю пояс халата.

— Можешь! — внезапно переходит он на «ты» и взмахом руки толкает меня в дом.

От неожиданности я оступаюсь, но удерживаю равновесие. Незнакомец ногой захлопывает дверь и, вытащив из-за спины пистолет, тычет мне дулом в лоб.

Ужас захватывает меня в свои липкие объятия, сковывающие и не дающие свободно дышать. Взгляд незваного гостя становится колючим, пронизывающим. И под ним я медленно опускаюсь на колени.

Кто бы мог подумать, что вот так в один миг все перевернется вверх дном?! Час назад я хвасталась подругам, что Олег пригласил меня в ресторан, договаривалась с ними о шопинге, шутила с Варькой, а теперь по милости того же Олега оказалась в плену какого-то душевнобольного маньяка. Даже смотреть на него тошно, пока мы едем. Тихонько утираю слезы, сдерживая рыдания, и пытаюсь убедить себя, что это какое-то недоразумение, розыгрыш, сон… Все, что угодно, только не горькая реальность!

— Приехали! — Камиль паркуется у многоэтажного дома в одном из окраинных жилых комплексов. — Гони паспорт и телефон.

— Что? — произношу сипло.

От мокрых ресниц зудит в глазах, в груди колет, а горло сжимает тугим кольцом невидимой удавки.

Камиль достает из бардачка дешевый кнопочный сотовый и бросает мне на колени.

— Этим будешь пользоваться.

— Японский магнитофон!

— Не магнитофон. Телефон. И он китайский.

— Таким еще моя прабабка пользовалась!

— Вот и отлично! Навыки должны были передаться генетически.

Я верчу в руках этот кирпич, представляя, в какого первобытного человека превращусь с ним.

— А в чем разница? — спрашиваю, взглянув на Камиля. — Боишься, неприятные вещи на камеру засниму?

— Гони свою трубу, или вообще без связи останешься, — рычит он, повернувшись ко мне корпусом и запрокинув руку на спинку моего кресла.

По играющим на его лице желвакам вижу, что не шутит. Дрожащей рукой достаю из сумочки паспорт и телефон и, отдав ему, поджимаю губы, глотая слезы.

— Хотя бы контакты можно перенести?

— Ты еще не поняла? Контакты с внешним миром под запретом! Ты будешь пользоваться телефоном только для связи со мной и с теми, с кем я разрешу.

— Чего?

— Не переспрашивай! — рявкает он, теряя терпение. — Заруби себе на носу, что я ненавижу повторять. Учись усваивать инфу с первого раза.

— Какой же ты козел! — Я снова отворачиваюсь к окну. Приятнее смотреть на справляющую нужду посреди детской площадки собачку, чем на этого мерзавца.

— Вылепетывай! — велит он мне.

Я нарочно хлопаю дверью, выйдя из машины, и ежусь от прохладного ветра. Похоже, будет дождь, который я ненавижу. Даже погода на стороне этого Камиля!

Он хватает меня за локоть и тащит к подъезду, ничуть не смущаясь удивленно раскрытого рта вышедшей нам на встречу соседки-старушки. Не поздоровавшись с ней, заводит меня в лифт, жмет кнопку «7» и закидывает в рот подушечку жвачки.

Господи, это же надо быть настолько хладнокровным и бестактным. Недаром говорят, внешний вид порой бывает обманчив. Похож на брутального красавца с обложки глянцевого журнала, а в душе — негодяй с руками по локоть в крови. А я еще, дура набитая, Варьке на него наводку дать хотела!

Повернув ключи во всех трех замках, он вводит меня в захламленную однушку с панорамным окном и минимумом мебели. Запирает дверь, щелкает выключателем, осветив тусклый серый цвет интерьера, и снимает куртку.

— Располагайся! — указывает он мне, прошлепав на кухню, не разуваясь. — Сбежать даже не пытайся. Из-под земли достану и туда же закопаю.

Через широкий дверной проем я наблюдаю за тем, как он наливает воду в кошачью миску и коротким движением чешет загривок пушистой питомицы. В голове не укладывается, что это чудовище о ком-то заботится. Хотя ухоженной зверушку не назовешь. По породе, похоже, московский маскарадный. Такую кошечку надо купать, чесать, да и шерсть ее по дому периодически убирать, чтобы в углах шматками не валялась.

Отложив сумочку на этажерку, я снимаю джинсовую куртку и туфли. Босиком продвигаюсь вглубь квартиры, уже не плача и немного успокоившись. Думала, будет хуже: цепи, клетка, оружие, чучела. На деле — обычный холостяцкий бардак, к счастью без вони грязной посуды, белья и кошачьего лотка.

— Это Маркиза, — представляет Камиль мне свою кошку. — Она под твоей ответственностью в мое отсутствие.

— Я не ветеринар, — уточняю я.

— А она и не больна. — Он входит в комнату. — Будешь кормить, чесать, купать ее. Ясно?

— Угум, — киваю я, обратив внимание на фотографию и письмо на журнальном столике. Фотография моя, судя по ракурсу, сделанная шпионом издалека. А в письме…

Не успеваю прочитать, как Камиль собирает все это, засовывает в конверт и грозно смотрит на меня:

— Не суй свой нос куда не следует. У тебя серьезный враг, медсестричка. И только я стою между ним и тобой. Разозлишь меня — я отойду.

— Долги у Олега, а враг у меня, — вздыхаю я. — Где я буду спать? Здесь только одна кровать.

— Верно. И она моя. Куплю тебе надувной матрас, если не забуду. Еда в холодильнике, душ в ванной. Будь хорошей девочкой, и мы с тобой подружимся.

— Ты уходишь?

— Тебя это беспокоит?

— Нет, напротив, радует, — я кое-как натягиваю на лицо вымученную улыбку.

Камиль делает шаг вперед, сверлит меня исподлобным взглядом и, языком перекатывая жвачку во рту, шипит:

— Учти, я не люблю язв. А еще не люблю, когда меня ослушиваются. Только рискни позвонить по экстренным номерам, и разборки будут уже не с тобой, а с твоей единственной дорогой мамочкой, — он зло скалится, гордясь своим влиянием, а в меня бес вселяется.

Замахиваюсь влепить ему пощечину и пригрозить, чтобы не смел трогать мою маму, но он ловко хватает меня за запястье и с силой сдавливает его.

— Будешь драться — надену наручники! Ты сама регулируешь границы своей свободы, не забывай.

Взяв куртку, Камиль выходит из квартиры, заперев меня на все замки. А я перестаю чувствовать ноги от ужаса. Покачиваясь, доплетаюсь до кресла и даю волю слезам. Эти сволочи, кем бы они ни были, все знают об Олеге, обо мне, даже о моей маме. О каких же деньгах идет речь, если ими можно измерить несколько человеческих жизней? Или же в этой мутной истории фигурирует что-то серьезнее денег?

Маркиза запрыгивает ко мне на колени и начинает тереться, ласково мурча. Чувствует красавица, как мне плохо, полечить пришла. Ну полечи-полечи, милая. Да ты у нас еще и пузатенькая! Котятки скоро будут. Не переживай, вместе о них как-нибудь позаботимся в этом сарае. Хлюпая носом, прижимаю кошку к себе и думаю только об одном: «Ох, Олег, во что ты нас втянул?»

Сигарета быстро истлевает на ветру, и я закуриваю вторую по пути к машине. Открыв дверь, бросаю взгляд на окна своей квартиры. Шторы в комнате задернуты. Похоже, медсестричка даже не хочет полюбоваться видом. Ну и черт с ней! Когда-нибудь мне спасибо скажет. Если, конечно, не доведет меня. Иначе и ей, и себе пулю в лоб пущу.

Выбросив окурок, сажусь за руль и еду к Адель, прикидывая, как буду выкручиваться. В ворота не заезжаю, потому что не намерен тут оставаться.

— Камиль, тачку загнать? — интересуется Азиз.

Мотнув головой, преодолеваю двор и, перешагивая через ступеньку, поднимаюсь на террасу. Но не успеваю открыть дверь, как слышу выстрел.

— Адель тренируется? — спрашиваю у Азиза через плечо.

— Да, в саду. Снова всех соседей разбудила, — усмехается он, но быстро стирает баранью улыбку со своей рожи, стоит мне зыркнуть на него.

Я хоть и недолюбливаю эту стерву, а обсуждать ее с подчиненными себе не позволяю.

Адель стреляет по плакатам, когда я обхожу дом и оказываюсь в саду. Она снимает наушники и очки, только выпустив всю обойму, и велит поменять мишени. Собаки со всей округи подняли дикий лай, а ей плевать, что она не в лесу живет.

— Какие новости, Камиль? — Не глядя на меня, берет стакан с лимонной водой у служанки и любуется яблонями.

— Тела нет, — отвечаю я.

— Жаль, — вздыхает она, делая глоток. — Я бы хотела, чтобы он полюбовался, пострадал над трупом.

— Она сопротивлялась. Так что пришлось обойтись прощальной запиской.

— Ее будут искать. — Наконец она поворачивается ко мне. — Но мы замнем это дело. Отличная работа, Камиль, — расплывается она в счастливой улыбке, словно не весть об убийстве невинного человека получила, а выиграла лотерею. — Фото? Видео? Хоть что-нибудь?

— Мне было некогда. Торопился замести следы…

— Дорогая, тебе не спится?! — перебивает меня высунувшийся на балкон зять. Взъерошенный, разомлевший ото сна. Зевает, потягиваясь в халате, и только потом обращает на меня внимание: — Привет, Камиль! Проездом или в гости?

Я смотрю на Адель, негласно моля ее заткнуть этому упырю пасть, а она отвечает мне потерпеть, муж же ее любимый все-таки.

Так вышло, что мы с Адель сводные. Нас объединяет лишь Роман, именуемый в наших кругах Чехом. Они с Адель родные по отцу, а я с ним — по матери. Так что если с братом мы оба еще ладим, то друг с другом чаще пластаемся до угроз.

— Я нашел нам врача, — меняю я тему разговора. — Надежный. Латать умеет.

— Круто, — кивает она. — Выпишу тебе премию. Милый, — лыбится она уроду на балконе, — спускайся к завтраку. Я тебя ждала.

— Уже бегу, радость моя.

Я отворачиваюсь, прошипев:

— Меня сейчас стошнит.

— Камиль, не забывай, с чьей руки ты ешь, — напоминает мне Адель, возвращая стакан служанке.

— Не с его.

— Но с моей.

— Я отрабатываю каждый свой кусок хлеба, — рычу я.

— Тише-тише, не кипятись. Глеб мой муж. Он отец моего сына. И именно он поддерживает меня в самые тяжелые времена. Ни ты, ни Роман, ни Лучик. Только он. Как бы он вам ни не нравился, он будет в нашей жизни! Останешься на завтрак?

— Спасибо. По дороге шаурмой закинулся. Я могу идти?

— Иди, — пожимает она плечами. — Ты заслужил пару выходных.

Больше ничего не сказав, разворачиваюсь и шагаю к воротам. Спорить с Адель бесполезно. Если она даже Лучиану, родную дочь, принижает на фоне этого скользкого мерзавца, который лжет ей, живет за наш счет и мнит себя хозяином! Понятия не имею, как поставлю его на место, но однажды сделаю это. Заставлю Адель одуматься.

Домой возвращаюсь злым. Понимаю, что сам себе создал проблемы, а назад пути нет. Заскакиваю в супермаркет, бездумно затариваюсь и тащусь домой в надежде отдохнуть.

Медсестричка сидит в кресле и даже не смотрит на меня, когда я возвращаюсь с полными пакетами. Только Маркиза встречает меня, трясь об ноги в ожидании свежего желе.

— Это тебе! — я бросаю медсестричке краску для волос. — Надеюсь, угадал с цветом. И не спорь, что ты не крашеная.

Она смотрит на меня воспаленными от слез глазами и бубнит:

— Шатенка.

— Значит, не прогадал. Перекрашивайся. Кстати, твое полное имя Настя?

— С чего ты взял?

— Ася от Анастасии. Логично же.

— Ася — мое полное имя.

— Ясно, — киваю, быстро соображая. — Звать тебя теперь будут Настя.

— Почему Настя?

— Нравится мне это имя. Еще вопросы? — Я открываю холодильник и выкладываю в него все, что закупил. — Ты если еще не въехала, то набирай скорость. Нянчиться с тобой я не буду, а работы у нас до хреновой матери.

— У нас? — переспрашивает она.

До чего же бесит!

Хлопаю дверцей холодильника, подлетаю к медсестричке и, схватив ее за челюсть, четко говорю в ее испуганное лицо:

— Не прикидывайся дурой и невинной овцой. Меня этим не пронять. А будешь раздражать — знаешь, что я с тобой сделаю. Топай в ванную и перекрашивайся, пока наголо не побрил. Поняла?

Она судорожно кивает, хлопая ресницами. Так-то лучше. Через денек-другой будет шелковая.

— Ты учись быстро всасывать, — добавляю я, чуть ослабив пальцы и заметив красные следы от них на ее коже. — Я не мальчик. Мне тридцать три. Я закален в таких суровых условиях, о каких ты и не слышала. Я волк-одиночка, для которого ты — обуза. Но я сжалился над тобой. Так будь мне благодарна. У тебя полтора часа. Потом ванная моя. Не успеешь, значит, вместе купаться будем.

Ее глаза расширяются, и она звучно сглатывает. Уголок моих губ дергается. Оказывается, медсестричку надо держать в тонусе, чтобы не тупила. Стоит припугнуть, как в ее голове ржавые шестеренки в движение приходят.

Я отпускаю ее и, пока она стрелой летит мимо меня в ванную, бросаю вслед:

— Время пошло!

На краске этот засранец не поскупился. Дорогую купил, качественную. Хоть волосы в солому не превратились. Правда, непривычно снова видеть себя шатенкой. Олегу я нравилась блондинкой. Ради него и осветлялась регулярно.

Хорошо выполоскав волосы, залезаю под душ. Не знаю, зачем. Наверное, смыть с себя грязь от вранья Олега. Подставляю лицо к прохладной воде, возвращая себя трезвость ума.

Камиль говорил загадками. Ляпнул что-то про долги, но почему-то связал меня с врагами Олега так, словно это я им дорогу перешла. А что, если он лжет? Может, Олег ни в чем не замешан. Он же врач! Он давал клятву, работает в крупной клинике, часто ездит по другим городам на самые сложные операции.

А ты уверена в этом? Ты знаешь об Олеге лишь с его слов. Ни разу не была в его клинике, не общалась с его пациентами, да и твои коллеги ничего о нем никогда не слышали.

Из ванной я выхожу, обернув волосы первым попавшимся полотенцем, от которого пахнет мужским гелем для душа, и напялив на себя свои джинсы и водолазку.

— У тебя там кран течет, — докладываю Камилю, но он это и без меня знает.

Проигнорировав мое замечание, отвлекается от плиты и срывает с меня полотенце, больно потянув за волосы. Я морщусь, втянув воздух через стиснутые зубы.

— Хорошо прокрасила? — Он грубо наклоняет мою голову, как хочет, словно я кукла, убеждается, что задание выполнено на отлично, и отпускает меня. — Я не разрешал тебе пачкать мое полотенце.

— Дай мне мое, — говорю я, скрещивая руки на груди. — И сменное белье мне тоже не помешает.

— Не заработала на свое. — Он ловко переворачивает стейк, от запаха которого меня начинает мутить. Аппетита совсем нет. Хочется просто исчезнуть. — Завтра смотаемся по делам, заскочим в магазин — купишь себе пару трусов.

— У меня есть трусы, раз уж мы об этом. Просто они дома. Нужно съездить и забрать.

Камиль вышвыривает стейк на тарелку, выключает плиту и поступью охотника приближается ко мне, сжимая в руке лопатку.

— Ты реально узколобая или притворяешься? У тебя больше нет дома. Ты никто. Не существуешь для внешнего мира. Но в нашем будешь делать все, что тебе прикажут. Зеленкой помазать? Помажешь. Сифилис излечить? Излечишь. Пулю вытащить? Мне насрать, как ты это сделаешь. Теперь ты — сапер.

— Сапер? — не понимаю я.

— Ну да. Он же ошибается только раз, — зло ухмыляется Камиль и возвращается к своему мясу.

Навалив к стейку приличную порцию соуса и взяв кусок хлеба, он садится за барную стойку, где приступает к обеду, уткнувшись в телефон. Даже не пытается притвориться гостеприимным.

— Ты купил матрас? — интересуюсь я, хоть как-то разряжая атмосферу.

— М-м-м… — мычит он, жуя и водя пальцем по экрану. В телефоне ему явно интереснее, чем со мной.

— Это да или нет?

Проглотив пережеванный кусок, Камиль косится на меня и рычит:

— Какая же ты шумная. Терпеть не могу болтливых. В шкафу журналы. Почитай. Посмотри телек. Погладь кошку. Поплачь где-нибудь в углу. Только заткнись, пока я тебе рот скотчем не залепил.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты невероятно милый парень? — Я развожу руками. — Наверное, от девушек отбоя нет. С тобой же так весело!

— А тебе кто-нибудь говорил, что ты заноза в заднице? — фыркает он, закинув в рот еще кусок мяса.

Выдохнув от разочарования, я усаживаюсь в кресло, но снова ловлю на себе недобрый взгляд хозяина этого волчьего логова.

— Что? Кресло тоже под запретом? У тебя тут из комфорта только стул, на котором ты сидишь, это старое кресло и кровать. Или мне перебраться на коврик у порога?

— Хорошая идея. Я бы точно не расстроился.

Ну уж фиг тебе, а не такое счастье! Беру пульт от телевизора и включаю свой любимый женский канал, где как раз началась новая серия моего любимого сериала. Делаю громче, но получаю новое замечание:

— Убавь.

И пальцем не пошевелю. Громко? Подними жопу и убавь сам!

Минут через пять это и происходит. Камиль подрывается с места, бросается к телевизору и вырывает вилку из розетки.

— Ты сам разрешил смотреть телевизор! — возмущаюсь я. — Или смотреть не означает слушать? Ты садист, ты в курсе? Изувер! Бессердечный, невоспитанный, неисправимый!

— Еще одно слово, медсестричка, и спать сегодня ты точно будешь на коврике, — грозит он мне.

— Ох ты батюшки! Напугал! Да с ковриком приятнее, чем с тобой!

Камиль хватает одну подушку с кровати и швыряет ее к порогу.

— Располагайся! — рявкает мне, вернувшись к своему обеду.

— Ну и говнюк же ты, — бубню я себе под нос. Маркиза запрыгивает ко мне на колени и начинает тереться о грудь, будто поддерживая и успокаивая. Увы, лапочка, твой хозяин — козел. — Я хочу пить! — говорю я, погладив кошку. — Можно? Или сдохнуть от жажды?

— Да пей уже, только заткнись! — орет Камиль, как припадочный. Ему явно надо показаться психологу.

— Ты, если жалеешь, что привез меня сюда, можешь обратно увезти.

Я не рискую брать воду из холодильника, чтобы снова не нарваться на истерику этого пришибленного, а набираю воду из-под крана.

— Я не пойму, чего ты добиваешься? — Он бросает посуду в мойку и выпрямляется прямо передо мной, задрав подбородок. — Ты не уйдешь от меня живой, медсестричка. Но если доведешь меня, и у меня нервы сдадут, тебе конец. Хавчик в холодильнике. В двадцать два отбой. Ночью по квартире не шататься. На горшок только на цыпочках. Разбудишь меня, спросонок могу мозги вышибить. Все поняла?

— А подъем? — Я делаю глоток воды, поверх стакана глядя на Камиля.

— Завтра в пять. Но чаще — в три. Я вон с того мешка день обычно начинаю. — Он кивает мне на боксерский мешок у кровати.

— А фен у тебя есть?

— Ты прикалываешься?! — Он опять хватает меня за локоть. Когда-нибудь точно руку вывернет, идиот!

— Просто хочу сразу все уточнить, чтобы больше не бесить тебя своими расспросами. И перестань хватать меня. Больно!

Он нарочно сильнее сдавливает мою руку, наслаждаясь мукой на моем лице.

— Я уже начинаю жалеть, что сжалился над тобой.

— По-твоему, это сжалился? Да лучше бы ты шлепнул меня! Притащил меня в свинарник на пытки и возомнил себя великим спасителем!

— О, детка, — выдыхает он, смакуя каждый звук и обнажая свои ровные белоснежные зубы, — это еще не пытки. Не нервируй меня, иначе у твоего будущего появится возрастной ценз «восемнадцать плюс».

От этой угрозы веет решимостью и колючим холодом. Мне действительно лучше притормозить коней. Молча киваю, убеждая Камиля, что поняла, и он меня отпускает.

Оставшийся день я молча листаю журналы, иногда смахивая слезы и гладя Маркизу. А Камиль то чистит и заряжает пистолеты, то колотит мешок, демонстрируя мне крупные твердые мышцы своего пугающего тела. А за пять минут до отбоя указывает мне на коврик.

Не шутит, гад. Всерьез решил показать свое превосходство надо мной. Ладно, пусть не думает, что буду рыдать и просить матрас или хотя бы одеяло. Обойдусь! Может, проснутся в нем остатки совести.

Стряхнув с коврика мусор, я взбиваю подушку и ложусь, отвернувшись от Камиля. У порога немного дует, поэтому я сворачиваюсь клубком. Главное — поясницу не застудить. Насморк-то переживу, а почки — дело серьезное.

Свет гасится вместе с моей призрачной надеждой получить одеяло.

Ну и черт с тобой! Унижаться все равно не стану.

— Спокойной ночи, — говорю я в темноту, когда Камиль перестает шуршать постелью.

Секунду в квартире стоит могильная тишина, нарушаемая лишь звонкими каплями из крана в ванной, а потом Камиль предупреждает:

— Советую выспаться. Завтра у нас тяжелый день. Будешь храпеть — завалю.

Я молча хмыкаю. Какой же он… душка…

Утром нахожу медсестричку в кресле. Замерзла, значит, у порога, раз сюда перебралась. А меньше языком трепала бы, и спала бы по-человечески.

Поколотив мешок, толкаю ее по коленке. Не реагирует. Крепко спит, мерзавка. Приходится наклониться и потрясти за плечо — тонкое, хрупкое. Эта девчонка весит не больше пятидесяти килограммов. А со мной еще похудеет. И это при ее-то модельных длинных ногах.

Вздрагивает от испуга. Хорошо, что не вскрикивает, увидев меня над собой.

— Я надеялась, ты — всего лишь дурной сон, — тихо бурчит она, поднимаясь и разминая шею.

Хоть раз бы придержала мысли при себе. Но нет — все надо озвучить!

— У тебя пятнадцать минут.

— На что? У меня даже зубной щетки нет.

— Возьми в шкафчике новую.

Я стягиваю полотенце с плеч. Медсестричка, взглядом скользнув по моему торсу, отворачивается. Ломает из себя недотрогу, а ведь не станет отрицать, что ее «Олегу» далеко до такой формы.

Пока она приводит себя в порядок, я кормлю Маркизу, надеваю наплечную кобуру под куртку и созваниваюсь с братом.

По-хорошему, мне следует сдать Адель со всеми потрохами и рассказать ему, что пока он торчит в Палермо, наша дорогая сестрица притащила на его виллу своего муженька. Но тогда я стану стукачом. Наказания не боюсь, а репутацию запачкать из-за какого-то гондона не могу.

— Как дела, брат?

— Все отлично. Сам не ожидал, что все так сложится, — голос у него бодрый. — Сегодня вылетаем домой. — Прекрасней новости просто не может быть! — Только не говори Адель. Она ждет нас на следующей неделе. Дети хотят устроить ей сюрприз.

— Ты же знаешь, я нем как рыба. Вас встретить?

— Нет, не надо. Азиз встретит, — отвечает он, явно что-то недоговаривая.

— Паола с вами, да? — догадываюсь я. Ну конечно, эта змея тоже прилетит!

— Камиль, знаю, она тебе не нравится. Но мне действительно пора остепениться. Тридцать шесть лет. Два предыдущих брака ничего не дали. Я был молод…

— Ты же не серьезно?! — Я с такой силой сжимаю телефон, что он вот-вот заскрипит в кулаке. — Брат, разуй глаза! Ее папаша и наша сестрица через вас хотят породниться только ради объединения бизнеса! Ты в натуре хочешь пожертвовать собой?!

— Мы с тобой уже говорили об этом. Паола красивая. У нее красный диплом…

— Она шлюха, мать твою! — рявкаю я.

— Она моя будущая жена. Следи за языком.

Так я никогда не достучусь до брата. Его проще грохнуть, чем переубедить. Если ему что-то втемяшилось, особенно если запал на отшлифованную телку, то гори все синим пламенем. Надеюсь, когда он увидит Глеба в своей спальне, распивающего его коллекционный коньяк, отвлечется от этих розовых соплей и очухается.

— Делай как знаешь, — вздыхаю я. — Увидимся.

Вышедшая из ванной медсестричка делает вид, что ничего не слышала. Молодец, быстро учится не лезть не в свое дело.

Мы молча выходим из квартиры, и она садится в машину, снова громко хлопнув дверью. Как будто нарочно провоцирует меня на скандал.

— Куда едем?

Я выруливаю со двора, признавая, что поспешил с выводами. Ничему мои угрозы не учат ее.

— Я же тебе говорил, что вопросы задаю я. Что изменилось? Ты потеряла память?

— Может, я не такая умная, как ты ожидал. Больно, наверное, ошибаться? Я тоже ошиблась, когда увидела тебя на пороге своего дома.

— Интересно, о чем же ты подумала?

— Совсем не о том, что произошло на самом деле.

— Окей, если ты заткнешься, я скажу тебе, куда мы едем. Сначала заберем небольшую посылку. Потом смотаемся закажем тебе новый паспорт. К тому времени как раз откроются магазины, купишь себе шмоток. Отвезем посылку по назначению и по шашлыку. Как тебе такой расклад?

— А если не заткнусь? — уточняет она. Смелая, зараза.

— Я запру тебя в подвале с крысами и тараканами и буду выпускать оттуда, только когда нам потребуется твоя докторская помощь.

— Ты так не сделаешь.

— Думаешь? — усмехаюсь я. — Ты спала у порога. Не запру в подвале, говоришь?

Но мои планы рушит не медсестричка, а телефонный звонок.

— Камиль, Черепа подбили! Адель велела вызвать врача, о котором ты вчера обмолвился!

Я резко разворачиваю машину под сигнал встречного потока. Медсестричка взвизгивает, схватившись за голову.

— Кто тебе права выдал?!

— У меня нет прав, успокойся, — фыркаю я, идя на обгон.

— Что ты творишь?! — орет она, врастая в кресло.

Похоже, в юности правильной была, не гоняла с друзьями по пустым магистралям или ночному городу. Или с годами инстинкт самосохранения обострился.

— Кажется, у тебя первый пациент. Так что соберись.

Медсестричка замирает, с ужасом уставившись на дорогу и больше не проронив ни слова, пока мы не подъезжаем к особняку брата.

— Ты уже бывала здесь, помнишь? — Я завожу машину во двор.

— Да, к сожалению, — бурчит она.

Нас встречают братки, наперебой рассказывая, что случилось, но так толком ничего и не объяснив. Собственно, мне плевать, что произошло. За перестрелку их Чех драть будет, когда вернется. Мое дело маленькое. Сказали привезти врача — я привез.

— Адель где? — спрашиваю я.

— Со своим мужем куда-то умотала, — докладывает Азиз.

— Отлично! Вылезай, — велю я медсестричке. — Вот, парни, это Настя. С этого дня нас лечит и калечит она.

Девчонка тупит взгляд, скрывая лицо в тени волос. Я беру ее за руку и веду в дом вслед за парнями.

Черепа они уложили в кухне на столе, распугав прислугу.

— Это что, прикол? — офигевает медсестричка. Не знаю, от чего больше: от того, что с этого стола едят, или от того, сколько под ним кровищи.

— Работай! — Я толкаю ее к раненому.

Секунду она просто стоит, потом убирает волосы за уши и дрожащими руками расстегивает рубашку Черепа, прилипшую к его мохнатой груди.

— О, господи! — Поворачивается ко мне и вздрагивает: не ожидала, что я уже ей в затылок дышу, сжимая ствол в руке. — Ему нужен хирург!

— Ты же работала в «скорой». Представь, что он сейчас в покореженной тачке. Помощь нужна срочно. Вытащить не успеете.

— В таких случаях на место выезжает хирург! — истерически вскрикивает она.

Я приставляю пушку к ее виску и шиплю:

— Латай.

На ее глаза наворачиваются слезы, подбородок дрожит. Лихорадочно покивав, она говорит:

— Мне кое-что нужно.

— Начальник службы охраны все достанет! — Я указываю на Азиза. — И помни, ты — сапер.

Сам я не собираюсь любоваться, как у Черепа в кишках ковыряются. Выхожу на улицу и, сев на ступеньки, закуриваю под моросящим дождем. Честно, мне похрен, выживет этот Череп или нет. Мир с ним ничего не потеряет. Типичный головорез, перебежавший к нам из другого распавшегося синдиката. Никогда мне не нравился. Работает шумно, следы оставляет. Так что, если сдохнет, горевать никто не будет.

Примерно через час слышу протяжный вой медсестрички. Подскочив со ступенек, вваливаюсь в кухню. Она сидит на стуле, закрыв лицо руками и рыдая, а парни простыней накрывают Черепа.

— Он умер… Умер… — причитает медсестричка. — Это я убила его… Я теперь такая же, как вы…

Я срываю с нее окровавленный халат и косынку, хватаю под мышку и вывожу из дома. Дождь уже бушует, поливая как из ведра. Медсестричка быстро промокает насквозь, а у машины еще и пощечину от меня получает, которая закрывает ей рот.

— Хватит орать! — рычу я.

Она прикладывает ладонь к покрасневшей щеке и, дрожа, тихо поскуливает.

Черт, надо быть сдержанней! Еще вчера она верила в безоблачное будущее, обещанное «Олегом», а сегодня я заставил ее оперировать отбивную.

Замечаю, что во двор въезжает машина Адель. Открываю дверь, запихиваю медсестричку в салон и строго велю:

— Не шуми!

Адель притормаживает возле нас и опускает стекло. Ее любимый муженек тоже высовывает нос.

— Ну как? — спрашивает он. — Справился наш новый док?

— Да, качественно Черепа замочил. Еще вопросы?

Изменившийся в лице Глеб теряется в тени салона.

— Жаль, — вздыхает Адель, пытаясь разглядеть медсестричку. — Похоже, она расстроилась.

— Это ее первая неудачная операция. Конечно, она расстроилась. — Я снова закуриваю, ладонью прикрывая сигарету от дождя. — Мне стоит нервничать?

— Нет, — совершенно спокойно улыбается Адель, — ты свободен.

Ее машина трогается с места, а я еще минуту стою на улице, докуривая и успокаиваясь. Сев за руль, смахиваю воду с лица и смотрю на медсестричку. Щека у нее воспалилась. Силу я не рассчитал. Еще бы чуть-чуть — и прихлопнул бы девку.

— Меня убьют, да? — шепотом спрашивает она, не поднимая лица.

— Да. Если не возьмешь себя в руки.

Я выезжаю со двора и беру курс назад в город. Медсестричка теперь молчит. Ее руки до сих пор дрожат. Периодически она протяжно вздыхает и всхлипывает.

Мы возвращаемся домой, где я выдаю ей свой халат и полотенце. Даже согреваю горячий чай и позволяю лечь в мою постель. Выплакавшись, она засыпает и дрыхнет до самого позднего вечера, предоставив мне достаточно времени кое-что продумать. Ее мучают кошмары: это очевидно по вздрагиваниям и скулежу. Ничего, пусть привыкает. Впереди столько насыщенных яркими событиями дней.

— Иди сюда! — Я подзываю ее к журнальному столику, на котором разложил фотографии. Она едва открыла глаза и потрогала щеку со следами моих пальцев, а я снова со своими указаниями. Но не причитает. Покорно подходит ко мне. — Это Адель и Роман Чеховские. Брат и сестра, в свое время заручившиеся поддержкой итальянских мафиози и основавшие здесь целую империю. Это Лучиана — старшая дочь Адель. Ей семнадцать. Отец девочки — итальянец. Убит десять лет назад. Это Артур — шестилетний сын Адель от второго мужа. Спросишь, какое отношение я имею к этой семье? Я брат Романа по матери. Она умерла, когда мне было восемь. Мой папаша тактично свалил, бросив меня в детском доме, откуда через год меня забрал отец Адель и Романа. Хороший мужик. Только не уберег нас от жажды легких денег. Он сейчас в Москве живет, нас знать не желает. Прав, наверное.

— Я помню твоего брата, — пищит медсестричка. — Он принял меня за стриптизершу и оскорбил.

— Он был пьян. Уже и не помнит тебя.

— Зачем ты рассказываешь мне все это?

Я беру фотографию Адель и протягиваю ей.

— Бойся ее. Она твой главный враг. Пока ты следуешь моим правилам, я стена между вами. Как только ты ослушаешься, она тебя шлепнет.

— Но что плохого я ей сделала?!

— Она заказала тебя.

— Она? — Медсестричка шире распахивает влажные ресницы. — Как Олег вляпался в ваши дела? Что-то связано с запрещенными медикаментами, да?

— Не-а… — Я беру последнюю фотографию, которая все это время лежала перевернутой, и тоже протягиваю ей. — Это Глеб — нынешний муж Адель.

Медсестричка роняет фотографию Адель, от шока открыв рот.

— Никакие деньги твой «Олег» нам не должен. На самом деле его зовут Глеб. Денег, что ему дает Адель, хватило, чтобы состряпать красивую историю об успешной медицинской карьере и превратиться для тебя в рыцаря на белом коне. Он обычный ублюдок, изменивший своей жене и обманувший тебя. Не знаю, где и как вы познакомились, но подозреваю, что он мог увидеть тебя на празднике моего брата полгода назад и залипнуть.

— Какой стыд, — шмыгает носом медсестричка, закрыв глаза.

— Я никто, чтобы учить тебя жизни. Но мы можем стать союзниками.

— Союзниками?

Я снова переворачиваю фотографию Глеба. Не испытываю ни капли желания видеть его.

— С ним Адель совсем голову потеряла. Я хочу выставить его из семьи. Но в одиночку у меня не получится, а брат чаще занят делами и своей бурной личной жизнью. Поэтому я предлагаю тебе сделку.

— Сделку? — все еще тупит медсестричка.

Улыбка, как предвестница коварного плана, трогает уголок моих губ. Кажется, даже мой взгляд немного пугает девчонку. А мне важно получить от нее ответ всего лишь на один вопрос:

— Хочешь отомстить ему?

Я еще не смирилась с собственной неволей, не отошла от умершего на моих руках мужчины и пощечины Камиля, а он преподносит мне такие новости. Двое суток ничего не ела, а тошнота все равно подкатывает к горлу.

Я могла бы попробовать оспорить заявление Камиля, как-то оправдать Олега, но слишком много совпадений. Мальчик Артур очень на него похож, словно Олег в детстве. Познакомились мы с ним тоже вскоре после того инцидента в особняке. Он оказался настойчивым, быстро подкупил меня красивыми жестами. Теперь и частые командировки остались без вопросов, и его нежелание брать меня с собой. Он даже ненастоящее имя себе взял из созвучного с Глебом, чтобы было легче на него откликаться. Каков же козел!

Я убегаю в ванную, где умываюсь холодной водой. Дышу поглубже, смахиваю слезы, глядя на свое зареванное отражение и чувствуя себя самой несчастной женщиной в мире.

Он умеет влюблять. Даже Адель, крестная мать мафии, не устояла. Не с ним разборки учинила, а меня заказала. Что уж тогда обо мне говорить!

Камиль стучит в дверь с коротким вопросом:

— Ты в норме?

Я наспех вытираюсь и выхожу из ванной. Он держит в руке стакан с мутной жидкостью.

— Выпей. Полегчает.

Даже не спрашиваю, что это за хрень. Пахнет травами. По вкусу напоминает огненную смесь валерьянки, пиона, боярышника, пустырника и корвалола. Выпиваю несколькими глотками и морщусь в махровый рукав халата.

— Тебе надо поесть. Уже синяки под глазами.

— Это от слез, — отмахиваюсь я.

Камиль опять хватает меня за локоть, тащит к барной стойке и толкает на стул. Ставит передо мной макароны с сыром и сосиской и наливает стакан яблочного сока.

— Может, ты любишь апельсиновый. У меня такого нет. Аллергия на цитрусовые, — объясняет он, подавая мне вилку и подвигая стакан. — Жуй. Потом перетрем ситуевину.

Ему легко говорить. Стреляет в людей и спит спокойно. А я впервые в жизни поверила, что нашла достойного мужчину, прыгала от счастья, летала в облаках, хвасталась перед подругами… Уже даже подпись под новую фамилию придумала. А все оказалось обманом. Он использовал меня. Развлекался с наивной дурочкой, пока его влиятельная жена зарабатывала бешеные деньги. Знал, что Адель ничего ему не сделает, если узнает. Меня подставил.

Я кое-как прожевываю и проглатываю немного еды. Вкуса не чувствую. Словно трава во рту. Только сок немного вяжет, напоминая мне, что я пока еще жива.

Камиль сидит в кресле, уткнувшись в телефон. Фотографии так и лежат перед ним, но только одна перевернута. Я набираю побольше воздуха в легкие и смело говорю:

— Я согласна.

Камиль поднимает лицо и, сощурившись, едва заметно улыбается.

— Он за все заплатит, — добавляю я.

— Учти, медсестричка, путь, на который ты ступишь, опасен.

— Я уже стою на нем. Не буду останавливаться.

— Тогда имей в виду, ты официально в розыске с подозрением на самоубийство. А для Адель ты мертва. Ты должна стать максимально неузнаваемой для нее. Я рисковал, везя тебя в особняк. Зато проверил. Не узнала. Хотя ты лишь волосы перекрасила. Но чтобы войти в тесный контакт с нашей семьей, тебе придется еще несколько штрихов изменить.

— Ну подружусь я с Адель, стану одной из вас, а дальше-то что? Она простила Олегу… Глебу, — поправляюсь я, по привычке называя этого подонка именем, к которому привыкла, — одну интрижку. Простит еще десять.

— Ты даже не представляешь, насколько сложные и запутанные отношения в нашей семье, — кажется, Камиль произносит это с каким-то нездоровым наслаждением. — Если Адель не одумается, мы заставим Глеба добровольно ее бросить. У него полно скелетов в шкафу. Обязательно найдется ниточка, за которую можно потянуть.

— А чем именно он тебя не устраивает?

Камиль откладывает телефон и закуривает, ничуть не смущаясь, что я могу не переносить сигаретный дым в квартире.

— Во-первых, он сидит на нашей шее. Во-вторых, вечно ввязывается в какие-то мутные дела, а мы потом расхлебываем. В-третьих, крысятничает. За руку не ловили, но знаем, что бабки отмывает и на свой оффшорный счет складывает. И в-четвертых, Адель рядом с ним теряет голову. Она заключает сумасбродные сделки, расторгает договоры с влиятельными партнерами, наживает ненужных врагов, но заводит связи в совершенно непонятных кругах. Он пустит под откос все, что мы нажили. Оставит нас ни с чем.

— А как же сын?

— Думаешь, ему есть дело до Артура? — усмехается Камиль. — Лучиану фактически вырастили ее итальянские родственники по отцу, а Артур к Роману ближе, чем к Глебу. Тот его с пеленок вынянчил. Не пытайся найти в этом чудовище что-то святое. Его единственное достоинство — он ловкий приспособленец. Есть чему поучиться. В остальном же он — раковая опухоль нашей семьи и мразь, которая предала тебя.

Камиль намеренно делает акцент на последних словах, ковыряя мою свежую рану. Знает, как побольнее задеть, чтобы получить желаемое. Только если в его случае наша сделка носит корыстный характер из примитивной жадности, то в моем — желание отомстить за пренебрежение обычными человеческими ценностями.

Он поднимается с кресла и походкой важного кота приближается ко мне. Последний раз затянувшись сигаретой, заносит руку за мое плечо и тушит окурок в тарелке, выпуская струю дыма. Взгляд его черных глаз внимательно скользит по моему лицу, задерживается на губах и переползает на щеку. Он легонько гладит ее пальцами той руки, что еще днем ударил меня и скалится:

— Ты действительно хороша. Глеба можно понять. Адель хоть и красива, но холодна. А от тебя жаром несет, страстью.

— Отойди, — прошу я, внутренне напрягаясь от его плотоядного тона.

— Не ссы, медсестричка. Я не насильник. Посуду не забудь помыть. — Он разворачивается и, по пути стянув со своего мощного смуглого тела майку, заваливается в постель. — Кстати, кресло раскладывается. Постельное в шкафу.

Я выдыхаю, прикрыв глаза:

— А вчера не мог сказать?

— Ты не спрашивала.

— Я и сегодня не спрашивала.

— Но ты спала на нем. Я просто решил, что на разложенном будет удобнее.

— Тебе говорили, что ты очень галантен? — Я собираю посуду и несу ее в мойку.

— Глеб галантен. И что? — фыркает Камиль, шурша одеялом. — Кончай там возиться и вырубай свет. Утром рано вставать.

Психанув на его вернувшуюся на место грубость, я оставляю посуду немытой, выключаю свет и усаживаюсь в кресло. Принципиально раскладывать не стану. Заставлю его совесть проснуться и научу его быть мужчиной!

Не замечаю, как засыпаю, снова тихо наплакавшись и пожалев себя. А подскакиваю от неожиданности, когда на меня заваливается тяжелая туша, от которой несет алкоголем.

Загоревшийся свет на секунду ослепляет меня, но моргнув пару раз, я замечаю, что лежу на полу под придавившим меня пьяным типом со знакомыми серо-голубыми глазами, а стоящий над нами Камиль в одном трико тычет в нас пистолетом.

— Вот т-так встреч-ча, — заплетающимся языком бормочет ночной гость, улыбаясь мне во всю свою идеально отшлифованную челюсть, и даже не пошевелившись, чтобы подняться с меня, представляется: — Роман…

А вот и брат пожаловал!

Убрав пушку за резинку штанов, поднимаю это пьяное тело с перепуганной медсестрички и усаживаю в кресло. Вот только брат зеленеет на глазах, и приходится тащить его в туалет, чтобы не заблевал мне полквартиры.

— Какого хрена?! — Я помогаю ему сориентироваться над унитазом, не надеясь получить даже бессвязный ответ. Тут и так все ясно: с Адель разосрался и наклюкался со злости.

Умыв полудохлого его, волоком тащу к кровати и укладываю под одеяло.

— Окно открой! — бросаю медсестричке, стягивая ботинки с брата.

Стоит как вкопанная.

— Оглохла? Окно, говорю, открой!

Не нравится, что я голос повышаю. По лицу видно. Так нечего тупить!

Свежий воздух колышет занавеску, наполняя квартиру запахом осени. Медсестричка ежится, туже запахивая на себе мой халат и растерянно глядя на нас. Окидываю ее взглядом, припоминая, как оголилось ее бедро, когда брат свалил ее на пол, и улыбаюсь. Ножки у нее что надо.

— Ложись. Он теперь до утра не встанет.

Она плетется к креслу и корячится разложить его. Минуту наблюдаю за ее манипуляциями и не понимаю, что сложного в том, чтобы попросить меня помочь? Я же вроде не тиран, не кидаюсь. Или кидаюсь?

— Отойди! — Отодвигаю ее и одним движением раскладываю кресло. Достаю из шкафа простыню и плед и швыряю ей. — Сама расстелешь?

Молчит. Обиделась. Или перепугалась сильно спросонок. Так кто ж знал-то, что брат среди ночи решит тут отлежаться?

Я запираю дверь, которую он, естественно, оставил распахнутой и с воткнутыми в замок ключами, и ложусь на край кровати, где уже похрапывает мое горе. Вроде самый младший в семье, а чувствую себя нянькой.

Медсестричка возится с простыней, запутываясь в моем халате и шмыгая носом. Или снова плакала, или простыла. Наконец гасит свет и ложится, но не спит. Как и я, слушает падающие в раковину капли в ванной и о чем-то думает.

— Камиль? — тихо произносит она, когда я уже засыпаю.

— М-м-м?

— Если я откажусь от сделки, ты убьешь меня?

Что за дурацкий вопрос?! Хотел бы — пришиб бы еще вчера утром!

— Ты пожалела Глеба? — уточняю я.

— Не знаю. Я думаю… Я плохая актриса, Камиль. Я эмоциональная. Со мной у тебя ничего не получится. Подставишь себя.

— Хочешь вернуться к прежней жизни? Ее больше нет. Спалишься — и Адель до тебя доберется. Я выкручусь. Ты — нет.

Она протяжно вздыхает. Ей явно не хватает человека, которому можно выплакаться. Собеседник из меня хреновый, а советчик и того хуже. Я действую по обстоятельствам, доверяю интуиции. У меня нет планов, есть только цели, а средства по ходу подыскиваются. Например, как эта медсестричка.

Она засыпает, так ничего и не ответив, а я еще долго таращусь на занавеску с проклятым пониманием, что создал себе проблему.

Утром меня будит брат, со всей дури припечатавший мне рукой по лицу. Подскакиваю, целясь в него стволом и пугая Маркизу.

— Мля… — мычит брат, морщась от света. — Как я тут очутился?

— Это у тебя надо спросить.

Медсестричка выглядывает из-за спинки кресла, привлекая его внимание.

— Я вам все испортил, да? — Брат вылезает из постели и взглядом ищет свою обувь. — Машу ж вать… Вашу ж мать… Вот это я вчера быканул. Сначала с Адель перегавкался, потом с Паолой. Черт знает, где накидался.

— Иди душ прими. Я пока тебе крепкого чаю заварю.

Он сваливает в ванную, постанывая от головной боли и все еще пошатываясь, а медсестричка натягивает плед до самого подбородка.

— Расслабься. Ему нет до тебя дела.

Пока я вожусь на кухне, она встает и залезает в свою сумочку за зеркальцем. Долго и тщательно всматривается в отражение, разглядывая щеку.

— Ты ударил меня. Ничего не хочешь сказать?

— Иначе ты не перестала бы истерить, — отвечаю я.

— На меня никто никогда в жизни руку не поднимал.

— Да, я не Глеб. Цветочками тебя осыпать не собираюсь и лапшу на уши вешать тоже. Зато затрещину дам, которая, быть может, тебе жизнь спасет.

— Ты отвратителен, ты знаешь? С тобой невозможно разговаривать. Ты груб, невоспитан, жесток!

Она как будто специально нарывается. Забывает, с кем имеет дело. Я хватаю ее за шею, которую переломить легче, чем соломинку, и поднимаю с кресла.

— Ну-ка повтори, — шиплю ей в лицо, злясь из-за отсутствия страха в ее глазах. Она словно умерла сегодня ночью и переродилась. Совсем опустошена. До дна. — У тебя слишком длинный язык. Я ведь отрезать его могу. Нам и немой доктор сойдет. Главное — мозги и руки. Хотя, судя по тому, как вчера откинулся Череп, они у тебя не из того места растут.

— Не запугаешь, — отвечает она хрипло из-за сдавленного горла, кладет ладони на мою руку, но не пытается вырваться из хватки. — Я тебе живая нужна.

Вот сучка! Скалюсь, высмеивая ее смелость, но тут же обламывая мечты:

— У нас была горничная. Та еще сплетница. Три предупреждения. Ровно три. А потом один точный короткий порез. В реке выловили через два месяца. В закрытом гробу хоронили. — Я склоняюсь к этой крошке, которая мне в грудь дышит, и шепчу на ухо: — Я не посмотрел на ее трех малолетних детей. Чистильщикам не ведомо сострадание. Всегда вспоминай это, когда язык чешется.

Она задерживает дыхание, и я на расстоянии слышу, как колотится ее сердце. Вот так-то лучше, детка. Бойся меня и не зли.

Взглядом скольжу по пульсирующей венке на ее шее и вдыхаю сладкий запах, слегка разбавленный запахом краски для волос. Надо купить ей шампунь и гель для душа. Пусть смоет с себя любые следы прошлого и новых изменений.

— Красивая…

— Что? — пищит она.

— Шея у тебя красивая. Не хочется портить.

Я разжимаю руку, заметив синяк на ее челюсти. Все-таки крепко вчера приложил.

— Ты больной…

— Опять начинаешь? — рычу сквозь зубы, схватив ее за руку и дернув на себя. — Я, кажется, тебе все внятно вдолбил.

Она дергает рукой, но напрасно. Нашла, с кем тягаться.

Мой взгляд падает на ее длинные, тонкие пальцы. Вижу помолвочное кольцо с мелким бриллиантом. Очевидно, Глеб раскошелился. Снимаю его, сдавив ей палец чуть ли не до хруста.

— Ты спрашивала, убью ли я тебя, если ты откажешься от сделки? Убью. Глазом не моргнув. Ты продалась мне. Я нашел для тебя выход. Не воспринимай все как должное.

Вышедший из ванной брат замирает на пороге, не упустив шанса подколоть меня:

— Твоя невеста кастрирует тебя, если застукает вас…

Невеста? У этого чурбана есть невеста?!

Я смотрю на него, он — на меня, кажется, не менее удивленно, но также привычно зло.

— Я вас не спалю. — Чеховской проходит мимо нас, привлекая мое внимание татуировкой огня, оплетшей его спину, плечо и шею. Полотенце обернуто на его бедрах так низко, что мне становится стыдно смотреть. Чего не отнять у этих братьев — так это их суперское атлетическое телосложение. Оба следят за собой. — Мой чай готов?

Камиль разжимает свои цепкие пальцы, сдавившие мое запястье, и делает шаг назад. Его глаза черней ночи, как отражение бездны вместо души, замораживают меня на месте. Не пойму, что его взбесило сильнее: я, воспоминание о невесте или повелительный тон Чеховского. Очень надеюсь, что он просто не с той ноги встал. Не хочется думать, что он будет срываться на мне всякий раз, когда кто-то или что-то испортит его и без того бесконечно поганое настроение.

— Это я у себя придержу.

Он указывает мне на кольцо и сжимает его в кулаке, а я невольно представляю, как Камиль так же раздавливает Олега. Хрупкая, напуганная девочка внутри меня ищет защитника, в то время как рассудительная женщина понимает, бороться за справедливость придется самой, а возможно, и наказывать собственноручно.

— Могу еще сережки отдать, — ворчу я, снимая «гвоздики» и протягивая Камилю. — Тоже он дарил. Не жалко.

Появившийся в дверном проеме Чеховской с кружкой парующего чая в руке многозначительно хмыкает.

— Брат, может, познакомишь меня с девушкой? А то между вами все так искрит, что мне стало любопытно.

— Ничего не искрит, — шипит Камиль, глядя на меня. — Это Настя. Она наш новый док. Приехала сюда из периферии на заработки. Вот, согласилась присоединиться к нам.

— Так это ты моего Черепа порешила?

Ну капец, блин, обвинение! По сути, моя вина в смерти покойного есть. Я, как врач, была обязана оказать помощь лишь в пределах своей компетенции и возможностей и настоять на госпитализации больного. Им должен был заняться хирург, и не на кухонном столе в окружении бандитов вместо аппаратов.

— Личико знакомое. — Чеховской сощуривается, смотря на меня поверх кружки. — Ты уже бывала у нас?

— Нет! — отвечаем мы в голос с Камилем, причем слишком резко, чем заставляем Чеховского смутиться.

— Ладно. — Пожимает тот плечом. — У меня так башка трещит, что я могу нести чушь. Есть какие-нибудь колеса от похмелья?

— Кодироваться тебе надо, — бубнит Камиль. — Мы с Настей как раз собираемся смотаться по делам, заскочим в аптеку. В холодильнике есть минералка. Поди не помрешь.

— Вымералка — это сильно, — вздыхает Чеховской, скрываясь в кухне, а я снова перевожу взгляд на Камиля и скрещиваю руки.

— А меня в эти дела посвятить не хочешь?

— Разве не прикольней, когда все держится в секрете?

— Да в любовных романах с предсказуемым концом интриги больше, чем в тебе!

— Ой, да ладно! Только не говори, что правда об «Олеге» не застала тебя врасплох. Да ты в лице сменилась, даже когда о моей невесте услышала. Что? Не было такого? — Камиль делает шаг вперед, вынуждая меня отвести взгляд в сторону. — Да, крошка, ты не всегда права. Советую впредь не делать поспешных выводов. Никогда не знаешь, что именно прячется за оберткой. А сейчас дуй в ванную. У тебя пять минут!

Опять раскомандовался!

Не собираясь больше тратить на него свои расшатанные слабенькие нервы, кричащие о помощи, я беру вещи и скрываюсь за дверью ванной.

Пять минут, блин! А если шесть потрачу, что, конец света случится?

Не знаю, в какое время я укладываюсь, но стараюсь торопиться со сборами. Быстро чищу зубы, одеваюсь и расчесываюсь.

Камиль уже ждет меня у порога, когда я выхожу, и брякает ключами.

— Брат, не говори Адель, где я! — кричит ему Чеховской из кухни. — Вообще никому не говори. Пусть подергаются, а то расслабились.

— Слышала? — спрашивает у меня Камиль, пока я обуваюсь.

— Я, конечно, могу порой тупить, но сейчас он явно обращался к тебе.

— Тебя это тоже касается. Меньше мели языком.

Я фальшиво улыбаюсь ему, и мы выходим из дома под эту дурацкую улыбочку и молчание. Только в машине я позволяю себе всего один короткий вопрос:

— Куда едем?

— Однажды ты меня доконаешь и поедешь в лес.

Я тяжело вздыхаю, пристегиваясь ремнем безопасности.

— Тебе надо лечиться, Камиль. А то быстро состаришься.

— У меня хорошие гены. За меня не волнуйся. Лучше о себе подумай. Ведь можешь и не успеть состариться.

Ладно, сделаю вид, что он меня запугал. Так и быть, замолчу.

Следующие двадцать минут я туплю в окно, надеясь хоть на маленький лучик солнца этой суровой осенью. Но оно меня так и не радует. Отчего мысли снова смешиваются, сгущаются и превращаются в душащий ком.

Мама, наверное, с ума сходит. Меня ищут, опрашивая коллег и подруг. Волонтеры прочесывают лес, поля, берега реки. А я вот она — живая и здоровая пленница душевнобольного типа, разгуливающего по лезвию. Кажется, что находясь рядом с ним, я и сама начинаю терять рассудок.

— Приехали! — Камиль приводит меня в чувство, остановившись перед незнакомым мне довольно дорогим салоном красоты.

Клиентов здесь пока нет, а администратор встречает нас гостеприимной улыбкой — как раз то, что мне так необходимо.

— Посмотрите на нее, — Камиль кивает на меня, как на дешевый товар. — Сообразите что-нибудь. Цена не вопрос.

Девушка хлопает наращенными ресницами, не понимая, чего именно хочет этот тюфяк.

— Ты хоть пример приведи, кого хочешь увидеть во мне, — фыркаю я ему.

Он приближается ко мне вплотную и шипит на ухо:

— Суку.

Его парфюм горьковатыми нотками заползает в мой нос, заставляя задержать дыхание. Похоже, после предательства Олега мужчины для меня становятся чем-то отвратительным, второсортным. Ведь, как назло, круглосуточную компанию мне составляет не самый завидный представитель сильной половины человечества.

— Суку? — переспрашиваю я, снова взглянув ему в глаза. — Будет тебе сука. Только смотри, Камиль, сам потом не пожалей!

Медсестричка совсем страх потеряла, решив грубить мне. Посмотрим, крошка, как ты скоро запоешь, прячась за мою спину. Ты же еще с Адель лично не знакома.

Пока жду ее, опустошаю вазочку конфет и выпиваю литра полтора кофе. Жутко от мысли, сколько времени в своей жизни женщины тратят на наведение красоты. Хотя не всем это необходимо. Медсестричка и без косметики хорошенькая, особенно с родным цветом волос. Как перекрасилась, так сразу лицо стало ярче. Реветь перестанет, начнет нормально есть — и вовсе расцветет.

У девчонки вся жизнь впереди. Поможет мне с Глебом — не обижу: бабки, новый паспорт, билет в любую страну, в любой город. Начнет там все сначала. Встретит кого-нибудь, кто осуществит ее розовые мечты.

В салоне уже не осталось журналов, какие бы я не пролистал. Столько нового узнал: например, что значит «красота требует жертв». Как прекрасно, что я родился мужиком. Ну нафиг все эти процедуры! Одуреть можно…

Медсестричка выходит в зал ожидания часа через три. Не скажу, что ее совсем не узнать, но переоделась бы она — и запросто сумела бы проскочить мимо меня. Волосы укоротила, челку отпустила, брови нарисовала, глазища будто вдвое увеличила, маникюр какой-то бешеный сделала, словно работать своими когтями вместо скальпелей собирается. Побольше бы дерзости в глазах, да наглую улыбочку — готовая конкурентка Адель.

— Ну? — Разводит она руками. — То, что ты хотел?

Я медленно поднимаюсь, прикидывая, сможем ли мы обмануть Адель.

Да, детка, это даже лучше того, что я хотел. Какие чудеса все-таки творит штукатурка. Приоденем тебя, научим в наших кругах уверенно держаться, придумаем тебе историю, и моя сестрица поведется.

— Это что, не смывается? — спрашиваю я, указывая на лицо.

Медсестричка усмехается, отводя взгляд в сторону.

— Купишь мне тонну косметики, и я каждый день буду такая.

— Тратя на это по полдня?

— Да мне ногти и брови дольше делали! Я теперь как будто не своя. Вся какая-то искусственная! Ты видел эти ресницы? Видел? Как у коровы! А у меня и свои неплохие. Подруги всегда завидовали…

О, походу, я крепко задел медсестричку, заставив преобразиться. Успокойся, милая, когда все закончится, делай с собой все, что пожелаешь.

— Сколько с меня? — спрашиваю я у администраторши, лишь бы отвлечься от этой истерички. Интересно, она подарки от Глеба принимала так же эмоционально? — Если я куплю тебе цветы, ты заткнешься? — интересуюсь у нее, когда мы выходим из салона.

Она замирает на месте, ежась в своей несчастной джинсовой курточке. Ее однозначно надо переодеть. Выглядит нелепо. От былой милашки внешне ни черта не осталось, а одежонка простенькая. Брендовые шмотки на ней будут подозрительно смотреться, но в каком-нибудь более-менее приличном магазине, надеюсь, обновим ее гардероб.

Везу ее в торговый центр. В бутике просто иду вдоль рядов и указываю консультантше на понравившиеся вещи. Подобрать размер и помочь примерить — уже ее забота.

— Белье сама выберешь? Или мне продолжать? — спрашиваю, остановившись перед кокетливыми комплектами.

Медсестричка краснеет, а консультантша привычно улыбается:

— Вы очень заботливый мужчина. Чаще наши покупатели стесняются выбирать женское белье, дар речи теряют.

— Я ничего не стесняюсь. — Делаю шаг вперед и повторяю: — Мне продолжать?

Она колет меня злым взглядом. Вот так, девочка! Именно так ты должна смотреть! Уничтожать, растаптывать, завоевывать свою территорию.

— Продолжай, — вдруг говорит она. — Иначе умру от любопытства, по каким же трусам ты прешься!

Разворачивается, взмахнув волосами, и уходит в примерочную.

В другой раз догнал бы ее и за эти волосы оттаскал, а сейчас доволен, как кот, нажравшийся сметаны. Медсестричка превращается в атомную бомбу, которую я планирую сбросить на Глеба. Пусть тренируется на мне коготки выпускать и зубки показывать. А практиковаться на своем недоженихе будет.

Мы возвращаемся домой только вечером, затарившись под завязку. Брат еще жив, но от порошка нос воротит.

— Адель звонила? — спрашивает у меня, в обнимку с минералкой развалившись в кресле.

Я выключаю телевизор и киваю медсестричке, чтобы топала отсюда со своими шуршащими мешками. Ей есть чем заняться. Нехрен уши греть.

— Какой орех, — причмокивает брат, когда та разворачивается и уходит. — Где ты ее нашел? Я б ей…

— Ты про Адель спрашивал, — напоминаю я, закуривая. — Нет, мне не звонила. А должна была? Она дала мне пару выходных.

— И мне не звонила, — вздыхает брат, протягивая руку и выклянчивая у меня подкуренную сигарету. — Она опять притащила этого урода в мой дом. Хотя я дал ей понять, что видеть его не хочу после того случая. И ты тоже, брат, мля… Даже не намекнул по телефону.

— Хотел сделать сюрприз. А с Паолой из-за чего?

— Она на сторону Адель встала. Начала втирать мне про семейные ценности. Мол, как бы я отреагировал, если бы ее отец был против меня? Короче, ты понял. Паола сегодня одно сообщение прислала. Ты где, спрашивает, — усмехается он. — А наша дорогая сестрица и не чешется. Вместо того чтобы руки мне целовать…

На кухне, куда ушлепала медсестричка, что-то брякает, прерывая наш разговор. Я заглядываю в дверной проем. Моя подопечная стоит на четвереньках, собирая с пола осколки стакана. Согласен с братом, попа у нее что надо.

— Красиво стоишь, Настенька.

— Пошел в жопу, — ворчит она.

— О-о-о, девочка с клыками, — ржет брат.

— У нее просто трудности в жизни, — отмахиваюсь я, возвращаясь к нему.

— Как и у меня. Может, ну ее, эту Адель? Куда-нибудь сходим, развеемся, снимем девочек? Если, конечно, твоя невеста…

Я мотаю головой. Тошно даже думать об этой стерве. А брат намеренно напоминает, зная, как я ее не перевариваю. В этом мы с ним похожи: любим чужие раны бередить.

— В наш клуб? — уточняю я.

— Другой разговор! Там и опохмелюсь! Настю с собой возьмем?

— Не думаю, что это удачная затея…

— Эй, Насть! — окликает медсестричку брат, не дослушав меня. — Пойдешь с нами в клуб? Выпьем, потанцуем, познакомимся поближе?

Она высовывается из кухни, растерянно глядя то на меня, то на брата.

— Нет, я лучше тут…

— Что — тут?! — всплескивает руками он, встав с кресла. — Сюда только приползать умирать. Идем. Будет весело!

Брата не переубедить. А может, это к лучшему? Паолу я терпеть не могу. Если он западет на медсестричку, то быстро избавится от своей итальянской пассии. Да и самой медсестричке не помешает проветриться после «Олега».

Сдавшись, я киваю ей, а потом мы ждем, пока она переоденется в один из тех костюмов, что мы купили сегодня. Блузка, брюки, туфли, кое-какие аксессуары — и ее действительно трудно узнать.

Я вваливаюсь в ванную до того, как она заканчивает возню с сережками, и, прикрыв дверь, приближаюсь к ней.

— Учти, Асенька, — я поправляю прядь ее волос, — ты сапер.

— Я помню, — отвечает она. — Какие-то особенные пожелания будут?

Толкаю ее к стене и блокирую движения с обеих сторон:

— Мне нравится твой язычок. Но не напрягай его без надобности. Мой брат падок на красивых женщин. Помни это, когда после пары коктейлей захочется надежного мужского плеча.

— За кого ты меня принимаешь? — шипит она.

— Тебя предали, вонзили нож в спину, нанесли незаживающую рану.

— Благодаря тебе я об этом долго не забуду. — Медсестричка пытается оттолкнуть меня, но ее силенок не хватает сдвинуть меня даже на жалкий сантиметр. — О моем поведении можешь не переживать. О своем думай. Вдруг потянет на какую-нибудь пьяненькую куклу. — Она подтягивается на носках и улыбается: — А у тебя, как-никак, невеста…

Камиль звереет на глазах. Он и так круглосуточно в каком-то необъяснимом бешенстве, а после моих слов и вовсе глаза кровью наливаются. Сейчас со психа треснет меня головой о раковину, и дело с концом.

Нависает надо мной грозным торнадо, стискивая челюсти и сжимая кулаки, но молчит. Сильно его воспоминания о невесте задевают. Неужели разбитое сердце? Это не в ее честь он меня Настей, случайно, назвал? Интересоваться не решаюсь. Пожить еще хочется. Хотя бы ради того, чтобы увидеть поражение Олега.

— Ты собралась? — спрашивает Камиль, сдерживая дикаря внутри себя на невидимых, рвущихся на куски цепях.

— Тебе виднее. Ты же сейчас все за меня решаешь.

Он хватает мою сумочку и выталкивает меня из ванной.

Чеховской, опершись о дверной косяк, скучающе бренчит ключами, а с моим появлением в его поле зрения обнажает свои белоснежные зубы в довольной улыбке.

Господи, его откровенно пошловатый взгляд начинает меня напрягать! Правда, в отличие от своего братца, он более обходителен и воспитан. Даже дверь машины для меня открывает, помогая сесть, а по дороге в клуб просит Камиля переключить радио на какую-нибудь более спокойную волну. Может, самому не нравится та жесть, что по ушам бьет, может, действительно из уважения ко мне. А ведь при нашей первой встрече Чеховской вызвал у меня лишь отвращение.

Я ни разу не была в клубе, куда привозят меня эти двое. Меня вообще нельзя назвать тусовщицей. Пижамные вечеринки с девочками у меня всегда были в приоритете любых развлечений. Это с Олегом я начала наведываться в бары и смотреть фильмы про зомби. Не понимаю только — зачем притворялась, что мне тоже это нравится? Как же влюбленность туманит разум!

Фейс-контроль мы проходим обычным рукопожатием. Громила с бейджем «секьюрити» даже спрашивает о делах и настроении Чеховского, по-братски хлопает по плечу Камиля и в трубку рации распоряжается, чтобы нам накрыли вип-столик.

— Это ваш клуб? — через плечо интересуюсь я у Камиля, плетясь за Чеховским.

— Почти. Под ноги смотри, — кивает он мне.

Тут не под ноги смотреть надо, а расталкивать танцующие в дыму пьяные тела. У меня это с трудом получается, поэтому я стараюсь не отставать от Чеховского, а Камиль оберегает меня с тыла. Кое-как продираемся к лестнице и поднимаемся на балкон. Не скажу, что на каблуках чувствую себя раскованно, виляя задом перед носом Камиля. Почему-то затылком чувствую, что он не прочь шлепнуть меня. К счастью, не позволяет себе такую вольность.

У столика в окружении удобных диванчиков нас уже ждет официантка с меню. Чеховской заказывает бутылку виски для них с братом и самый лучший коктейль для меня. Я не успеваю отказаться от алкоголя в пользу сока, как официантка уходит. Ну ладно, выпить и расслабиться мне не помешает.

— Расскажешь о себе? — Рука подсевшего ко мне поближе Чеховского располагается на спинке дивана, пальцами коснувшись моего плеча.

Внутри все сжимается от его взгляда, тона, парфюма. Мачо во всех смыслах: и внешне симпатичен, и фигурой аполлон, и умеет подать себя. Варька уже бы на колени к нему забралась, но во мне нет столько уверенности.

Я смотрю на развалившегося напротив Камиля, а он и бровью не ведет, пялясь по сторонам и подергивая ногой в такт музыки. Явно выискивает себе подружку на ночь, бросив меня в жерло вулкана.

— Если вы не против, я не хотела бы сейчас говорить о себе, — отвечаю я.

Чеховской смеется, запрокинув голову.

— Вы? Ты серьезно? Вы? Я так стар? Может, все же на «ты»? Это сближает.

Я сглатываю, отсаживаясь от Чеховского и напрасно надеясь, что Камиль вмешается, выставив какой-то барьер между мной и его братцем. Но спасает вернувшаяся официантка. Принесенный алкоголь отвлекает Чеховского от меня. Он разливает виски и подает мне коктейль.

— Ну что, за нас? За кого нам еще пить? — усмехается он, поднимая тост.

Я стукаюсь с ними своим бокалом и присасываюсь к соломинке, поглядывая, как проглатывают свои порции мои новые друзья.

— Знаешь, брат, у Адель же есть причины конфликтовать со мной. — Чеховской снова откидывается на спинку дивана. — В Палермо не довольны ее работой. Говорят, Адель — прошлый век.

— Они предложили тебе встать во главе компании? — спрашивает Камиль, закуривая.

Чеховской кивает, улыбаясь уголком губ.

— Они видят во мне будущее.

— А ты?

— Мы с тобой были готовы к этому. Как только Адель схлестнулась с Глебом, все полетело псу под хвост.

Упоминание Глеба взрывает во мне очередную бомбу. В горле свербит, глаза начинает щипать. Я выбрасываю соломинку из коктейля и пью его прямо с бокала, ловя на себе озадаченный взгляд Камиля.

— Не спорю, — отвечает он. — Но ты сам-то что решил?

— Итальянцам нужна дурь из Средней Азии. Если мы с тобой уладим этот вопрос, то вырвемся из-под крыла Адель. У нас наладится собственный независимый бизнес.

— Нахрена им это?

— Дешевизна, брат, дешевизна. — Чеховской наливает им еще. — Ты же понимаешь, что Адель на дно нас тащит. Однажды она облажается — и нас всех повяжут. Я не собираюсь гнить за решеткой.

— Ты поэтому сделал предложение Паоле? Чтобы подлизать зад ее папаше?

Взгляды братьев встречаются. Улыбка сходит с лица Чеховского. Он уже не произносит тост, молча выпивает виски и стискивает зубы.

Похоже, у Камиля отвратительные отношения не только с сестрой. Он и с братом не всегда общий язык находит. Впрочем, ничего удивительного. Нужны стальные нервы, чтобы жить с ним в ладу.

— Конфетка! — вдруг обращается Чеховской ко мне, и я едва не захлебываюсь остатками коктейля, уже ударившего в голову. — Потанцуем?

— Я? Эм-м-м…

Едва я успеваю поставить бокал на столик, как Чеховской хватает меня за руку и, подняв с дивана, тянет к лестнице. Но подорвавшийся с места Камиль задерживает меня на полпути, горой появившись передо мной. Мои пальцы выскальзывают из руки Чеховского и интуитивно упираются в твердую грудь его брата. Голова приятно кружится, и хочется выпить еще.

— Бухая уже? — рычит он, сверля меня черными глазищами.

— Была бы бухая, ты стал бы казаться симпатичнее.

— Тебя вроде только что предали? А уже тянет на танцы?

— Тебе-то что?! — развожу я руками. — Какое тебе дело до меня?!

Он делает шаг вперед, обвивает мою талию рукой и притягивает к себе.

— Если ты забыла, я напомню: я тебя купил, — напоминает гневным шепотом мне на ухо. — Ты принадлежишь мне. Моя собственность, моя вещь, моя рабыня.

— В чем дело? — К нам возвращается хмурый Чеховской. — Мы просто потанцуем, брат!

У Камиля звонит телефон. Не отпуская меня, он свободной рукой достает его из кармана, и я прекрасно вижу высветившееся фото красивой брюнетки. Невольно улыбаюсь, чувствуя, как разжимаются его тиски-объятия, и вопрос сам срывается с губ:

— Невеста?

Не получается из медсестрички серой забитой мыши. Отвечает мне тем же дерьмом, что я лью на нее. Это не может не восхищать. В обиду себя не даст. А когда свежая рана ноет, она в настоящую стервятницу превращается.

Гребаный телефон не перестает звонить, вибрацией врастая в мою ладонь, а медсестричка выскальзывает из моих объятий. Туманной дымкой растворяется в танцующей толпе, оставив меня наедине со своими демонами.

— Чего тебе? — рычу в телефон.

— Не груби, — льется в ухо сладкий до тошноты голосок Ермаковой. — Мне доложили, что ты в нашем клубе. Может, заодно поднимешься ко мне и заберешь свои вещи?

— Мне нечего забирать. Или думаешь, покоя не дают подаренные тобой безделушки?

— А часы, что тебе отчим на шестнадцатилетие подарил?

Так вот где они! Следовало догадаться, что они у этой ведьмы остались, ведь как раз после нашего расставания я их и потерял.

Я ладонью опираюсь о перила и замечаю танцующую внизу медсестричку. Девочка двигается изящно, скованность сменилась смелостью. У брата уже слюни по колено, так и липнет к ней.

— Я занят. Завтра пришлю Азиза, ему отдашь.

— Ой, да брось! Я знаю, что в клубе ты с Романом и Паолой.

Вот как? Значит, тебе доложили, что с нами девушка, и ты решила, это Паола. Это же потрясающе! Такой шанс отомстить тебе мне может больше не представиться.

— С чего ты взяла, что мы с Паолой? Она дома. Можешь у Адель спросить. Мы в клубе с моей девушкой, — отвечаю я, наслаждаясь тоном, которым преподношу эту новость.

— Не гони, Камиль, — хохочет Ермакова. — Кто тебя, мужлана, вынесет?

— Если у тебя личная жизнь после нашего расставания не складывается, это не значит, что у меня тоже все тухло. Смирись уже, что я не вернусь. — Сбрасываю звонок, чтобы больше не слышать ее голоса, и выпиваю еще.

Каким же набитым дураком я был, когда делал ей предложение. Думал, вот оно — счастье. Подарил этой суке свою долю в клубе. Хорошо, что квартиру не успел на нее переписать. Хотя из-за воспоминаний хочется ее спалить ко всем чертям: каждый метр, каждый кусок обоев, как те ее картины, что полыхали во дворе, а я за них двое суток в обезьяннике провел. Спасибо брату, что не стал сразу вытаскивать меня оттуда. Кто знает, что я натворил бы. А так отделался воспалением легких, на которое мне вовремя намекнула та самая медсестричка.

Охренеть, уже полгода прошло! Но не было и дня, чтобы я не вспоминал Ермакову. Эта мразь глубоко засела.

Вернувшийся брат усаживается на свое место и сразу наливает нам виски, а официантка подает медсестричке второй коктейль. Та улыбается, но в глазах все еще боль. Смотрю на нее и думаю: она, совершенно посторонний мне человек, обеспокоилась о моем здоровье, в то время как моя невеста пожелала мне мучительно сдохнуть.

— Она уже знает, что мы здесь, да? — спрашивает брат, выдергивая меня из скверных мыслей.

— Конечно знает! — Ермакова подходит к нашему столику, как всегда, надушенная приторными духами, и первым делом стреляет взглядом в медсестричку. — Это же и мой клуб.

Та не теряется, ответив не менее оценивающим взглядом, скользнувшим по короткому блестящему платью.

— Позволите составить вам компанию?

Брат с ухмылкой поглядывает на меня. Готов руки потереть в предвкушении скандала.

— Часы принесла? — спрашиваю я.

— Вот они. — Кладет их на стол и снова смотрит на медсестричку. — Мы не представлены. Я Римма. Только сегодня о тебе узнала.

— А я о тебе даже не слышала, — отвечает медсестричка, соломинкой помешивая коктейль.

Брат хрюкает от смеха и отворачивается, а Ермакова бледнеет на глазах. Давно ее так не уделывали. А меня разбирает желание подлить масла в огонь. Пересаживаюсь поближе к медсестричке и, закинув руку за нее спину, указываю Ермаковой на свой диван.

— Присаживайся. С нами отметишь.

Она еле-еле натягивает на свое размалеванное лицо улыбку и уточняет:

— Что отмечаете?

— Сегодня ровно месяц, как мы с Настей встречаемся.

Медсестричка медленно поворачивает голову, смотрит мне в глаза и выговаривает:

— А кажется, я знаю тебя целую вечность.

Зря говорит, что плохая актриса. Вон как быстро в роль вошла, даже брат оливкой подавился.

— Надо же — какой срок, — морщится Ермакова, поверив нам. — Ты, Настенька, сильно губу не раскатывай. Камиль у нас мнительный, во всем ищет подвох. Придет день — и он припомнит тебе каждую копейку, что на тебя потратил.

Медсестричка переводит взгляд на нее и спокойно отвечает:

— Я ему жизнь вверила. Пока не пожалела.

Черт, детка, если так будешь продолжать, я и сам начну тебя бояться.

— Ты не забывай, глупенькая, люди с неограниченными финансами считают, что все продается и покупается. Мы для них — мусор, — язвит Ермакова.

— Если тебе так спокойнее, — парирует медсестричка, — можешь считать себя мусором. — Она берет меня за руку и скрещивает наши пальцы. — А мне достаточно быть любимой.

Больше не в силах терпеть унижения, Ермакова делает шаг от столика и, пожелав нам приятного вечера, уходит.

Странно, но впервые мне полегчало от ее ухода. Даже при наличии потенциальной конкурентки она не изменила самой себе. Все та же обиженная жертва, а я монстр.

Медсестричка отпускает мою руку, отсаживаясь подальше.

— Ничего не хочу знать, — предупреждает раньше, чем я открываю рот. — Это ваше личное дело.

— Ты уверена, что Камиль виноват в их разрыве? — вмешивается брат. — Все не так, как кажется.

— Я же сказала, мне пофиг. — Она отставляет бокал и встает. — Мне нужно в туалет.

Вздохнув, проглатываю глоток виски и тоже поднимаюсь.

— Я провожу.

Мы едва спускаемся на первый этаж, как появившаяся из ниоткуда Ермакова выплескивает на медсестричку стакан томатного сока.

— Никто не смеет меня оскорблять, ты поняла? — шипит ей, пригрозив пальцем.

В меня словно бес вселяется. Хватаю ее за волосы и встряхиваю:

— Исчезни, пока я сам этим не занялся.

— Это мой клуб, — цедит она сквозь зубы.

— Мне достаточно щелкнуть пальцами — и твоя доля снова станет моей, а ты загремишь за решетку. — Отталкиваю ее, подхватываю растерявшуюся медсестричку под руку и веду в туалет.

— Она ненормальная! — возмущается та, салфеткой смахивая сок с костюма. — Ей лечиться надо! Не понимаю, почему вы расстались? Вы же так подходите друг другу!

Я вхожу в туалет вслед за ней, осматриваю пустые кабинки и запираю дверь. Перекрываю кран, не дав медсестричке опустить руки под воду, и разворачиваю ее к себе. Она фактически садится на каменную столешницу, распахнув глаза, в которых застывает испуг. Рукой сжимаю ее челюсть, заставляя затаить дыхание и задрожать.

— Ты подыграла мне. Молодец. Ее это задело. Но завтра о тебе узнает Адель, потому что Римма будет наводить справки. Соображаешь? Мне придется представить тебя не только как нашу новую докторшу, а как свою девушку.

— Если это ударит по Олегу, то я согласна даже выйти за тебя, — решительно отвечает она. — Все, чего я хочу, это разрушить его мечты так же, как он разрушил мои. — На ее глаза наворачиваются слезы. — Меня приказали убить, Камиль. Понимаешь? Убить! Мою жизнь сломали, поставили крест на всем. Даже когда все закончится, ничего не будет как прежде. Наивная, доверчивая девушка Ася умерла. Но не от руки киллера, а от руки человека, которого любила. Я открылась ему, поверила, отдала душу и сердце. Этому негодяю…

Она всхлипывает, тая в моих руках, угасая, как уголек на ветру. Знала бы она, как похожи наши судьбы! Я прекрасно понимаю ее чувства, мне знакома эта выедающая боль: я с ней уже полгода живу.

— Хорошо. — Я отпускаю ее. — Умывайся. Домой поедем. — И выхожу из туалета, где уже топчутся от нетерпения засмущавшиеся девушки.

Закрыв лицо руками, я протяжно взвываю. Как же мне не хватает Варьки! Она бы обняла, выслушала, поругала, поддержала. Бездушному Камилю не понять, что такое дружеское плечо.

— Ты в порядке? — слышу я женский голос.

Передо мной выстраивается троица подвыпивших девиц.

— Он изнасиловал тебя? Это кровь?

Я с трудом соображаю, о чем они. Утираю слезы и спрыгиваю на пол.

— Нет-нет. Это томатный сок. Пролила на себя «Кровавую Мэри». Расстроилась из-за блузки. Только сегодня купила, — не очень правдоподобно улыбаюсь, но незнакомкам этого хватает.

Они расходятся, кто куда: по кабинкам и перед зеркалом — припудрить носик.

Я поглубже вздыхаю, все еще дрожа. Трудно взять себя в руки, когда тебя вертит в вихре, грозящем смертью.

Залезаю в сумочку за салфетками, а под руку попадается телефон. Девица рядом замечает этот кирпич и не скрывает улыбки, но мне плевать, что я выгляжу смешно. О другом думаю. Поднимаю лицо, смотрю на свое отражение и признаю, что добровольно превратилась в пленницу.

Я врач, он преступник.

Я спасаю жизни, он их отнимает.

Я ненавижу его, а он меня использует. Использует, потому что сама позволяю!

Разве я успокоюсь, отомстив Олегу? Поверну время вспять и соберу осколки разбитого сердца? Нет, я никогда его не забуду. Лишь смирюсь. Тогда зачем вообще весь этот спектакль? Меня засасывает в топь, откуда в какой-то момент не будет обратного пути. Из пленницы я превращусь в преступницу. Я не могу жертвовать собой ради возмездия.

Трясущейся рукой включаю телефон и размышляю, куда звонить — в полицию или маме. Она от ужаса умрет, если вот так узнает, во что я вляпалась. Нет, лучше уж в полицию. Вызволят меня из этого ада, а после и маме все расскажу.

Блин, как же неудобно нажимать на эти мелкие кнопочки!

— И что потом? — Камиль выхватывает телефон из моей руки, и я только сейчас замечаю, что девушки уже ушли. — Ты реально думаешь, что у нас нет связей в федеральных органах? — Он вертит телефон пальцами, вынуждая меня спиной вжаться в угол. — Меня отпустят, и я приду за тобой снова. Мы же договаривались. Почему ты меня не слушаешь?

— Ты пьян. Тебе что-то померещилось. Я полезла в сумочку за салфетками и…

— Заткнись! — орет он и со всей дури разбивает телефон о стену.

Меня подкидывает, с губ срывается писк. Ноги подкашиваются, и я спиной стекаю по кафелю, но Камиль подхватывает меня под ребра и вдавливает в стену, накаляя воздух между нами запахом виски.

— Сдать меня хотела? — рычит, пальцами второй руки схватив за шею. — За что? Что плохого я тебе сделал? Мне было приказано кончить тебя. Но ты здесь — сытая, одетая, под защитой. Ты пообещала сотрудничать, согласилась на сделку, даже заявила, что готова выйти за меня, лишь бы «Олег» страдал. — Он вдруг плотоядно улыбается, чуть сощурившись. — Ты, сука, хотела заставить меня поверить тебе, а потом воткнуть нож в спину? Со мной в такие игры играть опасно, сладкая. Я по жизни победитель.

— Мне следовало просветиться деталями твоего плана, прежде чем соглашаться. О том, что придется притворяться твоей девушкой, уговора не было. А теперь на меня открыла охоту твоя полоумная бывшая. И сколько еще врагов я нацепляю, как колючки, пока буду выполнять твои приказы?

— Враги есть только у тех, кого боятся. Ты должна радоваться.

— Сейчас описаюсь от радости.

— Я не пойму тебя, — хмурится он. — Ты сначала соглашаешься, потом передумываешь. Снова соглашаешься, а через пять минут звонишь в полицию. Перестань вести себя как ребенок.

— Я? Это ты ведешь себя по-идиотски! Не нравится Глеб? Так убей его! Тебе это не составит труда. И проблема будет решена. К чему эти танцы с бубном?

Камиль поджимает губы, сильнее сдавив мое горло. Ну, давай же, еще чуть-чуть — я задохнусь, и дело с концом. Но он передумывает. Ослабляет пальцы. Мы смотрим друг другу в глаза, и я чувствую, как трезвею.

— Смерть — слишком легкое наказание для него, да? — предполагаю я. — Ты хочешь насладиться его фиаско. Хочешь, чтобы Адель прозрела и просила у вас с братом прощение. Ты еще коварнее, чем я думала. Садист.

Он молча отпускает меня, берет мою сумочку и шагает к выходу. У двери замирает, чуть повернув голову.

— Больше никакого телефона. Выкинешь еще номер — посажу на цепь. Ты меня знаешь. Я не шучу.

Дав себе минуту отдышаться, я печальным взглядом окидываю осколки телефона на полу, перешагиваю и послушно топаю за своим хозяином, пока он не нацепил на меня поводок.

Чеховской уже еле держится на ногах, и Камиль едва ли ни волоком тащит его к такси. Отвозит к загородному дому и передает в руки начальника службы охраны.

Меня прилично укачивает в машине. Толком ничего не ела последние дни, стресс, коктейль: неудивительно, что тошнота подкатывает к горлу.

— Что с тобой? Бледная, как смерть, — замечает Камиль, вернувшись в такси после утомительного прощания с пьяным братом.

— Давай спишем это на осенний авитаминоз.

— Купить тебе «ВитаМишек» с облепихой?

— Очень смешно.

Отвернувшись, Камиль велит водителю везти нас в город. Мне становится только хуже. Уже рукой зажимаю рот, что наконец заставляет Камиля вывести меня на свежий воздух.

Я опираюсь о капот, дыша полной грудью. Голова перестает кружиться, но ног почти не чувствую. Камиль кивает на круглосуточную аптеку и командует:

— Стой здесь!

Как будто я в состоянии куда-то бежать! Стою. Конечно, покорно стою и жду, пока он вернется с маленьким пакетиком.

— Ты серьезно? — усмехаюсь я. — Мне не помогут витамины. Причина моего недомогания в тебе! — Тыкаю пальцем в его грудь, а он достает из пакетика три тест-полоски, веером раскрыв их передо мной.

— Вряд ли во мне, — отвечает, сверля меня своими бездонными глазами-воронками. — Этот сюрприз тебе мог достаться только от «Олега».

Медсестричка старается не подавать вида, но я вижу, как она нервничает. Губы поджимаются, пальцы подрагивают, моргает часто, пока мы едем домой. А потом, не разуваясь, бежит в ванную.

Заваливаюсь в кресло и включаю телек, чтобы отвлечься. Не получается. Слишком болезненна для меня тема беременности. И что я буду делать с ней, если тест нарисует нам две полоски? Тащить на себе ее спиногрыза? Вот что бывает, когда проявляешь инициативу на работе. А грохнул бы ее — и сейчас не пришлось бы дергаться.

Жизнерадостная реклама детских подгузников тянет мою руку к пульту. Вырубаю телек и сижу в полной темноте, невольно вспомнив, с каким мальчишеским трепетом держал в руках снимок УЗИ, а Ермакова объясняла мне, где тельце и головка малыша.

Все рассыпалось, превратилось в пепел. Я поклялся самому себе, что отныне никогда не позволю себе такую вольность, как любовь. Она — самое беспощадное чувство в мире. Испивает тебя до дна, иссушает, замораживает. Ты падаешь в бездну, погружаешься во тьму. Только потому, что однажды полюбил.

С силой потираю лицо и ударяю себя по щекам. Нельзя раскисать!

Поднимаю себя с кресла и тащусь к ванной. Стучусь в дверь с прямым вопросом:

— Ты там уснула?

— На это требуется немного времени, — отвечает медсестричка.

— Надеюсь, у тебя есть знакомый гинеколог, который быстро уладит этот вопрос. Аборт вроде бы безвреден на ранних сроках.

Секундная тишина — и дверь распахивается. Медсестричка смотрит на меня с той же решительностью, с какой смотрела, когда отказывалась пить яд.

— Аборт на любом сроке вреден.

— Только не говори, что хочешь растить отпрыска Глеба.

— Отпрыска? — кривит она губы. — Ты Артура так же называешь?

Смело! Точно в цель попадает. Конечно, я люблю этого пацана. Хоть он и похож на Глеба внешне, а по характеру — мелкий дядька Роман. Наверное, потому что брат его воспитывает.

— Это ребенок, Камиль. Чей бы он ни был, он невинный ребенок. И потом: мое интересное положение пока под большим вопросом. К твоему сведению, мне не пятнадцать. Я знаю о контрацептивах и отлично ими пользуюсь!

— В том-то и дело, что это ребенок. А не кукла. Как ты собираешься растить его при дыхании Адель в затылок?

— А это тебя не касается. Впрочем, не касалось бы, даже если бы он был твоим! — Она снова скрывается за дверью и щелкает замком.

Вот мерзавка! Ни хрена не боится в своих выражениях.

Я иду на кухню, открываю воду и засовываю голову под кран. Мне срочно надо охладиться, пока я не натворил того, о чем пожалею. Иначе сегодняшняя ночь может очень плохо кончиться для медсестрички, для меня и для Ермаковой.

«…— А пол?

— Еще слишком рано, пупсик, — хихикает Римма, прижимаясь к моей груди. — Но я не сомневаюсь, что у тебя будет сын…»

Какая же она мразь!

Я вытаскиваю голову из-под воды и, опершись руками о столешницу, наблюдаю, как она стекает в раковину.

— Ты что, утопиться решил? — спрашивает вошедшая на кухню медсестричка. — Странно, вероятность оказаться беременной у меня, а в депрессию впадаешь ты. — Она кладет передо мной тест с одной полоской и скрещивает руки. — Успокойся, тебе не придется тратиться на нас двоих. Я не беременна.

— Второй, — шиплю я.

— Что?

— Делай второй тест.

— Утром обязательно сделаю. Сейчас смысла нет.

У меня в мыслях все еще плавятся ее последние слова. Не дав ей уйти, бросаюсь и придавливаю к шкафу.

— Никогда, слышишь, никогда не смей сомневаться во мне! — рычу зверем, пугая ее. — Если захочу, он и моим может оказаться. Только моим, поняла?!

Она приоткрывает рот, протяжно выдыхая и кивая. Такая тонкая, бледная, ранимая, но не беззащитная. Реакции девчонки можно позавидовать. Не теряется, не зацикливается и борется. Вот кто станет хорошей матерью — любящей и заботливой. Отдастся своему ребенку без остатка.

— Как тебе то кружевное бельишко в красном пакете? Понравилось? — меняю я тему.

Она шире распахивает глаза и замирает. В полумраке кухни становится похожа на манекен.

— Я не обещал, что буду относиться к тебе, как к сестренке.

— А я не обещала, что не буду пинать тебя между ног!

Глупая, совершает попытку осуществить задуманное, но я коленом успеваю отвести ее ногу в сторону.

— Прибереги силы, кошечка, — смеюсь, отпуская ее. — Не забывай про «Олега».

Нахмурившись, она вылетает из кухни. Я срываю с себя куртку, пальцами зачесываю мокрые волосы назад и беру тест.

Одна полоска. Одна. И какого черта я так радуюсь? Смотрю на укладывающуюся в кресло медсестричку и улыбаюсь, как кретин. Тот случай, когда в кайф узнать, что человек недомогает из-за тебя. Что ж, надеюсь, к утру ничего не изменится.

Я насыпаю Маркизе корм и глажу ее загривок. Скоро узнаем, сколько в этой квартире будущих матерей.

Приняв холодный душ, кладу ствол под подушку и ложусь спать. Медсестричка уже сопит. Впервые не вздрагивая и не ворочаясь. Реально уснула. Может, на пользу пойдет. Пора бы уже собраться и подумать о себе, а то ветром сдувает.

Облегченно вздыхаю, опять подумав об одной полоске, и выключаю ночник. Утром брат будет ворчать, что я отвез его домой. Лучше выспаться.

Сон снится какой-то дурацкий, даже его сути не успеваю уловить, как просыпаюсь от телефонного звонка. Разлепив один глаз и морщась от света, нащупываю вибрирующий гаджет на тумбочке и подношу к уху, что-то невнятно промычав.

— Доброе утро, Камиль! — бодро приветствует меня Адель. — Выходные закончились. Пора за работу.

— Чего опять? — бурчу, лицом уткнувшись в подушку.

— Я в курсе, что вы с нашей новой докторшей встречаетесь. Вот так сюрприз! Когда собирался рассказать?

Гребаная Ермакова уже успела всем доложить!

Потирая лицо, сажусь в постели и замечаю, что медсестрички нет в кресле, а из ванной доносится шум воды.

— А тебе есть дело до моей личной жизни?

— Я должна знать о потенциальных членах нашей семьи, чтобы не получилось, как в случае с твоей бывшей. Не очень-то приятно делить с ней бизнес клуба.

— Не скажу, что проникаюсь безграничной нежностью к твоей второй половинке. Так что, будь добра, не лезь ко мне, — вздыхаю я под выход медсестрички с полотенцем на голове из ванной.

— Я просто хотела пригласить вас на ужин. Отметим в тихом семейном кругу помолвку Романа и Паолы.

В мою ладонь ложится новый тест с неизменной одной полоской, и настроение сразу поднимается. Взглянув на медсестричку, отвечаю Адель предвещающим бурю тоном:

— Мы обязательно придем…

— Куда? — интересуюсь я, немея от угрожающего ответа Камиля.

Он откладывает телефон на тумбочку и, поднявшись с постели, возвращает мне тест.

— Поздравляю!

Наши пальцы едва соприкасаются, и кончики моих укалывает мелким разрядом. Вздрогнув, забираю полоску и делаю шаг назад, позволив Камилю пройти к боксерскому мешку.

— Пора бы представиться Адель, — отвечает он, разминая шею. — Она пригласила нас на ужин. Готовься.

Я хоть и знала, что этот день настанет, но не ожидала наше с Адель очное знакомство так скоро. Под биение моего сердца можно чечетку отбивать. Сжимаю тест в руке и с ужасом представляю, что будет, если она все же узнает меня. Глава крупной мафиозной группировки элементарно не может быть настолько тупой. Или я пересмотрела геройских боевиков.

— Она узнает меня, — произношу я, опускаясь в кресло.

— Возможно, — спокойно отвечает Камиль. — Все от тебя зависит. Веди себя смело и раскованно, и у нас все получится.

— У него были интрижки до меня?

— Были. Первую любовницу Адель купила. Заплатила ей, и та исчезла. У второй выявили рак еще до того, как Адель собралась принять меры.

— А меня решила убить.

— Ну да. Ты здорова, а деньги бы не взяла, — пожимает он плечами.

— Да я бы бросила его, как только узнала бы правду! — вскрикиваю я. — Почему она так жестока именно ко мне?

— Думаю, Адель увидела в тебе серьезную конкурентку. Побоялась, что Глеб выберет тебя, ты его простишь, и вы будете жить долго и счастливо.

— Такое нельзя прощать.

— Это ты так считаешь. Адель готова простить ему все. Она навела о тебе справки. Выяснила, что из родственников только милая мамочка, никаких крупных связей нигде нет, вот и отдала команду избавиться от тебя наверняка.

Да уж, этой дамочке не помешало бы поднять самооценку!

— Похоже, у нее была скучная личная жизнь до знакомства с Глебом, раз она вцепилась в него.

— Нас это не касается, — коротко отвечает Камиль и начинает колотить мешок, играя каждой мышцей своего натренированного тела.

Я стараюсь не смотреть на него, но взгляд так и липнет к крепкому смуглому телу, постепенно покрывающемуся блестящей пленкой. С ним опасно иметь дело. Он всегда наготове.

— Дыру прожжешь, — фыркает он мне через плечо, и я отвожу взгляд в сторону.

Глупо вышло. Надо следить за собой, а то выгляжу дешево.

Ухожу на кухню, чтобы приготовить завтрак, но не знаю, за что хвататься. Это же настоящая помойка! В шкафах ни одной чистой тарелки, холодильник забит просроченными полуфабрикатами, плита заляпана, а по всему полу кошачий корм. Тут уборки на неделю, но если сейчас наведу порядок, то Камиль совсем оборзеет. Закончится все тем, что я даже туфли ему чистить буду. Ну на фиг! Сам свинячит, пусть сам и убирает!

— Я голодная, — заявляю я, вернувшись в комнату. — Пошли четвертые сутки, как я в твоем рабстве, а я до сих пор нормально не ела.

Камиль оставляет мешок в покое и разматывает с кистей бинты.

— Что ты предлагаешь?

— Давай хотя бы пиццу закажем, — развожу я руками.

— Как к татарской кухне относишься?

— Это типа «чак-чак» и все такое? Мне без разницы, лишь бы поесть.

Кивнув, Камиль велит:

— Собирайся, — а сам уходит в ванную.

Как всегда! Относится ко мне, как к собачке дрессированной.

Пока он принимает душ, я сушу волосы купленным вчера феном, одеваюсь в укороченные брюки и рубашку и рисую свое новое лицо. Отражение даже чуточку пугает. Поставь рядом меня прошлую и сегодняшнюю — родная мать не узнает. Камиль прав, мне надо быть уверенней. Мы с Адель никогда не встречались лично. Она знает меня по одной фотографии, сделанной в обычный день, и вряд ли сильно всматривалась. Ревность и без того сводит ее с ума. Любоваться любовницей мужа — верный шаг к безумству.

— Подай мне вещи! — приказывает Камиль, приоткрыв дверь. — В комоде.

— Конечно, господин. Сию минуту, господин, — ворчу я, выдвигая ящик, в котором аккуратно сложены чистые футболки и джинсы. Этот комод будто попал сюда из другого мира. От одежды пахнет свежестью и новизной. — Что именно?

— Без разницы.

А зачем я вообще спрашиваю? Тут все футболки черные и серые, а джинсы и вовсе только черные. Беру первое, что под руку попалось, и просовываю в щель.

Дверь захлопывается без слов благодарности. Вздохнув, возвращаюсь к комоду и замечаю что-то яркое в углу ящика. Отодвигаю одежду, под которой оказывается детская погремушка. Одна-единственная мелкая деталь, но сколько мыслей сбивает в кучу! Я не решаюсь притрагиваться к игрушке, задвигаю ящик и оставшееся время стою, опершись о комод.

Сколько мужчин подозревает у девушки беременность, едва у нее случается тошнота? До Камиля я таких не встречала. У одной подруги парень даже не верил в ее беременность, пока у нее не начал расти живот.

Скольких бездетных холостяков задевает женское сомнение в их отцовских способностях? Да нынешние папаши рады бы повернуть время вспять и вновь стать одинокими и свободными.

Что-то в Камиле не так. Есть у него тайна, которая, возможно, и превратила его в камень. И я очень надеюсь, что ему не пришлось пережить смерть своего ребенка. Такое врагу не пожелаешь.

Он щелкает пальцами у меня над ухом.

— Ты привидение увидела? Идем!

По пути к машине Камиль созванивается с каким-то знакомым и просит, чтобы для нас накрыли стол по высшему разряду. А потом всю дорогу бросает на меня беглый взгляд. Ему непривычно мое молчание, а мне нечего сказать. В голове каша. Вдруг Камиль вовсе не такой, каким хочет казаться? Он же не убил меня. Про горничную мог солгать, чтобы запугать. А пистолет для самозащиты носит. И он вовсе не жадный, не знаю, с чего Римма обвинила его в мелочности. Он уже потратил на меня три моих месячных заработка. Сейчас в ресторане еще один оставит, судя по тому, как ломится стол.

— Здравствуй, сынок! — Низкого роста полноватый мужчина обнимает Камиля, хлопая по спине. — Как я рад тебя видеть! Азу только приготовили. Горячее, как солнце! — Он всплескивает руками, приглашая нас за стол.

— Дядя Наиль, это Настя, — представляет меня Камиль, и я растерянно улыбаюсь мужчине.

— Худенькая какая! Приходи, дочка, к нам каждый день. Станешь румяная, как кубите!

Без понятия, с чем он меня сравнил, но звучит аппетитно. Дядя Наиль выдвигает для меня стул и гостеприимно берет мой плащ.

— Ну, не буду вам мешать. Приятного аппетита.

— Офигеть! Это все нам? — Я обвожу стол ошалелым взглядом, а слюнки так и текут.

— Нам-нам. — Камиль берет влажные полотенца и одно протягивает мне. — Ешь. Дядя Наиль прав, худая как щепка.

Если сейчас он припомнит Олега и спросит, неужели тот меня не кормил, то испоганит все настроение. Но нет, молчит.

Я вытираю руки, снова смотрю на стол и не знаю, с чего начать. Камиль это замечает и протягивает мне лепешку.

— Попробуй азу. У дяди Наиля оно лучшее в городе.

— А ты почитатель традиционной кухни, — улыбаюсь я.

— Отец хорошо готовил. До сих пор помню запах его беляшей. Они с дядей Наилем ларек держали. Мама почти не готовила. Была главным трансфузиологом. Как ты понимаешь из медицинской практики, пропадала в больнице днем и ночью. А когда умерла, отец не справился. От цветущего, сияющего повара Захира ничего не осталось. Сначала бросил работу, а потом и меня.

У меня сердце сжимается от его слов. Впервые Камиль говорит так спокойно, искренне, неподдельно, даже с ностальгической полуулыбкой. Называет Захира не папашей, как в прошлый раз, а отцом. Сочувствует ему.

— То есть твоя мама была врачом?

Он поднимает взгляд, полный усталости, и коротко кивает. А я, кажется, подбираю первые подходящие друг к другу детали паззла. Он не убил меня, потому что я тоже медик. Камиль из памяти к святому делу мамы не посмел бы сделать это.

Я делаю глоток чая и спрашиваю:

— Как звали твою маму?

Сминая салфетку, он не спешит с ответом. Больно.

— Ладно, можешь не говорить. Извини…

— Настя, — обрывает он меня. — Ее звали Настя.

Медсестричка сыта моими откровениями, но все же я поясняю ей:

— Не обольщайся. Я назвал тебя Настей, чтобы защитить от самого себя.

— Не сомневаюсь, — пищит она, опуская взгляд в тарелку.

— Ешь. Адель так вкусно не накормит.

Осторожно попробовав азу с лепешкой, она набрасывается на еду, уплетая все, что нам приготовили, и нахваливая повара. Так-то лучше, девочка. Хватит рыдать по «Олегу». Этот подонок не заслуживает твоих слез.

— Все ли тебе понравилось, дочка? — беспокоится дядя Наиль, надевая на нее плащ.

— О да, ваши блюда изумительны. Пальчики оближешь!

— Ты почаще приходи.

Я вынимаю из бумажника несколько крупных купюр, но дядя Наиль укоряюще косится на мою руку. Тогда протягиваю медсестричке ключи от машины.

— Иди. Я скоро приду.

В ее глазах вспыхивает паника. Привыкла, что я каждую секунду рядом, бедняжка.

— Хорошо, — выговаривает со смятением, прощается с дядей Наилем, не переставая любезно ему улыбаться, и уходит, цокая каблуками и привлекая внимание обедающих гостей. Одному из них, бритоголовому упырю, хочется даже рожу начистить. Смотрит на девочку слишком плотоядно.

Дядя Наиль провожает ее добродушной улыбкой, а потом ее как ветром сдувает.

— Не оставляй в моем заведении эти грязные деньги. Не марай кровью.

— Начинается. — Я закатываю глаза. Вот почему я редко наведываюсь сюда. Дядя Наиль всегда учит жизни.

— Каждый день упрекаю себя, что следовало сразу тебя из приюта забрать. Хотел как лучше — денег побольше заработать, чтобы ты ни в чем не нуждался. Но опоздал. Чеховской опередил. И кем ты стал? Вы с Ромкой совсем рассудок потеряли, стоило вашей сестрице за богатого бандюгана замуж выскочить. Остановись, Камиль. Погубишь себя. И девочку эту за собой утянешь.

— Ты возьмешь деньги? — Я изгибаю бровь, теряя терпение.

Он мотает головой и, разочарованно вздохнув, хлопает меня по плечу.

— Пусть у тебя все будет хорошо, сынок.

Короткими шажками дядя уходит из зала, а я все же бросаю купюры на стол. В прошлом году один непорядочный конкурент сжег его ресторан. Дяде пришлось отстраиваться с нуля, до сих пор по уши в долгах, но наотрез отказывается от моей помощи. Все, что могу, это отправлять сюда своих людей сытно пообедать и оставить хорошие чаевые.

— Ты еще здесь? — спрашиваю у медсестрички, садясь в машину.

— А ты проверял меня?

— Я бы не удивился, если бы ты уехала.

— То есть ты признаешь, что невыносим? — улыбается она.

— Кто бы говорил, — усмехаюсь, выводя машину на дорогу.

Она включает радио, выбирает дурацкую песенку-вой о любви, но у меня рука не поднимается переключить. Девочка наконец приободрилась, успокоилась. Не хочу доводить ее. Хотя не спорю, меня заводит, когда она злится.

Вернувшись домой, я не сразу соображаю, что произошло. Медсестричка бросается к кровати, пища от восторга и размахивая ладонями.

— Камиль, ты только посмотри, какая прелесть! Какие они милашки! Сколько их? Трое! Божечки, они лапуськи!

Просто охренительно! Моя Маркиза додумалась окотиться прямо в моей постели. Принесла мне тут тройняшек на новом одеяле.

— М-да… — мычу я, сунув пальцы в карманы джинсов.

— Правда же, они хорошенькие? — Медсестричка светится бесконечным счастьем, словно это ее дети. Аккуратно садится на угол кровати и, привычным жестом убрав волосы за уши, разглядывает сосущих мамку малявок. — Какая же умничка, Маркиза. Устала, девочка. Это ее первый окот? — спрашивает она уже у меня.

— А? Окот?

— Ну, роды?

— Откуда я знаю?

— Это же твоя кошка!

— Да я ее возле подъезда нашел в прошлом месяце. Орала дурниной под дождем.

Брови медсестрички ползут вверх, и она едва слышно произносит:

— Ты приютил бездомную кошку?

— Мне было скучно. И вообще я взял ее на время, пока хозяин не найдется.

— То есть ты написал объявление, но никто не откликнулся?

Вот зачем она спрашивает? Ничего я не писал! Маркиза как к моей груди прижалась, дрожа от холода и бессилия, так я и не смог отпустить ее.

— Да! — отрезаю жестко. Не хватает только, чтобы медсестричка сочла меня размазней. — Защитники фасадных красот сорвали все объявления. Давай-ка убери ее отсюда.

— Нельзя! — противится та, готовая грудью встать на защиту Маркизы и ее новорожденного потомства. — Она окотилась там, где ей комфортно.

— В смысле?

— Тебе надо смотаться в зоомагазин. Купи хороший корм для мамочки, а не ту дрянь, которой ты ее кормишь, и корзинку или домик. Желательно попросторней, чтобы туда вошло одеяло.

— Ты задумала что-то коварное, да?

Медсестричка заразительно смеется, заставив меня улыбнуться.

— Об одеяле забудь. Где бы оно ни лежало, Маркиза постоянно будет перетаскивать котят на него.

— Я безмерно этому рад, — бурчу, разворачиваясь к двери. — А котятам что-то надо? Я видел, что для них какой-то особый корм…

— Еще рано, Камиль. Они слишком маленькие. Еще долго молоко сосать будут.

Знал бы, какие изменения в мой комфорт внесет драная бездомная кошка, ни за что не стал бы подбирать ее. Еще и медсестричка. Раскомандовалась! Хорошо, что зоомагазин в соседнем квартале. Ехать никуда не надо, но чувствую себя каким-то задротом, когда мямлю, что мне нужно. От напряжения башка начинает трещать, особенно при выборе корма и домика. Твою мать, меня никто не предупреждал, что у них такой ассортимент!

И вот я, самый таинственный жилец дома, на глазах соседей несу домой огромный мягкий кошачий домик, мешок корма и пачку разрекламированных продавщицей одноразовых пеленок с антиаллергенным покрытием.

Но и на этом мой кошмар не заканчивается, потому что медсестричка требует помощи при пересаживании Маркизы и ее потомства в этот проклятый домик. Потом я отдраиваю ее чашки и заполняю их новым кормом и чистой водой.

— Еще нужен ветеринар, — вдруг добавляет медсестричка, когда я наконец облегченно выдыхаю. — Котят надо осмотреть и привить.

— Ты прикалываешься? — Развожу я руками.

— Это не сейчас, — смеется она. — Когда чуть подрастут. Ну и, — она обводит мою убогую кватирку взглядом, — не хочу тебя обижать, но…

— Понял. Завтра позвоню в клининговую компанию. Надеюсь, все?

— Все, — кивает она.

— Тогда нам пора собираться на ужин к Адель.

Улыбка сходит с ее лица. Будь ее воля — она никуда бы отсюда не выходила. Сидела бы на коленях перед домиком и охала, как ласково мурчат пушистые ангелочки, уткнувшись в мамку.

Пока я бреюсь и пялюсь в ненавистную рубашку и брюки, медсестричка превращается в настоящую львицу. Вечернее платье идеально сидит на ее стройной фигуре, мягкие волосы красиво лежат на тонких плечах, сверкающие украшения придают образу особенного лоска. И только в глазах клубится печаль.

Она смотрит на меня с безмолвной мольбой хоть что-то сказать в поддержку, а я теряю дар речи, разглядывая ее и понимая, что запускаю обратный отсчет для Адель и ее муженька. Эта девочка еще покажет себя. Покажет так, что они умоются слезами.

— Ты… — заговариваю я охрипшим голосом. — Ты смотрела котят? Все нормально?

Какие в жопу котята?! Скажи, что она всех порвет! Помоги ей набраться храбрости!

Накинув плащ, медсестричка повязывает пояс, легким жестом вынимает волосы из-под воротника и отвечает:

— Да, с ними все хорошо. Поехали.

Она первая выходит из квартиры, а я еще минуту тупо сжимаю куртку в руке, прежде чем прихожу в себя и следую за ней.

Готовься, сестрица. Этот вечер разделит твою жизнь на «до» и «после»…

Гладко выбритый, причесанный и в рубашке, Камиль все равно остается холодным и бесчувственным. Что мешает ему приободрить меня? Сказать, что я хорошо выгляжу? Что у нас все получится? Гордость и репутация деревянного эгоиста!

— Знаешь, я напрасно решила, что ты лучше, чем кажешься на первый взгляд, — вздыхаю я, глядя на мелькающие в сумраке деревья за окном. — В ресторане дяди Наиля ты был таким…

— Каким? — фыркает он.

— Другим. Неужели трудно быть человеком?

— Не знаю, что за литературу ты читаешь, крошка, но пора бы спуститься с небес. Или предательство «Олега» ничему тебя не научило?

Я ловлю на себе его насмешливый взгляд, и мне хочется выпрыгнуть из машины. В лужу, в грязь, в канаву — не имеет значения. Просто сбежать.

— Между прочим, ты купил меня обманом за несуществующие долги Олега. Выходит, сделка недействительна. Я не принадлежу тебе. Ты мне не хозяин.

Камиль резко тормозит, с пронзительным визгом колес. Из-под машины вылетают густые облака пыли и дыма, обволакивая нас посреди пустынной ночной дороги.

— Слушай меня, красавица! — Камиль бросается ко мне, пригвождая к сиденью и не позволяя даже свободно дышать. — Я был назначен твоим палачом. Ты выбрала жизнь и будешь за нее платить. Либо мы доводим дело до победного конца, либо, — он просовывает руку в бардачок и достает пистолет, — все закончится здесь и сейчас.

Мое сердце останавливается. Я смотрю в тускло освещаемое лицо Камиля, в его глаза-бездну и чувствую, как меня засасывает в эту черноту. Не оставив мне выбора, он счел себя моим спасителем.

Медленно подносит пистолет ко мне и дулом тычет под подбородок, а другой рукой сжимает челюсть и скалится волком, наслаждающимся безысходностью жертвы.

— Забавно. С каждым разом страха в твоих глазах все меньше, — произносит он, не отстраняясь. — Привыкаешь к новой жизни. Это похвально. А перестанешь забывать, кто я, все станет просто идеально.

— И кто же? — спрашиваю я, почти не слыша собственного голоса.

— Представь, что Адель — мозг нашей компании. Роман — ее правая рука, которая гребет деньги. Я — левая, которая… убивает.

От последнего слова у меня мурашки бегут по спине. Я сглатываю, ужасаясь, каким ледяным тоном Камиль это говорит. Сколько же загубленных жизней на его счету? Единицы? Десятки? Зря я пытаюсь разглядеть в нем что-то человечное. Он чудовище, которому неведомо сострадание.

— Хорошо. Я постараюсь не забывать, кто ты, — произношу я, мысленно добавив «говнюк».

Он возвращается за руль, оставив возле меня запах своего древесного парфюма и мятной жвачки.

Поправляю волосы и плащ и снова отворачиваюсь к окну. Из принципа больше не буду с ним разговаривать. Наше общение теперь сведется к минимуму. Спросит — отвечу. В остальном — болтай сам с собой, придурок!

У ворот особняка нас встречает уже знакомый мне Азиз и еще двое охранников. Для меня открывают дверь, а Камилю докладывают, что нас уже ждут. Напрасно я жду, что он подставит мне локоть или пропустит вперед. Приходится плестись за ним, ловя на себе взгляды шкафообразных громил.

И вот мы поднимаемся по каменным ступенькам и входим в просторный холл с высоченным потолком. Здесь все сияет и блестит. Слишком вычурный интерьер сковывает меня, давя чрезмерной роскошью, и я замираю, сделав всего пару шагов.

Вышедшая нам навстречу служанка любезно снимает с меня плащ и берет мою сумочку, а потом провожает нас в огромный обеденный зал с длинным столом, на котором посуды больше, чем угощений. Теперь понимаю, о чем говорил Камиль на обеде в ресторане дяди Наиля.

Адель я узнаю сразу. Такая же четкая бледнолицая брюнетка с туго собранными на затылке волосами, в строгом брючном костюме, и айсбергами вместо глаз, как на фото. Она поднимается с дивана, а вслед за ней на нас переключается внимание всех остальных: Романа, его невесты и обоих детей Адель.

Не успеваю я опомниться, что Глеба здесь нет, как Камиль берет меня за руку и переплетает наши пальцы. Еще минуту назад в моих жилах стыла кровь от его откровений, а сейчас я готова вцепиться в него, как в единственный спасательный круг в этом океане акул.

Адель скользит по мне изучающим взглядом, задерживает его на лице и чуть сощуривается, сканируя.

— Добрый вечер! — приветствует всех Камиль, сделав шаг вперед и потянув меня за собой.

— И вам, — сухо отвечает Адель, скрещивая руки на груди. — Опаздываете.

— Глеб, похоже, тоже, — не теряется он, подводя меня к этой змее.

— Он уехал по делам. — Она снова оглядывает меня.

Конечно, по делам! Вчера он должен был вернуться ко мне из «командировки». Вот, видимо, расхлебывает сейчас мое исчезновение.

— Настя, познакомься, это моя сестра Адель.

— И все? — Изгибает она тонкую бровь. — Просто сестра? А как же уважение?

— Я проявил его, приехав сюда.

Я крепче сжимаю его пальцы, уничтожаясь под ее проникновенным взглядом. Чувствуя это, Камиль приобнимает меня за талию и добавляет:

— За месяц нашего романа Настя уже достаточно слышала о тебе. Не вижу смысла сейчас разыгрывать перед ней спектакль.

Наконец она протягивает мне руку.

— Уверена, Анастасия, вы слышали обо мне только хорошее.

Я с большим трудом пожимаю ее ладонь и киваю.

— Я же говорил, она стеснительная, — вмешивается Чеховской, подойдя к нам в компании своей невесты. Что-то в ней напоминает мне Римму. Внешне они совершенно разные, а на лице прописана абсолютно идентичная стервозность. Смотрит на меня, как на букашку, и думает, с какой стороны начать давить. — Насть, это Паола. Она плохо говорит по-русски, но отлично понимает.

— Мы еще не слышали, как чисто говорит Настя. Пока знаем о ней, только как о враче, — не упускает шанса подколоть меня Адель. — Идемте к столу. Лучик! — обращается она к дочери, зависшей в телефоне. — Ужинать!

Та, закатив глаза, поднимается с дивана и демонстративно вяло идет к столу. Выдвигает крайний стул, плюхается в него и откидывается на спинку.

— Ох уж этот переходный возраст, — вздыхает Адель. — Сними капюшон своего балахона.

Рывком Лучиана сдергивает капюшон толстовки, обнажая свою разноцветную шевелюру, и я не узнаю в ней ту милашку с фотографии. У девочки очевидные проблемы, и их причина не в переходном возрасте.

— Это красные дни, — хихикает Артур, усаживаясь поближе к матери.

— Следи за речью, — делает ему замечание Чеховской, выдвигая стул для Паолы.

Мне же приходится самой о себе заботиться. От Камиля джентельменских манер не дождешься. Зато Чеховской, оказавшись напротив меня, тут же присасывается дико восторженным взором, хоть салфетку подавай слюнки подтирать.

— Теперь видишь, почему Римма так взбесилась? — смеется он, обращаясь к Адель.

— Да-а-а, — протягивает она, опять взглянув на меня. — Так ей и надо. Никогда мне не нравилась.

— Ты вроде пригласила нас для другого, — отвечает ей Камиль, столовым ножом водя по салфетке.

— Почему же? Я собрала вас, чтобы порадоваться за обоих братьев. Сбылась моя мечта — вы нашли себе достойных девушек и больше не будете соваться в мою личную жизнь. Я же говорила, Камиль, придет тот день, когда мы будем собираться в теплом семейном кругу.

Да уж, теплый семейный круг! Адель сочится ядом, Камиль обнажает присущее ему равнодушие, Чеховской пожирает меня глазами, его невеста уже перебирает в голове всех знакомых киллеров на случай, если надо будет меня порешить, дочка Адель думает, как бы свалить от нас, а ее сын мастерит из салфетки непристойную фигурку.

Усмехнувшись, Камиль дотягивается до графина и наливает себе полстакана воды.

— Твоя личная жизнь мне до лампочки, сестра. Меня волнует только судьба нашего бизнеса.

С каждой их репликой мне становится все тяжелее. Уже пальцы подрагивают, а в ушах слышится биение собственного сердца. Я сижу за столом стервятников, не зная, чего ожидать от них в следующее мгновенье. Но никто даже отдаленно не намекает сменить тему разговора. Ими правит алчность и жажда власти. Плевать на родство и человечность. Главное — деньги и господство.

— А разве мы собрались не для поздравления Романа и Паолы? — осмеливаюсь я подать голос, и за столом повисает тишина.

Камиль отставляет стакан, так и не донеся его до рта. Адель улыбается уголком губ. А виновник ужина бледнеет на глазах, едва пальцы Паолы касаются его руки.

Кое-как улыбнувшись, Роман кивает:

— Спа-си-бо. Но еще успеется. Может, о вас поговорим? — Его глаза сверкают. Знает же, что мы парой только из-за Риммы притворились. Нарочно задевает нас. — Расскажите, как вы познакомились? Нам всем интересно, правда, сестра?

Мы с Камилем переглядываемся. Надо было договориться, придумать историю, но Маркиза отвлекла нас своими котятами. И что теперь? Если я сморожу глупость, Адель догадается о подвохе и быстро выведает, кто я такая.

— Ну-у-у? — протягивает она, а мы продолжаем смотреть друг другу в глаза, ожидая, кто же начнет первым.

Вдруг Камиль улыбается:

— Давай, расскажи всем, как мы познакомились.

Медсестричка чуть наклоняет голову, будто спрашивая, шучу ли я.

Нет, рыбка моя, я вполне серьезен. Ты же не думала, что я твою дорожку розовыми лепестками посыпать буду? Хочешь отомстить «Олегу», так борись, закаляйся, учись на своих ошибках. Хватит дышать через раз и бояться пискнуть, будто ты амеба парализованная. Очнись!

Я поворачиваюсь к ней корпусом, положив локоть на спинку стула и с интересом наблюдая, как в ее глазах полыхает злость и обида. Зря она ждет, что я буду решать все ее проблемы. Во мне нет и капли того, о чем она с юности вычитывала в сопливых женских романчиках. Надо было держать язык за зубами, тогда брат не стал бы нас подкалывать. А теперь отдувайся.

— Камиль спас мне жизнь, — вполне собранно заявляет она, отчего Адель вытягивает шею.

Ну, допустим. Что дальше? Давай-давай, продолжай, мне самому любопытно стало.

— Я пережила предательство любимого человека. Думала, жизнь кончена. Но Камиль протянул мне руку помощи.

Черт, говорит слишком правдоподобно. Не знаю, что ты там себе нафантазировала, девочка, но как только мы разберемся с Глебом, наши пути разойдутся. Тебе не место среди нас. Запачкаешься. Потому что изменить что-то здесь тебе не под силу.

Она опускает глаза, вздыхает и с улыбкой смотрит на Адель.

— Вот так. Банально, да?

Та жестом велит служанке начать обслуживание. Медсестричке удалось задеть ее. Моя сестрица позеленела на глазах, подумав о своем ненаглядном изменнике.

— Глупо прощаться с жизнью из-за мужской измены, — говорит она без тени улыбки. — С кобелиной натурой бороться бесполезно.

— То есть вы простили бы измену? — смело спрашивает медсестричка.

— Я бы не довела до этого! — Адель пронзает ее взглядом.

Со стороны Лучианы доносится смешок. Даже наша племянница в курсе шероховатостей в браке Адель и Глеба. Но она, как и мы, никак не может повлиять на мать.

— Лучик, я сказала что-то смешное? Разве не странно, что Настю, красивую, состоявшуюся, образованную девушку, предал возлюбленный? От женщины зависит больше, чем кажется. Как поставишь себя изначально, такой урожай потом и соберешь. Не хочу тебя обидеть, но видимо, ты позволяла вытирать о себя ноги…

— Адель! — рявкаю я, тормозя ее язвительность. — Настя рассказала о себе, чтобы познакомиться поближе. В осуждении она не нуждается. Так что оставь свою психологическую псевдопомощь при себе. Если понадобится, она к тебе обязательно обратится.

Медсестричка отодвигается от стола. Адель можно смело аплодировать. Умеет произвести первое впечатление.

— Извините, мне нужно в туалет.

Твою мать! Встаю из-за стола, беру ее за руку и тащу вон из обеденной. Увожу в пустой, скрытый в полумраке коридор и прижимаю к стене.

— Возьми себя в руки, — шиплю ей в лицо. — Она не узнала тебя. Но если будешь кваситься после каждой ее шпильки, превратишься в игольницу. Тебя даже прислуга уважать не станет. Пойми, дура, это террариум. Не позволяй ей жрать тебя.

Она морщится, ведя плечом. Я снова держу ее слишком крепко, но никак не могу расслабить пальцы. Боль заставляет бороться.

— Хотя кое в чем она права. Ты красивая, — признаю я более мягким тоном. — Состоявшаяся, образованная. У тебя вся жизнь впереди. Заставь Глеба пожалеть — и обретешь право на второй шанс.

— О чем воркуете? — поддевает нас бесшумно подошедший брат. — Расскажите вы ей правду, не ломайте комедию. Ничего не изменится, если Адель узнает, что вы назвались парой, чтобы насолить Римме. Наоборот, похвалит за находчивость.

Я отпускаю медсестричку, делая шаг назад.

— А с ней что будет? — Киваю на нее, потирающую руку на месте моего захвата. — Адель не прощает ошибок, а она облажалась на операции Черепа. Ты знаешь нашу сестрицу. Превратит ее жизнь в ад. Со мной она хоть как-то защищена. Ты-то обручен, — усмехаюсь я.

— Хватит, — вздыхает брат. — Я уже понял, что погорячился.

— Ну вот и побудешь в моей шкуре. На себе прочувствуешь, как это, когда над тобой насмехаются все, кому не лень, в том числе, родной брат. — Я издевательски хлопаю его по плечу.

— Камиль, ну по-братски, — просит он. — Признайся ей, что вы соврали. А я тогда брошу Паолу. Скажу, в другую влюбился. Не первый раз. Поверит.

— Адель не поверит.

— Так я скажу ей, что в Настю влюблен, а она мне подыграет, правда, Насть? — Лыбясь во всю челюсть, он притягивает растерявшуюся медсестричку к себе.

— Я вам что, игрушка? — Она отталкивает брата. — Вы мужики или дети малые? Страдаете какой-то фигней, сестре боитесь признаться, а при этом дальше своего носа не видите. Племянник завтра начнет пистолетом размахивать, а племянница уже наркотиками балуется. А вы тут шепчетесь, кому из вас мне подыграть. Идиоты!

Мои ноги врастают в пол.

— Ты что мелешь? — рычу сквозь зубы.

— Что вижу!

— Насть, не психуй, — просит брат. — Да, наши племянники немного избалованы, но Артур еще слишком мал, ничего не понимает, а Лучик… Где бы она взяла наркоту?

Медсестричка кривит губы, этим молчаливым жестом говоря громче любых слов.

Я вонзаю свои пальцы в ее плечо и тащу ее обратно, не слушая брата. Заглянув с обеденный зал, говорю, что мы уходим.

— Уже? — удивляется Адель.

— Спасибо за гостеприимство! Когда в следующий раз захочешь собраться в теплом семейном кругу, заранее сцеди яд!

Оскорбленная до глубины души, Адель отворачивается от меня, и больше меня в этом доме ничего не держит.

— Камиль, куда? — задерживает нас брат. — Ночь на дворе. Забей. Оставайтесь ночевать. Выпьем, посидим.

— Одевайся! — велю я медсестричке. — Зря я постоянно возвращаюсь сюда, брат. Этот дом пропитан Адель. Его только сжигать и разбивать здесь кладбище.

— Не заводись, Камиль. Я строил его для всех нас.

— Увы, мы с Адель не можем дружно жить даже на одном квадратом километре. Зови меня, когда она свалит отсюда ко всем чертям.

Медсестричка не успевает надеть плащ, как я выволакиваю ее из дома, запихиваю в машину и гоню прочь от этого места.

— Тебя комар за задницу укусил?! — визжит она, обеими руками вцепившись в ремень безопасности.

— С какого хрена ты взяла, что Лучиана наркоманка? Своим профессиональным глазом разглядела? Ты вроде зарекомендовала себя не лучшим специалистом в области медицины!

— Медицина тут не при чем, — отвечает она взволнованно.

— Тогда откуда такая неуместная уверенность, которую обязательно надо озвучить?

— Есть причины так думать.

— Ты можешь думать обо всем, что залезает в твою очаровательную головку, силясь начертить там извилины. Но не обязательно говорить об этом при любой возможности! Я же предупреждал тебя меньше болтать…

— Мне просто девочку жаль. Она погибает у вас на глазах, а вам плевать…

Злясь из-за ее слов, я вдавливаю педаль газа в пол и мчусь, фарами прорезая кромешную тьму.

— А ты у нас святая, что ли? Всем хочешь помочь, всех направить на путь истинный? — гневно усмехаюсь я. — Кто ты такая? Ты жалкое, ранимое, наивное существо, которое не может шагу ступить без чьей-то поддержки! Ты плакала, стоя передо мной на коленях! Умоляла не убивать! А сейчас что? Таблетку храбрости проглотила? Я шлепну тебя с той же легкостью, с какой сжалился. Поверь, глазом не моргну…

— Да пошел ты! — вскрикивает она, открыв дверь и собравшись выпрыгнуть на скорости.

Успеваю схватить ее за шиворот и дернуть на себя.

— Ты долбанулась?!

Едва не теряю управление из-за этой истерички. Выравниваю машину, одной рукой прижимая брыкающуюся медсестричку к себе. Балда, с чего-то взяла, что сумеет вырваться из моей хватки. С ее-то неполными пятьюдесятью килограммами. Нет, девочка, что бы ты там ни говорила, ты принадлежишь мне. От меня невозможно избавиться и сбежать.

Притормаживаю. С ней надо разобраться. Закину в багажник, пусть там покатается, подумает.

— Что ты задумал?! — тяжело дыша, выпаливает она, как только машина останавливается.

— О, зайка, это сюрприз, — скалюсь я, и в этот момент лобовое стекло с оглушительным хлопком покрывается трещинами вокруг мелкого круглого отверстия в центре.

Медсестричка замирает, с открытым ртом уставившись на меня. Я слышу, как в салоне вибрирует воздух.

В груди просыпается охотник.

Молниеносно вытаскиваю ствол из бардачка, крикнув медсестричке:

— Пригнись!

Едва она ложится, съежившись на сиденье, как я накрываю ее собой. Успеваю в аккурат за секунду до обстрела с обеих сторон. Машину штормит и потрясывает. Я слышу, как спускаются колеса, чувствую, как на меня сыплются осколки, задыхаюсь от запаха дыма и пороха.

Медсестричка подо мной не дышит и не шевелится, даже спустя время после наступления тишины. Моя ладонь утопает в чем-то горячем и липком. Я приподнимаю голову, сглатывая от подкрадывающегося ужаса: по моим пальцам стекает густая темная кровь.

Ад… Самый настоящий ад разверзается над моей головой. Невозможно шевелиться, дышать, думать. Я молюсь, чтобы все поскорее закончилось, дрожа от череды выстрелов под тяжелым твердым телом Камиля. Его тепло дарит мне надежду. Мы не умрем. По крайней мере, сегодня. Он обязательно спасет нас.

Все затихает так же внезапно, как обрушилось на нас. Меня душит запах едкого дыма и пороха. Легкие покалывает от недостатка воздуха, но я боюсь даже шевельнуться.

Приподнявшись надо мной, Камиль секунду медлит, потом подхватывает меня под плечи.

— Ты ранена?! — с неприкрытым беспокойством спрашивает он, глядя мне в глаза.

Я мотаю головой.

— Нет…

В нос заползает сладковатый запах крови. Единственная уцелевшая фара дает нам каплю рассеянного света, которого достаточно, чтобы увидеть рану на предплечье Камиля. Кровь бьет толчками, заливая его рубашку и брюки, а он даже не морщится. Заталкивает меня промеж кресел назад и указывает вниз.

— Сиди и не пикай!

— А ты куда?! Камиль, у тебя ранение! Тебе нужно в больницу!

Он быстрыми, резкими движениями откидывает крышку с автоаптечки, вынимает жгут и перетягивает им руку, взяв один край в зубы.

— Давай помогу!

— Я сказал не пикать! Ерунда: сквозное.

— Но я же медик!

— Не самый лучший, — язвит он и выскакивает из машины.

Оглушительный хлопок заставляет меня вскрикнуть и закрыть уши руками. Я сползаю на пол, лбом уткнувшись в колени. Бормочу что-то бездумно и невнятно, сходя с ума от липкого ужаса, крадущегося по спине, тянущего за волосы, проникающего под кожу.

Еще один хлопок. Третий. Четвертый.

Опять тишина.

Я отнимаю ладони от ушей, но ничего не слышу. Все вокруг звенит мраком. Был бы у меня телефон, сейчас вызвала бы полицию.

Чуть приподнимаюсь, вытянув шею и посмотрев на дорогу. Прямо перед машиной лежит распластавшееся бездыханное тело. Над ним стоит Камиль с дымящимся пистолетом.

Господи, он убил! Убил человека!

Меня охватывает паника. Открыв дверь, вываливаюсь на обочину и, кое-как встав на непослушные ноги, бегу в темноту. Не оборачиваюсь, подгоняемая страхом, но все равно не могу разогнаться. Ноги кажутся ватными, а каблуки неустойчивыми. Я сворачиваю в лес, надеясь затеряться среди деревьев.

Главное — спрятаться. Долго Камиль не протянет с таким ранением. Обязательно потеряет сознание, тогда я вернусь на дорогу, поймаю попутку и отправлюсь прямо в полицию.

Запнувшись обо что-то, падаю на прелую влажную листву. Прислушиваюсь, переводя дыхание. Никаких шагов нет. Меня не преследуют. Можно отдохнуть.

Приподнимаю голову, но чья-то лапа тут же хватает меня за волосы и ставит на колени.

— Вот ты и попалась! — режет мрак кто-то грубым низким басом.

Он обходит меня и останавливается прямо передо мной. Невысокий, но крепкий бородатый незнакомец со светодиодным фонариком на груди и автоматом наперевес.

— Боже-е-е, — протягиваю я, закрыв глаза.

— Твой дружок уложил обоих моих братков, да?

— Что? — Снова распахиваю глаза. — Послушайте, он мне не дружок. У вас с ним какие-то дела. Я к нему никакого отношения не имею.

Он направляет на меня дуло автомата, прилепляя мой язык к небу.

— А нас не за ним послали. За тобой.

Как же стремительно пролетает вся жизнь перед глазами. В мгновенье ока. Когда ты понимаешь, что все — конец. Ты умрешь здесь и сейчас. Больше не увидишь солнца, не попробуешь вкусной еды, не побываешь в других странах, не пожелаешь маме доброго утра. Тебя закопают в этом лесу, и никто никогда не принесет цветов на твою могилу.

Странно, но страх улетучивается. Вдруг становится легко, даже как-то пусто.

Я смотрю в свирепую рожу своего палача и поражаюсь холодности своего голоса:

— Кто меня заказал?

Он даже рта не успевает раскрыть, как точным выстрелом в лоб его голову запрокидывает назад. Пошатнувшись, он падает на спину, так ничего и не ответив. А я, словно неживая, смотрю на его труп, будто это в порядке вещей.

— Ты точно больная! — Камиль хватает меня под мышку, поднимает на ноги и тащит обратно к дороге. — Сказал же сидеть и не высовываться!

— Ты убил его, — бормочу я. — Их всех.

— А что, надо было с ними грибочки собирать?! — Он убирает пистолет за ремень брюк, достает телефон из внутреннего кармана куртки и набирает номер. — Брат, нас тут цветами обсыпали. Километрах в трех от вас. Отправь Азиза и парней букеты собрать… Нет, нам все понравилось. Только у меня рука заныла. На погоду, наверное… Жду.

Он толкает меня к машине, разворачивает к себе и упирается в нее ладонями.

— Почему удрала? — спрашивает устало, тяжело.

Дыхание у него сбитое, лицо бледное. Ему бы в больницу, а он тут по округе бегает, напавших выстреливает.

— Испугалась, — признаюсь я, и глаза наполняются слезами. — Как увидела тебя над тем телом…

— То есть до этого ты думала, я шучу?

— Ты убийца, — шепчу я, снова задрожав. — Ты убил их. Всех.

— И убил бы снова. Заслужили.

— Да кто ты такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями?! — вскрикиваю я, кулаком ударив его по груди. — Кем ты себя возомнил?! Они же люди!

— Они? Нет, они нелюди, — с ледяным спокойствием отвечает он.

— А ты?!

— Я не пойму, чего ты ждешь от меня? Их послали убить нас! То есть, по-твоему, я должен был сдаться?

— Ты должен был позвонить в полицию!

— Твоя законопослушность восхищает. Вот только закон не отомстит за тебя «Олегу». — Камиль берет меня за руку и ведет к трупу.

Слезы стекают по моим щекам. Я давлюсь плачем, отворачиваясь, чтобы не видеть этого дичайшего ужаса.

— Проверь его карманы. Найди телефон.

— Что? Ты серьезно?

Он толкает меня к убитому.

— Шевелись!

В каком-то полубреду я опускаюсь перед ним на колени и начинаю шарить по карманам. Попадаются ключи, несколько денежных купюр, водительское удостоверение, в которое я не заглядываю, и телефон. Подав его Камилю, осмеливаюсь оглядеть тело и прощупать пульс. Ничего. Мертв.

— М-да… — Камиль склоняется над ним, хватает палец и прикладывает подушечку к сканеру для разблокировки.

— Ты маньяк, — выдыхаю я, утерев слезы и встав на ноги.

Камиль возится в телефонной книге и истории звонков, хмурится, набирает какой-то номер на своем телефоне и поднимает озадаченный взгляд на меня.

— Вот мы и выяснили, кто нас заказал.

— Нас?

— Возможно, только тебя, — пожимает он плечом. — Это Римма.

Из меня вырывается протяжный стон. Это какой-то кошмар. В чем я согрешила, что судьба так жестоко посмеялась надо мной?

Схватившись за голову, возвращаюсь к машине и руками опираюсь о капот. В горле застревает горький комок. Вот так подыграла Камилю ценой собственной жизни! Эта дура не остановится. Пошлет еще кого-нибудь, потом еще. Камиль будет оставлять горы трупов, защищая меня — ту, что в благодарность обвиняет его. По сути, он виноват в том, что втянул меня в это болото. Но ведь не бросил. Спас, сам получив ранение.

Я взвываю, подняв лицо к звездному небу. В груди становится больно. Я всего лишь полюбила. Кто бы мог подумать, что это чувство так дорого мне обойдется?!

— Я остановлю ее, — произносит Камиль у меня за спиной.

— Как? — всплескиваю я руками, обернувшись. — Тоже убьешь?

— Придется — убью.

— Ты сам себя слышишь?! — срываюсь я. — Это не компьютерная игра, Камиль! Это люди! Живые люди! У них бьется сердце, по их венам течет горячая кровь, они смеются, у них есть любящие родные!

— Сними розовые очки! — Он сотрясает меня за плечи. — Ты попала в мир, где правит жесткий выбор: или ты, или тебя! Нет ничего среднего, разноцветного, простого. Здесь четкая грань между черным и белым. Хочешь жить? Значит, вгрызайся в глотку любому, кто косо на тебя смотрит. И никакой закон тут не властен. Я — закон! Мой брат — закон! Адель — закон!

— Это не жизнь, Камиль, — всхлипываю я. — Как можно спать спокойно под дулом пистолета? А как же любовь?

— Любовь? — усмехается он. — Ты в нее веришь? Даже после «Олега»?

— Конечно! Ведь я-то любила его по-настоящему!

— Любила? — уточняет он. — Хочешь сказать, все в прошлом?

Я киваю, поняв, что действительно похоронила чувства к нему. Наше прошлое вспоминаю с отвращением. Жалею о своей наивности.

— Я тоже любил, — признается Камиль. — Тоже дураком был. А ей мои бабки нужны были. Чтобы поскорее все заграбастать, выдумала беременность. Да так правдоподобно играла, что поверил ей. Чужие снимки УЗИ разглядывал, ее живот гладил, ухаживал за ней, готовился отцом стать.

От его слов у меня окончательно немеют ноги. Он не лжет, по глазам видно. Ему больно вспоминать об этом, и я не думаю, что Камиль со всеми подряд так откровенничает.

— Если бы не Адель с ее недоверием, не знаю, что бы сейчас со мной было. Я тогда немного покуролесил, в обезьянник загремел и там воспаление легких заработал. Собственно, когда полгода назад ты случайно попала на вечеринку брата и посоветовала мне колесами закинуться, ты мне фактически жизнь спасла. Не знаю, помнишь ли ты…

— Помню, — отвечаю я. — Ты был горячий, как печка.

Он отшатывается, и я рефлекторно хватаю его за куртку. Помогаю опереться о машину, но не отпускаю. Чувствую, что хочу держаться за него. Всегда.

— Хреново, — бурчит он, взглянув на руку. — Может, осмотришь, док?

— Ты же мне не доверяешь.

— Выбора нет, — хмыкает он.

— Снимай куртку. — Я убираю волосы за уши, готовясь осмотреть его руку.

— О, мое любимое, — смеется Камиль, морщась от боли.

Нас освещает яркими вспышками фар подъехавших машин. Чеховской первым выскакивает на улицу и бросается к нам.

— Целы?!

— Камиль ранен. Ему нужен врач.

— А ты на что?! — Он берет брата под руку и помогает ему дойти до машины. — Давай, Насть, не тормози! Поехали!

— Куда? — хмурюсь я.

— На мою виллу, куда же еще! Там вы будете в безопасности! Давай-давай!

Азиз уже отдает распоряжения приехавшим с ними парням, а я сажусь на заднее сиденье, куда Чеховской садит Камиля, а сам запрыгивает за руль. При резком развороте Камиль падает на мои колени, пытается встать, но безуспешно.

— Кабздец, меня рубит, — бормочет он, уже едва открывая глаза.

Я подкладываю одну руку под его голову, второй обнимаю за плечи и прижимаю к себе, чтобы не упал.

— Ты же не сбежишь, если я отключусь? — спрашивает он в полубреду.

Сложный вопрос, но я отвечаю:

— Не сбегу.

— Заштопаешь меня?

— Заштопаю, — улыбаюсь я, пальцами гладя его мягкие волосы на затылке.

— Не бросай меня, ладно? — просит он, засыпая.

Я в растерянности смотрю в его бледное лицо. Последнее, о чем он просит — чтобы я не бросала его?! Я не ослышалась?!

Крепче прижимаю его к себе, шепча:

— Не брошу.

Проснувшись, первым делом обнаруживаю прижимающееся ко мне женское тело — почти невесомое, нежное. От шелковистых волос пахнет карамелью. Она тихонько посапывает у меня на плече, положив свои тонкие пальцы на мою грудь. Такая беззащитная и невинная ведьмочка, что в дрожь бросает.

В пересохшем горле словно кто-то наждачкой царапает. Сглатываю, но лишь испытываю режущую боль. Дотянуться бы до воды на тумбочке, да медсестричку не хочется беспокоить. Когда еще мне удастся хотя бы в мечтах представить себя обычным счастливым парнем.

Моя раненая рука перевязана, пальцы шевелятся, что не может не радовать. Интересно, сколько я продрых? Повернув голову к окну, морщусь. Шея затекла. Своим невольно вырвавшимся хриплым стоном беспокою медсестричку.

— Ты проснулся, — устало улыбается она, разлепив глаза и приподнявшись на локте. — Как чувствуешь себя?

— Моя рука еще на месте. Я счастлив.

Она хмыкает, опустив грустный взгляд.

— Роман настоял, чтобы мы остались здесь.

— Сколько я был в отрубе?

— Чуть больше суток.

Не самые приятные новости. Я тянусь к графину, но медсестричка останавливает меня.

— Куда? Тебе надо лежать! Я подам.

Перегнувшись через меня, глупышка даже не понимает, что демонстрирует перед моим лицом свою упругую грудь под обтягивающей тканью маечки. А у меня дыхание перехватывает. Полгода сексуального голода сказываются. Приходится бороться с первобытным желанием сорвать с медсестрички ее шмотки, завалить под себя и не выпускать, пока не выбьется из сил.

Стакан с водой отвлекает меня от этого искушения.

— Ты мной занималась? — спрашиваю, попив.

— Кто же еще? Под чутким контролем Романа и Адель.

— И что, не отходила от меня?

— Мы же пара для твоей сестры. Вот она и выделила нам общую комнату. Но не переживай, никаких непристойностей я с тобой не сотворяла.

— Черт! Жаль.

Медсестричка улыбается, слегка покраснев.

— Я спала на софе. — Она указывает на диван у стены. — К утру тебя немного лихорадило, и…

Детка, мне похрен, как ты оказалась в моих объятиях. Какого дьявола ты перед мной оправдываешься?

— Нам надо уезжать, — перебиваю ее. — Там же Маркиза…

— Она тут. Роман вчера утром привез наши вещи и кошку. Сказал, никуда не отпустит нас, пока ты не поправишься.

— Я поправился.

— Нет! — Она ладонью упирается в мою грудь, не позволяя мне встать. — Ты поправишься, когда врач скажет. То есть — я.

Тон медсестрички до смешного материнский. Думает, дуреха, что стала опекуншей моей, дырку в руке залепив.

— Оставь этот строгий тон. Мне не нужна нянька.

— Да? — Она сердито скрещивает руки. — А когда тебе паршиво было, умолял меня не бросать тебя, не сбегать, поухаживать за тобой. Быстро переобулся!

— Я бредил.

— Нет! Бредишь ты сейчас, думая, что уже можно вернуться в строй. Или ты немедленно залезаешь под одеяло…

— Или?

Девочка меня до мурашек интригует.

— Или я рассказываю Адель, что мы не пара!

— Тогда ты здесь не задержишься.

— Задержусь! Предложение Романа еще в силе!

Дерзко. Молодец. Наблюдать за ее воркованиями с братом я не смогу, зная его кобелиную натуру. Это для медсестрички все будет игрой, а тот-то сразу закажет новые простыни из нежнейшего шелка. Кого угодно пусть сжигает, а эту девочку ему не отдам.

— Куриный бульон хочу. С сухариками, — говорю я, снова укладываясь на подушку.

На секунду медсестричка открывает рот, потом смягчается, переварив услышанное, и кивает, подав мне пульт.

— Посмотри пока телевизор.

Привычные для нее вещи в корне разнятся с моими рефлексами. Мне бы сейчас Римму проучить, а я таращусь в ящик. Глеб — полный кретин. Эта девочка заслуживает, чтобы ее на руках носили. Уже через полчаса возвращается с подносом и начинает кормить меня с ложки.

— Я не маленький, — ворчу от неловкости, потягивая вкусный бульон. — Повар Адель научился готовить?

Медсестричка скромно улыбается, зачерпнув еще.

— Это я готовила.

Вздергиваю бровь. Какие еще таланты скрываются в тебе, крошка?

— Готовишь ты лучше, чем лечишь.

— С дядей Наилем мне не сравниться. Его ресторан теперь мой любимый. Может, пообедаем у него, когда ты поправишься?

— Если будет время, — отвечаю я, понимая, что нельзя подпускать ее близко к себе. Достаточно того, в чем я признался. Она не должна думать о «нас», потому что «нас» нет и не будет. — Дай ложку! — Забираю у нее поднос и продолжаю есть самостоятельно.

Медсестричку это обижает. Помочь же хотела. Вот только я, к счастью, не из тех, для кого болезнь — целая трагедия. Тошнит от сюсюканья.

Вошедший в комнату брат отвлекает меня от обеда. Не интересуясь моим здоровьем, велит медсестричке выйти:

— Настя, оставь нас на пять минут. Иди чайку попей.

Девочка теряется. Смотрит на меня, ожидая заступничества, но я киваю.

Как только за ней закрывается дверь, брат швыряет мне паспорт.

— В твоей помойной квартирке нашел. Ничего не хочешь объяснить?

Открываю документ и с сожалением признаю, что ввяз по маковку.

— Ты уже сам все знаешь, — вздыхаю, хмурясь.

— Да. Зовут ее не Настя. А Ася. Причем, это ее полное имя. И с нашим Глебом она путалась последние полгода. Ты нарочно ее в семью притащил?

— Адель ее заказала.

— А ты сжалился, потому что она тебе нашу матушку напомнила?

— Помнишь, на твоей Днюхе к нам «скорая» ошибочно приехала? Так вот, медсестра, которую ты принял за стриптизершу, наша Настя. Она в тот день, быть может, мне жизнь спасла. После того как Ермакова предала меня, а ты не соизволил вовремя из-за решетки вытащить.

— Да мне чихать, кто она! Меня тревожит, что ты голову потерял. Не смог убить из чувства долга? Хорошо! Адель под нос зачем ее подсунул? Ты вообще соображаешь, что творишь?! Сестра тебя на ленточки порежет, когда узнает. Это всего лишь вопрос времени.

— Будешь держать язык за зубами — узнает, когда время придет.

Брат кривит губы, злясь.

— Ты думал, как наш зятек отреагирует на нее?

— Надеюсь, обоссытся от радости.

— Камиль, это не шутки! Отправляй свою докторшу подальше отсюда.

— Иначе что? — шиплю я. — Договаривай.

— Адель обо всем узнает. Сам ей расскажу. Постараюсь выгородить тебя.

— Она убьет девчонку.

— Ну и пусть. Тебе какое дело? Ты ей ничего не должен! — рыкает он. — Не губи себя за чужие ошибки, брат. Я опрашивал ее, узнавал подробности нападения на вас. Знаешь, что она сказала? Что умоляла киллера отпустить ее, потому что она не имеет к тебе никакого отношения! Запомни, когда снова станет горячо, она тебя в пекло бросит, а сама спасется. Это обычная смазливая дешевка, ловко подстраивающаяся под ситуации и людей. Не позволяй ей манипулировать тобой. Пожалеешь. — Брат делает паузу умерить пыл и добавляет: — Поправляйся.

А потом уходит, выплеснув на меня эти заявления, как ушат ледяной воды.

Значит, ты не так невинна, какой кажешься, девочка. Если брат окажется прав, то я сам разделаюсь с тобой. Как и обещал: глазом не моргнув.

Я жду в коридоре. Чаек под зорким глазом обитателей дома невозможно попить, им только захлебываться.

— Подслушиваешь? — едко заявляет о себе появившаяся тут Адель.

— Не имею такой привычки, — отвечаю я, додумывая: «в отличие от тебя». Видно, как ей хочется приложить ухо к двери, а то и в замочную скважину подглядеть.

— А Паолу Роман никогда не выставляет вон при обсуждении дел, — презрительно улыбается она.

В моей памяти всплывает совет Камиля не позволять ей грызть себя. Вдыхаю поглубже и говорю в ответ:

— Если бы они обсуждали сюрприз для меня при мне, он не был бы сюрпризом.

— Сюрприз? Для тебя? Это за какие такие заслуги?

— В честь боевого крещения.

Чеховской вылетает из комнаты так же резко, как ворвался в нее. Обнаруживает нас под дверью, и его глаза льдом прикипают ко мне. Улыбка сходит с лица Адель. Задрав подбородок, она продолжает свой путь к лестнице.

— Доброе утро, сестра!

Чеховской чуть ли не колено перед ней преклоняет. Тот еще прохвост. Собрался свергнуть Адель с престола и лебезит перед ней, чтобы не догадалась о его коварном плане у нее за спиной. С ним надо быть осторожной.

Пока Адель уходит, он снимает пиджак, небрежно перебрасывает его через плечо и медленно наступает. Я интуитивно делаю шаг назад и спиной упираюсь в стену.

— Не бойся меня, Настенька, — улыбается он, остановившись в шаге от меня и улыбнувшись — как-то опасно и торжествующе. — Я так и не поблагодарил тебя за Камиля.

— Не надо, — пищу я, желая, чтобы он поскорее ушел.

— Он у нас сложный. С ним нелегко. Ты имей в виду, что если понадобится надежное мужское плечо, то я всегда рядом. — Он двумя пальцами поддевает прядь моих волос и слегка мнет ее. — Защищу тебя.

— Я запомню.

— Ты такая красивая, Настя, — хрипло шепчет он, смакуя каждый звук и блуждая по мне не к месту пьяным взглядом. — Меня не покидает ощущение, что мы с тобой уже встречались.

Ага, когда ты сказал, что я скучная, в пользу силиконовой стриптизерши.

— Может, куда-нибудь сходим? Как тогда, в клуб?

— Можно. Когда Камиль поправится, обязательно вчетвером куда-нибудь сходим.

— Вчетвером?

Прядь соскальзывает с его пальцев.

— Ну да, мы с Камилем и вы с Паолой. — Я делаю усилие улыбнуться, но напрасно. Не обмануло меня первое впечатление. Чеховской — жуткий тип. Вот для кого люди — мусор.

— С-с-с… — тянет он сквозь зубы. — С-с-славненько. — Делает шаг назад и разворачивается. — Увидимся.

— Хорошего дня, — желаю я, скрываясь за дверью, как за щитом. Выдыхаю, лбом уткнувшись в полотно дорогущего дерева и произношу: — Ну и семейка у тебя.

Крепкой мужской рукой меня разворачивает и пригвождает к двери. Камиль снова разъяренным хищником возвышается надо мной. Глаза пожирают меня своей засасывающей бездной. Желваки на его лице перекатываются стальными шариками. Пальцы больной руки с силой сжимают мое плечо.

— Значит, не имеешь ко мне никакого отношения, да? — рычит он. — За свою шкурку спрыгнуть готова, на вражескую сторону перейти?

Ах, вот какую новость тебе братец донес!

— Для тебя такие перестрелки в порядке вещей, а я была напугана, — спокойно отвечаю я, зная, что руганью мы ни к чему не придем. Да и Камилю сейчас покой нужен. Жаль, его близкие это не понимают. — Вернись, пожалуйста, в постель.

— Отвали от меня со своей лживой заботой! — Он сильнее сжимает пальцы. Его рука, наверное, ноет от боли, но он и вида не подает.

— Чего ты хочешь, Камиль? Пообещать больше не теряться, когда меня снова попытаются убить? Извини, не могу. Страх сложно контролировать. Жалею ли я о своих мольбах, когда в меня автоматом тыкали? Нет! Я была уверена, что на нас напали из-за каких-то ваших бандитских дел. А разве я имею к ним отношение? Нет. Тогда какие ко мне претензии? Мы с тобой никто друг другу!

На полмига его глаза расширяются и снова сужаются.

— Ты убийца, Камиль, — добавляю я. — А я медик. Наши параллельные никогда не пересекутся. Ты не отложишь оружие, а я не возьму его в руки. Я и так ненавижу себя за то, что до сих пор не заявила на вас в полицию. Но обещание выполню. Мы вычеркнем Глеба из вашей семьи, как и договаривались. Потом, надеюсь, ты меня отпустишь.

Мой деловой тон даже меня чуточку пугает, а Камиля просто вводит в ступор.

Странно, но я жду его протеста. Жду, что он назовет меня дурой, проявит инициативу вывести наши отношения на новый уровень. Его слова и действия так разнятся, что я уверена, в его голове каша. Вопреки тому, что я видела, чувствую — он не пропащий человек. Он сможет изменить свой взгляд на жизнь, главное — захотеть. А я с радостью помогу.

— Не отпущу, — шипит он, хмурясь. — Даже не надейся.

— Но мы же…

— Я передумал! Ты слишком много знаешь для свободного человека.

— Камиль, я…

— Разговор окончен!

Я с большим трудом скрываю довольную улыбку и ловлю себя на мысли, что мне не нужна свобода. В ней всегда будет не хватать его — Камиля. С его дикими манерами, колкими шутками. Мне не за кого будет держаться и прятаться. Я буду вздрагивать от любого шороха и замерзать.

— Ты бросаешь мне вызов, — отвечаю я.

— Интересно, какой?

— Мне тоже интересно. Ты говорил, что ваш мир — это четкая грань между белым и черным. Так кто же из нас первым переступит через нее? Я перейду на темную сторону, или ты на светлую?

Его губы изгибаются в заинтригованной улыбке, в глазах вспыхивают огоньки азарта. Он смотрит на меня угрожающе, будто уже одержал победу, и теперь пришло время моего всецелого подчинения.

— У меня рамки шире и средств больше, — произносит он, ослабевая пальцы и скользя ими вверх по моей руке, огибая ключицу и ложась на шею.

— Тогда уравняй наши шансы.

Задумчиво хмыкнув, Камиль лениво отнимает от меня свою руку и велит:

— Собирайся.

Не спрашивая, куда, я беру полотенце и халат и отправляюсь в ванную в конце коридора. От разговора по телу льется приятная дрожь, похожая на лаву, растекающуюся до самых кончиков пальцев. Ощущение, будто я начала игру в лотерею всей жизни. Неделю назад это казалось бы мне безумием, а сейчас я пылаю бесконечным воодушевлением.

Раздевшись, залезаю под прохладный душ. Закрыв глаза, подставляю лицо под воду и остываю. Боже, сколько всего случилось, но мне почему-то мало, я еще и сама себе проблему создала. Умничка, слов нет!

Сквозь шум воды отдаленно слышу, как щелкает дверной замок. Я что, не заперлась? Ладонью протираю матовое стекло и вижу размытый силуэт служанки, складывающей чистые полотенца в шкафчик.

— Прошу прощения, я не знала, что здесь кто-то есть.

— Ничего, — отвечаю я, делая воду потеплее. — Вы мне не мешаете.

Вспениваю губку и от приподнятого настроения начинаю напевать, растирая свою разомлевшую кожу. Интересно, куда Камиль собрался везти меня? Как он будет уравнивать наши шансы на победу? Вернет меня в свою квартиру, где Адель и ей подобные не будут кусаться по поводу и без? Или мы поедем к дяде Наилю, который расскажет мне о скрытой стороне Камиля?

Подгоняемая интригой, я быстро смываю пену. Перекрываю воду в тот самый момент, когда дверца душевой кабины отодвигается каким-то наглецом. Резко разворачиваюсь с возмущенным воплем: «Э-э-эй!», — и застываю на месте, увидев похотливую ухмылку на до боли знакомом лице Олега.

Она меня с ума сведет, мелкая засранка! Выпорхнув из комнаты, оставляет меня в обреченном одиночестве. Брат требует избавиться от нее, а я не смогу. Привязался к ней. Она такая же дурная, как я. Рядом с ней все играет красками. Она в мелочах находит смысл, и жизнь уже не кажется бестолковой. Так и быть, заслужила поощрение. Устрою ей приятный сюрприз.

Залезаю в чемодан за свитером и джинсами, а под руку попадаются вещи медсестрички. Забавно, как в мою жизнь ворвалась женщина, с которой мы делим одну комнату, одну сумку и почти одну кровать.

Пока одеваюсь, едва шевеля своей больной рукой, получаю сообщение. Прочитал бы потом, да высветившееся имя контакта вызывает омерзение.

Ермакова: «Нам надо поговорить. Срочно».

Да, сучка, нам надо поговорить. Но сделаем мы это тогда, когда я решу. А сейчас сиди дрожи от ужаса, отсчитывая свою оставшуюся жизнь по минутам.

Проигнорировав ее, продолжаю собираться. Но эта стерва не успокаивается. Звонит. Знаю, что просто так не отстанет, принимаю вызов.

— Как ты смеешь звонить мне после случившегося?

— Ой, Камиль, — вздыхает она, — я собиралась лишь припугнуть твою языкастую пассию. Зря ты моих парней порешил.

— Ты меня совсем за болвана держишь? — цежу сквозь зубы, сжимая телефон в кулаке. — Я в состоянии отличить покушение от блефа. Загадкой остался только вопрос, чего ты добивалась?

— Приезжай. Расскажу.

— Я приеду к тебе, когда ты не будешь ждать.

— Нет, пупсик, ты приедешь немедленно. И будешь исполнять любые мои желания. А их у меня скопилась масса.

— Да с какого же хрена?!

— А я о твоей Асеньке все знаю. Так и подмывает с Адель секретиком поделиться, — мурчит она, отравляя меня своим голосом.

Вот же мразь!

Отнимаю телефон от уха и зубами вгрызаюсь в собственный кулак. Кусаю до боли, пока перед глазами красные круги не начинают плыть.

Я эту тварь на куски порву!

Снова подношу телефон к уху:

— Чего ты хочешь?

— Так бы сразу, Камиль! Приезжай. Я жду. — Она чмокает воздух и отключается.

Прикладываю телефон ко лбу, прислушиваясь, как стучит в висках. Не хотел марать руки ее кровью. Сама напросилась.

Не обижайся, девочка, но на сегодня у меня сменились планы. Беру ствол и сваливаю, пока медсестричка не вернулась. Она же никуда не пустит. Решеткой на дверях встанет и весь дом на уши поднимет.

Беру у Азиза ключи от мотоцикла брата и уезжаю с виллы.

Съемная квартира Ермаковой находится в доме возле нашего клуба. Прекрасное расположение, чтобы я мог накидаться после того, как шлепну эту кобру.

Звоню в домофон, ожидая услышать ее мерзкий голос, но она открывает дверь молча. Ждет, значит.

Поднимаясь на лифте, размышляю, сразу в нее пульнуть, или выслушать? Она же ничего, кроме вранья, не выдаст. Дам ей право на последнее слово, и дело с концом. Пришлю Азиза убрать, а через неделю-другую забуду, что она вообще была в моей жизни.

— А ты быстрый, — мурлычет она, встречая меня демонстрацией прозрачного короткого халатика поверх нагого тела. — Хорошо, что не во всем. — Тянет ко мне наманикюренный палец, но я отталкиваю ее руку.

— Не прикасайся ко мне.

Захлопываю за собой дверь, хватаю Ермакову за волосы и тащу в комнату. Она брыкается, визжит, царапается. Швыряю ее на кровать, где она затихает и, тяжело дыша, подгибает одну ногу.

— Вспомним былые времена? Асенька-то явно бревно…

Я молча вынимаю ствол, дергаю затвор и навожу его на Римму. Она бледнеет, округляя глаза.

— Камиль… Камиль… Пожалуйста… — Сползает с кровати, на коленях подбирается ко мне и, тихо плача, обнимает за ноги. — Я приревновала… Ты же знаешь, я до сих пор люблю тебя…

— Откуда ты знаешь, кто она на самом деле? — рычу, оттолкнув ее в сторону.

Всхлипывая и размазывая тушь по щекам, она подбирает под себя ноги и хнычет:

— Сама выяснила.

— Не гони! Ты таблицу умножения не знаешь. А копнуть инфу для тебя и подавно — сложнейший алгоритм. Брат посвятил?

Она замирает всего на полмига и кивает:

— Да… Да, он!

Врет, мерзавка. Иначе бы не растерялась.

— А он как узнал?

— Я не спрашивала. Мне было достаточно правды. И знаешь, как обидно? Ты бросил меня ради… ради какой-то… Неужели ты думаешь, что бывшая наркоманка сможет родить тебе здорового ребенка?!

— Ты не имеешь права вообще заикаться о детях! — рявкаю я. — Стоп! Что ты сказала?

— Ну… твоя Асенька… Считаешь, наркотики не подпортили ее детородные органы?

Какие еще наркотики?

Ермакова слишком хорошо меня знает. Улавливает смятение. Конечно, она не упускает возможности ударить посильнее.

— Ах, ты не знал? Прости, пупсик, но это правда. В прошлом твоя Асенька баловалась запрещенными препаратами. Кажется, это и сейчас заметно. По ее нездоровой худобе.

— Она стройная, а не худая, — шиплю я.

— Не буду спорить. — Ермакова шмыгает носом, перестав плакать. — Это ее личное дело. Но я вправе предупредить тебя. Ведь бывших наркоманов не бывает.

— Бывших лжецов тоже! — Делаю шаг вперед, прицелившись в ее голову, и повторяю свой вопрос: — Так откуда ты о ней узнала?!

— Я же сказала…

— Не ври мне!!! — Навожу ствол на ее колено. — Начну с него…

— Нет-нет-нет!!! Камиль, умоляю… Я все расскажу, обещаю. Только не убивай меня, прошу…

— У тебя тридцать секунд.

— Хорошо-хорошо! — судорожно кивает она. — Камиль, мы с тобой не просто так познакомились. Мне за это заплатили. Я должна была приглядывать за тобой… Но влюбилась… И последние полгода жила в настоящем аду. Мне так стыдно, что я…

— Кто заплатил?! — перебиваю я. — Адель?!

— Нет, — мотает она головой. — Твой отец. Захир.

Глупышка, что еще совсем недавно видела в нем бога, умерла. Расколов меня на части, каждая из которых жаждет мести, он превратился в дьявола. Масок больше нет. Голая правда, попахивающая гнильцой.

Руками прикрывая интимные места, я напряженно слежу за тем, как бархатный взгляд кобеля скользит по моим ногам, огибает талию, поднимается к груди. Он настолько одурманен запретным плодом, что не видит в этом теле меня. Видит только очередную жертву.

— Глеб, — представляется он, наконец оторвав взгляд от моей груди и приковав его к лицу. — А ты?.. ТЫ?! — Его глаза вмиг расширяются с застывшим в них ужасом.

— Молодой человек, вы не могли бы закрыть дверь?

Парализованный шоком, он не в состоянии даже пальцем пошевелить. Я дотягиваюсь до халата, одеваюсь и, повязывая пояс, выхожу из кабины.

— Что ты здесь делаешь? — он переходит на шепот. Желание флиртовать с новой обитательницей виллы испаряется, уводя опору у него из-под ног.

— Вы, видимо, меня с кем-то путаете, — продолжаю я играть роль.

Он шлепает губами, ловя ртом воздух и пошатываясь. Наглядный пример того, как человек накладывает в штаны, когда страшно. Камиль все бы отдал, чтобы засвидетельствовать эту картину.

— Это что за представление? — возмущается он, не выпуская меня из ванной. — Что ты с собой сделала?

Я вспыхиваю яростью. Он меня предал, а негодует, словно это я перед ним провинилась.

— Я думал, ты с собой покончила, когда прощальную записку прочитал! А ты здесь! Даже матери ничего не сказала!

Вот так от ласкового и нежного Олега не осталось даже тени. Как запахло жареным, так взглядом меня душит.

— А-а-а… Я понял, — тянет он, покачивая головой. — Узнала про Адель и решила отомстить. Говори, она знает, кто ты?! — Он хватает меня за руку и дергает на себя.

— Отпусти, — шиплю я. — Или она сейчас же узнает, кто ты!

Этот придурок не догадывается, что его женушка в курсе его интрижки с медсестричкой Асей. Мне это только на руку. Страх — двойной и без сахара. Что может быть красочнее на его лице?

— Милая, — смягчается он. — Прости… Я собирался все исправить. Я развелся бы до нашей свадьбы…

— Исправить? — нервно усмехаюсь я. — Ты представился мне хирургом Олегом. Глеб! Как ты это собирался исправлять?

— Ну солнышко…

— Отвали! — Я отталкиваю его в попытке сбежать, но он снова хватает меня.

Взвизгнув слишком громко, я привлекаю внимание Чеховского. Тот заскакивает в ванную и с размаху въезжает Глебу в челюсть. Запрокинув голову, тот скулит сквозь зубы и пятится от меня, чертыхаясь.

— Что здесь происходит? — доносится из коридора голос Адель.

— Ничего, — через плечо бросает ей Чеховской. — Глеб оступился и приложился носом о раковину.

— О, господи, дорогой, ты как? — Она тянет к нему руки, и я окончательно мирюсь с реальностью происходящего.

Олега нет, не было и никогда не будет. Он никогда не был моим. Лишь жестоким обманом заставил поверить в несуществующую сказку, играя со мной, как кот с мышью.

Адель окидывает меня озадаченным взглядом, выводя Глеба из ванной.

— Идем-идем, милый. Настя, одевайся и принимайся за дело. Вдруг он сломал нос.

Чего?! Я этого мерзавца еще и лечить должна?! Но отказавшись, вызову у Адель ненужные вопросы и подозрения.

— Мы с Камилем собирались…

— Хватит прохлаждаться, девочка! — строго отчитывает меня Адель, держа под руку своего муженька, сквозь пальцы которого течет кровь. — Ты в первую очередь наш семейный доктор. А уже потом — девушка Камиля.

— Девушка Камиля?! — с зажатым носом гудит Глеб.

— Да, мы сами немного растеряны. Оказывается, Камиль и Настя уже месяц встречаются.

— Месяц? Настя?

Какой же кайф видеть недоумение в его расширенных глазах. Почище любого удара ниже пояса.

— Забудь, сладкий. Этот роман долго не продлится, — делает она выводы, будто проклиная наши отношения, и уводит Глеба с глаз.

Мы с Чеховским переглядываемся. Не нравится мне его взгляд, сдирающий с меня кожу, но поблагодарить его я просто обязана.

— Спасибо.

— Пустяки. Он у нас любитель нарваться на кулак.

Я игнорирую довольную улыбку Чеховского. Трудно поддерживать с ним дружескую беседу, зная, как он настраивал Камиля против меня.

— Я пойду. Помажу его нос йодом.

Выскользнув из ванной, бегу в комнату, под защиту Камиля, а оказываюсь в полном одиночестве. Он ушел. Оставил разворошенный чемодан, забрал телефон и ушел. А как же обещание? Неужели он просто хотел избавиться от меня?

В груди ноет от тоски. Часто моргаю, сдерживая слезы, и не веря своим глазам.

Ушел.

Молча.

Без предупреждения.

Ненавижу!

Психанув, одеваюсь в водолазку и джинсы, собираю влажные волосы в хвост, беру аптечку и отправляюсь в комнату Адель.

Стонущий Глеб лежит на кровати, пачкая кровью белоснежную наволочку, а его женушка уже прикладывается к стакану с янтарной жидкостью.

— Уберите руку! — велю я, и не думая любезничать с Глебом. Осматривая его лицо, не испытываю ни капли жалости. Будто чужому человеку помощь оказываю. — На ощупь все цело. Если хотите, сделайте рентген.

Вставляю в его нос тампоны и оставляю на тумбочке обезболивающее в таблетках.

— И все? — удивляется Адель.

— Могу сделать укол.

— Нет! — вскрикивает Глеб. — Ненавижу уколы.

— Тогда все. — Я киваю Адель и выметаюсь из их комнаты. Сердце стучит как у загнанного кролика.

— Настя! — окликает меня Азиз, спеша по коридору. — Тебя трудно найти. Держи! — Он протягивает мне свой мобильник. — Это тебя.

— Меня? — недоумеваю я, поднося телефон к уху. — Алло.

Слышу тяжелое дыхание и взволнованный голос Камиля:

— Ты нужна мне, девочка.

Внутри меня стремительно нарастает паника.

— Что случилось?!

Из руки выпадает аптечка. Что он натворил? Во что вляпался?

— Приезжай ко мне, пожалуйста… Мне плохо…

— Где ты, Камиль?!

— Азиз тебя отвезет.

— Хорошо-хорошо! — Я киваю Азизу и беру курс к лестнице. — Только скажи мне, что с тобой?

— Мой отец… Он нашел меня…

Вода в реке пульсирует бешеным потоком. Стена дождя устраивает с ней гармоничный танец, а на меня обрушивается беспощадным ледяным потоком.

Я стою, перегнувшись через перила моста, бесцельно смотрю на вибрирующую воду и, вертя в руке пистолет, обмозговываю случившееся. Куртка промокла насквозь, холод пробирает до костей, а я не могу сдвинуться с места. Пустить бы себе пулю промеж глаз, да кто тогда позаботится о медсестричке? Эти гиены проглотят ее и не подавятся.

— Камиль… — Ее рука ложится на мое плечо, и я только сейчас замечаю подъехавшую машину.

Азиз даже носа на улицу не высовывает, а медсестричка, ежась в пальто, держит над нами зонт.

— Ты весь вымок. Тебе нужно переодеться, выпить горячего чаю. Почему ты меня не слушаешь? Бежишь куда-то сломя голову, когда надо лежать в постели? Как твоя рука?

— Он следил за мной все эти годы, — произношу я не своим голосом. — Отец.

— Ну хорошо, — кивает медсестричка. — Осознал свою вину, пытается загладить. Но зачем ты сорвался с виллы?

— Я был у Риммы.

Выражение ее лица тотчас меняется. Озабоченность мной перерастает в лютую ревность. Медсестричка борется с собой, но напрасно. Даже ее голос становится холоднее.

— Не стоило пренебрегать моими советами. Ты еще не окреп после ранения.

— Не спросишь, что я делал у нее?

Этот вопрос еще сильнее задевает ее. Она поджимает губы, опуская глаза. Выдерживает паузу, словно подбирая слова, и пожимает плечом:

— Обсуждал инцидент на дороге.

— Она узнала о тебе. Ей отец рассказал. Знаешь, почему? Чтобы уберечь меня от тебя.

Медсестричка ни капли не смущается. Смотрит мне в глаза с прежней непоколебимостью.

— Видимо, я настоящий монстр в ваших кругах.

Она явно не догоняет, что именно я узнал. Ладно, выражусь иначе.

— С чего ты взяла, что Лучиана принимает наркотики? Только не ври. Правду. Все равно ж узнаю.

— Да это вовсе и не секрет. Просто мне вспоминать больно. Нелегко прожить восемнадцать лет бок о бок с сестрой-близняшкой, а потом в один миг потерять ее. И все из-за наркоты. Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему ты такой? Почему убиваешь? Человек не рождается хорошим или плохим. Он таким становится. Я, пережив смерть самого близкого человека, решила, что стану спасать жизни. А ты? Что с тобой случилось, раз ты стал убивать?

— Речь сейчас о тебе! — жестче говорю я, отчего медсестричка напрягается. — Отвечай, ты тоже баловалась этой дрянью?

— Ты в своем уме? Эта курица оклеветала меня, а ты повелся? Мы с мамой наизнанку выворачивались, спасая Вику! Всячески противились ее встречам с ее дружком-торчком. Но все становилось только хуже. А однажды их так и нашли вместе. В сыром, вонючем подвале. С шестью шприцами и одной прощальной запиской на двоих, — ее голос срывается на хрип, на глазах блестят слезы. — А теперь только представь, что сейчас с моей мамой? Я — все, что у нее было. И снова этот кошмар. Снова записка. Из-за тебя!

Дьявол! Эта девочка умеет заставить почувствовать себя подонком. Дрожит, плачет под проливным дождем, пока я, садист, ковыряю ее раны.

— И вообще, не все ли тебе равно, принимала я наркотики или нет? Мы с тобой связались из-за Глеба.

— Но ты бросила мне вызов. Я должен знать, с кем тягаюсь.

— Чистая я. Даже не курила никогда. И тебе рекомендую бросить, — договаривает она, заметив, как я тянусь к пачке сигарет в кармане.

Рука замирает, так и не добравшись до них.

Медсестричка смахивает слезы и переводит взгляд на реку.

— Хотя делай как знаешь, — вздыхает она. — Если завтра Адель скажет тебе, что я пыталась соблазнить ее мужа, ты наверняка тоже поверишь.

— О чем ты? Он на вилле?

— О да, — горько улыбается она, кивая. — Видел бы ты, как он струхнул. Ради этого зрелища стоило согласиться на твое сумасбродное предложение. Он теперь даже спать с открытыми глазами будет.

Черт, она произносит это таким тоном, будто с наслаждением отрезает ему голову. Даже мне страшно становится.

Убираю ствол в кобуру под курткой и говорю:

— Я не люблю, когда от меня что-то скрывают. Посвящай меня в свои тайны до того, как этим займется кто-то другой. И-и-и…

Она снова смотрит на меня, а я не знаю, как правильно выразиться.

— …мама — это святое.

Беру ее под локоть и веду к машине, где велю Азизу вылезать.

— Камиль, дождь же!

— Не растаешь, — фыркаю я, усаживая медсестричку на сиденье и отдавая начальнику службы охраны ключи от мотоцикла. — Верни его брату.

— А вы куда?

— Покатаемся. — Сажусь за руль, хлопаю дверью и, сдав назад, разворачиваюсь.

— Только не гони, — просит медсестричка. — Дорога скользкая.

А как же иначе я выведу тебя из себя? Нарочно выжимаю скорость, идя на обгон и маневрируя на дороге. Она должна научиться доверять мне. Понять бы только — зачем, если я сам себе не всегда доверяю? Похоже, мне хочется привязать эту девочку к себе.

— Куда мы едем?

— Я уже думал, не спросишь, — усмехаюсь я, радуясь возвращению моей медсестрички. — Куда бы ты хотела?

— Только не на виллу твоего брата.

— Окей. Как скажешь.

Она улыбается. Только глаза все еще на мокром месте и нос розовый. Ничего, девочка, скоро твое настроение поднимется.

Намеренно еду окольными путями, чтобы не испортить сюрприз. Дорога занимает чуть больше времени, но это того стоит. Озадаченное ликование, появившееся на ее милом личике — лучшее, что могло произойти со мной за последние дни.

— Ты издеваешься? — шепчет она дрогнувшим голосом.

— Я надеялся на «спасибо».

— То есть?..

— Это же дом твоей мамы? Так иди.

— Ты не шутишь?

— Тебя ущипнуть, что ли? Иди, пока я не передумал.

— Ты что, отпускаешь меня? — лепечет она.

— И не надейся. Я же сказал, не отпущу. Пару часов тебе хватит поговорить с мамой? Убедить ее, что ты жива и здорова?

— Д-да… Да, хватит! — оживает медсестричка, открывая дверь. — А ты куда?

— Никуда. Здесь подожду, музыку послушаю.

Она вдруг тормозит, прикрывая дверь.

— Идем со мной. Тебе надо обсохнуть, согреться. Мама чаем с малиновым вареньем напоит.

— Ты слышишь себя? — смеюсь я. — Где я, и где малиновое варенье? Ты меня как матери представишь? «Мамуль, привет! Это Камиль. Он киллер»? Не уверен, что она обрадуется.

— Напрасно. Киллеров среди моих друзей еще не было, — улыбается она. — Не ломайся. Идем. Она тебе понравится.

Мальчишка-сирота, в один миг оказавшийся в детском доме, внутри меня молит пойти с медсестричкой. Он вновь хочет почувствовать себя сыном, услышать голос матери, согреться ее заботой. И вместо того чтобы рявкнуть, я покорно соглашаюсь:

— Ну идем. Но не потому, что ты так решила, — предупреждаю, чтобы не надумала себе всякого.

— Ага-ага, — хихикает она, выходя из машины.

— Я тебе отвечаю, это только ради твоей безопасности. Мало ли, вдруг тут шакалы Адель ошиваются.

— Угум, рассказывай мне тут. — Медсестричка раскрывает зонтик, сама берет меня под руку и ведет к двери подъезда.

Походу, ты конкретно влип, Камиль…

— Мама живет скромно, — предупреждаю я, поднимаясь на второй этаж. — Никакого дизайнерского ремонта, дорогой мебели и аукционных картин на стенах не жди. Здесь совсем другая вселенная. Зато уютно.

Трудно сказать, о чем думает Камиль, лениво поднимаясь по ступенькам. Его раздражает находиться здесь? Или он в замешательстве? Я жду хоть какой-то реакции, а он просто молчит.

Вздохнув для храбрости, я нажимаю кнопку звонка. Привычное пиликание-щебетание, а за ним мамины шаги приятно волнуют. Вместе с дверным замком щелкает мое сердце.

Мамочка. Моя невысокая, худенькая мамочка. Не веря своим глазам, она открывает рот в безмолвии и кладет руку на грудь. Сколько же слез ты пролила, родная? От нее пахнет лекарствами. Очевидно, даже заснуть без них не может.

— Доченька моя… Родная… — шевелит она дрожащими губами, и я бросаюсь в ее объятия.

Она взвывает, уткнувшись в меня лицом. У меня тоже ком застревает в горле, но я сдерживаюсь. Если разревусь, мама догадается, что у меня все плохо. А мне важно убедить ее в обратном и договориться, чтобы пока не выдавала меня полиции.

— Где же ты была, Асенька? Я себе места не находила! — Она чуть отстраняется, берет мое лицо в свои ладони и, подтянувшись на носках, целует — щеки, лоб, глаза, нос. Прямо как в детстве, когда я едва не утонула в водоеме на семейном пикнике.

— Мам, извини, что так вышло. Я все тебе объясню. Давайте войдем в дом, а то мы замерзли.

Только теперь она обращает внимание на Камиля. Как любая любящая мать, оглядывает его с недоверием, осторожностью. В ее глазах застывает вопрос, но она его не озвучивает. Впускает нас в квартиру, запирает дверь и бежит на кухню.

— Вы пока раздевайтесь. Я на стол накрою.

Камиль промок насквозь. Свитер хоть выжимай.

Я снимаю с себя пальто и маню его в ванную, где открываю воду погорячее и достаю из шкафчика чистое полотенце.

— Ванна небольшая, но ты поместишься.

— Ты смеешься? Я не буду купаться, — спорит он.

— Еще как будешь! Отогревайся, я пойду включу обогреватель и достану шерстяное одеяло. Не хватает только, чтобы ты заболел.

Камиль не позволяет мне выйти из тесной ванной. Схватив за руку, дергает на себя.

— С чего ты взяла, что я стану тебя слушать? — рычит он в попытке показать, кто тут хозяин. Мне даже смешно становится. Альфа-самец ты мой.

— Не я не так давно воспаление легких перенесла. Не меня подстрелили два дня назад. Не я полдня под ледяным дождем проторчала. Не я курю, как паровоз. Не будешь слушать? Хорошо, — киваю я. — Хо-ро-шо, — повторяю по слогам, высвобождая руку и протягивая ее к крану. — Твоя жизнь — твое здоровье. Какие цветы тебе нравятся?

— Чего? — хмурится он.

— Хочу уточнить, какие букеты приносить на твою могилу. — Медленно поворачиваю кран, перекрывая воду. — Тебе же плевать на себя. Сам говоришь, не маленький. Не буду уговаривать тебя беречь себя.

— Ладно! Я погреюсь, — сдается он.

Я поджимаю губы, борясь с довольной улыбкой. Прячу вспыхнувшее лицо за распущенными волосами, отворачиваясь от Камиля, и выскакиваю из ванной. Зря он думает, что я такая же, как его родные. Да, он убийца. Но я-то нет. И своей клятве я буду верна до конца.

Включив в комнате обогреватель, я достаю из комода теплое одеяло и иду на кухню. Мама уже нарезала салат и возится с бутербродами, а в духовке жарится курица.

— Давай помогу.

— Торт порежь, — улыбается мне мама, шмыгая носом.

— Мам, ну прости. — Я обнимаю ее со спины и кладу голову на плечо. — Мне пришлось так поступить.

— Олег изменил тебе, да?

— Да, — вздыхаю я.

Мама разворачивается и берет мои руки в свои.

— Не прощай, — настоятельно просит она.

— И не собираюсь. Ты только полиции не говори, что я объявилась. Пожалуйста.

— Не скажу. Пусть этот кобель подергается. Я же ему когда по роже съездила, аж расплакался, прощение просил.

— Ты — что? — смеюсь я. От моей мамы такое запросто можно ожидать.

— А ты что думала, я не стану за дочь заступаться? Как влепила ему сумкой по харе, так участковый вздрогнул. Я ему свое сокровище доверила, а он, скотина такая…

— Ну все-все, — успокаиваю я ее. — Он еще попляшет, можешь быть уверена.

Мама вздыхает, ставя бутерброды на стол.

— А кто этот симпатичный молодой человек? — спрашивает с полуулыбкой.

— Да я его у подъезда нашла, погреться завела, — подшучиваю я. — Мам, ну кто это может быть? — Разрезая торт, пальцем залезаю в крем и, слизнув, отвечаю: — Друг.

— Друзья так не смотрят.

— Как — так? — уточняю я.

— Да он в тебе словно ангела видит. Вот-вот в ноги упадет. Опасный мужчина. Такие любят одержимой любовью. Совсем рассудок теряют.

— Мама, о чем ты?

А чего, собственно, я от психолога со стажем ожидала? Сейчас мама быстро мне набросает портрет Камиля. Такие черты его характера откроет, о которых он и сам не знает.

— Да так, — роняет она, — наблюдения.

— Ничего нет, — подтверждаю я. — Мы с ним просто друзья.

— Это для него ты так преобразилась?

— Мама! — теряю я терпение.

— Ладно-ладно, молчу. Не буду лезть.

Я припоминаю, как при знакомстве с Олегом она сказала мне, что не бывает таких идеальных мужчин. Ее всегда в нем что-то настораживало, а я была ослеплена любовью. Надо было прислушаться. Мать дурного не посоветует.

— Так что ты там про опасного мужчину говорила?

Мама озаряется победной улыбкой. Добилась своего.

— Да он же зверь. Любого порвет. Хотела бы я посмотреть на Олега, если бы он вас вместе увидел. Тот со своими цветочками и колечками ему и в подметки не годится. Женщине защитник нужен, а не пустозвон.

Вышедший из ванной Камиль заставляет маму улыбнуться еще шире. Никакая женщина не устоит, увидев по пояс оголенное накачанное тело настоящего мужчины. Стоял бы он чуть дальше, она не упустила бы возможности шепнуть мне, как он хорош.

— Мама, познакомься, это Камиль.

— Надежда Васильевна, — кивает она.

— Приятно познакомиться, — отвечает он и обращается ко мне: — Одежду бы высушить.

— Да, я сейчас займусь. Ты проходи в комнату. Там теплее. — Замечаю, что он снял бинты, и вздыхаю. — Мам, дай аптечку. — Не задавая лишних вопросов, она достает из шкафа сумочку, и я веду Камиля в комнату. — Садись. Накройся одеялом.

— Я согрелся.

— Имей совесть, не смущай мою маму: она пятнадцать лет в разводе.

Уголок его рта дергается. Сев, он все же накидывает одеяло на плечи и вытягивает руку. Я обрабатываю швы аккуратно, не спеша. Почему-то хочется продлить этот момент. Чем дольше Камиль находится подальше от своей семейки, тем больше у меня шансов показать ему другую жизнь.

Украдкой замечаю, как он обводит комнату взглядом.

— Простота выглядит уныло, да? — хмыкаю я, забинтовывая руку.

— У нас была такая же квартира. Чеховскому казалось, что с двумя детьми в ней тесно. А когда мне исполнилось три и мама вышла из декрета, он нашел еще одну причину, почему сын должен жить с ним: за нами некому присматривать. В четыре я остался один. Брат бывал у нас только по выходным, и то — не всегда. Кстати, именно на балконе той квартиры мы впервые покурили, — с ностальгией смеется он. — Я кашлял часа два и был красным, как рак. А у брата были длинные волосы, и он спалил челку. Из-за этого предки сильно повздорили, и мы с братом стали видеться еще реже. Так что я был счастлив, когда Чеховской забрал меня из детдома.

— А мы с Викой однажды запустили воздушного змея с балкона. Он запутался в деревьях, леска оторвалась, и папе пришлось лезть за ним, потому что мы обе истерили.

— Ты почти не изменилась, — подшучивает он, и я рефлекторно кулаком толкаю его в плечо. Тут же осекаюсь, опомнившись, что не такие уж мы и друзья, как я расписала наши отношения маме, но поздно — Камиль уже держит меня за запястье и тянет на себя.

Господи, у меня дыхание замирает, а сердце из груди выпрыгивает от того, как меня засасывает бездна его глаз.

— Молодой человек! — учительским тоном нарушает наше уединение мама, двумя пальцами держа пистолет. — Не подскажете, что это такое?

— Зажигалка, — на автомате выдаю я, крепче сжав запястье медсестрички.

Прикольно смотреть на эту Надежду Васильевну и видеть, какой станет ее дочка с возрастом. Очуметь просто! Они и внешне очень похожи, и по характеру обе своевольные.

— Вы мне сказки не рассказывайте, а то подкурю сейчас вам сигаретку.

— Мама, Камиль работает телохранителем, — вмешивается медсестричка, выкручивая руку из моей хватки. — Положи пистолет на место. Лучше достань курочку. Пахнет аппетитно, а мы зверски проголодались.

— Вы что-то от меня скрываете, — хмурится маман — так же комично, как ее дочурка, когда хочет выглядеть сердито. Наверное, мне нужно испугаться, но хочется ржать. — Одежду я развесила. Заканчивайте тут и к столу.

Она кладет ствол у телевизора и прикрывает газетой. Находчивая женщина.

Медсестричке удается избавиться от моих тисков. Пользуется бессилием моей раненой руки. Ну пусть-пусть. Я же окрепну однажды и быстро поставлю тебя на место, девочка. Думаешь, не заметил, как покраснела?

Возится с аптечкой, потом вешает мою куртку на спинку стула перед обогревателем, протирает раскрытый зонт, всячески избегая моего взгляда. И где же боевой настрой? Я заскучать могу. Придется тебя простимулировать. Полотенце случайно обронить, что ли? Хотя нет: слишком киношно.

— Ты смеешься? — удивляется она, расслышав мой глухой смешок.

— Разомлел, — отвечаю, укутываясь в одеяло и поднимаясь с дивана. — Хорошо тут. Как дома.

— Это и есть дом, — улыбается медсестричка, пропуская меня на кухню.

Маленький круглый стол пестрит домашней едой, отчего в животе начинает предательски урчать. Бульончика на завтрак после суток голодовки оказалось мало моему дикорастущему вширь организму.

— Камиль, вы мусульманин? — интересуется Надежда Васильевна, усаживаясь напротив меня.

— Мама! — одергивает ее медсестричка.

— Что — мама? Не хочу оскорбить гостя, поставив на стол блюдо, которое может его обидеть.

— Суннат был соблюден в раннем детстве, — отвечаю я, и медсестричка совсем вспыхивает. — Но позже я был усыновлен христианином, и как-то все смешалось. Не волнуйтесь, я всеяден.

— Кроме цитрусовых, — взволнованно бухтит девочка, убирая со стола нарезку апельсина. Надо же! Запомнила.

— С ней нелегко, правда? — подмигивает мне Надежда Васильевна, протягивая тарелку с салатом. — Вреднючая.

— Мама! — опять возмущается медсестричка.

— Садись уже. Размамкалась.

Она пытается умоститься на стул, но запинается о ножку стола и плюхается ко мне на колени. Какая же она крошка. На плечо закинешь — и веса не почувствуешь. А дышит-то как часто, будто кислорода не хватает. Ну и кто из нас заболевает, девочка? Я простудой? Или ты — мной?

Отвожу в сторону край одеяла и лыблюсь:

— Залезай под крылышко. Погрею.

— Не выросли крылышки, — ворчит она, слезая, — рожки мешают.

— Вы поаккуратней тут, стол не подпалите, а то искры так и разлетаются, — улыбается Надежда Васильевна. — Ну, так вы расскажете мне, где и как познакомились? — спрашивает она, прежде чем ее красотуля-роднуля снова скажет: «Мама».

Я едва подношу вилку с салатом ко рту, как медсестричка поворачивается ко мне и, невинно хлопая ресницами, мстительным тоном мурчит:

— Да, Камиль, расскажи моей маме, как мы познакомились.

Узурпаторша! Шах и мат!

— Меня наняли убить ее, — как бы между прочим отвечаю я и начинаю есть.

Лицо медсестрички вытягивается от моей прямолинейности. А почему, в принципе, я должен врать? Пусть ее мать знает, в чьих руках ее деточка.

— Ясно, — разочарованно вздыхает Надежда Васильевна. — Ну не хотите говорить — как хотите. Настаивать не буду.

Какой прекрасный мир розовых очков. Люди готовы верить в радужных пони, только не в существование реальных наемных убийц.

— Ты мне, кстати, малиновое варенье обещала, — напоминаю я, жуя.

Медсестричка смотрит на меня так, будто с радостью вывалит его мне на голову. Медленно встает из-за стола, лезет в холодильник за баночкой, но Надежда Васильевна ее останавливает.

— Убери! Это прошлогоднее. Я вам сейчас свеженькое принесу с балкона. В этом году малина уродилась сладкая, сочная. — Она опять подмигивает мне перед уходом.

— Зачем ты так? — тихо спрашивает медсестричка, садясь на место.

— Скажи-ка мне, солнышко, в каком образе я больший мерзавец? Когда лгу? Или когда говорю правду? У тебя умная мама. Не понимаю, как у нее могла вырасти такая глупая дочь, — усмехаюсь, поднося кружку с чаем ко рту. — Ух ты! Вкуснятина! Травяной?

— Конечно, сама собирала! — хвастает вернувшаяся Надежда Васильевна. — Откупорите? — Она протягивает мне баночку с винтовой крышкой.

— Мама, у Камиля рука…

Вжик, и банка открыта.

— А, ну ладно, — медсестричка утыкается в свою тарелку.

— Ася, он же мужчина, а не барышня, — улыбается Надежда Васильевна, накладывая варенье в вазочку. — Ему за честь поухаживать за хрупкой дамой, правда же, Камиль?

Черт, эта женщина просто чудо! Уверен, она разбила не одно мужское сердце.

— Так чью же бесценную жизнь вы охраняете? — интересуется она, снова сев напротив.

Мы с медсестричкой отвечаем, перебивая друг друга.

— Адель Чеховскую, — говорит она.

— Вашу дочь, — выдаю я, и мы переглядываемся.

Какая-то доля секунды, но от ее взгляда меня пронзает мелким электрическим разрядом.

— Вау, — произносит Надежда Васильевна. — У меня где-то был огнетушитель.

— Несите, — улыбаюсь я уголком губ, не отводя глаз от медсестрички. — Вашу дочь нужно потушить.

Цокнув языком, та берет ложку и начинает молча есть. Наверное, пожалела уже, что познакомила нас.

— Камиль, а у вас выходные бывают? — снова заговаривает Надежда Васильевна. — Лилька, сестра моя двоюродная, уже грибов насолила, а я никак в лес выбраться не могу. Олежек-то, бывший ее, — кивает она на дочь, — даже гвоздь вбить не мог. Про помощь по даче вообще не заикаюсь. А по вам видно, руки из нужного места растут.

— Ага, — мычит медсестричка. — Особенно Камиль ладит с сантехникой. Ни один кран не потечет.

— Ой, как здорово! А посмотрите этот? — Хозяйка указывает на мойку. — Потек недавно, вон тряпочкой обвязала его.

Твою мать, как так-то?! Все же было хорошо. Однажды я лишь не выстрелил. А теперь суровый и непробиваемый киллер укутан в старое одеяло в квартире стиля прошлого века, пьет травяной чай с малиновым вареньем, почти отправился в лес по грибочки, и меня просят починить кран.

— Да, конечно, — киваю, не веря, что соглашаюсь: это же чистое безумие!

Наш обед завершается тем, что я, переодевшись в высохшие джинсы и майку, беру ящик инструментов и залезаю под кухонную мойку. Какого хрена я вообще здесь делаю? Шлепнул бы девчонку и сейчас спокойно занимался бы своими привычными делами.

— Камиль, а вы служили? — любопытничает Надежда Васильевна, вызвавшись помочь мне.

— Три года, — бухчу я. — Два из них по контракту.

— По вам видно.

— Вам нужно менять смеситель, — констатирую я, вылезая из-под мойки. — Я затянул гайку, но надолго этого не хватит.

— А вы поможете выбрать хороший? Я в этом совсем не разбираюсь. Снова ерунду куплю.

Убрав ключ, открываю воду помыть руки и терпеливо вздыхаю:

— Окей. В следующий раз привезу новый смеситель.

— Ну и насчет грибов. Когда сможем съездить? Вы вообще любите лес?

— Да-а-а, — протягивает медсестричка, плечом опершись о косяк дверного проема. — Камиль часто бывает в лесу.

— Охотитесь? — уточняет Надежда Васильевна.

— Угум, охочусь. — Вытирая руки, осознаю, что влип. Деваться некуда. Отвечаю: — На выходных обязательно съездим за грибами. Нам пора, — киваю медсестричке, пока ее мать не уговорила нас остаться на ночь.

Пока надеваю свитер и куртку, Надежда Васильевна спрашивает у дочери, где ее телефон. Та выкручивается, врет, что разбился.

— Мы как раз собирались купить новый, — вмешиваюсь я, засовывая ствол за ремень джинсов за спиной.

— Позвони мне сразу.

— Хорошо, мама. — Медсестричка надевает пальто, обувается, берет зонт и обнимает мать. — Спасибо.

— Ты только не пропадай больше, родная.

— Не пропадет, — обещаю я, вдруг почувствовав какое-то облегчение. Будто совесть очистилась.

— Камиль, вы приглядывайте за ней. Она умеет находить приключения на пятую точку.

— Я заметил, — улыбаюсь, беря медсестричку под руку. — Уже обещал на цепь посадить. Может, однажды придется.

— Не волнуйтесь, я вас благословляю, — посмеивается Надежда Васильевна.

— Мама!

На этой позитивной ноте мы уходим. До машины идем молча. Дождь уже прекратился, но ледяной ветер едва ли не сбивает девчонку с ног. Сначала усаживаю ее, чтобы не шлепнулась в лужу, потом сажусь сам.

Уже смеркается, я совсем расклеился от уюта и тепла, поэтому покупку телефона откладываю на как-нибудь потом. Если, конечно, мозги не встанут на место, и я не передумаю. Этой шалунье нельзя доверять такую штуку.

— У тебя крутая мама, — признаю я, выводя машину со двора. — С ней не соскучишься.

— Это просто она тебе фотоальбомы не показывала.

— Фотоальбомы? С напечатанными фотками? Такие еще существуют?

— У мамы в них хранится вся жизнь: и своя, и моя.

— Что ж ты молчала?! Мы бы задержались!

— Не смейся, — дуется медсестричка.

— Я не смеюсь. Правда, хотел бы взглянуть, каким ты была карапузом.

— Господи. Мамины любимые фотки.

Я смеюсь над тем, как она смущается. Ее мама — это оголенный провод. Коснись — и волосы дыбом встанут.

— Решено! На выходных едем к твоей маме. Тем более я пообещал смеситель заменить.

— Камиль, не издевайся надо мной. Я очень благодарна, что ты позволил мне увидеться с ней. Но не вынуждай меня верить в сказку.

Дьявол! Может, я сам хочу в нее верить, девочка! Не обламывай мне крылья!

— Я же сказал — решено, — строже повторяю я. — Значит, это не обсуждается. Ты забыла, с кем разговариваешь?

У нее плохо выходит спрятать довольную улыбку. Отворачивается, но я уже все заметил. Даже как-то самому приятно становится, что могу не только вызывать у нее слезы.

Но чем ближе мы к вилле, тем дурнее настроение. Въезжая во двор, и вовсе чувствую подкатывающуюся тошноту. Глеб с залепленным пластырем носом отвлекается от разговора с Азизом, увидев нас.

— Что с его фейсом? — фыркаю, вылезая из машины.

— Твой брат раскрасил. Он приставал ко мне…

— Чего?! — рычу. — Ты почему сразу не сказала?!

Хлопнув дверью, сжимаю кулаки. Двор вмиг размывается, превращаясь в давящий сгусток — фон, на котором я вижу только медсестричку и это человекоподобное существо. Башку бы ему оторвать.

— Не надо, — будто поняв, о чем я думаю, просит она. — Клянусь, в следующий раз не остановлю тебя, а сейчас не надо. — Она берет меня за раненую руку. — Он этого не стоит. — Счастливо улыбаясь, ведет меня к дому, проходя мимо Глеба с высоко поднятой головой. — Спасибо, любовь моя. Это был незабываемый день.

Ублюдок сереет на глазах, видя, как она жмется ко мне и воркует. Но едва мы входим в холл, как ее пальцы расслабляются.

Нет, детка, я тебя точно не отпущу. Сжимаю ее руку, пугая ее, но не в силах совладать с собой.

— Адель сказала ему, что мы пара, — шепотом докладывает она. — Придется поиграть при нем.

Неужели для меня это уже больше, чем игра? Почему меня так разрушительно тянет к ней? Наступаю, заставив ее моргать и пятиться. Она спиной упирается в зеркальную стену и вздрагивает, трепещуще глядя на меня снизу-вверх. Как загнанный в угол мышонок, над которым вырастает голодный хищный кот.

Разве ты еще не поняла, что я не могу обидеть тебя? Да я тебе единственной позвонил, когда об отце узнал! Не брату, не дяде Наилю. Тебе! Потому что знал, что не бросишь, поможешь и дерьма не посоветуешь. Брат бы потащил меня в клуб. Мы бы нажрались, сняли бы телок, а с похмелья я начал бы искать отца. Столько бы поганых рож пришлось увидеть, стольким руку пожать. Ты даже не представляешь, какие гады в сливках наших кругов. А ты отвлекла меня обычными вещами, заставила смеяться. Как я могу причинить тебе боль после такого?

Медленно забираю у нее зонт, отставляю в сторону и запускаю пальцы в ее волосы. Пробираюсь от шеи к затылку, вынуждая ее тихонько дрожать и сбивчиво дышать. Смотрю на ее разомкнувшиеся алые губы — такие манящие, что жажду впиться в них навечно.

— Камиль! — раздается мерзкий голос Адель.

Оборачиваюсь через плечо. Она стоит посреди холла в компании брата, двух полицейских и следователя с бумагой в руках. Ну вот и началось. А я уже заждался.

— Асманов Камиль Захирович? У нас ордер на ваш арест. Вы подозреваетесь в убийстве Ермаковой Риммы Евгеньевны, найденной убитой сегодня днем в собственной квартире.

Рука Камиля соскальзывает по моему плечу. Жар, крадущийся по моему телу, остывает. Теперь кажется, будто я облеплена кусочками колючего льда, а самый острый осколок ранит прямо в сердце. Тугая боль скручивает мою грудь узлом. Я не хочу верить в обвинение, но предательское воспоминание того, как Камиль предупреждал меня, что убьет Римму, если понадобится, клубится где-то в непрекращающемся звоне, окутавшем меня с головы до ног.

Страх, как пиявка, всасывается в кожу, в кровь, в кости. Я не могу дышать. Слышу звуки выстрелов — тех, что предназначались мне два дня назад, — и вздрагиваю. Бездонный омут его черных глаз поглощает меня без остатка. Он молчит, не признаваясь и не оправдываясь.

Покорно заносит руки за спину, позволяя надеть на себя наручники, но продолжая смотреть мне в глаза.

«— Я остановлю ее.

— Как? Тоже убьешь?

— Придется — убью…»

Он мог. Даже хотел. Но нет, я не верю. Камиль замел бы следы, он слишком дорожит свободой.

— Ваше оружие? — У него изымают пистолет, убирая в прозрачный пакет.

— Да, Камиль мой телохранитель, — объясняет Адель. — У него есть разрешение на оружие.

— Что у вас с рукой? — спрашивает следователь.

— Я же вам говорила, вчера Камиль с Настей попали в аварию. Он поранился.

— Вы всегда отвечаете за своего телохранителя?

Адель оскорбленно поджимает губы.

Вошедший в дом Глеб очень плохо скрывает ухмылку. Ему в радость, что Камиля арестовывают, а во мне плачет загнанная в ловушку жертва. Выходит, что я остаюсь одна. Здесь. В доме с Адель, Чеховским, Паолой и Глебом. Не представляю, кто из них сильнее жаждет моей крови.

Камиль так ничего и не говорит мне. Но перед уходом обращается к Адель:

— Мне потребуется адвокат.

Она скрещивает руки на груди и вздергивает подбородок. Видно, что не хочет вытаскивать Камиля. Он ей поперек горла. Но придется. Иначе он ее туда же за решетку утянет.

— Держись, мы тебя вытащим, брат, — покровительственно обещает Чеховской.

Камиля уводят, а я так и стою, приклеившись к холодной зеркальной стене. Под опасными взглядами членов этого семейства. Теперь мне не за кого держаться. Я совсем одна.

— Это плохо, — вздыхает Адель, уставившись на закрывшуюся дверь. — Звони адвокату, — распоряжается она. — Камиль не должен заговорить.

— Не заговорит, — уверенно констатирует Чеховской.

— Ты прекрасно знаешь, как там умеют выбивать признания. Поторопись. Нельзя терять ни минуты.

Сорвавшись с места, я выскакиваю из дома. Успеваю увидеть, как Камиля толкают в машину, захлопывают дверь и увозят. Азиз велит охранникам закрыть ворота и поднимается ко мне.

— Они давно этого ждали, — вздыхает он.

— Кто? Адель и Роман? — переспрашиваю я скрипящим от потрясения голосом.

— Органы. В деле Камиля не меньше тысячи страниц. Всегда отмазывался. И сейчас у них нет шансов. Правда, поколотят изрядно. Там, наверное, уже давно проданы билеты.

— Что-о-о?!

— Поверь, желающих почесать кулак о его морду немало. Так что готовься, док. Когда он вернется, придется попотеть.

У меня перед глазами все начинает кружиться в сумасшедшем вихре. Я беспокоилась о нем из-за ранения. А теперь что, не находить себе места, зная, как его избивают, медленно превращая в фарш?

— Он не убивал, — бормочу я.

— Римму, возможно, и нет. Но на нем и без нее достаточно смертей.

— Вроде горничной?

— Какой горничной? — хмурится Азиз. — Не припоминаю ничего такого. Я о тех, кого Камиль убивал по заказу Адель и Чеха. Он только дембельнулся, а тут как раз Адель унаследовала мафиозную империю погибшего мужа. Многим это не нравилось. Камиль убирал их с ее пути. Прорубал ей путь на вершину. Потом вроде все затихло. Мы лет восемь пушки только для самообороны носили. А этим летом распался партнерский синдикат, которым руководил Владислав Люков. Может, слышала?

Я мотаю головой. Откуда у меня такие познания?!

— В общем, сейчас все на измене. Сам их главарь где-то в бегах со своей семьей, а его доверенные лица под стражей или под программой по защите свидетелей. Спрыгнуть решили, многое разболтали. Естественно, между всеми главарями сейчас грызня, никто никому не доверяет. Пока все уляжется, прольется немало крови. В общем, ты понимаешь, если в показаниях задержанных фигурировало имя Камиля, Адель или Чеха, то сейчас ему устроят допрос с пристрастиями. Не столько из-за Риммы, сколько из-за награды, объявленной за поимку этих троих с поличным. Не завидую я Камилю.

— Но Роман же вытащит его?! — захлебываюсь я своим криком.

— Вытащит, — кивает Азиз. — Но и на это надо время. Дни, если не недели.

Как — дни?! Как — недели?!

Камиля там будут избивать, требуя от него выступить против Адель и Чеха, а эти двое будут спокойно пить виски в своих мягких кроватках?! Нет уж! Не будет им покоя, пока я здесь!

Я возвращаюсь в дом и прямиком иду в рабочий кабинет Чеховского. Еще в коридоре улавливаю повышенные голоса. Он громко ругается с Паолой. Она верещит, как чайка, что-то доказывая ему на родном итальянском. Он в ответ смело покрывает ее благим русским матом.

Извините, голубки, но у меня срочное дело.

Без стука врываюсь в кабинет, и эта парочка тут же замолкает. Паола, картинно смахнув слезу, отворачивается, Чеховской наклоняет голову, разминая шею.

— Нам нужно поговорить. Это касается Камиля.

— Этим делом уже занимается адвокат.

— У меня есть показания. Я весь день провела с ним. Он не убивал…

— Нам показали видео с камер наблюдения, где видно в какое время Камиль входил и выходил из дома Риммы. Приблизительно в то же время соседи слышали шум, крик, ругань и глухой хлопок, похожий на выстрел.

— Это подстава! — заявляю я, руками упершись в стол. — Камиль профессионал…

Боже, не верю, что говорю это с какой-то гордостью за него. А ведь убийцу защищаю.

— У профессионалов тоже случаются осечки, — роняет Чеховской. — Паола, выйди!

Возмущенно взглянув почему-то на меня, итальянка круто разворачивается и уходит из кабинета.

— Только не у Камиля, — произношу я.

— Он был слаб, ранен, взбешен. Мы оба знаем, что он мог это сделать. Но мы освободим его, вопреки тому, что обнаружат следаки. Сейчас адвокат попытается вытащить его под залог…

— Попытается?! Ты сказал — попытается?! Не попытается, а вытащит! Я знаю, как сейчас горячо в ваших кругах! Камиля там покалечат! Из-за вас!

— Не переигрывай, крошка, — усмехается он. — Адель и Глеб тебя не слышат. Можешь отдохнуть от роли влюбленной, а то я решу, что ты в него реально втрескалась. — Чеховской взглядом сдирает с меня кожу, обнажая душу. Замечает мимолетное смятение и сощуривается, протягивая: — Вот черт… Ты серьезно? Он тебе не безразличен?

— Ничего такого. Он спас мне жизнь. Я ему благодарна.

— Да-да, — посмеивается Чеховской, обходя стол. — И в качестве благодарности ты готова броситься в пасть ко льву.

— Да, я умею быть благодарной.

— Тогда и меня поблагодари за Глеба. — Он останавливается у меня за спиной. — Поужинай со мной. И кто знает, может, адвокат станет работать чуточку быстрее.

Офигеть! Его брату сейчас будут ломать кости, а он готов спасти его только в обмен на ужин со мной!

Я оборачиваюсь, подгоняемая ядовитой мыслью:

— Это ты сделал, да?

— Что сделал?

— Убил Римму. Тебе нужна власть. Полноценная. Сначала подставил Камиля, потом избавишься от Адель. И вот ты на троне.

Чеховской желчно смеется, обжигая меня льдом своих глаз. Кажется, даже татуировка на его шее загорается. Он делает шаг вперед, крепкой рукой хватает меня за челюсть и с силой сжимает.

— Ты поужинаешь со мной, — шипит он. — Иначе я сдам тебя Адель… Ася…

Он знает! У меня колени подкашиваются.

— А Камиля оставишь гнить в тюрьме? — лепечу я, не чувствуя ног от ужаса. — Или еще не решил?

— Ты слишком много болтаешь, — скалится он. — Иди отдохни. Посмотри, как там ваши котята, выпей ромашкового чаю. Я закажу столик в ресторане на завтра на восемь. Тебя устроит?

— В это время у меня сериал.

— На девять?

— Серия длится два с половиной часа.

Он наклоняется и горячо шепчет мне на ухо:

— Тогда мы поужинаем прямо в твоей комнате.

Сокрушительный удар снова сбивает меня с ног. Я уже запутался, сколько раз пытался подняться на ноги. Эти шакалы испытывают особый вид удовольствия, ломая мне ребра, выворачивая руки и заставляя умываться собственной кровью.

— Ну что, падаль, нравится?! — ржут суки, почесывая кулаки.

Меньше пафоса, парни, меньше пафоса, а то выглядите глупо.

Выплевываю сгусток крови и единственным не заплывшим глазом оглядываю рожи в тусклом желтом свете сырой коморки, где меня мутузят.

— Хватит! — Следователь швыряет на стол толстую папку.

Меня берут под руки, кое-как поднимают обессиленное тело и усаживают на стул. Заламывают руки за спинку, и я хриплю сквозь стиснутые зубы. Походу, плечо вправлять надо. Боль адская, до красной пелены перед глазами.

— Оставьте нас!

Наручники нужны не столько для безопасности следака от меня, сколько для возможности мне удержаться на стуле.

Меня штормит из стороны в сторону. Башка трещит. В легких будто песком все забито.

— Длинная ночь, — вздыхает чинуша, садясь напротив. — У меня жена испекла яблочный пирог с корицей, а я тут с тобой вожусь.

— Я польщен, — сиплю, каждый звук продирая через сдавленное горло.

— Асманов, ты же можешь не выбраться отсюда живым.

— Главное — крысой не подохну.

— Геройствуешь, — смеется он, расстегивая пуговицу пиджака. — Ну и кто это запомнит? Тебе самому-то не жаль, что собачью жизнь прожил? В мире нет ни одного человека, который был бы тебе благодарен за что-то, уважал бы тебя, любил. Зато хватает вдов и сирот, которых ты лишил мужей и отцов.

Следак открывает папку и начинает раскладывать передо мной фотографии разных ублюдков. Некоторых из них я в глаза не видел, но есть те, чьи косточки покоятся в здешних лесах. Парочка даже из моего ствола была укокошена. Только срать мне на этих подонков. Наркота, оружие, убийства — на их совести столько дряни, что меня в сотни раз переплюнут.

— Ты хоть помнишь, скольких людей убил за свою жизнь? Или не считаешь такие мелочи?

— Вы пересмотрели голливудских боевиков, господин следователь.

— Кадетская школа, военное училище, армия… Я знаю о тебе все, Асманов. Тебя когда-то Призраком звали. Неразговорчивый, незаметный, четкий. Ты пугал даже старших офицеров. Всегда во всем был первым и лучшим. Не обидно, что все просрал?

— А вам? — Я сплевываю накопившуюся во рту кровь и откидываю голову назад. — Не обидно за подачки копаться в дерьме?

— У меня хотя бы совесть чиста.

— У меня тоже. Поверьте, сплю как младенец.

Этот идиот злится. Гнев зеленым налетом покрывает его лицо, а глаза кровью наливаются. Стиснув зубы, следак подается вперед и скрещивает пальцы поверх документов.

— Асманов, я в курсе, что перед самым дембелем ты в плен попал. Мне страшно представить, как тебя пытали. Наверное, там и сломали. Ты вернулся с жуткими воспоминаниями, от которых можно свихнуться, а тут брат с сестрой по кривой повели. Но еще не все потеряно. Мы обеспечим тебя защитой взамен на твои показания.

— Ты, наверное, привык, что тебя шлют на хрен, — усмехаюсь я. — Даже прешься, раз сам напрашиваешься.

— Что ж, во всяком случае, ты не отрицаешь, что вам есть что скрывать. Если вдруг решишь заговорить, сообщи парням. Устал я, домой поеду.

Устал он, мать его за ногу!

Понимаю, что до завтра могу кони двинуть. Жаль, что с медсестричкой так вышло. Наобещал ей много всего. Она поверила, дуреха.

— У меня есть просьба. Девчонка… Та, что была со мной…

— Что с ней? — равнодушно спрашивает следак, собирая фотографии.

— Без меня ей крышка.

— То есть ты признаешь, что твоя семья занимается незаконными делами?

— Ни слова не сказал об этом. Но тот, кто убил Римму, может и за ней прийти.

Он хмыкает, закрывая папку и вставая. Плевать ему на медсестричку. В погоне за крупной рыбой не считает невинные загубленные души.

— Черт! — рявкаю я, дернувшись на стуле. — Слышишь ты меня или нет, сукин сын?!

В его глазах загорается нездоровый блеск. Ну же, гад, давай, шевели извилинами!

Постучав в дверь, он велит:

— В камеру его!

— А как же..?

— Его бесполезно пинать. Сдохнет, а ничего не скажет. Я другую ниточку нашел. — Скалится волчарой, поглядывая на меня.

— Только тронь ее! — рычу, выкручивая запястья из наручников, готовый вцепиться в эту тварь. — Если с ее головы хоть один волосок упадет, я тебе глотку перегрызу, господин следователь.

Тяжелый кулак, заехавший мне в челюсть, выбивает из меня скрипучий выдох. Острая боль в шее лишает меня зрения и почти слуха. В ушах начинает звенеть. Моя обмякшая туша соскальзывает на пол, едва руки освобождаются от стальных кандалов. Сквозь непрекращающийся звон слышу крики и грохот металла, когда меня волоком тащат по бетонному полу вдоль длинного коридора. Даже запах крови не перебивает здешнюю вонь. Плесень, моча и крысы. От этого амбре тошнота подкатывает к горлу, окончательно перекрывая дыхание.

Интуиция подсказывает мне, что ни хрена я не в участке. Меня явно упрятали в земную резиденцию преисподней. Закидывают в ледяную камеру, как мешок навоза, и запирают массивную дверь на все замки и засовы.

— Ваши апартаменты, кусок говна! — посмеивается кто-то крайне смелый, оказавшись по ту сторону двери. — Толкан в углу прямо возле умывальника. Утром будет жратва. Так что «ол инклюзив». Наслаждайся!

Собрав остатки сил, я приподнимаю руку и выставляю вверх средний палец. Любитель почесать языком затыкается, щелкнув оконной задвижкой.

Не в состоянии подняться, я даже не пытаюсь куда-то ползти, искать постель в этой кромешной тьме. Просто выдыхаю, довольствуясь тем, что все закончилось. Хотя бы на сегодня.

Кое-как переворачиваюсь на спину. Тело будто не родное. Какая-то атрофированная туша, однородная масса, не способная на элементарные движения. И только мозг все еще работает, воспроизводя в памяти ясные видения.

Мне нельзя подыхать. Еще неделю назад я позволил бы им добить меня. А сегодня мне есть, ради кого жить.

Надеюсь, ты там не дуришь, красавица.

Чьи-то руки вдруг опускаются на мои плечи и за футболку тянут вверх.

— Как же тебе угораздило-то? — пыхтит низкий мужской голос незнакомца, затаскивающего меня на нары. — Тише-тише, не дергайся. Ты можешь мне доверять. В одной лодке. Сокамерники все-таки.

Слышу шум воды, а потом холодная тряпка ложится на мой лоб.

— На, попей. — Он приподнимает мою голову, помогая попить из кружки.

Вода отвратительная, с болотистым привкусом, но лучше, чем ничего.

— Где мы? — спрашиваю я, в темноте не имея возможности разглядеть своего соседа даже одним глазом.

— Да кто б знал? Сейчас же всех метут. Ты поспи. А то утро скоро. Не встанешь вовремя — снова поколотят.

Мужик оставляет меня, растворившись где-то у другой стены.

— Тебя как звать-то? — спрашиваю я.

— Захир, — со вздохом отвечает он. — Асманов.

Еще одна бессонная ночь: влажная от слез подушка, смятое одеяло. Опустошенный графин и мешки под глазами. Мне никогда не понять, как можно так бесчувственно относиться к младшему брату, использовать его, шантажировать, подставлять! Чеховской перешел все мыслимые границы, положив жизнь Камиля на чашу весов против дешевых удовольствий. Ужин со мной? А что потом? Лобстер, плавно перетекающий в чашечку кофе на завтрак через постель? Только дура не поймет, чего на самом деле хочет от меня Чеховской!

По стеклу кривыми дорожками стекают капли дождя. Самые стойкие листья, оставшиеся на полуголых, будто ободранных деревьях, колышутся под натиском суровой осени. Она никого не щадит — ни природу, ни меня.

Острые коготки горького чувства обреченности царапают меня изнутри. У меня просто нет выбора. Либо я соглашаюсь на условия Чеховского, либо Камиля убьют. Адель не позволит ему долго торчать в руках властей. Побоится, что заговорит. Значит, она сама пошлет к нему наемника.

Я не могу бездействовать. Я просто не прощу себя, если с Камилем что-то случится. Жить не смогу. Хорошо, что у меня еще есть связи из прошлого. У Варьки моей брат юрист. Может, он чем-то поможет.

Накинув кардиган, выхожу из комнаты. Все равно нельзя торчать в ней вечно. Покоя здесь нигде не найти. Сбегаю вниз по лестнице и уже на последней ступеньке сталкиваюсь с Глебом.

Ох уж этот его взгляд с соблазнительной полуулыбкой, от которого я млела и таяла, как мороженое на солнцепеке. Сейчас он носит совсем другой характер. Лживый, гнусный, гнилой.

— Куда-то спешишь?

— Не твое дело! — Я делаю шаг в сторону, но Глеб преграждает мне путь, поднявшись на ступеньку и заставив меня задержать дыхание, потому что меня теперь даже от его парфюма воротит.

— Никого нет дома. Мы могли бы пошалить.

— Ты идиот?!

— Да, видимо, раз не замечал, как ты кувыркалась с Камилем у меня за спиной целый месяц. И главное, как хорошо играла роль невинной овечки. Знала об Адель, путалась с Камилем, но продолжала печь мне пирожки и хвастаться спасением очередной жизни.

Его голос — низкий и вкрадчивый — отдается в моем животе какими-то спазмами.

— Отойди, пока я не блеванула.

— Детка, мы же еще можем все начать сначала. Простим друг друга. Давай попробуем. Камилю все равно кранты.

— Даже если ты последним мужиком на планете останешься, я не буду с тобой.

— Я, между прочим, когда-то спас задницу твоего Камиля. Это он меня в семью привел, с Адель познакомил, так что…

Из меня вырывается нервный смешок:

— Ты? Спас ему жизнь?

— Сомневаешься во мне?

— Так-то да, но теперь все встало на свои места. Понятно, почему у него рука не поднимается прикончить тебя. Камиль уважает доброе отношение к себе, дорожит близкими людьми. Хотя ни один из вас этого не заслуживает!

Я толкаю его и, к удивлению, обнаруживаю, что он поразительно хрупкий, слабый. Камиля бульдозером с места не сдвинешь, а на этого дунь — упадет. Бедному приходится за перила схватиться, чтобы не оступиться. И как я раньше этого не замечала? Сравнить было не с кем.

Обхожу его, обронив:

— Нос помажь и пластырь смени.

Как же короток путь от любви к неприязни. Каждый ошибается, но порой эти ошибки непростительны. Я не могу перешагнуть через себя, даже если Глеб действительно захочет все бросить, забрать меня и увезти на край света. Я всегда буду помнить то, в какой ад попала из-за него. И никогда не смогу на него положиться, в отличие от Камиля. Вот кому я доверю свою жизнь и ни на миг не пожалею.

— Доброе утро! — приветствует меня Азиз на улице.

— Где Адель и Роман? — спрашиваю я.

— Адель уехала на встречу с адвокатом, а Чех повез невесту в аэропорт. Тут такой скандал был. Не слышала?

Конечно, я слышала. Еще не рассвело, а со двора доносились истошные крики. Просто мне фиолетова личная жизнь Чеховского.

— Азиз, а куда отправили машину Камиля?

— Ту, что обстреляли? Вон, в гараже стоит. А что?

— У меня там телефон остался. Забрать бы.

— Ну так пойдем, — кивает он.

Я выхожу под накрапывающий дождь и туже укутываюсь в кардиган.

В гараже сразу загорается свет, едва мы входим. Машина стоит над ямой прямо в центре. Колеса уже сняты, крышки капота и багажника подняты.

— Пытаемся починить, — объясняет Азиз. — Камиль будет рад.

Хоть кто-то в этой семейке думает о нем!

Я залезаю на пассажирское сиденье и открываю бардачок. Среди салфеток, бумаг, зажигалок и вороха разных карточек нахожу свой телефон. Батарея, естественно, разряжена. Но думаю, найдется подходящее зарядное устройство.

— Спасибо, Азиз.

— Да не за что. Если еще чем-то помочь могу…

— Да, — соглашаюсь я. — Ты мог бы свозить меня в одно место?

— Слушай, Насть, — он чешет затылок, — ты извини, но когда ты появилась здесь, Камиль объяснил нам кое-какие условия твоего нахождения в семье. Если с ним что-то случается, то ты не имеешь права покидать виллу. Только с его позволения.

Господи, какой заботливый!

— Я не собираюсь ни с кем встречаться. Правда. Я просто хочу пообедать в ресторане дяди Наиля.

— А-а-а… Ну хорошо. Поехали. Я и сам с тобой покушаю, если ты не против.

— Не против, — улыбаюсь я.

Азизу этого достаточно, чтобы поверить мне, и через пятнадцать минут мы уже выезжаем со двора. По дороге он рассказывает мне о своих кулинарных предпочтениях, но я его почти не слушаю.

— У тебя, случайно, нет зарядки?

— А у тебя какая модель? — Он смотрит на разъем моего телефона и подает мне пауэр банк.

Просто прекрасно! Пять минут — и я уже могу запустить свое спасение. Только проку нет. Камиль все вычистил: сообщения, звонки, телефонную книгу. Снес все приложения, где могли храниться переписки с друзьями и коллегами. Оставил только номер мамы, который я и по памяти набрать могу. А вот с Варькой сложнее. Она меняет номер после каждого своего расставания с очередным парнем.

В соцсетях бы ее поискать, но у меня баланс на нуле. У Азиза не попрошу, боюсь, его отслеживают. В доме Чеховского тоже не рискну так палиться. Значит, надежда только на дядю Наиля.

Он встречает нас с распростертыми объятиями и первым делом спрашивает, где Камиль.

— Не смог приехать. Дела, — отвечаю я.

Дядя Наиль провожает нас к столику и велит, чтобы нас вкусно и сытно накормили.

— Насть, я в туалет схожу? Всю дорогу терпел, — говорит Азиз.

— Почему ты спрашиваешь? — пожимаю я плечами. — Иди, конечно.

Мне-то даже лучше. Любая минутка в одиночестве на вес золота.

Едва Азиз скрывается в темном коридорчике, как я подрываюсь из-за стола и бросаюсь к дяде Наилю, что-то объясняющему молодому официанту у дверей кухни.

— Мне нужно с вами поговорить, — заявляю я, озираясь по сторонам. — Только вы можете мне помочь, дядя. Пожалуйста.

Он кивком отсылает официанта и отводит меня в сторону.

— Что случилось, дочка? На тебе лица нет.

Я сую ему свой телефон.

— Возьмите. Там контакт «Мама». Ее зовут Надежда Васильевна. Свяжитесь с ней. Камиля обвиняют в убийстве, которое он не совершал. Вчера вечером его арестовали. Но я чувствую, что ни Адель, ни Роман не собираются вытаскивать его. У меня есть подруга Варвара. Ее брат юрист. У него хорошие связи. Пусть мама договорится с ними.

Дядя Наиль, внимательно и напряженно выслушав меня, убирает телефон в карман брюк.

— Все будет, дочка. Ни о чем не волнуйся.

— Это еще не все. Моя мама… — Меня душат слезы от осознания, сколько всего на нее свалилось из-за меня. — Она одинока. Она пережила много горя. Она находит счастье в мелочах. Вы не могли бы помочь ей? Кран починить, на даче виноград уложить, за грибами в лес свозить ее? Хоть что-нибудь? Я в долгу не останусь. Камиль хотел, но…

— Какой разговор, дочка?! — Он по-отечески гладит меня по плечу. — Подружимся мы с твоей мамой. Помогу ей по-мужски, не сомневайся.

— Спасибо, — бормочу я, взяв его горячую широкую ладонь в обе свои руки. — Спасибо, — повторяю, криво улыбнувшись.

— Ты вернись за стол, пока Азиз не увидел. Не вызывай подозрения. И за Камиля не тревожься. Вытащим. Сама голову никуда не суй. Откусят.

Я киваю, облегченно выдохнув. Не будет Чеховскому никакого ужина! Зря от невесты избавился. Я скорее яд выпью, чем свяжусь с ним. Без его подачек Камиля освободим, а потом покопаем, кто же так жестоко подставил его.

Я успеваю сесть за стол до возвращения Азиза, а за обедом стараюсь вести себя как можно спокойней. Болтая, он даже не замечает, что у меня уже нет телефона. Видимо, ему нравится, когда его слушают, не перебивая.

Плотно пообедав, мы возвращаемся на виллу, где нас уже ждут. Снова тот же следователь. Хитро улыбается мне, когда я вхожу в кабинет. Чего нельзя сказать об Адель и Чеховском. Оба злы, хмуры.

— Анастасия? — Следователь встает с кресла, протягивая мне ладонь для рукопожатия. — Я вас ждал.

— Меня?

— Видите ли, вскрылись новые обстоятельства дела по убийству Риммы Ермаковой. Пуля, извлеченная из ее тела, выпущена не из оружия, которым владеет Камиль Асманов. Это наводит нас на мысли, что в ближайшем окружении убитой были и другие личности, желающие ее смерти. Например, вы.

— Я?! — я давлюсь собственным возгласом.

— Господин Чеховской подтвердил, что несколько дней назад вы с ней повздорили в их клубе.

— Она приревновала, оскорбила меня и вылила на меня томатный сок, — признаюсь я. — Но это не повод убивать человека.

— Да, я тоже так думал. Пока не обнаружил, что вы, Анастасия, у нас совсем безымянная. Ни документов, ни прошлого. Кто вы? Откуда?

Я перевожу сосредоточенный взгляд на Чеховского, и уголок его губ приподнимается. Он взглядом говорит, мол, соглашайся на мои условия, и тебя не тронут.

Ну уж нет! Меня уже купили! Так что закатай губу, козел!

— У вас есть ордер на мой арест? — прямо спрашиваю я.

Следователь улыбается, беря со стола листок бумаги.

— Тогда не будем терять время. Поедем! — киваю я, вынуждая Чеховского посереть.

— Вы же понимаете, что вам понадобится адвокат? А отсутствие документов осложняет эту процедуру.

Даже Адель не сдерживает улыбки. Но к счастью, у меня и против нее есть оружие.

— Да, понимаю. Адвокат у меня есть. Как и у Камиля, — добавляю я, взглянув на Адель и Чеховского. — Мы не виновны. И совсем скоро получим свободу.

Сказав это, разворачиваюсь и выхожу из кабинета, не желая задерживаться здесь ни на минуту. Пусть этих тварей потрясет. Камиль хотел только Глеба из семьи выставить. Чувствую, когда вернется, тут всем плохо станет.

Стук в дверь долбит прямо по мозгам.

— Подъем, девочки!

Все кости кажутся стеклянными. Встань — рассыплешься. Но я не доставлю им удовольствие, разлеживаясь в ожидании, когда эти шакалы придут поднимать меня пинками.

Хрипя, как старый дед, отрываю свою тушу от бугристого матраса. Усевшись, даю себе минуту сфокусировать зрение. Через узкое дверное окно в камеру льется бледный свет. Пол, как и моя одежда в засохшей крови. Здорово на мне вчера оторвались. Надеюсь, всю ночь у них руки и ноги болели. Паскуды проклятые!

Вторая койка пустует, хотя притупленная память подсказывает мне, что у меня должен быть сокамерник. У подушки обнаруживаю влажную тряпку. Да, точно! Этот парень затащил меня на постель, сделал компресс и даже напоил. А потом…

Нет-нет-нет, бред какой-то! Это не может быть он. Мне почудилось.

Отдышавшись, встаю, придерживаясь за нары. Опираясь о стену, на непослушных ногах доплетаюсь до двери и прилипаю к ней. По коридору расхаживают вооруженные тюремщики. Долбят в двери, ржут, где-то дальше кого-то поднимают силой.

Я ни черта не вижу одним глазом. Второй либо заплыл, либо выбили, скоты поганые.

— Эй, начальник, — окликаю одного из тюремщиков осипшим голосом, режущим горло, — сокамерник мой где?

— Так освободили его на рассвете. Соскучился? — усмехается он. — Нового можем подсадить в голубятню, если слишком тоскливо.

— Я тебе язык со всеми потрохами вырву, еще раз подшутишь так, — шиплю я.

Он открывает еще одно окно внизу двери, запинывает в камеру жестяную чашку с какой-то мерзотной хренью и зашвыривает ложку, которая улетает под койку.

— Ваш завтрак, принцесса. Кушайте, не обляпайтесь.

Не успевает он закрыть окно, как я выпинываю эти помои обратно. Дерьмо, которое тут жратвой называют, вываливается на его сапоги, отчего тюремщик звереет.

— Ах ты, вонючий выродок!

Задрожавшей рукой он перебирает ключи и пытается попасть в замочную скважину.

— Ты чего? — спрашивает у него другой.

— Да тут один петушок забыл свое место!

— А кто тут? — Он срывает со стены планшет, листает страницы и лыбится. — Так Асманов. Чеха браток. Давай его на ринг выставим. Бабла срубим.

— Повезло, красавица! — бросает мне обляпанный ублюдок. — Можешь отработать залет.

Второй размахивает планшетом, как веером, пока этот отпирает дверь. У парня одышка. Красный весь, мокрый. Значит, реакция заторможенная. Я замечаю, что листы соединены парой скрепок. Полезная вещь в здешних апартаментах.

Едва дверь распахивается, как я своей звенящей башкой бью прямо в рыло хохочущему от предвкушения денег дебилу и бросаюсь на второго. Поваливаю его на пол, но вовремя среагировавшие тюремщики стаскивают меня с него. Планшет оказывается прямо перед глазами. Я успеваю сорвать с него одну скрепку и взять в зубы, прежде чем они заламывают мои руки за спину и надевают наручники. Пока возятся, я кладу скрепку под язык.

— Гребаная мразь! — Идиот с разбитым носом носком сапога пинает меня под ребра, заставляя скрутиться в бараний рог.

— Оставь его! — задерживают его другие. — Он и так покойник. Тащите его в октагон. Пусть там побрыкается.

Я вам побрыкаюсь. Так побрыкаюсь, что от одного моего имени вздрагивать, суки, будете. Бог знает, где силы возьму, но вы меня запомните.

— Против кого выставлять его будем? — решают они, волоча меня по коридору.

— Они все на Люка зуб точат. А кто у нас? Правильно. Фаза — правая рука Люка. Вот и стравим их. Кровавое побоище будет. Жмурик нам обеспечен.

Я этого Фазу видел раза два в своей жизни. Ничего дурного о парне не слышал. Молодой, но толковый. Хорошо зарекомендовал себя. Крысой не прослыл. Я его не тронул бы, отдай мне эту команду Адель. А этим уродам и вовсе не доставлю такого удовольствия.

Меня зашвыривают на ринг, где я могу перевести дух и собраться с мыслями.

Как там сейчас медсестричка? Заинтересовался ею следак? Или только вид сделал? Я сейчас только на этого недоумка положиться могу. Никто другой не вырвет ее из когтистых лап моих родственников.

Получаса не проходит, как в зал начинают вводить других заключенных.

Да уж, почти все знакомые рожи. Такие же члены группировок, как я. Походу, власти повязывают всех, на кого хоть малейшее подозрение в чем-то падает. Сколько же из нас уже сдалось? А скольких здесь порешили? Человек десять из сорока на ногах еле держатся. Как и Фаза, которого, как и меня, зашвыривают в октагон.

Тюремщики курят, ржут, подшучивают, делают ставки. А я смотрю на корчащегося парня и окончательно убеждаюсь, что рука не поднимется драться с ним.

— Уберите пацана! — рявкаю я этим говноедам.

— Здесь условия диктуем мы! — шипят мне на ухо и толкают к Фазе. — Давайте, девочки, танцуйте!

— Браслеты хоть снимите.

— А вы в них попробуйте нас удивить! Хоть носами, хоть деснами долбитесь. Нам насрать! Главное — зрелищ. Или обоих вперед ногами вынесут.

Не скажу, что заключенные тоже ждут этих зрелищ. На нас смотрят с сочувствием. Ведь на нашем месте может оказаться любой.

— Ну, долго ждать, пока вы макияж поправите?!

Фаза поднимается сначала на колени, потом, пошатываясь, встает. Пацан лет на десять младше меня, но я все равно в выигрыше. За моими плечами столько пережитых кошмаров, столько передряг, из которых я умудрялся вылезать, что ему и не снилось. Я его двумя ударами уложу, даже сейчас, в виде котлеты.

Тюремщики продолжают шутить и ржать.

Сев, языком выталкиваю скрепку изо рта. Она падает между ног. Поднимаясь, подхватываю ее двумя пальцами и начинаю разгибать, обходя Фазу по кругу. Подозреваю, он уже давненько здесь. Много старых синяков, грязные лохмотья одежды.

Сколько же они тебя мучают, пацан?

Он даже не смотрит на меня, будто смирился с участью и просто ждет, когда я его добью.

Хрен им, а не такой кайф!

Для отвлечения их внимания ударяю Фазу головой в плечо, и он тут же шлепается на спину. Тюремщики ликуют, становятся веселее, развязнее в своих шутках.

— Ты извини меня, брат, — бормочу я, скрепкой ковыряясь в замке наручников. — Сейчас у них штанишки подмокнут.

Приподнимаю голову, взглядом выискивая самых внимательных. Многие заметили, что одна из моих рук уже свободна, и кивают мне в знак понимания.

Ну давайте, не подведите!

Зверем бросаюсь на ту сволочь, которой обещал язык выдрать. Никто даже сообразить не успевает, как заключенные, словно взрывной волной, с криками и рычаниями кидаются на тюремщиков.

Одним ударом ставлю тварь на колени, обезоруживаю и тычу дулом ствола ему в башку.

Зал стремительно погружается в хаос. Звенят ключи, наручники и цепи. Те, кто играл с нами, теперь стонут и хрипят, корчась на полу.

— Что-то мне подсказывает, что ваше заведение не совсем законно. — Я продолжаю держать ублюдка под прицелом.

— А ты пожалуйся. Поплачь на суде, когда приговор заслушивать будешь…

Шум перебивает скрип динамиков — противный и оглушающий.

— Асманов! — доносится сердитый голос следака.

Я задираю голову. Ну конечно! Камера в углу зала. Рукой ему помахать, что ли?

— Вели своим баранам сдаться! Или мы запустим в зал газ!

— До того, как мы надышимся, всех их перерезать успеем! — отвечаю я, не собираясь подчиняться этой канцелярской крысе. Хватаю свою жертву за шиворот и приставляю пушку к его виску. — А как тебе мои условия, господин следователь…

Не успеваю продиктовать их, как меня нейтрализует тонкий голосок медсестрички:

— Камиль… Что ты творишь?

На него смотреть больно. Даже на экране, где он размером с палец, я вижу каждую его ссадину. А лицо — просто месиво. Не понимаю, как он еще на ногах держится?!

Следователь отключает микрофон и говорит мне:

— Убедите его сдать оружие, или никто из них не выйдет из зала живым.

— Что вы за люди? — шепчу я онемевшими губами. — Разве так можно?

— С ними — можно.

Он снова нажимает кнопку. Я склоняюсь к микрофону, не представляя, что говорить. Как заставить толпу разъяренных заключенных сдаться? Я медсестра, а не переговорщик! Но сейчас от меня зависит больше, чем когда-либо.

— Послушайте. Я понимаю, многих из вас подставили. Я тоже попала сюда по чудовищной ошибке. Но там, на выходе, я собственными глазами видела, как троих заключенных выпускали на свободу. Отсюда есть выход. Но вернетесь ли вы к своим родным, зависит только от вас. Подумайте о своих родителях, сестрах, братьях, женах, детях. О друзьях. О тех, кто в вас нуждается, кому вас не хватает. С вами поступили несправедливо. Но вы не животные. У каждого из вас есть те, кто ждет, молится, любит. Ради них. Не ради себя. А ради них поступите сейчас правильно…

— Ты кто такая?! Заткните ее!

— Я тебя сейчас заткну! — рычит Камиль горластому.

Снова поднимается бунт. Следователь поджимает губы.

— Камиль! — Я рукой вцепляюсь в микрофон. — Ты мне нужен…

Кто-то выстреливает в камеру, и связь обрывается. Я вздрагиваю, уставившись на рябящий экран.

Боже мой, только не это.

— Готовить газ?

— Нет, — мотает головой следователь. — Берите штурмом.

— Подождите! — вскрикиваю я. — Дайте Камилю шанс! Он убедит их! Они его уважают!

— Анастасия, вы понимаете, что ваш Камиль запустил бомбу с часовым механизмом? Этих уродов уже ничем не остановить.

— А вас? — вырывается у меня с содроганием. — Чем вы лучше? Вы калечите их. Заставляете драться друг с другом, устраивая шоу. Что это за тюрьма? Она законная? Камиля должны держать в участке! Почему он здесь?

— Вы задаете слишком много вопросов, особенно учитывая вашу загадочную личность.

— Хотите получить ответы на свои вопросы, так будьте добры, ответьте на мои! — настаиваю я. — Поверьте, наш с Камилем адвокат уже занялся делом. Мы не задержимся здесь ни на одну ночь. Поэтому ваше время на исходе. Хотите сотрудничества? Тогда пойдите нам навстречу. Дайте ему шанс. Пожалуйста.

Следователь нервно потирает подбородок. Он замучен. Последние месяцы выдались, наверное, самыми трудными за все годы его службы. За таких, как Адель, очевидно, объявлена награда. Вот они и идут разными путями, лишь бы выслужиться перед начальством.

— Если через десять минут Асманов не сдастся, мы перестреляем их всех.

— Ему хватит пяти, — почему-то уверенно отвечаю я.

— Посмотрим.

Он отдает распоряжение, чтобы у дверей зала выставили конвой, а мне предлагает присесть на старый диван с потертой обивкой.

— Это же заброшенная загородная психбольница, да? — спрашиваю я, пока мы ждем.

— Как вы догадались? Вас везли в фургоне. А табличку с ворот и парадного входа давно сняли.

— Нас водили сюда на экскурсию, когда я училась в медколледже.

— Так вы врач?

— Медсестра. Хотя в последнее время чувствую себя на все руки мастером, — вздыхаю я.

— Обстоятельства заставили нас пойти на эти крайности, — отвечает следователь. — Когда еще у нас появится возможность пробежаться по горячим следам всех известных мафиози? Вы считаете нас извергами. Но эти твари куда хуже. Они отравляют нашу страну, общество. В том числе ваш Камиль.

— Может, у них нет выбора? — пожимаю я плечами, не веря, что говорю это вслух.

— У всех? — Мужчина изгибает бровь. — Не будьте такой наивной. Они пропитаны чернотой. Думаете, хоть кто-то из них сжалится над вами, если ему заплатят за ваше убийство?

— А что если один уже сжалился?

Губы следователя трогает насмешливая улыбка. Ослабив галстук, он разводит полы пиджака в стороны и упирает руки в бока.

— Вы недавно в этом бизнесе, не так ли? Еще не умеете фильтровать ответы. Сами того не замечая, признаетесь, что крутитесь в опасных кругах.

— Адель Чеховская очень крупный предприниматель. У нее много конкурентов. Кто-то из них не чист на руку. Да, ее круг опасен. И я действительно работаю на ее семью совсем недолго, но пока не заметила ничего противозаконного.

— А как же ваша авария? Почему она не зарегистрирована в компетентных органах?

— Видите ли, у нас с Камилем сложные отношения. Мы возвращались с ужина в доме его брата, по дороге повздорили, Камиль потерял управление, и нас подрезало дерево. Других пострадавших нет, а Камиль и так ездит без водительских прав. Так что да, мелкие нарушения закона за нами все же числятся.

— Дерево подрезало, говорите? — хмыкает он. — Придется и на него дело завести.

— Тогда у вас возникнут проблемы с Гринписом.

— Вот незадача, даже у дерева есть крыша!

Захрипевшая рация отвлекает нас от разговора.

— Асманов вывел тюремщиков! Заключенные сдались. Что прикажете делать?

— Разведите всех по камерам. Асманова сюда. А пострадавшие пусть подтирают сопли. Их ждет серьезный разговор. Придурки недоделанные! — Следователь отключает рацию и снова смотрит на меня. — Надо же, ему понадобилось даже меньше пяти минут.

— Камиль умеет добиваться желаемого, — улыбаюсь я, довольная, что не ошиблась в нем.

— И чего он желает сейчас?

— Увидеться со мной.

— Я рад, что вы так уверены в нем, Анастасия. Однако осмелюсь предупредить вас. Камиль Асманов — человек-тайна. Он сам себе на уме. Вы можете думать, что он чего-то не заметил, в чем-то ошибся, что-то упустил. Поверите, что манипулируете им. Начнете ему доверять. А потом окажется, что все это время именно он дергал за ниточки.

— В смысле? — напрягаюсь я, уже слыша приближающиеся шаги из коридора.

Следователь коварно усмехается:

— Римма Ермакова была застрелена из пистолета Камиля.

Не прогадал я со следаком. Правильный тон, щепотку эмоций, каплю угроз — и этот дебил повелся, заинтересовался медсестричкой. Теперь мне спокойней. Здесь до нее не доберется Адель, да и Глеб не будет распускать лапы.

Запнувшись о порог, заваливаюсь в комнатушку, а те двое, что вели меня, даже не смогли удержать. Слабаки проклятые!

— Камиль! — визг встревоженной медсестрички звучит где-то над самым ухом. Ее нежные руки касаются моей шеи, спускаются ниже и помогают мне подняться.

Меня лихорадит. Кожу жжет, внутри все трясется, кости ноют, башка раскалывается.

— Боже мой! — шепчет медсестричка. — Вы монстры!

— Не больше, чем они, — вякает следак.

— Ему нужен врач!

— Так вы же здесь. Вот и окажите ему помощь.

— Издеваетесь?! Здесь?! В грязи?! Он весь синий. У него могут быть повреждения внутренних органов! Переломы!

— Ну так вы же сами сказали, что у вас есть адвокат. Ждите.

— Вы бессовестный мерзавец! — не стесняется в выражениях медсестричка, поднимая меня на ноги.

— Уведите их! — командует следак. — Дайте им воды и каких-нибудь медикаментов. Через час мы вернемся к нашему разговору, Анастасия. Постарайтесь все взвесить и принять правильное решение.

— Правильное в вашем понимании не значит правильное в моем! — огрызается она, выводя меня в коридор.

Мне так хочется взглянуть на нее, но держу лицо опущенным, чтобы не пугать.

— Как Маркиза? — устало спрашиваю, стараясь выглядеть бодрее, чем есть на самом деле.

— Не обвиняется в убийствах, — бурчит медсестричка, взвалив на себя едва ли не весь мой вес. — Господи, это каким же безумцем надо быть, чтобы одной ногой в могиле спрашивать о кошке?!

Нас приводят в мою камеру, которая совсем не впечатляет медсестричку. Электричества нет, вонь, сырость.

— Ну ничего, — вздыхает она. — Мы тут ненадолго. — Помогает мне лечь и оглядывается. — Принесите нам хотя бы фонарик!

— Не положено! — Тюремщик протягивает ей прозрачный пакетик с медикаментами и пол-литровую бутылку воды. Потом захлопывает дверь, оставив приоткрытым лишь узкое окно в ней.

— Это что? Кровь? — Медсестричка смотрит на пол и шаркает по нему носком туфли.

Черт, у нее обалденно красивые ноги. Завидую этим шелковым чулкам, что имеют возможность касаться ее кожи.

Сняв кардиган, она подворачивает длинные рукава блузки, привычным жестом убирает волосы за уши и подсаживается ко мне.

— Камиль, ты дурак, ты в курсе? — бормочет, пользуясь моим бессилием. Шуршит пакетом, что-то распаковывает и начинает протирать мое лицо. — Больно?

— Уже нет, — отвечаю, наконец взглянув на нее.

Откуда в ней столько смелости, решительности, силы духа? Она в любой ситуации возьмет себя в руки и выкарабкается. Повторюсь, Глеб кретин!

— Как Адель и брат отреагировали на твой арест?

— Тебе в больницу надо, а ты интересуешься, не отравились ли твои родственники собственным ядом. — Она снова смачивает тампон. — Зубы все на месте?

— Вроде да.

— Грудь как? Сломанное ребро может проткнуть легкое.

— Я еще живой, значит, легкие целы. Только плечо…

— Садись! — Медсестричка усаживает меня и начинает жуткие манипуляции по вправлению сустава. — Будет неприятно. Придется потерпеть. Готов?

Я даже кивнуть не успеваю, как острая боль пронзает руку, разливается теплом по спине и стремительно угасает.

— Да ты волшебница.

— Ага, фея-крестная. На, попей… А теперь ложись. — Она продолжает прерванное протирание моих ран.

В матовом мраке я почти не вижу ее лица, зато хорошо слышу, как она шмыгает носом. Ревет, дурочка.

— Они что-то сделали тебе?

— Нет. А сделали бы, не сказала. Ты бы видел себя!

— Ничего, оклемаюсь.

— Так нельзя, Камиль! Ты же знаешь Адель и Романа! Они нисколько не шевелятся, чтобы вытащить тебя отсюда. Сейчас тебя уже засовывали бы в полиэтиленовый мешок! Хорошо, что у меня остались связи из прошлого…

— Что?! — Я отмахиваюсь от ее руки и приподнимаюсь на локте. — Что ты сделала?!

— Считай, нашла нам адвоката!

— Кто тебя просил?! — рявкаю я. — У меня есть адвокат!

— Это ты так думаешь! Знаешь, какие условия выставил мне твой брат, чтобы ускорить его работу? Предложил поужинать с ним!

Ни хрена себе! Не успел я сесть, а братец уже возле моей девчонки пришвартовывается. Еще и обманом, как обычно, якорь кидает.

— А, не ожидал! Так что скажи мне спасибо! — Она толкает меня в плечо, укладывая обратно.

— И что? Ты поужинала бы с ним, если бы не нашла другого адвоката?

Медсестричка замирает. Но не могла же ты не думать об этом. Давай, отвечай честно.

— К счастью, нашла, — говорит она. — Так что сегодня ты будешь ночевать в больничной палате.

Твою мать! Рано, девочка! Что же ты наделала?! Умеешь же ты создать мне проблемы.

— Я имею в виду, в палате нормальной, действующей больницы, а не заброшенной психушки.

Так вот где нас держат! Ну тогда окей, можно топать на свободу. Больше мне нечего тут ловить.

— Ладно, — отвечаю я.

— Ладно? Не спасибо, а ладно? Камиль, тебе вообще знакомо такое слово? Тебе трудно поблагодарить человека за помощь? За доброе отношение?

— Один — один, не за что благодарить.

— Поясни.

— Это я вывел следака на тебя. Знал, что тебе паршиво на вилле брата. Здесь, конечно, тоже не курорт, но хотя бы я рядом.

— Ну да, защитник из тебя сейчас прямо огонь, настоящий терминатор. — Она опять протирает мое лицо и тяжело вздыхает. — А паспорт мой где? В машине нет, в комнате тоже.

— Ты уже и машину осмотрела? — усмехаюсь я. — И как она?

— Живее тебя.

Как же она хороша, когда злится и ворчит! Маленький шипящий котенок.

— Паспорт я надежно спрятал. Сбежать хотела?

— Нет, — мотает она головой. — Роман знает, кто я.

— Я в курсе. За это не переживай, он будет молчать. Он не настолько мелочен, чтобы выслуживаться перед Адель, подставляя красивых девчонок. К тому же он тоже терпеть не может Глеба. Брат может психовать, угрожать, но…

— Камиль, мне кажется, это Роман убил Римму. Не сам. Потому что в это время он был на вилле. Скорее всего, нанял кого-то.

Ты, конечно, девочка смелая, но ни фига не умная. Не хочу тебя разочаровывать, милая, но брат в этом не участвовал.

— И этот кто-то застрелил Римму из моего ствола? — произношу я, отчего ее пальцы застывают на моей щеке.

Это какая-то злая шутка. Недоразумение. О чем бы ни говорили факты, я не поверю, что Камиль убил Римму.

Да, она предала его. Да, она покушалась на нас. Но Камиль нашел бы иной способ остановить ее. Он даже Глеба не трогает, помня, чем обязан ему. Вряд ли так легко и неразумно расправился бы с женщиной, которую всего полгода назад любил, собирался создать с ней семью, готовился стать отцом ее ребенка.

Эти мысли будоражат во мне созревающие колоски ревности. Еще немного — и меня придавит этим урожаем. Я и так уже послушной овечкой всюду за Камилем следую, всем ради него пожертвовать готова.

Скрип тяжелых засовов — и дверь отворяется.

— Вас ждет следователь!

— Иду. — Я отнимаю руку от лица Камиля, и он тотчас хватает меня за запястье.

Былых сил в нем нет, но их вполне достаточно, чтобы напомнить мне о его власти и моей никчемности. А взгляд… Я его во мраке чувствую каждой клеточкой своего тела.

— Ты думай, прежде чем отвечать на его вопросы, — предупреждает он. — Они будут каверзными.

— Я уже научилась общаться с токсичными людьми, — отвечаю, позволяя ему тисками сжимать мою руку и мысленно молясь, чтобы не отпускал. Но отпускает. — Отдыхай, — прошу его на прощание.

Оставив Камилю воду, я отправляюсь на допрос. Не представляю, как стану выкручиваться, если следователь уже знает, кто я. Что бы я ни ответила, это чревато для меня и Камиля.

Комната для допросов, переоборудованная из старого процедурного кабинета, ждет меня с пыльным столом и грязным стулом. Но следователь подсуетился постелить на него платок.

Заметив пристегнутые к спинке наручники, я с ужасом представляю, какой кошмар тут творится, когда из заключенных выбивают ответы. Мне лишь остается надеяться, что меня бить не станут.

Сглотнув, сажусь, кладу ногу на ногу и выжидающе смотрю на следователя.

— У меня нет на вас ничего, — начинает он, разведя пустыми руками. — Я даже не пытался искать. Уверен, ничего интересного не найду. Асманов заговорил о вас, чтобы отвлечь мое внимание. Но он плохо меня знает.

Или лучше, чем вы сами себя. Вам невдомек, зачем Камиль обмолвился обо мне.

— Во время ареста вы сказали, что я одна из подозреваемых. Как вы добились моего ордера? На чье имя его выписывали?

— От вас ничего не скроешь. Конечно, ордер — фальшивка. И я знаю, что в момент смерти Риммы Ермаковой вы находились в доме Романа Чеховского. Это подтвердили все его постояльцы. Ну и с результатами экспертизы я вас обманул. Пуля действительно была выпущена из пистолета Камиля Асманова. Так что в настоящий момент он единственный подозреваемый. Но вы так покорно пошли за мной. Не скажете, почему? Вас в семье Чеховских держат насильно? Вас шантажируют? Вы кого-то боитесь?

— У вас богатое воображение. Вам бы книги писать. Я пошла за вами, потому что волновалась за Камиля.

— Волновались за убийцу? Всегда поражался женской логике, — ухмыляется следователь. — В квартире погибшей нет других отпечатков пальцев, кроме ее собственных, Камиля Асманова и горничной, которая последний раз была в квартире неделю назад. Камеры видеонаблюдения на этаже тоже зафиксировали только подозреваемого. Там четко видно, когда он пришел и когда ушел. А на куртке Камиля Асманова также обнаружены следы вытертой крови. Вы уже догадываетесь, кому она принадлежит?

У меня леденеют пальцы. В комнате становится зябко, мрачно. Следователь похож на змея-искусителя. Мне хочется выкрикнуть, что он лжет, но голосовые связки парализует воспоминанием, как Камиль мок под дождем, страдая, как мне казалось, из-за отца сильнее, чем от потери близкого человека.

— А окна? Может, в квартире было открыто окно? Киллер выстрелил откуда-то снаружи…

— Из пистолета Асманова? Анастасия, — вздыхает следователь, — не ищите оправдания тем, кто их не заслуживает. Вы выйдете отсюда. Выйдет Камиль. Связи Чеховских помогут ему избежать суда и приговора. Он продолжит спать спокойно. Ему не впервой. А вы? Или клятва Гиппократа — нынче пустой звук для врача?

— Чего вы хотите? Чтобы я дала против него показания?

— Увы, этого будет мало. Нам нужно накрыть всю компанию Чеховских. Нужен агент, информатор.

— И вы предлагаете мне работать на вас?

— Эти люди должны быть за решеткой. Римма Ермакова не первая жертва Камиля Асманова. И не последняя, если мы его не остановим.

— Я не верю вам, — тверже отвечаю я. — У Чеховских огромный бизнес. Никаких незаконных дел за ними я не замечала. Оружие у Камиля для самообороны и защиты Адель.

Похоже, я сдурела, раз покрываю ту, что заказала меня!

— У вас есть шанс послужить на благо нашего правосудия. Поймите, другой возможности взять Асманова нам может не представиться. Выйдете за эти двери — и мы вам уже ничем не поможем. Вы останетесь безымянной пленницей мафии и, вероятно, такой же безымянной однажды будете похоронены.

— Вы бредите, — произношу я. — Во что вы превратили это место? В камеру пыток. Вы истязаете людей. Так в наше время служат во благо правосудия? И после того, что я видела, вы говорите мне о клятве Гиппократа? К вашему сведению, в нашей стране дают клятву врача. А в моем случае — клятву медсестры. Но не об этом речь. О правосудии. Извините, господин следователь, но под таким давлением и я бы призналась в убийстве Риммы Ермаковой и Джона Кеннеди. Вы просили меня поступить правильно. И я поступлю. Об этом месте узнают все. СМИ, прокурор, судья. Я не буду молчать.

— Пойдете к журналистам рассказывать, как несовершенна наша правовая система, наказывающая убийц? Давайте. Родных Риммы Ермаковой эта история впечатлит. Заодно выдайте свое имя. Вы же его не просто так скрываете.

Вошедший в комнату тюремщик протягивает следователю бумагу. Тот пробегается по ней взглядом и глубоко вздыхает:

— Что ж! За Асманова внесен залог. Странно, но учитывая обстоятельства его ареста и тяжесть преступления, судья одобрил ходатайство. Ваш Камиль свободен.

— Я же говорила, мы не останемся здесь на ночь.

— Ох, не пожалейте! — Следователь встает и обращается к тюремщику: — Организуйте перевоз этих двоих в участок. Их там ждут. А вы, Анастасия, берегите себя. И бегите от своего друга как можно дальше.

Бежать? Да я душой продалась ему! За дешевую месть, но навечно. Я побегу. Но побегу туда, куда и он. Каждый его след отыщу в темноте, но не отстану. Потому что он не бросил меня, даже оказавшись в аду!

Меня первой выводят из здания и садят в фургон. Камиля приводят чуть позже в наручниках и с мешком на голове.

— Что за детский сад! — Я снимаю этот мешок, едва машина трогается.

— Они не разрешили мне забрать твой кардиган, — выговаривает он, слабо улыбнувшись.

— Да и черт с ним!

— Он хорошо сидел на тебе. И цвет приятный.

— Коричневый? — хмыкаю я.

— Теплый коричневый… Как молочный шоколад…

Я прикладываю ладонь к его лбу. Он весь горит. Вот и бредит тут. Молочным шоколадом.

Будь проклят этот следователь за то, что сделал с ним!

Пересаживаюсь к Камилю и, притянув его к себе, обнимаю за плечи.

— Скоро все кончится, — успокаиваю не столько его, сколько себя. — Тебя подлечат, а потом я поставлю на ноги.

— Черт, — шепчет он, засыпая, — ты такая приставучая… Как пиявка…

— Жалеешь, что купил меня? — улыбаюсь я, поглаживая его.

— Если только совсем чуть-чуть.

— Ну мы с тобой еще обсудим это.

Я отстаю от него со своими разговорами. И он быстро засыпает на моем плече. Похоже, это моя судьба — ухаживать за ним.

Глажу его, а саму душат слезы. Неужели следователь говорит правду? Это Камиль убил Римму? Кому верить, когда и полиция, и бандиты ведут себя хуже диких зверей? Кругом обман! Остается полагаться на интуицию, а она подсказывает мне, что Камиль не виноват.

Когда машина останавливается, мне приходится разбудить Камиля. Конвоиры помогают ему выйти из фургона. На улице неприветливо холодно. Поздний вечер пахнет снегом, предвещая скорую зиму.

Я ежусь, заметив незнакомую девушку у подержанного авто на парковке. Призывно махнув мне, она идет навстречу. В строгом пальто и платке, цокает каблуками сапог и крепко держит кейс.

— Ася? — спрашивает она. — Меня зовут София. Я от Андрея.

Блин, Варька, спасибо тебе огромное, подруга!

— Да, это я! — Я с благодарностью пожимаю ей руку, пока Камиля пересаживают в карету «скорой».

Она сдержанно улыбается, глядя на меня с сочувствием.

— Скажу вам честно, Ася, я не взялась бы за это дело, если бы не настоятельная просьба Андрея. Я изучила досье подозреваемого, и у меня волосы зашевелились. Уж не знаю, почему вы так боретесь за его свободу, когда его место на электрическом стуле, не стану лезть с расспросами. Скажу лишь, что на этом моя работа закончена. Для защиты ищите другого адвоката, мне совесть не позволит выгораживать преступника.

— Это какая-то ошибка. Камиль не убивал Римму.

— Вы правда в это верите? Тогда мне вас жаль. Удачи, Ася. — Она кивает мне и, развернувшись, идет к своей машине.

Мне и самой порой жаль себя, но насчет Камиля ошибаетесь все вы! А мое сердце меня не обманывает!

Решив не догонять ее, чтобы поблагодарить, я бормочу себе под нос дежурное «спасибо» и иду к карете «скорой».

Камиль остается в сознании даже под капельницей. Выглядит так, будто под поезд попал. Не меньше недели в больнице проведет. Придется обзавестись одеялом. Без него мне будет трудно ночевать в коридоре.

— Как я тебе, красавица? Чудовище?

Я горько улыбаюсь. Он не перестает шутить, лишь бы я не плакала. Беру его за руку и крепко сжимаю всеми десятью пальцами.

— Ну не принц, это факт, — шутливо посмеиваюсь. — Главное — живой. А за лечением я прослежу.

— Мне заранее страшно, — ухмыляется он и морщится от боли.

— Тише-тише. — Я глажу его по голове. — Не напрягайся. Просто отдыхай.

Камиль послушно затихает, а я поглядываю на медбратьев. Они мне одобрительно кивают. Этого жеста достаточно, чтобы мне успокоиться. Камиль будет жить!

К клинике мы прибываем, когда на город опускается ночь. У парадных дверей нас встречают Чеховской и Азиз.

— Как он?! — Роман бросается к каталке, не дав медбратьям провезти ее.

— Чудесно! — рычу я. — Еще бы ночь — и пришлось бы заказывать поминки!

— Да, я уже в курсе, что это ты влезла в дело со своим адвокатишкой из ниоткуда, — фыркает он.

— Дай нам пройти!

Без всякого позволения Чеховской трясет Камиля за плечо, и я, сорвавшись, отталкиваю его от каталки.

— Отвали от него!

Азиз тоже хватает его за локоть, останавливая:

— Брат, брат, тихо.

— Нам некогда ждать! — шипит он.

Камиль, застонав, шевелит рукой и хрипло выдыхает. Чеховской снова бросается к нему.

— Камиль! Ты узнал, где их держат?!

— В… заброшенной… дурке…

— Молодец, брат! — лыбится Чеховской, потрепав его по волосам.

Схватив его за рукав пальто, Камиль, бормочет:

— Я хочу тридцать процентов…

— Эй!

— Продайте инфу Мяснику. Там дюжина его ребят. Он хорошо заплатит. Но моих тридцать процентов… Точка.

— А ты умеешь торговаться, паршивец! — усмехается Чеховской. — Ладно, тридцать — так тридцать. Тебя нехило потрепали. Заслужил.

— И поторопитесь. Их могут перевезти. Следаку известно, что мы узнали их местонахождение.

Чеховской косится на меня, но Камиль резко дергает его за рукав:

— Я проболтался. Не смотри на нее. Она, наоборот, помогла мне. Выяснила, где мы.

На меня словно выплеснули ушат ледяной воды. Камиль намеренно подставился, чтобы попасть к остальным задержанным и выяснить, где они. Каждый его шаг был продуман, распланирован. Адель и Чеховской не спешили с адвокатом, потому что Камилю требовалось время.

— Вы ненормальные, — озвучиваю я. — Психи. Самые настоящие.

Чеховской делает шаг навстречу мне, но Камиль подрывается с каталки, вырвав из себя иглу капельницы:

— Тронешь ее — и я не посмотрю, что ты мой брат! Отчаливай!

Азиз, чихнув в платок, подталкивает Чеховского к машине и нервно улыбается мне.

Я чувствую себя преданной, обманутой, одинокой. Поверила, что Камиль небезнадежен, а он продолжает выполнять грязную работу. Рискуя жизнью, прыгает в жерло вулкана. И все ради денег?!

Медбратья с трудом возвращают Камиля на каталку и толкают к дверям, а я не могу пошевелиться. Стою на месте и не знаю, что делать. Идти за Камилем, сидеть возле его койки, охранять его сон, кормить его с ложечки, чтобы потом он снова убил?

Усадив Чеховского в машину, Азиз подносит мне плед и накидывает на плечи.

— Привыкай, Насть. Камиль редко посвящает нас в свои планы.

— То есть убить Римму было запланировано?

— Что-о-о? Нет. Вовсе нет! — Он опять чихает. Видимо, простудился на мотоцикле под дождем. — Ну так вышло, с этим уже ничего не поделаешь. Ты остаешься? Или с нами поедешь?

Он использовал меня… Просто использовал…

«Камиль Асманов — человек-тайна. Он сам себе на уме. Вы можете думать, что он чего-то не заметил, в чем-то ошибся, что-то упустил. Поверите, что манипулируете им. Начнете ему доверять. А потом окажется, что все это время именно он дергал за ниточки…»

Двери клиники закрываются, а я по-прежнему стою как вкопанная.

— Насть, время! — напоминает о себе Азиз. — Нам ехать надо. Ты с нами?

Я медленно перевожу взгляд на него. Все как в тумане. Я будто нахожусь посреди моста и не могу выбрать, в какую сторону пойти.

«Выйдете за эти двери — и мы вам уже ничем не поможем. Вы останетесь безымянной пленницей мафии и, вероятно, такой же безымянной однажды будете похоронены…»

Нет, господин следователь, я не Римма. Меня не просто убить. И мне не нужна ни ваша помощь, ни ваша защита. Пусть Камиль что-то скрывает от меня. Пусть это он убил Римму, если она его доконала. Пусть он убьет снова. Но что бы он ни натворил, он никогда не сделает это, чтобы навредить невиновному, навредить мне.

— Нет, Азиз, — мотаю я головой. — Я нужна Камилю. Я остаюсь.

— Хорошо. Что-то нужно?

— Да. Будь добр, договорись, чтобы мне организовали вторую койку в палате, привези теплые вещи и сообрази доставку обедов из ресторана дяди Наиля.

— Будет сделано, — кивает он, опять чихнув.

— И выпей противовирусное, а то сляжешь с температурой.

— Выпью, — улыбается Азиз, пятясь к машине.

Вздохнув, я перевожу взгляд на двери клиники. Может, я последняя идиотка, но вы не правы, господин следователь. Клятва для меня священна. Поэтому я не отвернусь от Камиля. У нас с ним впереди очень много работы…

Солнечный луч мерцанием отсвечивает от профиля медсестрички. Она любит солнце. Это невозможно не понять по тому, как ее угнетает дождь и холод. Сегодня она цветет, улыбается, просто радуясь хорошей погоде.

О чем же она думает, смотря в окно? Вспоминает детство? Просто наслаждается покоем? Или счастлива оказаться в больнице и снова быть полезной?

Она сумасшедшая до мозга костей. Какая адекватная девушка бросится на амбразуру, спасая киллера от правосудия? Додумалась найти свой телефон, через дядю Наиля связаться с матерью и через друзей выбить мне адвоката. Мне — тому уроду, что еще недавно приставлял пушку к ее голове, подверг ее смертельной опасности, угрожал, шантажировал, использовал. Я фактически лишил ее личности, растоптал мечты, уничтожил светлое будущее. Я ничем не заслужил ее снисхождения, но она продолжает заботиться обо мне.

Уезжает из клиники всего на пару часов по вызову Адель. Тщательно следит за моими процедурами, консультируется с лечащим врачом и скромно отворачивается, только когда мне делают уколы. Она обсуждает с дядей Наилем меню, чтобы я мог соблюдать рекомендованную диету. Сама делает перевязки, помогает мне разминаться на беговой дорожке, выводит на прогулку. Почти не спит, отвечает на мои телефонные звонки, конфисковав у меня мобильник, и позволяет моим родственникам навещать меня только в ее присутствии. С ней уже даже не спорят, молча кривят лица. Плевать она хотела, что о ней подумают. Даже надрессировала Адель держать мысли при себе.

Но самое жуткое — за две недели она ни разу не спросила у меня о Ермаковой. Что у нее в голове? Суициднулся инстинкт самосохранения? Или в глубине души она желала моей бывшей смерти?

— О чем думаешь? — не выдерживаю я.

Она улыбается еще шире.

— Скоро месяц, как мы с тобой познакомились.

Вау! Просто блеск! Эта девчонка точно спит. Причем так крепко, что хрен пулей разбудишь.

— Через шесть дней, — подтверждаю я, с удивлением признав, что сам слежу за календарем. Правда, я был уверен, что делаю это от безделья в стационаре.

— Что ты подаришь мне на те тридцать процентов, что получил за сломанное ребро, сотрясение, ушибы, вывих и обвинение в убийстве?

Вот как! Без прелюдий, сразу к делу. Долго же ты ждала этого момента.

Оборачивается медленно, как-то плавно. Все ее движения с каждым днем становятся уверенней, тверже. Она уже не вздрагивает от шорохов, не отступает, когда я рычу на нее, смело игнорирует мои запреты и приказы, если они ее не устраивают. Вот и сейчас приближается ко мне кошкой, чуть нависнув сверху, поправляет подушку и садится, глядя мне прямо в глаза.

— Пора бы поговорить, Камиль.

Мне на допросе не было так сыкотно, как под ее жестким взглядом. Поражаюсь тому, с какой легкостью она поменяла нас ролями и практически захватила меня в плен.

Пожав плечами, киваю. Все равно тут заняться нечем. Так почему бы не потрепаться о смерти моей бывшей.

— О чем? — все же переспрашиваю, чтобы позлить медсестричку. Обожаю, когда она сердится. Такая забавная становится.

— Например, о том, как Римма покончила с собой.

Ни хрена себе! Хмурюсь, офигевая от ее проницательности. Зря я считал медсестричку глупой. С ней надо быть осторожным.

— Как ты догадалась? — произношу, раздражаясь из-за своей недальновидности.

— Извилины напрягла. Представь, они у меня есть, — улыбается она так обезоруживающе, что я вмиг расслабляюсь.

— Следак бы в это не поверил.

— Я не он. Слишком хорошо тебя изучила.

— И что думаешь?

— Что ты идиот.

Я смеюсь. Отважная ты моя! Даже не знаю, с чего начать. Скребу щетину, вспоминая тот злосчастный день, и понимаю, что не хочу говорить о нем. Но придется. Скоро мы покинем эти стены, вернемся домой, а недомолвки будут собираться в снежный ком.

— Она узнала о тебе и сказала, что хочет встретиться, поговорить. Собиралась шантажировать. Не стану отрицать, я ехал с намерением заткнуть ее любой ценой. — Я ловлю себя на мысли, что не хочу произносить имя Ермаковой. Она словно клякса, которой я не хочу пачкать свою чистую и белую медсестричку. — У нас состоялся короткий разговор. Она быстро созналась, что работала на моего отца. Он-то и сообщил ей о тебе. Оказалось, однажды он вспомнил о сыне. Узнал о моей жизни и подослал эту змею присматривать за мной, докладывать ему обо всем.

— Если ты опустишь подробности ваших с ней отношений, я не обижусь, — проговаривает медсестричка, уже не улыбаясь.

Конечно, опущу, девочка. Меня тошнит, когда вспоминаю их.

— Я спросил у нее, где найти отца. Она сказала, что накануне его загребли. Оказался не в то время, не в том месте. Повязали вместе с какими-то братками. Собственно, после этого я собрался уходить. Мне больше нечего было ловить у нее. Но…

— Она закатила истерику.

— Да, — киваю я. — Подробности ее угроз тебе же тоже не нужны? — Она мотает головой, и я перескакиваю к финалу нашей последней встречи с Ермаковой: — Сам не понял, как она выхватила ствол. Приставила к своей башке, уверенная, что брошусь отговаривать… А я даже не пошевелился. Она считала, а я просто стоял и смотрел. Ждал. Ну эта дура и выстрелила.

Медсестричка сглатывает. Мой рассказ больше не вызывает у нее улыбку. Приподнятое солнечным утром настроение мрачнеет. Она опускает глаза, но не перебивает и не останавливает.

— Я позвонил брату. Попросил, чтобы Азиз все прибрал. Но они с Адель уговорили меня сдаться. Главы группировок уже несколько месяцев ищут место, где содержат повязанных братков. Эта инфа стоит огромных денег, и я мог ее раздобыть.

— А ты, дурак, согласился? — возмущается она.

— Согласился, — не отрицаю я. — Адель и брат об этом не знают, но там же держали и моего отца. Я должен был с ним увидеться. А это был единственный шанс, потому что эта идиотка пустила себе пулю в лоб, и что-то еще выведать о нем было нереально.

— Допустим. Дальше?

— Мне надо было признаться тебе. Я не мог сесть, не рассказав тебе правду. Но только не в доме брата. Поэтому я вызвал тебя в город. Туда, на мост, подальше ото всех.

— Почему не признался?

— Ты заговорила о матери, — отвечаю я. — Я решил, что ваша с ней встреча важнее суицида моей бывшей. А потом ты пригласила меня к своей немного безбашенной маме, и я… Не знаю, как правильно выразиться… Ощутил какую-то легкость, что ли. Я будто в детстве побывал, где все было просто, горы по плечу.

— Затем тебя арестовали, — продолжает за меня медсестричка.

— Угум… И только там, за решеткой, я понял, как сглупил. Я оставил тебя в логове стервятников. Совсем одну. Держал за руку и внезапно отпустил…

Ее щеки вспыхивают, и она снова опускает лицо, пряча его за распущенными волосами.

— Я нарочно вывел следака на тебя.

— Опять обведя Адель и Романа вокруг пальца. Они решили, что тебе понадобилась моя помощь… Камиль, — она поднимает лицо, — ты вообще никогда о себе не думаешь?

— А ты? — переспрашиваю я. — Почему не попросила дядю Наиля помочь сбежать тебе? Почему попросила помощь для меня? Почему не сопротивлялась при аресте? Почему отказалась работать со следаком? Почему не поверила ни ему, ни адвокату, что я прихлопнул ту стерву?

Медсестричка встает и возвращается к окну. Обнимает плечи руками, взглянув на улицу. Вздыхает и, оставив мои вопросы без ответов, спрашивает:

— Ты встретился с отцом?

— Не знаю. У меня был сокамерник. Всего на одну ночь. Мне показалось, что он представился Захиром. Но это не точно. У меня черепушка трещала адски. Могло померещиться.

— Выходит, ты зря подставился.

— Почему же? Я стал богаче, — усмехаюсь я.

Медсестричка укалывает меня иглой своего сердитого взгляда. Ей не понять, как это — зарабатывать деньги ценой собственного здоровья.

— Да ладно тебе. Я же живой. Еще неделька — и буду огурцом.

Вздохнув, она оборачивается.

— Слушай меня внимательно, огурец! Ничего не будет, как раньше. Ты не вернешься к прошлому, каким знал его. Теперь я буду решать, куда ты идешь и зачем. Ты больше не будешь шавкой Адель и Романа. У тебя хватает своих проблем, которые они палец о палец не ударят, чтобы разрулить. Тебе надо найти отца, выкрутиться из истории с обвинением, укрепить здоровье, в конце концов. А еще, если ты не забыл, у нас уговор: Глеб.

— Ух ты! Я почти испугался. С чего такая уверенность, что я стану тебя слушаться, девочка?

— Попробуй ослушаться, — улыбается она уголком рта. — Посмотрим, к каким последствиям это приведет.

— Интригуешь, красавица. Я же назло могу сорваться.

— Я видела, как ты бунтуешь. Не впечатлена.

— Да ну?! Это были цветочки, — смеюсь я. — Я так разминался.

Вошедший в кабинет доктор дежурно улыбается нам и протягивает медсестричке выписку.

— Поздравляю! — Пожимает он мне руку. — У вас хорошие анализы. Пора домой, Камиль Захирович. Небось, надоело тут?

Поглядываю на медсестричку, отвечая:

— Честно, не заметил, как время пролетело.

— Ну с такой-то заботой! — соглашается он, смущая мою ухажерку. — Вы цените ее. Она настоящий ангел.

Я и сам это знаю, док.

— Позвоню Азизу, — информирует она, вытаскивая мою мобилу из кармана своих джинсов. — Попрошу приехать за нами.

— Вызови такси.

— Нет, мы с Азизом и так долго ждали твою выписку, чтобы устроить этот сюрприз.

Черт, ненавижу сюрпризы! Их слишком много в последнее время. Обожраться можно.

— Не волнуйся, тебе понравится, — подмигивает она, поднося телефон к уху.

Секретарша ты моя незаменимая.

Док склоняется ко мне и по-отечески советует:

— Ты, сынок, не раздумывай. Женись. Уведут девочку, локти кусать будешь.

Ну раз доктор прописал — придется жениться… И пусть медсестричка попробует отказать. Теперь у меня есть оправдание: ее любимый железный аргумент — во всем слушаться врачей!

Под ногами хрустит тонкий снежный налет, покрывший за ночь тротуар. От нашего молчания этот звук кажется еще румянее. Я веду Камиля под руку, нарочно как можно медленней. Конечно, он может идти самостоятельно. Но со мной безопасней. Отпущу — и он помчится куда-нибудь сломя голову, наплевав на свое здоровье.

— Не холодно без шапки? — спрашиваю, заметив, как он втягивает шею в высоко поднятый шерстяной шарф.

— Если скажу, что холодно, поделишься своей? — улыбается он. — Не мой фасон. Не люблю помпоны.

Цокнув языком, я смеюсь и качаю головой. Уже у самой парковки поскальзываюсь на замерзшей лужице и оказываюсь в медвежьих объятиях Камиля.

— Я не понял, кто кого ведет? Ты меня? Или я — тебя? — посмеивается он, вместо того чтобы поставить меня на ноги.

Я буквально вишу на его руках, не в состоянии каблуками сапог упереться в тротуар. Его взгляд греет лучше любой шапки. Жжет. Кипятит.

— Тебе бы побриться, — пищу я, взглядом бродя по его щетине.

Мои щеки полыхают, и в свете ясного морозного дня это трудно скрыть, когда Камиль угрожающе наползает сверху.

Визг колес подлетевшей к нам машины вынуждает его оторвать от меня взгляд, и только тогда я выдыхаю облачко пара.

— Фига се! — Камиль выпрямляется, поставив меня и отпустив. — Это моя тачка? — изумляется он, плохо скрывая шок.

Так вот какой ты, Камиль Асманов. Тоже умеешь радоваться, как ребенок.

Я поправляю ремень сумки на плече и, оставшись в стороне, просто наслаждаюсь его растерянностью. Всегда с козырями в рукаве, вооруженный непоколебимостью Камиль теперь едва ли не плачет от счастья.

Азиз опускает стекло, даже в такую хорошую погоду не разбегаясь покидать теплое местечко, и через окно кивком приветствует Камиля.

— Ну как, брат? Нравится?

— Это вы сделали? — Мой подопечный обходит машину по кругу. — С ума сойти… На ней ни следа от расстрела.

— Тут еще и начинка вся блестит, как попка младенца! Запрыгивай!

Камиль тянется к водительской двери, но я задерживаю его руку.

— Нет-нет, только не сегодня. Успеешь еще погонять. А пока давай-ка, побудь пассажиром. — Открываю заднюю дверь и жестом указываю Камилю на его временное место.

На мгновенье напрягшийся Азиз облегченно выдыхает. Поджав губы в молчании, в котором слов больше, чем было бы озвучено, Камиль садится назад, и я следую за ним.

— Как сюрприз? — Азиз оборачивается, пока мы рассаживаемся.

— Неожиданно, — признается Камиль.

— Это еще не все, — улыбаюсь я, гордясь, что мне удалось скрасить его выписку. — Трогай, Азиз.

— Что еще вы задумали?

— Не спеши, а то не получится сюрприза. Лучше смотри в окошко, как город сияет первым снегом.

Камиль стискивает челюсти, а мне его раздражение словно бальзам на душу. Он, когда злится, такой привлекательный становится, глаз не отвести.

Надеясь, что никто не подведет, я все-таки отворачиваюсь и, прикусив губу, с чувством выполненного долга смотрю на здание клиники. Больше двух недель бессонных ночей и стресса. И хотя я понимаю, что впереди самое сложное, уверенности в себе стало значительно больше. Как бы Камиль ни грозился превратить мою жизнь в ад за шаг в сторону, ничего он мне не сделает. Я засела в нем так же глубоко, как он во мне, а может, еще глубже.

Включив радио, Азиз выруливает с парковки.

— Ты давай, Камиль, больше не шали, — посмеивается он. — Нельзя же так! Тем более такой док рядом. Ты бы видел, скольких она уже подлатала, пока ты в больничке кроссворды разгадывал.

— Даже так? — ворчит Камиль.

— Сначала я зачихал, потом всех подзаразил. Настя всех выходила. Да ребята по всяким пустякам залетали. Одноглазому пулю из брюха вытащила…

— Что за стычка? — резко перебивает его Камиль, будто речь не о моих заслугах, а о том парне в шрамах, которого я удачно прооперировала на кухонном столе. Так и хочется щелкнуть пальцами у него перед носом.

— Да он с парнями Мясника штурмовал дурку. Ну и напоролся. Вон Насте нашей спасибо сказать надо. У нее золотые руки, Камиль!

— Как штурм прошел?

— Тебе Чех не рассказывал, что ли? — удивляется Азиз, поглядев на нас в зеркало заднего вида.

— Азиз! — осекаю я его. — О делах потом!

— Извини, Насть. Камиль, мамой клянусь, все хорошо. Все живы. О мелочах потом потолкуем.

Замолчав, Камиль все же отворачивается к окну. Психует, что я отняла у него былую свободу. Дуйся, сколько влезет. Хоть лопни. Но пистолет в руки ты больше не возьмешь!

Оставшуюся дорогу мы молча слушаем музыку и напевающего вместе с исполнителями Азиза. Кажется, он знает все песни. Какую бы волну ни включил, везде его «любимая». И даже приезд в назначенное место его не останавливает. Выключив радио, продолжает петь и покачивать головой. Веселый парень!

— И где мы? — хмурится Камиль, выйдя из машины и окинув тихий жилой комплекс недоверчивым взглядом.

— Сейчас узнаешь. — Беру его за руку и веду к подъезду. — Азиз, не отставай. — Достав ключи, прикладываю чип к домофону. Все еще молчу. Не хочу испортить сюрприз.

На лифте поднимаемся на пятый. Камиль становится все мрачнее. Мне страшно представить, какие сюрпризы ему устраивали раньше, что он так критичен к ним. Наверное, все были подобием «беременности» Риммы. Фу, думать о ней противно!

— Нам сюда! — Подвожу Камиля к нужной квартире и открываю дверь.

Один поворот ключа. Второй. Щелчок. Я нажимаю на ручку, распахиваю дверь и делаю шаг в сторону.

— ПОЗДРАВЛЯЕМ!!! — дружный хор голосов обрушивается на Камиля лавиной. Поглощая его теплыми улыбками, хлопушками с серпантином, ароматом праздничного стола и трущейся о его ноги Маркизой.

— С выздоровлением, сынок! — Дядя Наиль обнимает его, хлопает по плечу и заводит в квартиру, где с поздравлениями к нему тут же пристает моя мама, Лучиана и моя Варька. Та хоть и знает его лишь с моих слов, но кидается со своими обнимашками, как на родного брата.

Азиз помогает мне снять пальто и пятится к двери.

— Ну я пойду, Насть. Позвонишь потом.

— Еще чего! Давай раздевайся и к столу! Давай-давай!

— Да мне как-то неудобно, — скромничает он, поглядывая на мою Варьку.

— Неудобно будет, если я Чеховским расскажу, как ты подворовываешь на финансировании охраны, — улыбаюсь я, и его брови ползут вверх. — Давай заходи, не стой в дверях, как неродной!

Оторопев, Азиз все же решает остаться. Снимает куртку и проходит в общую комнату евродвушки, что я сняла на ближайшую неделю. Здесь, в новой спокойной обстановке, куда до Камиля не доберутся щупальца его горе-родственников, ему будет проще реабилитироваться. Если, конечно, гости, облепившие его цыганским табором, не спугнут моего пока еще плохо прирученного бандита.

— Тише-тише! — успокаиваю я всех, рассаживая за стол. — Камилю нужен покой. Мама, убери, пожалуйста, свои грибочки. Он пока еще на диете… Лучик, не тряси котятами над столом. Они чудо, но Камиль потом их потискает… Варь, не ори в ухо. Положи Азизу салат…

Кажется, это какой-то дурдом, но блин, за эти счастливые лица можно отдать все на свете. И опешивший Камиль тому подтверждение. Он уже не хмурится. Улыбается, принимая поздравления. Не бурчит, когда мама стирает с его щеки свою губную помаду. Когда Варька опрокидывает стакан сока на его телефон, что я случайно оставила на краю стола. Когда дядя Наиль рассказывает забавный случай из его голопопого детства. Это застолье — совсем не званый ужин у Адель. Тут не проклянут, в лицо ядом не плюнут. Тут можно быть собой.

— Ты подружилась с Лучиком? — Камиль склоняется ко мне уже во время десерта, когда каждый занят отдельным разговором. Мама и дядя Наиль обсуждают рецепт торта, а Варька и Азиз — какую-то музыку: видимо, сошлись во вкусах.

— Она хорошая девочка, — отвечаю, взглянув на это милое создание, играющее с котятами в мягких подушках. — Просто немного запуталась, а посоветоваться не с кем.

— И она советуется с тобой?

— Тебя это удивляет? Я плохого не посоветую. Так что бери пример.

— Тогда мне придется носить шапки с помпонами. Я этого не переживу. — Камиль вилкой тянется к грибам мамы, но я подальше отодвигаю вазочку. — Тебе жалко, что ли?

— Давай хотя бы подождем шесть-восемь часов. Если все, кто пробовал, останутся живы, тогда и мы поедим.

Засмеявшись, Камиль втыкает вилку в оливку и подносит ее ко рту.

— Диета — это тоска, — вздыхает, беря ее зубами.

— А теперь представь, что ждет тебя, когда я буду стареть и бороться с лишними килограммами. Ты же будешь есть ботву со мной за компанию.

— Ты собираешься стареть рядом со мной? — жуя, усмехается он. — Боже, за что мне такое наказание?

За разговорами, шутками и смехом день пролетает, как один миг. Варька спохватывается помочь мне прибраться, но ее останавливает мама.

— Не надо! Сама уберется!

Ну, мама! Елки-палки! Знает же, что я квартиру сняла Камилю, а не нам двоим! А еще знает, что я не уйду, не убрав этот бардак.

Они с дядей Наилем заговорщически улыбаются, одеваясь, а я едва могу скривить губы. Что бы я без вас делала?!

Варька уже присоседилась в машину к Азизу и Лучиане, хотя им не по пути. Целуя меня в щеку, она не упускает возможности шепнуть:

— Твой бандит — огонь!

— Ты про «Олега» то же самое говорила.

— Я была молодая и глупая, — смеется она. — Не сдавайся, Аська. Клевый мужик.

Я украдкой поглядываю на пожимающего руку дяди Наиля Камиля и чувствую, как щеки снова вспыхивают. Я что, всю жизнь буду краснеть при нем?!

— Насть, ты про салон не забыла? — напоминает мне Лучиана. — Завтра в два.

— Да-да, все в силе, — киваю я девочке, крепко обняв ее и поцеловав в висок.

Наконец проводив всю эту шумную компанию, я запираю дверь и выдыхаю. Вроде устала, но все равно счастлива, что все так хорошо прошло.

Медленно оборачиваюсь в закладывающей уши тишине. Сейчас уберусь, постелю себе на диване и…

Мощью знакомых сильных рук меня припечатывает к двери. Бездна темных глаз в полумраке коридора становится еще глубже. Тяжелое сбивчивое дыхание касается моей щеки, змейкой ползет по шее и возвращается. Он изучает меня, как хищник жертву. Наслаждается моим трепетом. Плавно поднимает мои руки над головой, вытягивает вверх, скрещивает наши пальцы, обжигая меня своими ладонями, и вкрадчиво шепчет мне в губы:

— Зря осталась, красавица. Заточила себя в клетку с голодным диким зверем…

Я настолько близок к ней, что ее вероятность сжаться сводится к нулю. Тусклый свет бликами играет в ее округленных от испуга глазах, словно кто-то рассыпал в них золотую пыльцу. Она кажется такой робкой, застенчивой, беззащитной, но я-то знаю, какая тигрица живет там, внутри.

Еле дышит, совсем не шевелится, ногтями впивается в мои руки. Девочка-факел, которая даже не представляет, какую энергию таит в себе.

— Ками-и-иль… — выдыхает она мне в губы с такой нежностью и желанием, что у меня кровь закипает.

Стискиваю зубы и крепче сжимаю ее тонкие пальцы. Обещал же силой не брать. Но она вроде не отталкивает. И в то же время убийственно напугана моим напором.

— Ты сглупила, девочка, — шепчу, взглядом блуждая по ее лицу. — Упустила шанс сбежать. Теперь не жалуйся…

— Поцелуй уже, — с надрывом молит она, приводя меня в замешательство. — Сколько можно болтать…

Я обрываю ее упреки, впившись в ее сладкие, манящие губы каким-то первобытным, стихийным поцелуем. Так даже голодные гиены на свежее мясо не кидаются. Но я слишком долго ждал. Не мог позволить себе такую вольность, когда ее ангельские руки касались меня. Когда она мило посапывала на больничной койке, а я собирал простыню в кулаки и рычал в подушку, жаждая сделать ее своей.

Не знаю, откуда во мне находились остатки здравого разума. Наверное, мои слова, убившие Римму, вовсе не отмаз от бывшей, а истина, пустившая корни где-то в груди.

«Я люблю ее».

Удивительно, как легко дались мне эти три слова тогда, и как тяжело от них сейчас. Тяжело от ответственности, что они накладывают. Любить — это не только дарить цветы, ужинать в ресторане и танцевать под луной. Любить — это оберегать, ценить, уважать, жертвовать. Способен ли я на это? Медсестричка думает, что да. Мне бы хоть каплю ее уверенности.

С виду скромная, вечно краснеющая от одного моего взгляда, сейчас она полыхает пламенем, отвечая на мой поцелуй с преданным самозабвением. Всегда милая, упертая медсестричка превращается в свирепую, ненасытную самочку.

Стоит мне ослабить пальцы, как ее руки соскальзывают и опускаются на мои плечи. Она собирает ткань моей рубашки в свои маленькие, но сильные кулачки и тянет в стороны, не замечая треска, с которым отлетает пара пуговиц. Распаляет меня своей эффектной отдачей, ноготками пройдясь по шее и запустив их в волосы.

И только заоравший на всю квартиру телефон прерывает наше уединение.

Жаль, что Варвара не утопила его в стакане гранатового сока!

Медсестричка чуть отстраняется, медленно закончив поцелуй и с томлением прикусив губу. Непорочно и до безумия пленительно. Еще медленней открывает глаза и смотрит на меня с былой невинностью.

— Не ответишь?

— Ты же мой секретарь, — улыбаюсь я, пальцами погладив ее по щеке. — Что скажешь?

— У тебя выходной, — отвечает она, бросаясь на мою шею.

Подхватив ее под бедра, усаживаю на себя и несу в комнату.

Да, черт возьми! Я мечтал об этом, наверное, с того самого момента, когда появился на пороге ее дома. Только если тогда это желание обеднялось до примитивной ночи без обязательств, то сейчас в этой девочке я вижу весь мир. Она способна скрасить самый мрачный день, заставить меня улыбнуться, когда я в полной заднице. А главное — рядом с ней я дышу. Во мне просыпаются светлые воспоминания, я думаю не только о себе, снова мечтаю, нахожу что-то теплое и родное в обычном малиновом варенье. Она из пустяков и мелочей делает мою жизнь насыщенной. В ней появляется смысл. Я чувствую себя полезным и нужным. Нужным ей — той, которая околдовала меня.

Я укладываю ее на кровать с такой осторожностью, с какой не обращался бы даже с музейным экспонатом. Ни к одной женщине я не испытывал ничего подобного — обожание, граничащее с одержимостью и страхом потерять ее. Взяв меня в свой плен, она шаг за шагом вытягивает меня на свет. Взвалив на себя ответственность за мое жалкое существование! Взамен на что? На мои унижения, оскорбления, грубость? У этой девочки точно нет рассудка.

— Ками-и-иль… — снова выдыхает она, опаляя мои губы.

Как же сладко она произносит мое имя! Она смакует его. При том, что я ни разу не обратился к ней по имени. Я лишил ее его.

Губами скольжу по ее шее, с ума сходя от ее дурманящего запаха и вкуса. Так и впился бы зубами!

— Ками-и-иль… — повторяет она, заставив меня отвлечься и приподняться. — На нас смотрит Маркиза.

Что?! Ты серьезно?! Отвлекла меня, потому что застеснялась кошки?!

Мой мозг буквально взрывается. Зарычав, подрываюсь с кровати и захлопываю дверь перед самым носом обалдевшей Маркизы. Ну теперь-то, надеюсь, нам никто не помешает.

В комнате становится беспросветно темно. Но ненадолго. Медсестричка зажигает ночник на прикроватной тумбочке, и матовый отблеск создает вокруг нас таинственную, волнующую атмосферу. Не думаю, что с другой женщиной я заметил бы, как это увлекает и интригует.

А ты не так проста, как мне казалось, красавица. Не каждая девушка готова на первую ночь при свете. Хотя глупо сравнивать медсестричку с остальными. Она знает себе цену и очень грамотно применяет эту истину, не позволяя втаптывать себя в грязь, но при этом оставаясь прежней очаровательной, неиспорченной зайкой. Для меня она особенная.

Сев, она взглядом впивается в мои глаза и начинает расстегивать пуговицы своей блузки. Одну за другой. Не спеша, завораживающе. Действует почище любого гипноза, вынуждая меня стервенеть под этим давлением.

Ну все, девочка! Сама напросилась. Теперь меня даже конец света не остановит.

Камиль со всей его агрессивной сексуальностью идеально вписывается в сумрак комнаты, где по темным стенам расползаются пурпурные пятна-отражения лава-лампы. Он надвигается на меня подобно ночи — беспощадной, порочной, обжигающе жаркой.

Я вспыхиваю, едва он снова касается меня, коленом упершись в край кровати. Рукой обхватив мою шею, впивается в мои губы таким настойчивым поцелуем, что под этим подчиняющим себе напором сдается каждая клеточка моего тела.

Стремительно погружаясь в пучину помешательства, я в кулаках сжимаю ткань мужской рубашки и тяну его на себя — огромного, тяжелого, мощного и до умопомрачения опасного. Он умеет завоевывать, покорять, обуздывать.

На столе не было ни грамма спиртного, а перед глазами все плывет, будто я бутылку водки в одиночку осушила без закуски.

— Я с тобой рассудок теряю, девочка, — шепчет он, не отрываясь от моих губ и стягивая с меня блузку. — Останови меня… Погублю же…

— Губи, — молю я, царапая его руки, переплетенные канатами вен. — Сжигай дотла. Только не отпускай. Никогда…

Подчинил, демон! Добился своего! Затянул меня в свои мрачные сети, заставил перешагнуть черту и ступить на черное. Будто каленым железом выжег свою печать у меня внутри. Оставил немеркнущую метку. Завладел моей душой. Купил за бесценок.

Хриплый ласковый шепот. Уверенные горячие руки. Долгие чувственные поцелуи. Плавные и рваные движения. Смятая постель. Влажная кожа. Разбегающиеся по телу мурашки. И сладостная эйфория… Все смешалось в разрушительном смерче страсти, вознеся нас на вершину всепоглощающего блаженства. Туда, откуда не хочется возвращаться. Туда, где вырастают крылья, и ты напитываешься неземным счастьем.

Я лежу на животе, наблюдая за пробивающимся между шторками первым утренним лучом. Наслаждаюсь блуждающими по моей спине мужскими пальцами и чувствую себя чокнутым выжатым лимоном.

Маркиза больше не скребется в дверь. Наверное, нашла что поесть на брошенном столе. Телефон тоже замолчал. Либо Адель утратила надежду дозвониться, либо уже заказала меня другому киллеру. Вряд ли она позволит вот так просто взять и увести у нее Камиля.

Я поворачиваюсь к нему, залезаю в его цепкие объятия и, закрыв глаза, выдыхаю.

Мой.

Только мой.

Никому не отдам.

— Камиль, мы с Лучиком сегодня едем в салон. Пообещай, что дождешься меня.

— Не могу. Вдруг меня кто-нибудь похитит, — подшучивает он, губами касаясь моего виска.

Я смеюсь, носом утыкаясь в его мускулистую грудь и вдыхая родной запах настоящего мужчины.

— Мне даже интересно, кто такой смелый меня не побоится? — улыбаюсь я.

Он целует меня в голову и мурлычет:

— Может, еще разок?

— Камиль!

— Ну пожалуйста…

Грозно приподнимаюсь на локте и хмурюсь, глядя в его взывающие глаза.

— Имей совесть! У тебя реабилитация. А у меня встреча.

Протяжно выдохнув, он падает на подушку. Ненавидит быть слабым. Но придется потерпеть, дорогой. Поправишься — и все наверстаешь. Я только обеими руками «за». Самой интересно, насколько изобретательна твоя фантазия, когда энергия плещет через край.

— Ладно, — сдается он. — Но ты будешь наказана.

— С удовольствием приму любое наказание, мой суровый господин, — смеюсь я, поцеловав его и удобно умостившись на его плече.

Биение его сердца — лучшая музыка для моих ушей. Я уже дважды боялась потерять его. Третьего попросту не переживу. В цепи закую, но никуда от себя не отпущу.

С мыслями о том, как дорог мне этот клевый мужик, я засыпаю самым сладким и безмятежным сном.

Смешно сравнивать его с «Олегом», но я не могу это побороть. Даже не зная, что тот подло обманывает меня, я утопала в зыбучих песках. Не ощущала той надежности, какой окутал меня Камиль. Он как граната. Того и гляди — рванет и меня снесет взрывной волной. Но я готова разорваться с ним на куски. Мне не нужно призрачное благополучие и блеск, под которыми все давно сгнило, эмоции иссушены, остались лишь инстинкты. Камиль изломан. Его дороги — это неровные нити с затянутыми узлами. И все же я рискну, держа его за руку, дойти до победного конца этого извилистого пути.

Я просыпаюсь в начале первого. Смотрю на часы и пытаюсь сообразить, где я, кто я…

Напяливаю на себя помятую рубашку Камиля и, потирая глаза, выбираюсь из спальни.

В общей комнате все сияет чистотой. Довольная Маркиза лежит посреди коврика, разомлев под ползающими по ней котятами. А Камиль гремит посудой у мойки.

Обалдеть, он все убрал! Навел безупречный порядок, перемыл посуду и даже сварил свежий кофе, судя по запаху.

Я бесшумно подкрадываюсь к нему на цыпочках и пальцами пробегаюсь по его обнаженной спине. Он немного похудел в больнице, но не утратил спортивной формы. Только обрел несколько свежих царапин. Я виновато закусываю губу, когда он разворачивается.

— Я разбудил тебя? — интересуется с заметным беспокойством.

Надо же! А еще совсем недавно этот самый Камиль угрозами и шантажом дрессировал во мне послушную овечку.

— Нет! В том-то дело! Почему не разбудил?

— Я теперь в курсе, сколько времени надо на ваши процедуры красоты. Не хочу, чтобы ты клевала носом перед какой-то девкой с напильником в руке.

Из меня вырывается смешок. Дурачок ты мой заботливый!

— Камиль, ты правда-правда дождешься меня? — уточняю я, сметя с лица следы улыбки.

— Не доверяешь мне? — Он изгибает бровь, подхватывая меня и усаживая на барную стойку. — Совсем-совсем? Тогда забери телефон и запри меня.

— Нет. Я не хочу связывать тебя по рукам и ногам. Я хочу, чтобы ты помнил обо мне, когда вопрос касается границ твоей свободы.

— Я не уйду. Обещаю. — Он гладит меня по щеке, смотря прямо в глаза. — Кстати, моя рубашка на тебе неплохо смотрится.

— Советуешь ехать в салон в ней?

— Ну мужиков я там не видел…

— А как же Азиз?

— Ох, точно! Топай переодевайся! — Он повелительным жестом руки отправляет меня обратно, от ревности сменившись в лице.

Я опять смеюсь. Волнительно от мысли, что я принадлежу ему уже не как союзник, а как женщина. Его исступленность, безудержность и алчность обладать мной все еще вызывает приятную дрожь в коленях. Даже больше: с каждой новой минутой я привязываюсь к нему сильнее прежнего. Влюбляюсь в его голос, улыбку, взгляд, голос. Если в «Олеге» я выискивала недостатки, чтобы убедить себя в их отсутствии, то в Камиле ищу, чтобы полюбить за них еще сильнее.

Он ценит одиночество? Отлично: я навяжу ему себя и еще толпу в придачу.

Ему плевать на порядок? Замечательно: я сделаю так, что он сам начнет к нему стремиться.

Он привык засыпать с пушкой в обнимку? Отныне обнимать будет меня.

Телефон держит его на коротком поводке? Оборвем его.

Адель и Роман приспособились командовать им по щелчку пальцев? Пусть сначала найдут его. Адель еще горько пожалеет, что однажды заказала меня.

Пока я принимаю душ и одеваюсь с этими мыслями, Камиль наливает мне кофе.

— А ты не будешь завтракать?

— Спать лягу. Мне тут ночью одна медсестричка выспаться не дала, — усмехается он, скользя по мне затуманенным взглядом.

— Врачи вообще монстры, — улыбаюсь я, беря зефирку.

— Не то слово. — Он заглядывает в свой телефон и, пролистнув пропущенные звонки, отключает его.

— Не перезвонишь?

— У меня же выходной. А может, и вовсе отпуск. Бессрочный.

Еще бы с дальнейшим увольнением.

Не успеваю я глотнуть кофе, как звонит домофон. Это Азиз. Уже ждут меня с Лучиком в машине.

Выглянув в окно, Камиль хмыкает:

— Он гоняет на моей тачке.

— Между прочим, Азиз водит аккуратней тебя, — уточняю я, надевая сапоги.

— А вы с ним, смотрю, подружились.

— Он хороший парень. Догадывается, что моя история мутная, но не лезет с расспросами.

— Он трепло. Сдаст тебя Адель.

— Не спорю, Азиз любит поболтать. Но скорее о себе. И я наблюдала за ним. Он никого не сдает ни Адель, ни Роману, хотя косяков за подчиненными хватает. К тому же никто из твоих родственников до сих пор не притащился сюда. Значит, ни Азиз, ни Лучик не проговорились, где мы. Иди-ка сюда, помоги мне надеть пальто.

Камиль оборачивается через плечо и секунду медлит. Некогда ему было учиться за женщинами ухаживать. Выходит, буду приучать я.

— Вы надолго? — интересуется он, несколько неуклюже помогая мне одеться.

— Часа на три. Освежу маникюр, да так кое-что по мелочи. А Лучик хочет избавиться от радуги на своей голове. Может, тебе что-то купить?

Он коротко мотает головой, развернув меня к себе. Выглядит так печально, будто навсегда со мной прощается. Как ребенок, ей-богу.

Подтянувшись на носках, обвиваю его шею руками и нежно целую в губы.

— Побрейся пока, а то как будто из леса выбрался, — посмеиваюсь, заставив его улыбнуться. — Твоя сестрица наверняка захочет собраться в теплом семейном кругу, чтобы отметить твое выздоровление. Пусть сдохнет от злости, увидев тебя полным сил.

— Ты пугаешь меня своей кровожадностью, — шепчет он, целуя меня и развязывая пояс моего пальто своими шаловливыми руками.

— Камиль! — Я отстраняюсь от него, схватив за запястья. — Не подкупишь.

Он обреченно выдыхает.

— Ничего страшного не случится, если ты задержишься минут на пятнадцать.

Моя бровь, как и уголок рта, ползет вверх.

— Пятнадцать минут? Буду знать, что ты можешь в них уложиться.

Он рычит, сдавив кулаки, а я посылаю ему воздушный поцелуй, беру сумку и выскакиваю из квартиры. Сама не против остаться, но обещание есть обещание. Мне с большим трудом удалось подружиться с Лучианой. Девочка впервые послала своих дружков куда подальше в пользу другой жизни. Если я сейчас откажу ей, она совсем утратит веру в настоящую бескорыстную дружбу. Я не уберегла Вику, и Лучик для меня больше, чем племянница Камиля. Она — шанс на искупление.

— Ну как там жизнь в мафиозном королевстве? — спрашиваю я, сев в машину. — Бьет ключом?

— Мама и дядя серьезно поссорились, — докладывает мне Лучик. — Мама узнала о какой-то его сделке с итальянцами. Ее взбесило, что он ведет дела у нее за спиной. В общем, никому нет дела, где мы вчера провели весь день.

— О Камиле спрашивали?

— Дядя.

— Я сказал ему, что его выписали, — добавляет Азиз, не отвлекаясь от дороги. — Видимо, он решил, что вы поехали на квартиру Камиля.

— А Глеб? — интересуюсь как можно ровнее.

— Дядя пригрозил, что выставит его за дверь, — злорадно прыскает Лучиана, — если мама не прекратит пускать бизнес под откос.

— Весело у вас там.

— Да, хорошо, что ты отказалась везти Камиля на виллу, — подтверждает Азиз. — Насть, а подруга твоя, Варвара… У нее это… Кто-нибудь есть?

Лучиана, склонившись ко мне, посмеивается:

— Наш Азиз холостяк. Глаз положил на Варю. Что, брат, поди уже матери о ней рассказал?

— Ну что ты такое говоришь, Лучик? — дуется он. — Только сказал, что встретил хорошую девушку. Может, отпадет необходимость искать мне невесту. Она же у меня совсем старенькая. Боится до внуков не дожить.

М-да… Азиз, конечно, совсем не типаж Варьки. По сравнению с теми, с кем она встречалась, и кто ей нравится, он и рядом не стоял. Но они так мило ворковали вчера, что может, он и есть тот единственный и неповторимый, кто ей нужен?

— Азиз, — вздыхаю я, — я не могу сказать, есть ли у нее молодой человек. В последнее время мы мало общались. Но разве тебя это остановит? Понравилась девушка? Добивайся!

Он широко улыбается со вспыхнувшей в глазах решимостью. Ну держись, Варька! Будет и у тебя свой собственный бандит.

Мы с Лучианой укладываемся за два часа. Сделав себе аккуратную модную стрижку, она возвращает своим волосам родной цвет и вновь становится похожа на милашку-итальяночку. Обновление подталкивает ее на смену гардероба, и она уговаривает нас пробежаться по магазинам. Еще два часа мы тратим на примерку платьев и костюмов, кое-что покупаем и наконец радуем Азиза заявлением, что можно ехать домой.

Прождав нас в кафе торгового центра, он устало поднимается из-за столика, заставленного опустошенными креманками, и потягивается.

— Думал, ночевать тут будем.

— Азиз! — К нам подходит среднего роста размалеванная блондинка с округлым животом, на котором не запахивается короткая курточка. — Вот так встреча!

Я ее точно где-то видела. И голос знакомый.

Она окидывает нас с Лучианой завистливым взглядом и снова переводит его на остолбеневшего Азиза.

— Ты в курсе, почему Камиль мне не звонит? Я уже почти три недели не получаю бабки! А меня, между прочим, хотят положить на сохранение. Передай ему, что если он не объявится, я пойду с этим приплодом к Адель! — Она указывает на свой живот.

У меня немеют ноги. Я будто срываюсь с вершины вулкана и на всей скорости врезаюсь в толщу ледяного озера. Буквально разбиваюсь на осколки.

Я узнаю эту девицу. Видела ее на Дне рождения Чеховского. В образе стриптизерши. И судя по размеру ее живота, могу предположить, когда она залетела.

Сглотнув, Азиз растерянно смотрит на меня и, нервно улыбаясь девке, достает свой бумажник. Вытащив несколько крупных купюр, сует их в ее трясущиеся от жадности руки и сухо отвечает:

— Я передам.

Пересчитав, она морщит нос, сминает их и сует в карман куртки.

— Пока хватит. Но пусть он не расслабляется. Роды не за горами.

Еще раз взглянув на меня, теперь оценивающе, она разворачивается и уходит.

Ничего себе, какие… чудесные новости.

Без ствола я как без рук. Медсестричка даже боксерского мешка меня лишила. Приходится довольствоваться отжиманиями и бесцельной борьбой с воздухом. Но грудь начинает ломить, и я непроизвольно вспоминаю рекомендацию врача отказаться от физических нагрузок и резких движений до полного восстановления ребра.

Гребаные тюремщики! Надеюсь, вы там от одного моего имени в штаны мочитесь.

Бреясь, разглядываю свой помятый фейс. Рассеченная бровь обещает небольшой шрам, под глазом еще держится синяк. В остальном — почти красавчик. И что медсестричка во мне нашла? Мной только ворон пугать на даче ее матушки.

Уснуть так и не получается. Постель пропитана ее сладким запахом, и во мне кровь закипает от буйного, почти нездорового воображения.

Включаю какую-то тупую голливудскую комедию и, найдя в холодильнике банку малинового варенья, согреваю себе чай. Чувствую себя одомашненным котом. Жру, сплю, нежусь в постели. Надо бы раскинуть мозгами, как отблагодарить мою девочку. Просто за то, что она есть у меня. Заказать цветы, сводить в ресторан — слишком банально. Она наверняка сыта этим от Глеба.

Черт, вот зачем вспомнил о нем?! Представив, как его мерзопакостные лапы когда-то прикасались к моей медсестричке, хочется его грохнуть.

Она возвращается позже обещанного. Смеркается, поэтому я зажигаю свет, выходя в коридор. Вижу, цвет ногтей поменялся. Сказать об этом? Сделать комплимент? Или это глупо?

Хотя, судя по выражению ее лица, ей не до телячьих нежностей. На меня не смотрит. Молча снимает пальто, вешает в шкаф, стягивает сапоги и шлепает мимо меня, будто я пустое место.

В чем дело-то?! Денег не хватило в салоне? Брат опять что-то ляпнул? Или Азиз все-таки сдал нас Адель?

Набрав воды в кулере, медсестричка выпивает полстакана и, вздохнув, смотрит на меня, медленно входящего в комнату. Смотрит холодно, отстраненно. Походу, я где-то накосячил. Но где? Ужин не приготовил? Так я в ресторане дяди Наиля заказал. Скоро привезут. Из квартиры не выходил. Никому не звонил.

— Тебе послание, — отчужденно произносит она, обдавая меня колючим холодом своего загадочного тона. — От вашей беременной стриптизерши.

Твою мать! На нее-то ты где наткнулась?

— Она жалуется, что ты не помогаешь деньгами. А ей скоро твоего малыша рожать.

Да пошла она на… Чего?!

— Чьего малыша? — переспрашиваю я, напрягшись даже кишками.

Эта курица там что, белены объелась? С какого хрена ее ребенок вдруг моим стал?!

— Не моего уж точно. Я делала тест. Даже два, — напоминает медсестричка, скрестив руки в защитном рефлексе.

Вот опять она мне напомнила о ее отношениях с Глебом! Невольно сжимаю кулаки и стискиваю зубы. Порву, растопчу, уничтожу, пусть только взглянет на мою девочку еще раз!

— Ты вообще собирался мне рассказывать о ней? Или я всю жизнь буду твои секреты от третьих лиц узнавать?

— Какие секреты?! — рявкаю я, отчего медсестричка оскорбленно ощетинивается.

— С ее слов я поняла, что даже Адель не знает о вашем ребенке. Выходит, это секрет.

— Да не мой это ребенок!

— Камиль, не держи меня за дуру. У нее примерно седьмой-восьмой месяц. Так удачно зачатие выпадет на День рождения твоего брата.

— Ты лаком надышалась, пока ногти красила? — шиплю, грозно приближаясь к ней. — Ты хоть помнишь, в каком состоянии я был в ту ночь? Я ползком до кровати добрался, когда твои колеса принял. Или думаешь, чуть позже ко мне под одеяло стриптизерша забралась, и я такой: «Ура! А то так бы и умер недолюбленным!»? — Останавливаюсь в шаге от нее, а она опять не дышит. Недоверчивым взглядом сверлит и губы поджимает. — Брат с ней переспал. А через полтора месяца она явилась со справкой от гинеколога. Ты представь, в каком шоке он был. Всеми уважаемый Роман Чеховской и дешевая стриптизерша. Да его наши партнеры бы сразу в черный список внесли. Разумеется, ни о какой свадьбе и речи не было. А так как нам по горло хватило моей истории о несостоявшемся отцовстве, брат предложил ей такой вариант: он платит, она вынашивает и рожает. Если ДНК-тест подтверждает, что ребенок его, то он его забирает за энную сумму. Для людей будет достаточно истории о суррогатном материнстве. Если ДНК-тест его разочарует, то ей крышка. Она согласилась. Не боится — значит, уверена.

— Какая трогательная история, — ворчит она. — Я бы поверила, не фигурируй в ней ты, как источник ее финансирования.

— За мной не следят, как за ним. Я все делаю тихо и незаметно. Естественно, поддерживать связь с этим инкубатором мелкого Чеха удобнее мне. Как тебе вообще в голову взбрело такое подумать?!

— Тогда почему ты мне не рассказал?! — взрывается она, всплеснув руками.

— О чем?! — в ответ ору я. — О том, что мой брат, возможно, станет папашей, а возможно, нет, потому что однажды в стельку пьяный покувыркался со стриптизершей?! Ты как себе это представляешь?! Когда я должен был сказать?! Когда с пушкой заявился в твой дом?! Или когда ты оперировала Черепа?! А, нет! Когда рассказывал тебе об «Олеге»! Хотя постой… Наверное, когда нас обстреляли?! Или погоди! В тюрьме, когда ты примчалась спасать меня! Тоже не самое подходящее место. Может, в больничке?! Блин, да что ж я такой идиот! Конечно же, я должен был рассказать об этом сегодня ночью, между делом, да?!

Она выдыхает, скривив губы. Я соображаю, что кричу слишком громко. Вот и наш первый скандал. Из-за какой-то стриптизерши. Охренеть!

Черт, так ты приревновала меня, девочка.

Я скалюсь. Не могу скрыть умиление от ее эмоций.

— Ты дурочка, — усмехаюсь. — От начала и до конца.

Пронзает меня взглядом, словно огромным шприцем.

— Да-да, — киваю, — и не спорь. Умная не связалась бы со мной, а связавшись, не допустила бы мысли, что я не знаю о контрацептивах.

Вот последнее прям сильно спорно, учитывая сегодняшнюю ночь. Может зацепиться, но не делает этого. Понимает, что она и стриптизерша для меня — разные вселенные.

— Я чуть в обморок не упала, когда она заявила о себе, — бурчит медсестричка, насупившись.

— И твоей первой мыслью было, что все мужики козлы? — смеюсь я, позволив себе прикоснуться к ней, мягко притянуть к себе и, склонившись, заглянуть в лицо. — Нет у меня ни детей, ни беременных бывших. С Риммой почти год встречались, ей не изменял. После нее и до тебя никого не было. Даже Маркиза не от меня родила, клянусь.

Она хихикает, а на глазах все равно появляются слезы.

— Камиль, ты не мальчик. Все мы ошибаемся. Я правда приняла бы твое прошлое даже с ребенком. Мне стало больно именно от того, что ты сам все не рассказал.

— Повторяю, у меня нет от тебя тайн. Последние дядя Наиль выдал.

Она опять смеется. Смахивает слезы и запрокидывает руки за мою шею, качнувшись в моих объятиях.

— Зачем я нужна тебе такая бешеная? Так и буду по каждому пустяку срываться.

— Срывайся. Мне нравится твой огонек. А льда в моей семейке хватает.

— Камиль, прости меня, — виновато пищит она, глядя в глаза. — Не знаю, что нашло. Рассудок потеряла. Азиз тоже ни слова не сказал. Молча ей денег дал. Бли-и-ин! Лучиана тоже все видела.

— Подозреваю, ей пофиг, что у нас творится. Лишь бы ее не трогали.

— Надеюсь, — вздыхает она. — Ну? Ты простишь меня?

— Не зна-а-аю… Ты где прощение вымаливать планируешь? На кухне? На диване? В спальне? Может, на балконе?

— Камиль! Мне и так жутко стыдно! Если бы не твое состояние, вообще влетела бы в квартиру, вооруженная пощечиной.

— Уф, а это уже серьезно. Но осмелюсь напомнить, у меня отличный защитный рефлекс. Кажется, однажды ты уже пыталась ударить меня.

— Ты что, все-все помнишь? — Она округляет глаза.

— Конечно, я же люблю тебя!

Замирает на месте, открыв рот. Але, девочка, ты привидение увидела? Я же просто в любви признался. Или ты уже не так уверена, что я способен на это чувство?

— Повтори, — шепотом просит она.

— У меня отличный защитный рефлекс.

— Не это, — начинает злиться.

— Я не беременный.

— Камиль!

Обожаю, когда она сердится! Лакомый кусочек, который хочется съесть без остатка.

— Хорошо-хорошо! — Подхватываю ее на руки и несу в спальню. — Сейчас повторю. Хоть тысячу раз!

Продать своего ребенка криминальному авторитету… Еще недавно у меня челюсть упала бы от такого поворота. Что это за мать такая?! Да, беременность незапланированная. Бывает. Но как можно продать-то?! Особенно зная, кому. Кем он вырастет под крылом Чеховского?

Сегодня я иначе смотрю на многие вещи. Этот ребенок нелюбимый, ненужный. Раз матери важнее деньги, то с Чеховским ему действительно будет лучше. Во всяком случае, он не будет ни в чем нуждаться. Папаша его даже мамами обеспечит. На любой вкус.

Похоже, я черствею. Или спадают розовые очки. Я вижу, как меняется Камиль рядом со мной. Но меня пугает, что меняюсь и я. Перестаю проникаться сочувствием ко всем подряд, а кого-то и вовсе откровенно ненавижу. Мы будто ролями меняемся.

Я переплетаю наши пальцы, наслаждаясь его поцелуями, а по щекам текут слезы. Счастье-то призрачное. Камиль слишком привязан к своей семье и предан делу. Я дышу тревожным ожиданием нового приказа Адель.

Проходят дни, пролетают ночи. Мы каждый миг посвящаем друг другу, почти не вылезая из постели. Смотрим нелепые комедии, деремся подушками, купаемся в ванне с пеной, вместе готовим какие-то странные блюда, тискаем котят, споря в выборе их кличек, и ждем, что Маркиза покрутит лапкой у виска.

Камиль лишь раз в день включает телефон. Просматривает пропущенные звонки, прочитывает сообщения и снова отключает. Не перезванивая и не отписываясь. Иногда он топчется у балконной двери, глядя на улицу и потирая ладони о бедра. Курить хочется. Но ни слова не говорит. Знает, что не разрешу.

А на четвертый день нашего уединения происходит то, чего я боялась больше всего.

Не сумев дозвониться, Адель отправляет к нам Азиза. Переминаясь с ноги на ногу на пороге, он докладывает, что начальство велело срочно приехать.

— У Адель всегда все срочно, — констатирует Камиль. — Передай ей, что я увольняюсь.

— Брат, вопрос не по работе. Это семейное дело.

— Что-то случилось? — напрягается Камиль. — Что-то с Чехом?

— Тебе лучше поехать со мной. Не поедешь, мне придется сказать Адель, где вы живете. Пойми, я сейчас меж двух огней.

— Что за секретность?!

— Камиль, просто сядь в машину! — повышает голос Азиз, потянувшись к кобуре на поясе. — Не доводи до греха, брат! Мне приказано привезти тебя любой ценой.

Усмехнувшись, Камиль делает шаг назад и мотает головой.

— Какой-то дебилизм, — тяжело выдыхает он. — Собирайся, — бросает мне через плечо. — Со мной поедешь.

Азиз облегченно опускает плечи. Мы с ним можем лишь обменяться кривыми улыбками вместо приветствия. Безвольные мыши в клетке.

Одевшись, я насыпаю Маркизе побольше корма, подливаю воды и, заметив, что Камиль надевает куртку поверх майки, велю немедленно надеть свитер. Привыкший к моему тотальному контролю, он молча повинуется, и мы отправляемся на виллу Чеховского.

Припорошенные снегом деревья выглядели бы красиво, не будь это место пронизано злом и беззаконием. Держась за руку Камиля, я ступаю по брусчатке, и каждый мой шаг тяжелым эхом отдается в голове. Мне бы потянуть его обратно, взять билеты на край света и улететь в один конец. А я добровольно веду Камиля в бандитское логово, из которого еще недавно всеми силами вытаскивала.

Служанка берет мое пальто и его куртку, и мы следуем за Азизом в гостиную. Адель сидит на диване, Чеховской в кресле. Ни детей, ни Глеба тут нет.

— Что это за цирк? — фыркает Камиль, едва мы входим. — Кому я понадобился так срочно?

— Мне, — произносит незнакомый мужской голос.

Из кресла, стоящего к нам высокой спинкой, поднимается статный мужчина с аккуратно стрижеными пепельными волосами. Его глаза — серо-голубые и холодные — как-то странно улыбаются, учитывая, что тонкие губы даже не намекают на улыбку. Он словно рад нас видеть, но старается не подавать вида.

— Если бы Азиз сказал, что тебя вызвал я, ты бы не приехал, — договаривает он, и я слышу, как скрипят зубы Камиля.

Адель пожимает плечами, Чеховской разводит руками.

Не трудно догадаться, что этот человек — их отец. Уж больно похожи детки на него. Особенно сын. Взгляд, как под копирку.

— Не рад отца видеть?

— Отца?! — рычит Камиль, отпустив мою руку и сделав грозный шаг вперед. — Помнится, при нашей последней встрече ты поставил меня на место! Уточнил, что я тебе не сын и никогда им не был! Какого хрена тебе сейчас от меня понадобилось?! Десять лет спустя?!

Адель подскакивает с дивана, Чеховской бросается к Камилю.

— Брат, брат, угомонись! — настойчиво просит он. — Не забывай, что он наш отец.

— Ваш отец! Не мой!

У меня сердце кровью обливается. Похоже, в истории этой семьи еще немало подводных камней, которые когда-то побили Камиля.

Я снова цепляюсь за его руку и дергаю на себя.

— Камиль! Посмотри на меня!

Он не реагирует. Сверлит своего блудного отчима исподлобным взглядом и отталкивает Чеховского.

— Я прилетел, как только узнал, что тебя арестовали.

— Три недели назад! — рявкает Камиль. — Три! Недели!

— Говорю же, как только узнал. Вылетел первым рейсом.

— И что?! Мне тебе в ноги поклониться, господин Чеховской?! А не пошел бы ты к черту?!

— Камиль! — вмешивает Адель, продефилировав к отцу. — Он хочет поговорить. Прояви уважение.

— К кому?! К этому человеку?! За что?!

— Камиль… Камиль… — Чеховской продолжает преграждать ему путь к отцу. — Возьми себя в руки, брат!

— Пусти!

— Нет, я сказал! — вскрикивает Чеховской. — Отойди, или я тебя ударю!

— Камиль! — я снова дергаю его за руку. Да что такого ужасного произошло, что он готов на отца кинуться с кулаками? — Азиз! — подзываю растерявшегося парня.

Он подскакивает к нам, тоже хватает Камиля и помогает нам вывести его из гостиной. Я закрываю дверь, а Чеховской и Азиз силой уводят его в соседнюю бильярдную.

— Приди в себя! — Чеховской толкает его к столу.

— Эй! — зверею я. — Осторожней!

Тяжело дышащий Камиль кулаками упирается в стол и опускает лицо. Я глажу его по спине, чтобы он не забывал — я всегда рядом.

— Болен он, — произносит Чеховской, и в комнате вмиг становится до мурашек холодно.

Камиль замирает, как и моя ладонь на его спине.

— Смертельно болен. Он держится, но врачи дают максимум полгода.

Не оборачиваясь, Камиль приподнимает голову:

— Вы знали?

— Нет. Я бы рассказал.

Вдохнув, Камиль с болью рычит сквозь стиснутые зубы. Я в замешательстве. Не представляю, что сделать, как помочь.

— Остынь. И дай ему шанс высказаться. Вдруг последний раз видитесь. — Чеховской кивком подзывает меня в сторону. Я держу его на расстоянии, прекрасно помня его гнилое нутро. — Он вроде прислушивается к тебе. Успокой его.

— Я? — вырывается у меня. — Вы его взбесили, а мне опять усмирять? А может, позволить ему выплеснуть все, что внутри скопилось? Я так понимаю, вы всей семьей это заслужили.

Чеховской закатывает глаза.

— Не будь дурой. В таком состоянии он наломает дров. Не забывай, что он на свободе под залогом, и дело еще не закрыто.

— Из-за вас!

Я пальцем тычу в его грудь и возвращаюсь к Камилю. Беру за руку и тяну к дивану, пока Чеховской и Азиз выходят, прикрывая за собой дверь. Усаживаюсь рядом, буквально липну к Камилю, замком скрещиваю наши пальцы и носом утыкаюсь в его колючую щеку.

— Мой папа умер три года назад, — тихо признаюсь, с горечью вспоминая его. — Я узнала об этом уже после похорон. От нотариуса, когда он передал мне его прощальное письмо. Я была так зла на него, что он бросил нас, не был рядом, когда мы с мамой спасали Вику. И эта обида встала между нами. Я жалею, что не дала ему шанс, не держала его за руку, когда он умирал в одиночестве. Камиль, — я крепче сжимаю его руку, — не совершай моих ошибок. Поговори с отцом, выслушай. Время не повернешь вспять. Чтобы не жалеть потом, поступи правильно сейчас.

Он поворачивается ко мне и шепчет:

— Почему ты возишься со мной?

— Потому что я люблю тебя…

Она боролась с этим. Девочка, слепленная из света. Разум твердит ей, что меня, подонка, нельзя любить. А сердце бьется в унисон с моим.

Она и не заметила, как мы стали единым целым. Сама напугана, что душа предала ее. Сомневается во мне. И правильно делает. Что я могу ей предложить с руками по локоть в крови? Жизнь со вздрагиваниями по любому поводу?

Околдовала ты меня, девочка. Я рассудка лишился, вовремя не остановился, и вот — ты моя.

Запускаю пальцы в ее волосы, задыхаясь от захлестнувшего меня цунами безумия. Не могу ни о чем думать, кроме нее. Набрасываюсь с диким поцелуем на ее податливые губы. Такие нежные и в то же время требовательные. Она никогда не делает мне одолжение. Во всем искренна. Единственная женщина, которая любит меня не на словах. Меня, черт возьми!

Заваливаю ее на диван, рукой пробираясь под юбку и пальцами схватившись за кружева шелковых чулок. Всего на полмига она задерживает мою руку, будто в ее мозгу срабатывает стоп-кран. Но тут же отпускает, выгнувшись подо мной и позволив целовать пульсирующую венку на ее шее.

Хватает меня за свитер, медленно стягивая. Обдает меня своим карамельным дыханием. Окутывает бархатным теплом, сгорая подо мной. Но едва свитер оказывается на полу, а ее ноготки залезают под майку, дверь бильярдной распахивается.

Нехотя отвлекшись от моей сладкой девочки, приподнимаю голову. На пороге стоит Глеб собственной охреневшей персоной.

Медсестричка крепче жмется ко мне, кончиком носа уткнувшись в шею.

Не сводя с Глеба штормом надвигающегося взгляда, я поправляю юбку моей девочки, скрывая от его глаз ее красивые бедра.

Ты, чмо вонючее, просрал все это! Теперь любуйся, как она счастлива в моих объятиях.

— Чего вылупился?! — рычу сквозь зубы. — Пшел вон!

Усмехнувшись слишком ехидно, он сует большие пальцы в карманы джинсов и, качнувшись с пятки на носок, говорит:

— У вас прямо медовый месяц. Никого не стесняетесь. Тут по дому так-то сын мой малолетний бегает.

— А ты гляди за ним получше, чтобы во всякие бильярдные не заглядывал.

— Ты, Камиль, мне не груби. За бабой своей смотри. Вдруг у нее какие-то тайны от тебя есть.

— Вроде тебя?!

Он бледнеет на глазах. Губы медсестрички касаются моей шеи. Откинув голову, она разочарованно выдыхает и с некоторой мольбой в голосе просит:

— Закрой дверь с той стороны. Ты нам мешаешь. Олег.

Теперь этот утырок зеленеет. Чувствует, что недолго ему пировать осталось.

— Па-а-ап, — зовет его Артур откуда-то из коридора. — Ты идешь?

— Иду, — шикает он и, выйдя, хлопает дверью.

Все настроение, сука, испортил.

Перевожу взгляд на медсестричку, а она улыбается. Заговорщически, хитро, проказливо. Расстроена, что этот урод нам весь кайф обломал, зато довольна ситуацией. Забила очередной гвоздь в крышку его гроба.

— Тут нас не оставят в покое. Поехали домой. — Я подбираю свитер, быстро натягиваю и помогаю медсестричке встать.

— Камиль, нет! — противится она. — Поговори с отцом. Выслушай его. И поедем. Обещаю, не буду заставлять тебя воссоединиться с ним. Просто поговори. Один раз. Нельзя, чтобы он ушел непрощенным.

— Ты вынуждаешь меня пойти на сделку с совестью.

— Однажды ты на нее уже пошел. Когда не выстрелил в меня. Разве жалеешь?

Умеешь ты сравнения подобрать!

Скребу подбородок, меньше всего желая разговаривать с Чеховским. Зарекся навсегда вычеркнуть его из своей жизни. Приучил Адель и брата не упоминать его в моем присутствии.

Она пальцами пробегает по моей груди, слегка царапает шею и, подтянувшись на носках, игриво кусает за губу.

— Если задержишься, — шепчет горячо и волнующе, — то вечером получишь награду.

— А ты негодяйка, — порыкиваю я. — Мне док покой прописал.

— Хм… Ну покой — так покой. — Она разворачивается, но я не даю ей уйти. Обвиваю талию руками и губами припадаю к шее. Черт, как же я люблю тебя, девочка! Не представляю, как раньше жил без тебя. — Поговорю. Ради тебя.

— Не ради меня, Камиль. Ради себя надо. Вспомни хорошие моменты с ним и думай только о них. Все начинается с мыслей. Ненависть тоже. Он сделал шаг навстречу, сделай и ты.

Я вдыхаю свежий запах ее волос и готов уснуть. Еще раз поцеловав, выпускаю из объятий.

— Идем со мной.

— Нет, сам должен. Я лишняя, Камиль.

— Я могу сорваться.

— А ты не сорвись. Помни о моих словах. О том, как однажды этот человек забрал тебя из детского дома и подарил семью.

Да уж, мечта, а не семья. Хотя в чем-то медсестричка права. В то время я был на седьмом небе от счастья.

— Тогда жди меня. Не уходи.

Она с улыбкой кивает, смахивает со свитера кошачью шерстинку и провожает меня ласковым взглядом.

Окей, господин Чеховской, давай выкладывай, зачем явился.

Возвращаюсь в гостиную. Правильно было бы дверь с пинка открыть, но не дам господину Чеховскому лишний повод считать меня отребьем.

— Слушаю!

Встаю посреди комнаты. Ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Пусть знает, что ни обниматься, ни по душам трепаться не собираюсь. Всем своим видом показываю, что у него немного времени, и что границы не размыты. Мне жаль, что он болен, но не я в этом виноват.

Адель, сидя за письменным столом, дотягивается до стакана. В гробовой тишине булькает кубиками льда в виски и делает глоток. Уже даже не морщится, алкоголичка хренова. Словно компот хлебает.

Господин Чеховской приглашающим жестом указывает мне на диван, сделав первый шаг по направлению к нему.

— Мне некогда рассиживаться. Давай в темпе, — фыркаю, делая барьер между нами еще непробиваемее.

— Роман, выйди, — просит господин Чеховской, так и не дойдя до дивана.

Брат в возмущенном недоумении смотрит на меня, негласно спрашивая, почему. Я хоть и догадываюсь, но не отвечу. Это моя тайна, мой крест, мое прошлое, которое не касается никого, кроме нас троих. Пожалуй, единственная личная вещь, о которой не знает брат. Вообще никто не знает и не должен знать. Хвалиться нечем.

— Я как раз собирался в конюшни, — ворчит брат, оставляя нас троих в ограниченном пространстве гостиной.

— Камиль, — начинает господин Чеховской беззлобно, словно ничего не было и все эти десять лет мы приятельски общались, — много воды утекло. Ты стал старше. Я, надеюсь, мудрее. Пора бы поговорить.

— Говори.

Адель делает еще глоток. Дергается. Отца она хоть немного стремается. С ним вражду убийством не закончишь.

— Я виноват перед тобой, сынок.

— Сынок? — усмехаюсь.

— Да, сынок. И ты прекрасно знаешь, что я всегда тобой гордился.

— От гордости от меня отказался?

— От обиды, Камиль. Годами я возлагал на тебя надежды. Мне все друзья завидовали, когда я о тебе рассказывал, фотографии из армии показывал. Я жил с благодарностью Насте за тебя. Не за Ромку! За тебя! Ты был мне роднее них, — он пальцем указывает на Адель.

Она осушает стакан и наполняет его снова. Эта стерва непрошибаема.

— Так это из чувства благодарности ты сначала мне подарил отца, а потом отнял? — шиплю, презирая этого человека еще сильнее за его дешевые отговорки. Не могу видеть в нем умирающего отца, вижу безжалостного эгоиста.

— За родных детей стыдно было. На тебя рассчитывал.

— Я помню, при каких обстоятельствах ты меня в кадетскую школу перевел, а Адель в Италию отправил.

— Ради тебя. Чтобы она не сгубила! — он повышает тон, опять указав на дочь. — Но ты после дембеля снова к ней прибежал.

— А ты хоть попытался задаться вопросом, почему?! — кричу я громче. — Нас было шестеро… Шестеро, твою мать! И только одного спасли. Меня! Я с ними от зари до зари… — говорить не могу, от воспоминаний в горле ком растет. Задыхаюсь от собственных слов. — Ты Азиза видел? Так вот… Его брату старшему на моих глазах голову отрезали. За сраных пятнадцать минут до прихода наших… Мы были больше, чем друзья. С Ромкой такого доверия нет, как с ним… Тебе не понять… Я домой вернулся, к семье, от которой помощи ждал.

— И чем же Адель помогла? Вывела тебя на тех скотов? Чтобы ты их всех до единого вырезал? Некий солдат по кличке Призрак?

— А они не имели права жить, — цежу, вспоминая каждого ублюдка, что молил меня о пощаде.

— Вот это и ранило меня, сынок. Твоя преданность мести и Адель.

— Адель, Адель! Сколько можно?! Она протянула мне руку помощи, когда ты сказал, что я тебе больше не сын!

Чеховской нервно улыбается. Уперев руки в бока, вздыхает и поднимает лицо. Не понимает он меня. Никогда не поймет. Зациклился на событиях восемнадцатилетней давности и теперь видит то, чего нет.

— Я виноват, — повторяет он. — Переосмыслил, что натворил. Не отправил бы Адель в Италию, она не схлестнулась бы со своим мафиози. Не отдал бы тебя в кадетское, ты не оказался бы в армии, не попал бы в плен. Но тебе было пятнадцать, Камиль. Я не мог позволить вам…

— Это бы само прошло! — перебиваю я. — Я бы повзрослел, одумался, гормоны бы утихли.

— Думаешь, я не знаю, какая она ведьма? — И снова намек на Адель. — Она-то на девять лет старше тебя. А тормозов не было. И судя по всему, по сей день нет.

— Хватит, — вздыхает моя сестрица, поднявшись с кресла. Пошатываясь, рукой опирается о стол. — Хватит меня унижать.

— Ты сама себя унизила в моих глазах в тот день, когда совратила своего сводного брата. И неизвестно, что было бы с ним, не застукай я вас.

— Ты об этом прилетел поговорить? К твоему сведению, у меня замечательный муж, — хвастает она заплетающимся языком. — У Камиля новая пассия, — докладывает уже с пренебрежением, трепля во мне ярость. — Так что успокойся. Все угасло в тот день, когда я села на самолет до Рима.

— Я лишь хочу задать вам один вопрос, — наконец переходит он ближе к делу. — Не могу умереть в сомнениях. Семнадцать лет об этом думаю.

Мы с Адель напряженно переглядываемся, и отец, взглянув на нее, озвучивает этот замучивший его вопрос:

— Лучиана — дочь Камиля?

— Что? — доносится тонкий, растоптанный жгучей истиной голосок медсестрички из-за моей спины.

Плевок.

В душу. В сердце. Во все святое.

Тьма наползает со всех углов, засасывает меня в эпицентр тухлой лжи. Сгущается вокруг Камиля, возвращая ему истинное лицо. То, на которое я, наивная жертва, натянула маску благородия. От убийцы ждала искренности, доброты, любви.

Набитая дура!

Я выскакиваю из гостиной, не дожидаясь кровожадной усмешки Адель, ответа, каким бы он ни был, объяснений Камиля. Просто бегу вон из дома. Не надев пальто, мчусь к машине, глотая слезы. Не чувствуя холода, потому что объята куда более колючим льдом.

— Азиз, отвези меня отсюда! — реву не своим голосом. — Сейчас же!

Но его взгляд прикован не ко мне, а к тому, кто уже вырастает за моей спиной. Схватив за руку, резко разворачивает к себе.

Злоба, обида, разочарование. Они пронизывают меня с головы до ног. Размахиваюсь на звериных рефлексах, и раскатистый звук звонкой пощечины сотрясает воздух. Ладонь жжет, и пальцы сжимаются в кулак. Стиснув зубы, ударяю им по мужскому плечу, отталкиваю, рыдаю и снова отталкиваю.

— Будь ты проклят, Асманов! Ненавижу тебя, подонок!

Он ведет челюстью, явно озадаченный, как же мне, хрупкой девчонке, все же удалось ударить его. А вот так! Хватит! Устала! От всего устала! В желтой прессе нет столько вранья, сколько обрушилось на меня от их семейки, стоило однажды ошибиться номером дома.

Я сочувствовала ему, винила Чеховских во всех бедах, открылась ему, поверила… Негодяй, мерзавец, лжец, эгоист…

Обеими руками оттолкнувшись от него, задом упираюсь в капот машины.

— Не прикасайся ко мне, слышишь? — рычу, всхлипывая. — Никогда. Больше никогда не прикасайся.

Все, абсолютно все заиграло другими красками. Не ради бизнеса он от Глеба избавиться хочет. Из ревности. Он не просто привязан к Адель. Он все еще любит ее. Права была мама. Он зверь. Одержимый. Только не мной. А этой дрянью! И она не просто так предвзято к его девушкам относится. Они же у нее не телохранителя уводят, а возлюбленного.

Господи, думать об этом противно!

Судорожно вздыхая, закатываю глаза и взвываю. Какой-то нелепый бред.

«Нет у меня ни детей, ни беременных бывших…»

Тогда у него был шанс рассказать. Он не сделал это лишь по одной веской причине — ничто не в прошлом, не утихли гормоны, не перебесился. Жаждет эту стерву!

«— Похоже, у нее была скучная личная жизнь до знакомства с Глебом, раз она вцепилась в него.

— Нас это не касается…»

Меня не касается, вот что ты хотел сказать в тот раз! И да, личная жизнь у Адель совсем не скучная. Беру свои слова обратно. Наверное, тебе было невыносимо больно услышать такое о ней от меня, Камиль Асманов?!

— Азиз, отвези ее отсюда! — распоряжается он, даже не пытаясь объясниться. Только глазами сверлит, поглощает, жизнь высасывает.

— Куда?

— Куда скажет, — фыркает Камиль, разворачивается и уходит. Молча. Не оглядываясь. Возвращается в дом. Туда, где Адель… Чужой. Почти незнакомец. Точно призрак…

Не раздумывая, запрыгиваю в машину, хлопаю дверью и велю Азизу:

— К Варьке!

— Насть, может, домой? Куда ты в таком состоянии?

— Нет у меня дома! Твое начальство об этом позаботилось. К Варе, Азиз, пожалуйста. Умоляю, просто поехали. Я дышать здесь не могу, — шмыгаю я носом, захлебываясь неугомонными слезами.

Не споря со мной, Азиз тяжело вздыхает и пристегивается ремнем безопасности. Не успевает повернуть ключ зажигания, как нам навстречу выбегает Лучиана с моим пальто в руках. Поднятой вверх ладонью просит Азиза задержаться, оббегает машину и открывает дверь с моей стороны.

— Насть, что случилось? — Ее голос полон беспокойства.

Девочка сильно привязалась ко мне. Нашла во мне подругу, сестру, возможно, мать. А мне на нее смотреть теперь больно. Смахиваю слезы, без улыбки и благодарности беру пальто и мотаю головой. Дар речи теряется до основания, будто его с корнем выкорчевали.

— Насть, я сделала что-то не так? Скажи.

— Нет-нет, Лучик, ты ни в чем не виновата. — С трудом поднимаю взгляд. Не счесть, сколько раз видела ее, а именно сейчас ищу сходство с Камилем. Должно же хоть что-то промелькнуть, будь он ее отцом!

Блин, о чем я думаю?! Какая уже разница, его она дочь или нет? Он скрыл от меня свой роман с Адель! И у этого одна очевидная причина.

— Вы с Камилем поссорились, да? — продолжает она лезть в душу. — Вас Глеб слышал. Шатался по двору. Не упустил возможности всем сообщить об этом.

Час от часу не легче! Теперь и Глеб будет злорадствовать. Но я не Камиль, ради жалкой мести играть роль его девушки больше не стану. Пусть застрелит, расчленит, утопит, в порошок сотрет. Не вернусь!

— Насть, ты сильно не депрессуй, — просит Лучиана, взяв меня за руку и ударив током. — Он рядом с тобой такой классный становится.

Не могу держать ее за руку. Дочь женщины, которая желает моей смерти, и возможно, мужчины, который меня использует, чтобы завоевать эту женщину. Снова я отдала свое сердце не тому. Сначала Глеб, теперь Камиль…

Подумав о них обоих, начинаю смеяться. Как истеричка, честное слово. Просто ржу, всхлипывая и мотая головой. Мы с Адель совершенно разные, а мужиков одних и тех же охмуряем.

— Лучик, ты иди в дом. Замерзнешь, — отвечаю я, смущая своим смехом и ее, и Азиза. — Даст бог, еще свидимся.

— Насть, не говори так, — просит она дрогнувшим голосом. — Ты мне нужна.

Я глажу ее по руке, прекратив свой нездоровый, дикий смех.

— Мне просто надо побыть одной, Лучик. Не обижайся.

Склонившись, она крепко обнимает меня, и по моим щекам опять текут слезы. А девочка еще и в висок меня целует. Такая хрупкая, беззащитная, ищущая поддержки. Во мне она видит свет в конце тоннеля. Никто в ее семейке никогда не заметит ее, не выслушает, не поможет. Все ее родные заняты своими грязными, порочными делами. Бессердечные психопаты до мозга костей.

— Азиз, присмотри за ней, — просит она, прежде чем закрыть дверь.

Я сминаю пальто, утыкаюсь в него лицом и кричу во всю глотку. Она, девочка, что одним своим существованием уничтожает меня, просит позаботиться обо мне…

Азиз заводит машину и спешит увезти меня из этого запачканного коварством и кровью места, после посещения которого хочется принять душ.

Спускаюсь в оружейную по знакомой, изученной до миллиметра крутой лестнице. Беру курс к своему сейфу, на автомате памятью пальцев набираю код, открываю. Коснувшись холодного металла, закрываю глаза и выдыхаю. Кончики пальцев начинает колоть. Мышцы руки сводит судорогой. Возьму ствол — и поставлю крест на всем, что сделала для меня медсестричка. Но иначе не могу. Допекли!

Хватаю пушку, быстро заряжаю, кайфуя от ее тяжести в руке. Дергаю затвор, кладу указательный палец на спусковой крючок, захлопываю сейф и возвращаюсь наверх.

Шагая мимо ошалелой охраны, скриплю зубами. Парни только и успевают подносить запястья ко рту, сообщая обо мне. Но никто не задерживает. Взгляда боятся. Знают, что в таком состоянии любому черепушку прострелю.

Врываюсь в гостиную, где замечаю лишь размытые силуэты брата, Адель, гребаного Глеба. Однако одна фигура четкими гранями выделяется на фоне остальных. Поднимаю ствол, целясь точно промеж его глаз. Он не дергается, даже слабо улыбается.

— Камиль! — бросается ко мне брат.

Я ногой захлопываю дверь и перевожу пушку на него.

— Отойди, — шиплю. — А то шлепну.

— Камиль, очнись!

— Отойди! — рявкаю, вынудив брата застыть. Опять целюсь в господина Чеховского. — Признайся, ты приехал, чтобы меня за собой в могилу утянуть? Ты хоть понимаешь, что сделал? Ты только что убил меня! — рычу, не замечая, как дрожит собственная рука. — Она ушла от меня разбитой, преданной! Она не вернется! Я не верну ее, чтобы не стать стыдом этого ангела!

— Камиль, убери оружие, — устало вздыхает Адель, опустившись в кресло. — Или стреляй уже. Ничего не изменится. Наш отец и так покойник. Может, даже милость окажешь ему.

Черт! Сука! Змея! Стерва! Точно в цель попадает. Пуля — избавление для Чеховского от мук. Мгновенная смерть. Да еще и от моей руки, чтобы преставиться с твердым убеждением в своей правоте.

Нет, он не имеет на это права. Пусть смотрит, наблюдает, видит, что стало со мной, когда он отвернулся от меня. Человек, чью фамилию я мечтал гордо носить, дать ее своей жене, детям. Человек, которого я называл папой, позже отцом.

Но ведь я Асманов. Сын жалкого, бездушного слабака. Слово в слово помню. Десять лет они отравляли меня. Пора уважить господина Чеховского, доставить ему удовольствие.

Я медленно опускаю ствол и, продолжая смотреть ему в глаза, требую:

— Адель, заказ!

Она на мгновенье теряется. Как-то неуверенно выдвигает ящик стола, выуживает папку, вскрывает и швыряет на край стола фото.

— Фазу. Заказ от Шамана.

Все чувства отключены. Эмоции сводятся к одной — самопрезрение. Я — лишенный сострадания убийца. Мне плевать, кого мочить, лишь бы за это платили.

Бросив на фотографию беглый взгляд, снова поднимаю его на господина Чеховского.

— Будет сделано! — отвечаю предельно ясно, резко, без малейшей запинки.

Круто развернувшись, выхожу из гостиной. По пути убираю ствол под свитер за спину, беру куртку у служанки, надеваю уже на улице. Стреляю у охранника сигарету и ключи от тачки.

Закуриваю за рулем, затягиваюсь поглубже, чтобы мозги затуманить, расплавить, в кисель превратить. Смотрю на свое отражение в зеркало заднего вида. Пальцами касаюсь той щеки, что заслуженно получила от медсестрички, криво улыбаюсь.

Прости, девочка, прости, умоляю…

Поправляя зеркало, замечаю бутылку на заднем сиденье. Не раздумывая, откупориваю, делаю несколько жадных глотков пойла. Жар спускается по груди, ударяет в башку, разливается по рукам и ногам.

Докуриваю, выбрасываю окурок за окно, завожу тачку и гоню прочь.

Ты извини, пацан. Если не я, они другого пошлют. Но рано или поздно тебя грохнут. Я сделаю это быстро. Ничего не почувствуешь, героем умрешь. Лично твоему боссу соболезнования преподнесу, заказчика сдам. Так и быть, цветы на твою могилу приносить буду.

Врубаю радио погромче. Уши закладывает от адреналина. Ускоряюсь, обгоняю, маневрирую, стираю резину об асфальт. Въехать бы в какой-нибудь столб, разбиться ко всем чертям. Сколько людей сразу облегченно вздохнет. Хотя. Наверное, так и сделаю. Только не сейчас. Сначала шкуру с Глеба спущу. Медленно и со вкусом. За каждую слезинку медсестрички. Моей чистой девочки…

Глаза щиплет, и я охреневаю, почувствовав, как горячая струйка стекает по щеке. Смахиваю пальцами, вижу влагу. Твою мать, я что, реву?!

Как же больно в груди. Все ноет. Но не сломанное ребро. Сердце ноет. Засыхает. Стонет. Увядает. Как недавно распустившийся цветок, который сорвали с куста и швырнули в помойку.

Она настояла на этом разговоре, чтобы помирить нас с отцом. И этот на первый взгляд совсем безобидный совет вылез ей боком. Себя в жертву принесла.

Да, девочка, я все помню. Каждое твое слово, движение. От твоей улыбки звезды сияют ярче. От твоей настойчивости мурашки по коже. Знал же, что запачкаешься, но не остановился. Не смог. Очаровала ты меня. Как никто. Никогда.

Ствол упирается в поясницу, обжигая и напоминая, какое я ничтожество. Судья, присяжный, палач.

В голове каша. В чем моя сила? В чем слабость?

«О мамке и братишке позаботься…»

Последние слова, что я услышал, сидя в клетке, как животное, загнанный зверь, ожидающий своей участи.

Позаботился. Но как? Раньше считал, что все сделал правильно. Азизу не приходится вздрагивать и бояться. Он сам стал грозой. И мишенью. Разве это называется «позаботился»? Я сам увяз и его за собой потянул.

«Мне стыдно называть тебя сыном. Впрочем, ничего удивительного, ты ведь никогда им не был. Сын жалкого, бездушного слабака Захира Асманова…»

Торможу прямо посреди дороги под громкие сигналы машин. Пальцами цепляюсь в руль и ору в никуда. Просто глотку раздираю. Ненавижу. Всех ненавижу. Асманова, Адель, тех скотов, что убили моих корешей, Чеховского, Римму, всю эту преступную братию, свою поганую, никчемную жизнь… И только ее… Мою медсестричку люблю. Остатками души, единственным живым кусочком сердца. Люблю.

Нельзя мне сейчас к Фазе. Убью же пацана не за хрен собачий. Ему еще жить да жить. Многого добьется, если таких же ошибок не натворит.

Разворачиваюсь прямо на проезжей части, гоню обратно. Сворачиваю, пулей рассекаю улицы, с визгом припарковываюсь у ресторана дяди Наиля.

В кухню врываюсь, наплевав, что в куртке. Его повар и официанты жмутся к стенам. Сам дядя откладывает ложку, так и не попробовав соус.

— Где она?! — ору рыком.

Он кивает своим работникам, хватает меня за локоть и тащит в подсобку. Толкает, силясь сдвинуть с места, закрывает дверь и шипит:

— Ты совсем обезумел, глупый мальчишка?! Персонал и так не дышит, когда твои ребята тут обедают. А теперь ты с пистолетом к нам врываешься?!

Только сейчас соображаю, что снова пушку в руке сжимаю. Она выскальзывает, с грохотом падает на пол, туда же опускаюсь и я. Свесив голову, трясусь всем телом. Не выдерживаю, раскисаю. Начинаю плакать, как ребенок.

— Я потерял ее… — бормочу почти бессвязно. — Потерял… Навсегда… Она не вернется… После такого точно не вернется…

Что-то проворчав, дядя подставляет ко мне табуретку и садится. Тяжелой рукой гладит меня по плечу и вздыхает.

— Не уверен, что хочу знать, почему.

— Это гадко… — признаюсь, так и стоя на коленях, не находя в себе смелости поднять лицо. — С этим пятном жить противно… А она узнала…

— Не простит?

— Это нельзя простить.

— А ты бы простил ее за подобное?

Его голос словно маслом смазывает мои заскрипевшие нервы. Глотком свежего воздуха наполняет грудь, заводит чертов мотор в ее центре.

Поднимаю лицо и вижу его снисходительную улыбку.

Да, я бы простил. Все бы ей простил. Потому что люблю. Больше жизни люблю!

— По глазам вижу, — шире улыбается дядя. — Я, сынок, такую страсть, как у вас, лишь раз в жизни видел. Между Настей и Захиром. Он от того ее смерть и не вынес. Она опустошила его, уйдя. Я часто думал, почему он оставил тебя — единственную связь с ней, ниточку. С годами стал понимать. Ты его убивал. День за днем. Напоминанием о ней. Ты же не знаешь, как все было… — Его ладонь снова скользит по моему плечу. — Она за Чеховским замужем была, когда с Захиром познакомилась. За богатым, жестким человеком, один взгляд которого замораживал. Все его боялись, только не Настя, только не Захир. — Еще одно скольжение руки — отцовское, согревающее. — Чеховской угрожал им. Запугивал Настю, что, если уйдет, Ромку никогда не увидит. Но Захир не останавливался, добивался ее. Даже если бы земля разверзлась и поглотила его, он нашел бы способ вернуться к своей докторше…

Докторша… Прямо как медсестричка…

— Ничего Чеховской так и не сделал. Ушла она. Однажды собрала Ромку и ушла. К бедному, но настойчивому и по уши влюбленному Захиру. Чеховской его нутром ненавидел. Называл его слабаком, а на деле сам им был, раз не сумел свою женщину удержать, назад отвоевать. Ромку забрал, надеясь, что она обратно приползет. Не приползла бы. Адвокатов, судей на уши бы подняла, а сына бы вернула. Но заболела. Их с Захиром счастье было недолгим, но ярким. Все вокруг полыхало. И от этой большой любви родился ты, Камиль. Плод такой страсти элементарно не может не уметь любить по-настоящему и не верить в чудеса.

— Чеховской презирал Асманова, но забрал меня из детского дома? — хриплю каким-то чужим тихим голосом.

— Искупление, Камиль. Я когда пришел к нему и попросил отдать тебя мне, знаешь, что он сказал? Он винит себя в недолгой жизни Насти. Не давал ей покоя. Думал, жесткостью и деньгами все можно решить. Оказалось, не все. Его детки-то в него натурой пошли. А ты другим был. Копией Насти. Бездомных котят домой таскал, бродяг подкармливал, за слабых в школе заступался. Он трясся над тобой, ограждал от той гадости, в которой его дочь с сыном чувствовали себя как рыба в воде. И я честно, благодарил его. Ровно до твоего дембеля… К сожалению, так и не понял, почему он вдруг отвернулся от тебя, бросил и уехал.

— Я согрешил, дядя, — лепечу виновато. — Сильно согрешил. Руки в крови врагов замарал. Он не простил.

— Ты не держи на него обиды, — просит он меня. — Он старался стать лучше через тебя. И правда многого добился. А не простил он себя. Не тебя. Это как в истории с Захиром. Его слабаком называл, а сам им был. Тут так же. Сказал, что тебя не прощает, а сам себя не смог простить. Что-то совершил, не туда свернул, на эмоциях сделал…

Верно! Застукав нас с Адель, все наши жизни вверх дном перевернул.

Я закрываю глаза, выдыхая. Знаю, как дядя недолюбливает Чеховского. Ни за что не стал бы на его сторону вставать. Только если не уверен в чем-то.

— Прости ты его. Если он что-то сказал, то не со зла. Ты давно вычерпал зло из его сердца, согрел его душу. Не бери еще один грех на душу, не проклинай отца.

— Но она… моя девочка…

— А ты что, не мужчина? Не способен доказать ей свои чувства и намерения? Не припомню, чтобы Камиля Асманова кто-то трусом и тряпкой назвал. Полгорода в кулаке держишь, а сейчас чего расхныкался? — Дядя поднимает ствол, вручает мне и говорит: — Делай выбор, сынок, и добивайся того, чего хочешь. Кровь у тебя горячая. Сил много. Борись. Верни свою женщину. Завоюй еще раз.

Все рассказываю Варьке. До капли себя выжимаю. Реву, пью щедро подливаемое ею вино и все выкладываю, начиная со Дня рождения Чеховского и заканчивая этим самым моментом. Она не перебивает, вникает в каждое слово, то гладит меня по руке, то обнимает, то волосы пальцами расчесывает. Кому еще выплакаться, как не ей? Маме о таком не расскажешь.

— А бандит-то твой — шалун, — посмеивается она, подытожив мой сотканный из досады и отчаяния рассказ.

Хлопаю мокрыми ресницами, глядя на нее в замешательстве. Она что, не въезжает, как это мерзко?

— Прости, — уже без улыбки добавляет Варька, подлив нам еще вина и придвинув мне цитрусовую нарезку. Цитрусовую, елки!

Я опять скулю, уткнувшись во влажное от слез полотенце.

— Аська, ну ты чего? — Она прижимает меня к себе. — Ты по Олегу так же убивалась?

Мотаю головой:

— Не было возможности оплакать наш с ним роман.

— Не было возможности или желания? — хитро уточняет подруга. — Ох, Аська, ты никогда спичкой не горела рядом с тем гаденышем. Была такая блаженная невестушка, мечтающая об уютном домике в тихом местечке, о детках на «попозже», о вышивке крестиком в холодные зимние вечера. Боже, скукота… Окажись его легенда правдой, долго бы ты с ним не протянула. Быстро бы покрылась плесенью. А на Камиля глянь. Ходячий дефибриллятор. Коленки подкашиваются.

— Ага, даже у Адель подкосились.

— Ну перестань! Сколько лет прошло? Восемнадцать вроде, ты сказала? За эти восемнадцать лет он окончил школу, училище, отслужил в армии, влился в банду, сумел завоевать уважение в своих жестоких кругах, разосраться с отцом. Про Ермакову я вообще молчу! Ты реально думаешь, они с Адель не были бы вместе, если бы захотели? Взрослые, сводные, папаня давно бросил. Что-то мне подсказывает, не вышла бы Адель за Глеба, тлей между ней и Камилем хоть одна искра.

— А Лучиана?! — рыдаю я.

— Божечки-кошечки, Аська! Первый муж Адель был крестным отцом мафии, так? Да эта девчонка только из ее утробы выпала, как он сделал ДНК-тест, я в этом уверена!

— Ты мыльных мелодрам пересмотрела.

— Ой, не тупи! Типа итальянцы не пробили, кто такая Адель, когда ее в семью приняли? Ну ага-ага! — Варька берет ноут, включает и заходит в соцсеть. Быстро отыскивает страницу Лучианы, выходит на ее итальянских родственников, показывает мне бабушку и дедушку по отцу. — Глянь, бабуля-то у нее красотка. Тут и старые фотки есть, отсканированные. Вуаля! — Она щелкает пальцами, развернув мне экран. — Ты только посмотри, Лучиана эта — вылитая бабка-итальянка!

Кое-как фокусирую зрение на черно-белой фотографии, с которой мне улыбается копия Лучианы в свадебном платье, под руку со счастливым женихом. Тут никакого анализа ДНК не надо, родство на лицо.

Камень падает с плеч, грудь высвобождается из тесных тисков. Зря выискивала в Лучиане схожесть с Камилем. Хоть в чем-то не солгал: детей у него нет.

— Гены у Адель слабенькие, оба ребятенка на отцов похожи, — хихикает Варька. — Ой, Аська, извини. Не вовремя я ее сына припомнила.

— Да нет, все нормально, — шмыгаю я носом, понимая, что совершенно равнодушна к отцовству Глеба. Переболела им.

— А ты прям повеселела, — толкает она меня в бок. — Может, сходим куда-нибудь?

— Нельзя мне. На привязи я, — вздыхаю, напоминая об Азизе, сидящем внизу в машине.

— Я договорюсь, — подмигивает Варька, отключая ноут. — Тебе развеяться надо.

— Ты же знаешь, я не люблю шумные заведения.

— Ты вроде раньше и от бандитов не балдела. Но все меняется.

— Варь, ну правда! — Я высмаркиваюсь в салфетку. — Их семейный клуб — единственное заведение, куда Азизу разрешено меня выгуливать.

— Чем он плох? — пожимает она плечами.

— Азиз?

— Клуб!

— Да обычный клуб.

— Нет, Асенька, он не обычный. Он ха-ляв-ный, — оживленно проговаривает Варька. — Азиз наш пропуск на фейс-контроле и гарантия бесплатных коктейлей! Так что бегом в ванную умываться и расчесываться!

Не зря я к Варьке выплакаться приехала. Только она способна меня растормошить, в чувство привести.

На отражение в зеркале смотреть тошно. Вся зареванная. Полчаса привожу себя в порядок, успев протрезветь от выпитого вина. Настроение какое-то странное. Боль рассыпчатая: то вонзает в меня свои клыки, то позволяет выдохнуть. Стараюсь мыслями за что-то зацепиться, но все вокруг меркнет под натиском Камиля. Он задавил меня своей энергетикой. Просочился так глубоко, что ничем не вытравить. Вломился в мою жизнь, в мое сердце без разрешения и захватил абсолютную власть.

Безуспешно вычеркивая Камиля из своей головы кровавыми чернилами его грехов, я сажусь в машину и сквозь мощный вольтаж сталкивающихся в хаосе мыслей слушаю воркования Варьки и Азиза. Они очень милые, веселые, почти беззаботные. Если ему удастся покорить мою подругу, то она его в два счета из банды вытянет. Сам все бросит. Этот парень не так безнадежен, как Камиль…

Снова я о нем думаю!

Приезжаю в клуб и первым делом протискиваюсь к бару. Варька едва поспевает за мной, когда я расталкиваю пьяные, дергающиеся в танцах тела. Подзываю бармена взмахом руки. Заказываю по коктейлю и бросаю взгляд на балкон, где однажды Камиль впервые представил меня своей девушкой. Сидя на том кожаном диване. Запрокинув одну руку за мою спину, а пальцы другой скрестив с моими.

— Девушки, вы только проблем мне не создавайте, — просит Азиз. — Меня Камиль освежует.

— Не волнуйся, моя жизнь для него ровным счетом ничего не значит, — горько скалюсь я.

— Зря ты так, Насть, — отвечает он. — Я брата давно знаю. Ты ему голову вскружила.

Или шанс добиться Адель через меня!

— Азиз, я не хочу о нем говорить. — Беру коктейль и присасываюсь к соломинке. — Хочу просто отдохнуть.

— Слушай, а тут крутой ди-джей! — бодрит меня Варька. — Потанцуем?! — Хватает за руку и тянет на танцпол.

Мы растворяемся в толпе со смешанным запахом парфюма, алкоголя, сигаретного дыма. Одурманенные, жаждущие забыться, потерянные. Сколько здесь таких же, как я? Десяток? Треть? Половина? В подобные заведения часто ходят не от эффекта безграничной радости. Ее здесь ищут. Правда, находят приключения. И я не исключение. Только на Азиза надежда, который со всей ответственностью следит за нами из-за барной стойки и потягивает лимонад.

Порой он поглядывает на экран телефона, вздыхает, озирается, снова заказывает лимонад. А во мне растет только один вопрос: писал ли ему Камиль? Звонил? Он вообще интересовался, куда я рванула?

Сама не пойму, чего хочу. Чтобы искал? Чтобы отпустил? Какую границу перейти, чтобы он очухался? Или я совсем ничего для него не значу? Собственность, вещь, рабыня?

Коктейль за коктейлем, танец за танцем, туалет, снова коктейль. Мы с Варькой уже попадали бы, если бы не выгоняли из себя алкоголь холодными умываниями, проветриванием на морозном воздухе и дикими танцами. Успеваем подцепить каких-то качков, которых Азиз быстро ставит на место одной точной фразой:

— Это невеста Камиля Асманова, брата Чеха.

Их как ветром сдувает. Не просто от нас отлипают, а вообще исчезают из клуба и вряд ли еще хоть раз сюда сунутся.

Невеста Камиля Асманова звучит, конечно, волнующе до ярких вспышек перед глазами, напоминающих свадебный салют, вот только заявление заведомо преувеличенное, обманчивое.

— Варвар, присмотри, пожалуйста, за Настей, — просит Азиз, очередной раз вернув нас к бару. — Я в туалет бегом сгоняю. Не уходите. Хорошо?

Пока она ему кивает своей лениво болтающейся на шее головой, мой нос улавливает до непроизвольной дрожи знакомый парфюм. Дорогой, яркий, насыщенный, использованный без намека на экономию.

Чуть поворачиваю голову.

Глеб!

Движется к лестнице, за тонкую талию обнимая какую-то девчонку с модельными ногами.

Быстро ты себе новую жертву нашел. Усмехаюсь, допивая коктейль. Внутри все узлами скручивается. Я из-за этого козла в их семейку попала. И что, он уйдет от меня безнаказанным?! Когда угодно, только не сейчас, когда я зла и полна решимости!

Варька облизывает барную стойку, плечом опершись о какого-то бородатого дядечку и посапывая. Он кивает мне, мол, ничего страшного, пусть подруга поспит. Вполне себе добрый мужичок, вырвавшийся поглядеть, как молодежь поживает, да выпить немного хорошего коньячка.

Вздыхаю поглубже, поправляю юбку, спрыгнув с высокого стула, и пошатывающейся походкой дефилирую к лестнице. Поднимаюсь, обеими руками цепляясь за перила, на верхней ступеньке едва не падаю назад. Спасибо официантке, вовремя подставившей мне руку.

— Анастасия, аккуратней! — улыбается она, помогая мне вернуть себе равновесие. — Может, Камиля Захировича вызвать? Вы в порядке?

Блин, здесь весь персонал знает, кто я! Не убежать, не скрыться.

С огромным трудом улыбаюсь в ответ:

— Все х-хорошо… Я здесь с Аз-зизом…

Вроде не икнула. Уже неплохо. Такими темпами сумею Глеба отыскать. Взглядом скольжу по столикам. Замечаю его девицу в компании молодых людей. Все любезно общаются, что-то там выпивают, смеются.

Торможу едва тронувшуюся с места официантку:

— А куда Г-глеб делся?

— Глеб Викторович? В кабинете. Попросил ужин принести. Может, и вам что-то нужно?

Голову Адель!

Отпускаю ее, плетусь к дверям. Не знаю, зачем это делаю. Наверное, выплеснуть на Глеба все, что накопилось. Он заслужил моей ярости, мести. Запустил обратный отсчет своей сладкой жизни в тот день, когда положил на меня глаз.

Без стука вхожу в кабинет, застав Глеба у открытого сейфа. Наличные вынимает и во внутренние карманы пиджака рассовывает. Вздрагивает, когда дверь распахивается, даже пачку не удерживает, роняет.

— Какого черта?! Ася?!

Как же жалко он выглядит. Напуганный, рассеянный. Запахивает пиджак, игнорируя, что я все прекрасно разглядела. Соображает, что доказательств у меня нет, а натянутые отношения с Адель обрекают любую мою попытку достучаться до нее на провал.

— Так вот как ты себе состояние заколачиваешь? Через наличку, обошедшую кассу? А недостачу потом на персонал списываешь?

— Тебе-то какое дело? Ты упустила возможность шиковать на эти бабки. — Не брезгуя, он поднимает с пола пачку и сует ее в карман. — Я предлагал все забыть, ты татарина выбрала.

— О, запахло нетерпимостью к другой нации, — усмехаюсь, заметив, что трезвею от захлестнувшего меня раздражения. Приближаюсь к столу, почти не шатаясь, руками опираюсь о него и подаюсь вперед. — Ты когда за бугор свалить-то собираешься? Сына вырастешь? Или раньше стартанешь?

— Уточняешь, сколько еще подстилкой татарской побыть? Учти, Асенька, назад дороги нет. Упустила ты свое счастье.

— Счастье? В тебе? Да я натуральная неудачница, — смеюсь ядовито — так, как трезвая бы не позволила себе смеяться. — А ты у нас, выходит, везунчик? Тогда запомни, Олег… — нарочно его так называю, чтобы напрягался посильнее. — Адель в курсе твоего романа с несчастной наивной девочкой Асей. — Он бледнеет. Кровь совсем с лица схлынула. — Да-да. Стоит мне заявить о себе — и тебе конец.

У него даже губы сливаются с цветом кожи. Как снег. Ни слова произнести не может, тупо глаза округляя.

— Скажу ей, что намеренно в семью влезла, чтобы к тебе поближе быть? Как думаешь, поверит? — вкрадчиво мурлычу, растаптывая крохи его веры в богатое светлое будущее. — В красках опишу, как мы с тобой обжимаемся у нее за спиной. А Лучик подтвердит.

Под бледной кожей его лица начинают играть желваки.

— Ну ты и дрянь! Для этого с девчонкой подружилась? Яму мне рыла? Сама не провались!

— Не провалюсь, Олег, не провалюсь. Я теперь на ногах твердо стою.

— Оно и видно! — Он молниеносно огибает стол, одной рукой хватает меня за шею и с силой пригвождает к стене. — Доигралась, Асенька! Придушу тебя, — шипит мне в лицо тот, кого еще недавно я любила, — и Камиля подставлю. На нем Ермакова висит. Следак даже копать не станет. Сразу закроет его. Как тебе такой итог нашего дикого романа с обжиманиями за спиной Адель?!

Бог знает, откуда у него столько сил. Разозлила, видимо, здорово. Не могу пальцы его расцепить. Задыхаюсь, болтая ногами. А он скалится, клыки обнажая и размышляя, куда ими вгрызться.

Как куклу швыряет меня на стол, одним рывком распахивает мою блузку, оторвав все пуговицы и, схватив за лодыжки, тянет на себя.

Я визжу, кручусь, пинаюсь, но бесполезно. Сил совсем нет. Начисто лишилась их за сегодня.

— Нет-нет-нет! Пусти, урод!

Брыкаюсь, извиваюсь, молюсь, чтобы официантка поскорее принесла ужин. Переворачиваюсь на живот, ползу по столу, ногтями впиваясь в дерево, царапая его, пока Глеб разбирается с моей одеждой. Наиграться решил, прежде чем убить, сволочь!

— Ты еще пожалеешь, что отказала мне! — пыхтит Глеб, схватив меня за волосы и задрав голову. — Много раз пожалеешь!

Страх вмиг обрастает иглами неприязни. Я чувствую его свирепое дыхание на моей щеке и понимаю, что это единственный шанс окончательно добить его. Пусть даже после этого он свернет мне шею.

— Не пожалею, — отвечаю, тяжело дыша. — Ты убогий трус. Червяк. Убей меня. Тысячу раз убей! Тысячу раз посади Камиля за решетку! Но ты не будешь спать спокойно, зная, что однажды он придет за тобой.

— Ха! Вы поссорились! Почему же он придет, идиотка ты тупая?!

— Может, потому что я люблю ее, гребаный ты кусок дерьма! — грубый, низкий голос, свитый из чудовищной мощи, разрезает тьму кабинета, пропитанную подлостью Глеба.

Паршивый шакал… Он посмел прикоснуться к моей девочке…

Меня в щепки разносит взрывом ярости, полыхнувшей перед глазами. Ослеплен. Оглушен. Вижу только цель — падаль, которую сейчас на куски порву, на запчасти разберу, а потом набью тушу соломой и до конца дней буду любоваться этим чучелом.

Медсестричка мелко дрожит, коленями стоя на столе. Блузка распахнута, юбка порвана по шву, один шелковый чулок стянут до высоты сапога, демонстрируя моему закипающему гневом взору обожженную дорожку на ее гладкой коже.

Этот мерзкий, поганый выродок держит ее за волосы. За ее мягкие, пахнущие карамелью волосы…

Тварь… Недоносок…

— Ты труп, — заверяю я голосом выползшего из ада дьявола. Негромко, но четко. Не угрожая, а констатируя факт. Просто предупреждение, будто между делом. Конкретное, холодное, смертоносное.

Хлесткая тень надвигающейся бури накрывает его искаженную ужасом рожу. Его вонючие пальцы разжимаются. Медсестричка падает на стол, быстро сгребает под себя ноги и отползает на другой край, пока я мерной, но твердой поступью приближаюсь к этой паскуде.

Разминаю шею, довольствуясь тем, как он лихорадочно пятится вдоль стены, шлепает онемевшими губами, выкатывает глазные яблоки, из которых я сварю суп для Маркизы. Облизываюсь от предвкушения этого долгожданного момента. Семь лет гадал, когда же это случится. Последняя капля моего терпения.

— Под тобой лужа, дерьмо ты собачье, — цежу, зубоскаля.

Не опускает морды. Так чует, как по ногам течет.

— Господи, — шепчет медсестричка.

Сколько разочарования и прискорбия в ее голосе. Подвыпившая, уставшая, напуганная, но соображает, какое посмешище ее бывший. Хилое, жалкое, слабое, физически недоразвитое существо. Заморыш, размазня под дорогим костюмом от узнаваемого кутюрье. Как куча говна, завернутая в конфетный фантик. О такого даже руки марать стремно. Тошнота к горлу подкатывает.

Но подхожу к нему вплотную, изучаю трясущийся подбородок, хлюпающий соплями нос, бегающие по моему лицу глаза. Прислушиваюсь к сбившемуся дыханию, стучащим зубам, почти остановившемуся сердцу. Он подыхает. Просто от того, что я рядом, дохнет.

— Позорище, — шиплю, торжествуя над ним. — Убогое подобие человека.

Сжимаю кулак, хрустя хрящами. Мышцы руки огнем горят от неудержимой тяги врезать этому ублюдку в челюсть. Так, чтобы весь зубной состав тронулся. Чтобы череп восстановлению не подлежал. Чтобы он до конца своего сраного существования через соломинку питался.

Он сжимается подо мной. Вдвое уменьшается. Превращается в мерзотную субстанцию, плача и моля не трогать.

Медсестричка никогда так не дергалась и не икала, стойко все мои угрозы принимая. Отпор давала. Наступала. Контратаковала. А этот отброс скрючивается, силясь сквозь пол просочиться, лишь бы избежать расплаты.

Перед глазами кроваво-алыми пятнами мелькает истерзанный горькой правдой образ медсестрички. Не знаю, какой ярче: тот, что я видел, когда она узнала о Глебе; или тот, что я видел сегодня днем. Так или иначе, возмездие уже жжет мою руку, ползет по позвоночнику, проникает в мозг, дырявит грудь.

Ты будешь жить, падла. Будешь видеть, как она счастлива без тебя. Только потому что я позволил.

Со всей дури припечатываю ему по роже. Его откидывает метра на три, в угол, где он оседает переломанным манекеном на пол. С застывшей на лице паникой. С окровавленными губищами. С глазами навыкат и смещенной челюстью.

Кулак вибрирует от отразившегося хруста. Смахиваю это эхо, ощущая зарождающееся вслед за этим облегчение, подгоняемое диким воем мерзавца.

Появившаяся на пороге официантка с визгом роняет поднос с ужином и хватается за голову.

— Вызови «скорую», — велю ей с угрожающим равнодушием.

Снимаю с себя куртку, накидываю на плечи застывшей на столе медсестрички, сгребаю ее в охапку и выношу из кабинета. Мою маленькую, глупенькую девочку, вновь прижавшуюся ко мне, как к единственному спасителю.

— Брат! — Ко мне подскакивает Азиз. — Что стряслось?!

— Воды пусть принесут, — прошу, относя медсестричку в вип-комнату. — Варвару домой отвези, а то она там на коленях какого-то старикана дрыхнет. Организуй ему пойло за наш счет.

— Брат, я только отлить отошел…

— Давай отсюда, Азиз, от греха! — строже гоню его, пока и ему не всыпал.

Он вмиг исчезает. Ни единой оплеухи от меня не получил, но знает, как кулак почесать люблю.

Секунду медлю перед диваном. Усадить медсестричку на него? Или к себе на колени? Хочу так и держать в своих объятиях, но кто я такой, чтобы позволить себе такую вольность?

Сажу ее на диван, сам рядом опускаюсь на пол на колени. Она хмуро оглядывает меня, отстраняется и опускает лицо.

— Спасибо, — бурчит скупо и невозмутимо.

— Вода, Камиль Захирович. — Официантка подает стакан. — Что-нибудь еще хотите?

— Не беспокойте нас.

Покорно кивнув, она удаляется, задернув плотную ширму.

Комнатка тесная, с зеркальными стенами и тусклым освещением. Кроме дивана и шеста в центре ничего нет. Не самое подходящее место вымаливать прощение.

Дрожащей рукой медсестричка берет стакан и делает несколько глотков. Отставляет его на пол, замечает стянутый чулок, начинает подтягивать. Взволнованно, но все равно изящно. Будоражит мои фантазии, вырвав из них с колючей беспощадностью:

— Уходи, Камиль.

— Я не для того перед тобой на колени встал.

— Тогда уползай. Только оставь.

Поправляет юбку, дотягивая ее до колен, и запахивает блузку, скрывая от моих глаз тот самый бюстгальтер из заветного красного пакета. Я выбирал. Аж гордость берет.

Вот мы и поменялись ролями. Она превратила меня в бесправного пленника. Сама стала бесстрастной, какой-то отсутствующей.

Я так и не шлепнул пацана. Она не кинулась подтирать сопли Глебу. Оба переступили черту. Ничья.

— Не уйду, — заявляю категорично и дерзко. — Ползком за тобой тащиться буду, но не отстану, пока не простишь.

— Не прощу! — Она впивается в меня полным горечи взглядом. — Никогда, слышишь?! Так что возвращайся к своей Адель. У нее как раз развод намечается…

— Да не моя она! — срываюсь я. — Никогда не была! Меня при воспоминании того случая блевать тянет!

— Ты поэтому ей верой и правдой служишь? — усмехается она, моргая от наворачивающихся слез. Сколько же ты их пролила сегодня, девочка?

— Верой? Правдой? Думаешь, во имя веры и правды тебя не убил? Ты даже не представляешь, сколько заказанных ребят я за бугор отправил, а ей докладывал, что прикончил. Ты ничего не знаешь… А то, что знаешь, капля в море!

— Какое благородство! — Она встает с дивана и, пошатнувшись, ладонью упирается в зеркальную стену.

Подрываюсь с места, взяв ее под руку, но она отталкивает, отмахивается, как от таракана.

— Не прикасайся. Предупреждала же.

А пять минут назад прижималась ко мне, носом в грудь уткнувшись. Что ж, девочка, придется последний раз тебе нервы потрепать.

Достаю ствол, дергаю затвор, силой вкладываю в ее ладонь и дулом упираю в свое солнечное сплетение.

— Тогда стреляй, — шиплю настойчиво. — Я все равно не смогу без тебя. Если выйду из клуба один, просто сяду в тачку и расшибусь ко всем чертям. А тут хоть твое лицо буду видеть, умирая.

Бледная, растерянная, напуганная, она смотрит то на меня, то на свою вооруженную руку. Замирает на миг, потом снова дрожать начинает. Буквально трястись, содрогаться.

— Стреляй! — рявкаю я.

По ее щекам стекают блестящие ручейки, губы поджимаются.

— Ну же! Давай! Отомсти за ложь, за предательство! Накажи негодяя!

Она мотает головой, отнимая ствол от моей груди, но я хватаю ее за руку и возвращаю на место.

— Стреляй!

— Нет, Камиль… Не могу… — хнычет, пытаясь вырваться из моих тисков.

— Не можешь? Или не хочешь? — Грозой нависаю над ней. Задавливаю. В глубины проникаю.

Резко отняв пушку от моей груди, дурочка приставляет ее к своему виску. Глядит мне в глаза, плачет и бормочет:

— Не хочу.

Выдохнув, закрывает глаза и нажимает на спусковой крючок. Вздрагивает, даже взвизгивает.

Вот ты и дала ответ, девочка. Скалюсь, ладонями упершись в стену, максимально ограничив ее телодвижения.

Она распахивает глаза, озадаченно смотрит на меня, медленно опуская ствол.

— Думала, заряженную пушку тебе, маленькому бесенку, дам? — улыбаюсь уголком губ. Залезаю в карман своей куртки, вынимаю патроны и высыпаю их на пол, металлическим звоном гипнотизируя ее. — Ничего не было, девочка. Чеховской нас вовремя застукал. А от того, что он видел, не беременеют.

Она чуть морщится, примерно догадавшись, о чем я.

— Я был сопляком. Подростком. Друзья хвастались своими достижениями. Брат от них не отставал. Мне тоже хотелось поскорее мужиком стать. Зная аппетиты своей дочурки, господин Чеховской решил, что мы с ней давно этим занимаемся. Слышать ничего не хотел. В общем, отбросив идею что-то ему доказывать, я быстро переключился на новые увлечения.

Медсестричка роняет ствол, стекая по стене. Запускаю руку за ее спину — тонкую, горячую, влажную. Пальцами касаюсь гладкой кожи, ладонью скольжу по пояснице, наблюдая, как она сдается — взглядом, дыханием, мукой на лице.

— Скажи, как я должен был признаться тебе в том, о чем сам всю жизнь хочу забыть? Это то же самое, что выплеснуть на тебя ведро помоев. Знал бы, что больной на всю голову господин Чеховской столько лет Лучиану моей дочерью считал, давно во всех подробностях рассказал бы ему, чем мы успели заняться до того, как он появился. Вернее, Адель успела…

— Хватит, — прерывисто выдыхает медсестричка.

— Вот именно. Мне об этом вспоминать так же противно. Но чтобы ты знала, я никогда, ни на одну секунду не испытывал к той змее даже каплю того, что чувствую к тебе. Подлая, циничная ведьма с гнилым нутром. Она тебе в подметки не годится. Неспроста увидела в тебе более сильную конкурентку, когда заказала. — Притягиваю ее к себе, сжимаю в кольце одной руки, пальцами второй провожу по нежной щеке. — Что стало с твоей самооценкой? Ты действительно подумала, что я… Черт! Девочка, ты полна сюрпризов.

— Тогда почему ты служишь ей? — всхлипывает она.

— Может, чтобы таких, как ты, защищать. Все сложно, на самом деле. В ее котле мой брат варится. Он же дурной, хоть и старше. Если не позабочусь о нем, с какими глазами я буду на могилу матери приходить? Что скажу ей? — Носом трусь о кончик ее носа, крепче сжимая в объятиях. Завоевываю снова и снова. — Я дал клятву, девочка. Когда из армии вернулся, за своих корешей всем гадам отомстил и с Чеховским поскандалил, хотел счеты с жизнью свести. Взял нож и пошел на кладбище. Волком выл на могиле матери под дождем. Но всякий раз, как лезвие к горлу подносил, ее голос слышал, картинки из детства перед глазами всплывали… Ромка-озорник… И тут я вспомнил, как мать, умирая, молила меня приглядеть за братом. Не смог я бросить его. Вот и подставляю ему свое плечо. Куда его, непутевого, девать?

Медсестричка в кулачках сжимает мой свитер, утыкается лицом в мою грудь и начинает рыдать. Перебрала она сегодня — с эмоциями, с алкоголем, с опасностью. Совсем выдохлась, едва на ногах держится.

Глажу ее по волосам, целую в темечко, в лоб, в висок. Губами спускаюсь по щеке к ее губам, но она отворачивается.

— Не целуй меня.

— Это еще почему? Не простила?

Она мотает головой, шмыгает носом и поднимает лицо:

— Я апельсинку съела.

Апельсинку! Твою ж мать! Апельсинку она съела, мля!

— И что? — усмехаюсь, вздернув бровь.

— У тебя аллергия на цитрусовые.

Чокнутая, ей-богу, чокнутая!

— Нет у меня аллергии, — успокаиваю ее, посмеиваясь. — Я нарочно это сказал. Хотел проверить, станешь ли пакостить мне.

— Что? — Округляет глаза, вытянувшись в струну. — Ты… Ты… Ты чертов гений…

— А ты сумасшедшая, — шепчу ей и впиваюсь в ее сладкие, дурманящие губы. Вкус алкоголя ничуть не отталкивает. На ее языке он даже играет завораживающими нотками. В нектар превращается.

Она наконец выдыхает, обвив мою шею руками и отвечая на поцелуй. Моя девочка, моя жизнь, мое дыхание. Не прерывая поцелуя, засовываю руку в карман джинсов, достаю коробочку, на которую полдня в ювелирном угробил, нехотя отлипаю от ее губ.

Волнуюсь, как мальчишка. Ладони потеют. С Риммой все иначе было. Она сказала мне, что беременна. Я в ответ сказал, что придется пожениться. Никаких колец не дарил. Сейчас все по-другому. Серьезно, осознанно.

Вскрываю коробочку, блеснув аккуратным бриллиантом и вызвав шок на лице медсестрички. Пора вернуть ей жизнь, права, имя, любовь. Опускаюсь перед ней на колено и, глядя на нее, как на богиню, спрашиваю:

— Ты выйдешь за меня, Ася?

Не помню, как из клуба уходили, как домой добирались. Помню лишь руки. Любимые руки, прижимающие меня к крепкой мужской груди. Ласковый шепот. Взволнованное дыхание. Бешеное сердцебиение. Он нес меня на руках. Аккуратно укладывал в постель, раздевал, накрывал одеялом, а потом всю ночь охранял мой сон.

Мой Камиль.

Мой.

Только мой.

Я просыпаюсь от ароматного запаха свежего завтрака. Он здесь, на кровати. Так и манит съесть его.

Разлепив глаза, морщусь от яркого света. Потянувшись, фокусирую зрение на часах. Десять. Хорошо поспала.

Сажусь, потирая глаза, и вижу поднос с чаем и выпечкой дяди Наиля.

— Ты бы хоть вид сделал, что сам приготовил, — смеюсь, переведя взгляд на стоящего в дверном проеме Камиля.

Обнаженный по пояс, в полотенце, обернутом вокруг бедер, с мокрыми волосами, он со странной полуулыбкой смотрит на меня, плечом опершись о косяк.

— Ты кушай. У нас дела.

Блин, у меня голова все еще кружится, во рту жуть, руки трясутся после вчерашней пьянки, а он мне о делах! И отказать не могу. Люблю дурака.

Его отвлекает телефонный звонок. Я выбираюсь из постели, плетусь в ванную, где пугаюсь своего отражения. Лицо опухшее, под глазами размазанная тушь, волосы вообще в колтуны сбиты. Красавица, е-мое!

Тянусь к крану и замечаю блеснувший на пальце бриллиант.

Господи, я же ему «Да!» сказала вчера! Вообще не раздумывая. Ни секунды. Взяла и да-кнула! Потом мы долго целовались и… Похоже, я так и отключилась во время поцелуя. И неловко, и смешно. Ну пусть привыкает, раз решил жениться на мне. Я и не такое отчебучить могу.

В мозгу что-то щелкает. В памяти всплывает мой разговор с Глебом, его попытка изощренно избавиться от меня, появление Камиля и его сокрушительный удар. Мне ни на секунду не было жаль Глеба. Даже мысли не возникло оказать ему помощь до приезда «скорой». Зато я с такой животной решимостью приставила пистолет к своему виску, что сейчас потряхивает. Я же ненормальная! Не умнее Ермаковой, пустившей себе пулю в лоб. Только та ждала, что Камиль ее остановит. А я свою жизнь за него отдать решила. Не сомневаясь ни на миг.

Отбрасываю идею умываться и лезу в душ. Полностью. С головой. Надо срочно остыть, проветриться. Тру лицо, тело, вспениваю волосы, смывая с себя вчерашний сумасшедший день, прилипшую грязь, любые следы Глеба.

Снова смотрю в зеркало. Изучаю себя, будто заново рожденная. Я же теперь официально невеста Камиля Асманова. Я снова Ася… Даже он назвал меня по имени. Впервые! Не медсестричка, не док, не девочка, не дура, не овца, не зайка, не детка… Ася!

Кручу кольцо на пальце, любуюсь, наслаждаюсь трепетом в животе, в ногах, в груди. Как же легко ему удалось покорить меня, затмить Глеба и вообще всех. Без красивых ухаживаний, сладких речей. Просто будучи самим собой, не пытаясь казаться лучше и краше. Ворвался в мое сердце и запечатал дверь, чтобы больше никто никогда не вошел, не постучался.

Опять щеки полыхают. Неужели я всю жизнь от одной только мысли о нем краснеть буду? Права Варька, ходячий дефибриллятор.

Он входит в ванную. Медленно, будто спугнуть боится. Обходит меня со спины, обвивает талию руками, глядя на наше отражение с неподдельным интересом. Прицениваясь, что ли.

— У Глеба сотрясение, сломан нос, смещена беззубая челюсть и отбит копчик.

Обалдеть! Ну и удар у тебя, Асманов!

— Так ему и надо, — бурчу я, хоть и понимаю, что это не шутки.

— Адель в бешенстве. Он ничего ей не говорит, а персонал клуба уже доложил, что это я его помял. Так что придется перед ней объясниться.

— Это так важно?

— Да, это важно. Поставим на этой собаке крест. Раз и навсегда. Но завтра. Брат постарается утихомирить эту гадину перед тем, как я окончательно ее добью кое-какими сведениями.

— Ладно, — пожимаю я плечами и разворачиваюсь к Камилю. — А сегодня чем займемся?

— Нами, — проказливо улыбается он, целуя меня…

Из ванной мы выходим только через час затянувшихся нежностей. Мой чай уже остыл, и Камиль идет на кухню за горячим. А я лезу в комод за бельем, но обнаруживаю на нем наши паспорта. Лежат аккуратно друг на друге, ждут своего часа вместе с квитанцией об оплате госпошлины за регистрацию брака.

Ахнув от волнения, я закусываю губу. Судя по дате оплаты, Камиль об этом еще вчера позаботился. До того, как в клуб приехал. Он знал! Был уверен, что не откажу! Упрямый, убедительный, несгибаемый. Каждый свой шаг продумывает, под себя ситуацию гнет, своего добивается. От его неискоренимого упорства несет то жаром, то холодом. Аж страшно становится.

Опять смотрю на кольцо. Маленький пояс, повязанный самим Камилем Асмановым. Оно меньше и аккуратнее того кольца, что дарил мне Глеб, желающий пленить меня шиком, блеском, роскошью. Но оно теплее, легче во всех смыслах.

— Ты ревешь, что ли? — возвращает меня в реальность Камиль.

— Пустяки. — Смахиваю слезу. — Расчувствовалась.

— Ты прекращай это мокрое дело, а то твоя матушка не поверит, что ты добровольно замуж собралась.

Я открываю рот, позабыв все слова. Мы что, едем к маме? Он не шутит?

— Не смотри так. Это дядя настоял. Нельзя девушку в жены брать без благословения родителей. Поторопись. Нам еще в ЗАГС успеть надо, заявление подать.

Я смеюсь. И почему он так стесняется признаться, что сам этого хочет? Целую его, подтянувшись на носках, и роюсь в вещах, соображая, что бы надеть. Выбираю свое любимое — джинсовый костюм и водолазку. Волосы собираю в тугой хвост. От косметики отказываюсь.

Камиль весьма обескуражен, когда я выхожу из спальни. Хмурится, оглядывая меня с головы до ног. Размышляет, как меня за дерзость наказать.

— Это я, Камиль. Такая, какой ты меня купил.

— Да, — кивает он. — Просто привык к… к…

— К Насте? — уточняю мягко. — Ее же никогда не было.

Он вдруг улыбается — расслабленно, снисходительно:

— Так даже лучше.

Помогает мне надеть пальто и сапоги. Сам застегивает их. Едва ли не на руках меня из дома выносит. В машину садит, ремнем безопасности пристегивает, спрашивает, не холодно ли, шапку мою поправляет.

Машину ведет гладко, не гонит, на «красный» не проскакивает, радио включает тихо.

— Камиль, ты не заболел?

— Заболел, — улыбается он, мельком взглянув на меня. — Тобой. Заметила неизвестные науке симптомы?

— Это снова какой-то хитрый ход, да? Усыпляешь мою бдительность, чтобы потом рвануть в самый неожиданный момент?

— Посмотрим, — загадочно отвечает, притормаживая перед пешеходным переходом.

— Не издевайся надо мной! Колись давай! — Толкаю его в плечо.

Он пальцами барабанит по рулю. Терпеливо ждет, пока сгорбленная старушка перейдет дорогу.

— Отвечай, Камиль! — начинаю я сердиться.

Он резко разворачивается ко мне корпусом, заставив вздрогнуть и улыбнуться. Вот! Другое дело. Настоящий Камиль Асманов, которого я знаю.

— У меня до сих пор перед глазами та картина из клуба, — цедит мрачно. — Как тот гондон хватал тебя. Словно ты вещь, игрушка, загнанная в капкан мышь, отданная на съедение голодному коту. Я, как представил, что так же с тобой обращался, так желудок скрутило.

Боже, не верю, что слышу это! Он сравнил себя с Глебом?! Головой ударился, что ли?

— Камиль, ты спятил? — бормочу, прикладывая ладонь к его лбу. — Он же мерзавец.

— И я. Раз позволял себе такое.

— Такое? Ты никогда не позволял себе! А если и перегибал, то спасая мне жизнь! Камиль, если бы ты всегда был со мной ласков, я уже точно лежала бы в могиле. Ты научил меня защищаться, сопротивляться, бороться. Я перестала бояться, шарахаться от собственной тени. Я прозрела, в конце концов! И если ты сейчас же не перестанешь маяться этой дурью, я сниму кольцо! Ты мне настоящий нужен. Со всеми своими тараканами! Хочешь гнать — гони. Хочешь, чтобы музыка уши закладывала, — врубай. Хочешь рявкнуть на меня — валяй. Только не превращайся в нежный цветочек, умоляю. Иначе мы с тобой до первой годовщины не доживем. От скуки умрем.

Уголок его рта азартно приподнимается. Продолжая сверлить меня взглядом, он дотягивается до ручки регулятора громкости на автомагнитоле и одним движением поворачивает ее. В уши тут же бьют басы. Я ненавижу эту музыку. И одновременно обожаю.

Отстегиваю ремень и бросаюсь на Камиля с поцелуем. Пожираю его, чтобы знал, чего хочу и жду от него. Не цветов и конфет, не завтрак в постель и не самобичевания за то, что не так взглянул на меня. Хочу его дикого, безудержного, остервенелого! Жажду зверя, заставляющего меня сгорать, превращаться в горстку пепла.

— Безобразница моя, — шепчет он мне в губы, улыбаясь. — Ведьмочка бешеная.

Сигнал притормозившей сзади нас машины отвлекает меня от поцелуя.

— Надо ехать, Камиль. Мы создаем пробку.

— Объедет, — отвечает он, впиваясь в мои губы.

Да! Это тот самый Камиль, у которого свои правила и законы! В него я влюбилась, его я хочу! Такого и маме представить не стыдно.

Она встречает нас, как обычно, суетливо. Сразу к столу тянет, хвастает, что как раз вкусный борщ сварила. Но Камиль тут же заявляет:

— Я собираюсь жениться на Асе!

С ходу, с порога. Чересчур наглым тоном. Почти вызывающим. Будто в цепи меня заковывает и матери говорит, что отныне я принадлежу только ему. Я нервно сглатываю от нахлынувшего вихря эмоций. Вроде рада тому, что он не мямлит, и чувствую, как он на неприятности нарывается. Мама до последнего не мирилась с предложением «Олега», а тут заявляется к ней тип, обвиняемый в убийстве, и ставит перед фактом. Точно смертник.

— Даже не знаю, что сказать, — пожимает она плечами. — У меня там такой дорогой сервиз в приданом приготовлен, что не хочется первому встречному отдавать. — Стреляет в нас глазками и одобрительно улыбается. — Чего встали? Быстро руки мыть и за стол!

Я выдыхаю. Напрасно в маме сомневалась. Она так в Камиля влюблена, что только рада меня бантиком повязать и ему торжественно вручить.

— Жениться они собрались, — посмеивается она, плетясь в кухню. — Удивительно, что так рано опомнились, не стали пенсии дожидаться.

— Вот видишь, — подмигиваю я Камилю, снимая пальто. — А если бы миндальничал стоял, она бы тебя веником выгнала.

— По-моему, волновалась тут только ты, — отвечает он, вжав меня в стену и губами пробираясь к моим губам. — Ты нам кровать сразу застели. Тут ночевать останемся.

— Тут? — удивляюсь я.

— Мы уедем после свадьбы. Лови момент, невестушка.

Уедем. Мы.

— Мне стоит беспокоиться? — лепечу пересохшими на нервяке губами.

— Рядом со мной всегда стоит беспокоиться. Ты знала, на что идешь. Теперь не жалуйся. — Он целует меня — жадно и порывисто, будто хочет съесть. И только мама приводит его в чувство:

— Ну вы долго там миловаться будете? Согласна я. Забирай ее!

Она спит сном младенца. Не могу оторвать глаз от этого согревающего душу зрелища. Ангел. Во всем ангел. Мой ангел. Ни Глеб, ни брат, никто либо другой не посягнет. Убью, уничтожу, растопчу, по стенке размажу. Травмами, несовместимыми с жизнью, обеспечу.

— Спит невеста? — шепотом спрашивает Надежда Васильевна, заглянув в комнату.

Я сижу на полу у дивана, перед открытым ноутбуком, но любуюсь медсестричкой. Никак не могу на работе сосредоточиться. Поработила она меня.

— Я отвлекся. Еще минут пятнадцать — и верну вам компьютер.

— Я не из-за него, — отмахивается она. — Пойдем чайку попьем.

Чаю я уже обпился, а отказать неудобно. Подтыкаю одеяло, губами касаюсь виска медсестрички и тащусь на кухню.

Надежда Васильевна ставит передо мной кружку чая, придвигает вазочки со сладостями, а сама отворяет окно, выуживает пачку тонких сигарет из-за холодильника и, сев на подоконник, закуривает.

— Ася не знает, — сообщает, выпуская струю дыма в форточку. — Не расскажешь?

— Узнает, — предрекаю. — От нее сложно что-то скрыть.

— Ты, Камиль, на меня зла не держи, я о тебе справки навела. Теневой бизнес вашей семьи хоть нигде и не мелькает, но легко догадаться, чем вы промышляете.

— Да, у нас не все законно. Вы представляете себе масштабы налогов, если мы будем указывать свои реальные доходы с завода, клуба, саун?

— Ты мне зубки не заговаривай, зятек, — посмеивается она. — Не напрягайся, жизни учить не стану. Ты уже большой мальчик. По глазам вижу, много всякого пережил. Знаешь, как дорогу себе прогрызать. Я не потому тебе дочку свою вверяю, что у тебя пресс в кубиках и соблазнительный шрам на брови, а потому что ты ее стеной и опорой будешь. От самой разрушительной стихии защитишь. Она же у меня наивная добрячка. Всегда боялась, как бы она не стала игрушкой в непорядочных руках. Ты любишь ее. Сильно любишь. Чем бы ни занимался, а ее собой от любого врага закроешь. Мне большего и не надо. У меня к тебе только одна просьба будет. — Снова затягивается, выпускает дым с паузой и вздыхает: — Куда бы вы ни отправились, ты ее от меня не отрывай. Звоните, пишите, хоть как-то сообщайте, что с вами все хорошо. Мне не обязательно знать, где вы. Достаточно знать, что вы живы.

Умная женщина. Сказал бы даже, очень умная. Четко границы знает. Куда можно, а где моя вселенная под запретом.

— Вы знакомы с криминальным миром? — спрашиваю прямо.

— Мне пятьдесят. Я столько детективов перечитала.

— Вы понимаете, что я не о детективах.

Она усмехается:

— Я, Камиль, девяностые пережила. Нужда на многое толкала.

— Ясно, — киваю понимающе. — Даю вам слово, вы не потеряете дочь.

Надежда Васильевна едва успевает выбросить окурок и закрыть окно, как в кухню входит сонная медсестричка. Опускает свои вялые руки на мои плечи и плюхается ко мне на колени.

— Камиль, почему ты ушел? — мурчит, носом уткнувшись в шею.

— Это я отвлекла его! — спохватывается Надежда Васильевна. — Показывала, какой кран мне Наиль установил. Да решили чаю попить.

Медсестричка чуть отстраняется от меня, морщит нос:

— А почему сигаретами пахнет?

— Открыла форточку, чтобы проветрить, а сосед снизу дымит, все сюда и потянуло.

Красиво брешет, не подкопаешься.

— Камиль, пойдем спать, — зевает моя девочка.

— Ну все, идите-идите! — выпроваживает нас Надежда Васильевна.

Я беру медсестричку на руки и уношу в комнату. Уложив, укладываюсь рядом. Прижимаю к себе, носом зарываюсь в ее макушку. С ума схожу от ее запаха. А сопит так сладко, что все мысли из башки выветриваются. Алкоголичка моя. Никак от похмелья отойти не может.

Не замечаю, как отрубаюсь. Дрыхну мертвым сном. Кое-как глаза на рассвете продираю. Совсем сдал. Раньше в три уже на ногах был. Но успеваю доделать дела и раздобыть желаемое до завтрака. А потом мы с медсестричкой уезжаем с целой сумкой гостинцев.

— Куда? — интересуется она уже в машине.

Я смеюсь. Ее любимый вопрос. Уже традиция.

— Мне кое-что уладить надо. Последнее дело Камиля Асманова.

— Чем это грозит?

— Очищением совести.

— Камиль, ты бы хоть соврал для интриги, — хихикает она, включая радио.

— Пацану одному братское напутствие дам, и поедем к брату.

Медсестричка не спорит. Знает, что я поеду туда с ней, или без нее. Не могу пропустить картину поражения Адель. В первых рядах наблюдать буду, смаковать.

Подъезжаю по «пробитому» адресу к старой общаге. Заряжаю ствол, убираю под куртку, целую медсестричку.

— Камиль, ты же никого убивать не собираешься? — произносит она слишком жалобно.

— Это для самообороны. Всегда надо быть начеку. Сиди здесь, никуда не выходи. Скоро вернусь.

Она кивает, улыбнувшись совсем неестественно. Волнуется, невеста моя. Переживает.

Надеваю темные очки, поднимаю ворот куртки, плечи втягиваю. Мордой в пол вхожу в вонючую общагу. В лифт даже не суюсь. По лестнице на шестой поднимаюсь. В конце коридора останавливаюсь перед нужной дверью. Освещением тут и не пахнет. Хорошо забрался пацан, только от таких, как я, нигде не спрячешься. Из страны валить надо.

Отмычкой вскрываю замок, тихонько открываю дверь. Делаю шаг. Холодное дуло упирается мне в висок.

Замираю. Примирительно поднимаю ладони. Медленно поворачиваюсь. На пацана смотреть жалко. Худой, осунувшийся, весь в побоях.

— Ты знаешь меня, — произношу предельно дружелюбно.

— Брат Чеха, — шипит он, и не думая пушку от моей башки отвести. — В октагоне в последний раз встречались.

— Верно.

— Кто меня заказал?

Не ошибся я в пацане. Сообразительный.

— Шаман. Хочет передать твоему боссу привет. В виде твоих фрагментов.

Чертыхнувшись, он сжимает челюсти.

— Почему ты без ствола?

Отвожу край куртки в сторону, демонстрируя ему металл.

— Но я не убивать тебя пришел. Настроение хорошее. Решил доброе дело сделать. — Осторожно залезаю в карман, вынимаю завернутые в бумажное полотенце пироги. — Держи. Голодный же. Теща моя пекла.

Пацан хмурится, но жадно хватает сверток. Убирает пушку, опускается на стул и набрасывается на пироги.

Верит мне, иначе не стал бы жрать.

— Вкусные. Спасибо, — жуя, мычит он.

— Слушай, Фаза, они не оставят тебя. Твой босс такую подставу всем устроил, что твоей крови сейчас даже сытый жаждет. Но есть шанс спастись. Например, свалить куда-нибудь в Монако. Придется помотаться по миру, на одном месте долго засиживаться не выйдет.

Пацан проглатывает пережеванный кусок, достает второй пирог.

— Или Мяснику клятву верности принести, — говорит. — Это его братки нас всех из дурки вытащили. В благодарность за спасение склоню перед ним голову. Он псих. Конченный. Но за своих любого порвет. А главное — он поможет мне вернуть уважение и заставит моих врагов трепетать от одного моего имени.

— Не будет имени. Мясник не примет Фазу.

— Значит, новое даст. А всю жизнь удирать с поджатым хвостом не буду.

Ох, пацан, не туда свернешь, если к Мяснику сунешься! Но я больше ничего для тебя сделать не могу. Теперь мне есть что терять.

Бросаю ему конверт.

— Тут немного деньжат. На первое время хватит. Больше ничем помочь не могу. К нам тебе нельзя. Чех сам тебя хлопнет.

— Почему ты мне помогаешь, Асманов?

— Напоминаешь ты мне кое-кого. Я твоего возраста был, когда из армии вернулся и во всем этом дерьме увяз.

— Дерьмо, говоришь? — усмехается он.

— Оно самое. Но ты и сам не глуп. Все понимаешь. Делай, как считаешь нужным. Ну, прощай, Фаза. — Протягиваю ему ладонь.

Он поднимается, отвечает рукопожатием и кивает. Но едва я переступаю порог, как он спрашивает:

— Череп наш… Он же твоему брату служит? Как он?

Невольно вспоминаю первую неудачную операцию медсестрички и хмыкаю:

— Откинулся Череп, уже с месяц как. Не хочешь за ним отправиться — значит, береги себя.

Я возвращаюсь в машину, чувствуя себя едва ли не Матерью Терезой. Будто с самим собой из прошлого встретился, братский совет дал, благословил, от ошибок уберег. Если уберег… Мир наш коварен, облеплен красивой грязью. Дотронься — и потеряешь себя.

— Ты долго, — бурчит медсестричка.

Протягиваю ей купленный в ларьке кофе и шоколадку.

— Тебя я «убивал» дольше, — улыбаюсь, заводя машину.

— Ты не выполнил приказ. Что тебе за это будет?

Да, я не выполнил приказ. Даже не притронулся к пушке. Ни единой угрозы не произнес. Черт, как же ты изменила меня, девочка!

— Просто не заплатят. Ты об этом не переживай. Скажу, что не нашел пацана. Залег тот на дно. Ждать надо.

— Поверят? — хмурится она.

— Мне? — усмехаюсь. — Пусть рискнут не поверить. — Выезжаю на дорогу, прибавляю скорость. — Не думай об этом. Лучше представь себе физиономию Адель, когда она узнает, кто такой ее Глебушек. Этим только с попкорном любоваться.

Медсестричка улыбается. Не может скрыть, как мечтает об этом.

— Гони, — просит, разворачивая шоколадку. — Мне уже не терпится.

Резиденция ада на земле. По-другому у меня язык не поворачивается назвать виллу Чеховского. Окропленное слезами и кровью место. Тут леденеют пальцы, замирает душа. Ноги становятся непослушными. Здесь господствуют тьма и грех. И только Лучиана остается настоящим лучиком света, ради которого я готова приезжать сюда снова и снова.

Она выскакивает нам навстречу и бросается в мои объятия. А мне безумно стыдно перед ней за то, как я повела себя при нашей последней встрече. Странное чувство — любить ее, зная, что ее мать меня заказала; и пренебрегать ею, думая, что она дочь моего любимого мужчины.

— Я так рада, что ты вернулась! — ликует она, прижимаясь ко мне. — Я знала! Знала, что вы помиритесь!

Входя в дом, мы узнаем, что Адель и Чеховской уехали в больницу к Глебу.

— А дедушка в библиотеке, — докладывает Лучиана.

— Хорошо, что нам в другую сторону, — бухтит Камиль, беря курс в противоположном от библиотеки направлении.

Они так и не помирились, но сегодня у меня нет ни малейшего желания убеждать Камиля, что он не прав. Прошлого раза по горло хватило.

В кабинете Камиль бросает свою куртку на диван, берет ноутбук и, по-хозяйски усевшись в кресло Чеховского, начинает щелкать клавишами.

Я любуюсь его сосредоточенным видом. Замечаю, как бегают его черные глаза, как пролегает вертикальная полоска на лбу, как поджимаются губы. Он мог быть бы законопослушным бизнесменом. Даже магнатом. Хотя нет. Тогда вокруг него вечно крутились бы женщины. Журналистки, официантки, горничные, секретарши, ассистентки, деловые партнерши, жены деловых партнеров. Все строили бы ему глазки, выпячивая свои сильные стороны.

— О чем вы с мамой болтали ночью? — спрашиваю я, отвлекая себя от занесших меня в темные дали мыслей.

— О тебе, — не отрываясь от экрана, отвечает Камиль. — Она переживает, что после свадьбы мы исчезнем и забудем о ней.

— Да, это на нее похоже, — улыбаюсь, снимая пальто и усаживаясь на край дивана. — А если без шуток. Чем мы будем заниматься после свадьбы, Камиль?

— Жить. — Он заканчивает работу, но не выключает ноутбук. Покидает кресло и пересаживается ко мне на диван. Притягивает меня к себе, взглядом скользит по моему лицу, задерживает его на губах. — Что-нибудь придумаем. Скучать не придется.

С этим я уже смирилась. Из криминального мира можно выйти только вперед ногами. Камиль всегда будет под прицелом, как властей, так и синдикатов. Веселье нам гарантировано.

Я закидываю руку за его шею, ладонь другой кладу на грудь — туда, где под решеткой ребер бьется дикое сердце. Смотрю в любимые глаза и фантазирую, как мы стоим перед алтарем, произносим заветное «Да!», танцуем свадебный вальс, разрезаем торт. У меня платье, у Камиля — фрак. Белый. Он ему очень идет. Подчеркивает черные глаза, смуглую кожу. Но будет ли у нас такое торжество?

Мы подали заявление в ЗАГС, так и не оговорив, что и как будет проходить. За дополнительную плату нас согласились расписать на следующей неделе. Что мы успеем за несколько дней? И нужно ли что-то успевать? Устраивать пышный праздник на радость журналистам? Чтобы потом все диванные критики обсуждали мое платье, выражение моего лица, выискивали огрехи и ляпы. А домохозяйки на всех форумах делились своим бесценным мнением, какая женщина больше подходит Камилю Асманову.

Я не особо склонна к депрессии из-за сплетен. После заказа Адель так и вовсе плюю на подобные казусы. Но свадьба — это личный, интимный момент, который я не хочу омрачать чьим-то ядом.

— Камиль, — решаюсь заговорить я, — как ты представляешь нашу свадьбу?

— Свадьбу? — Он загадочно приподнимает бровь, будто я сморозила глупость. — Ты имеешь в виду, бракосочетание? Думаю, достаточно пригласить твою маму, дядю Наиля, Лучиану, брата, Азиза и Варвару. Распишемся, пообедаем в ресторане дяди. Как тебе?

Мои губы растягиваются в улыбке. Хотя. Скорее, кривятся. Понимаю, что это лучше, чем ничего. Но сердце невесты хочет чего-то большего.

Рука Камиля сжимается на моей талии кольцом. Он склоняется к моему уху и шепчет:

— А свадьбу позже сыграем на Гавайях. Только я и ты.

Вот так непринужденно и в то же время страстно он вдыхает в меня новый глоток жизни. Когда же я перестану сомневаться в нем? Этот мужчина на все пойдет ради меня. Уже пошел. В тот день, когда появился на пороге моего дома.

— Камиль…

— М-м-м?

— Я тебя люблю, — улыбаюсь я и нахожу его губы своими.

От поцелуя голова кружится еще сильнее, чем от слов. Если бы он не держал меня в своих стальных объятиях, я уже соскользнула бы с дивана. Просто грохнулась бы на пол. Без чувств.

— Радует, что вы помните, что не одни в этом мире живете, — шипит появившаяся в кабинете Адель.

Запах ее духов вмиг заполоняет здесь каждый угол. Он кажется тяжелым, кислотным. Будто высасывает воздух, отравляет.

Я не спешу закончить поцелуй. Продолжаю целовать Камиля, тая в его объятиях. И очень-очень медленно отлипаю от его губ. Через плечо смотрю на дефилирующую к столу Адель, не вылезая из его объятий.

— Мы берем пример с тебя, — насмешливо говорит ей Камиль.

Она кладет сумочку на край стола, наливает себе стакан спиртного и садится в кресло.

— Ты, Камиль, сейчас не в том положении, чтобы язвить. — Она делает глоток. Еще один. Еще. Отставляет стакан, покачивается и снова смотрит на нас. Как на паразитов, от которых никак не может избавиться. — В тебе что-то изменилось, Анастасия. Ты такая… такая…

— Естественная, — договариваю я за нее. — Внезапно поняла, что не хочу быть похожей на тебя.

Из нее вырывается нервный смешок. Взгляд изучающе скользит по мне и задерживается на плече Камиля, где лежит моя рука. Кольцо. Вот, что стало причиной ее пристального внимания.

— Какое милое украшение.

— Помолвочное, — уточняю я, терзаемая лютой ненавистью к этой особе. Прямо сейчас врезала бы по ее бледному лицу. За себя, за Камиля, за Лучиану.

— Поздравляю, — произносит она, снова хлебая из стакана. — Вы подходите друг другу. Сумели доказать это, когда поссорившись избили моего мужа.

— Избили? — усмехается Камиль, выпуская меня из объятий и вставая с дивана. — Я его всего раз ударил. Кто ж знал-то, что он у тебя такой хлипкий? — Он приближается к столу, опирается о него кулаками и чуть склоняет голову. — Если бы я ударил еще, он бы сдох там же в углу. А ведь кулак чесался.

— Я не понимаю вас, Камиль! — Адель подрывается с кресла. — Он мой муж! За что вы с Романом ненавидите его?! Он хотя бы работает, а твоя Римма вообще бесплатно с нашего стола питалась! Еще и кусок клуба отхватила!

Она нарочно говорит «твоя». Змея всем нутром. В любой ситуации клыки выпускает. Ругается с Камилем, но не забывает, что я все слышу. Не уколет — ночь спать плохо будет.

— Между прочим, это ты привел его в семью!

— Твоя память уже тоже в запой ушла? — рычит Камиль. — Он чисто случайно спас мне жизнь! Разумеется, я привел его к тебе, чтобы заплатила! Деньгами, а не натурой, дура ты отбитая на всю башку!

Адель ртом хватает воздух, опешив от порыва Камиля. Теряет дар речи, округляя глаза и дрожащей рукой шаря по столу в поисках стакана.

— Твой любимый и работающий муж домогался моей невесты! — рявкает он, отчего она замирает, так и не найдя свой недопитый алкоголь. — Это ты ему все простить готова, а я за такое любого на куски порву! А еще раз он в ее сторону посмотрит — я не вспомню об Артуре. Прихлопну тварь!

Сглотнув, Адель переводит ошарашенный взгляд на меня и вздрагивает, будто смерть увидела. Надеюсь, вспомнила о заказанной девочке Асе. Меня сейчас только слепой не узнает.

— Видимо, это какая-то ошибка, — лепечет она.

Камиль подталкивает к ней ноутбук:

— Как и все это! Посмотри, тут много сюрпризов. О том, как бабки Глеб отмывал, как за твоей спиной дела проворачивал. Все его счета. Его сделки. Его «левые» партнеры и… партнерши. Одна тебе особенно интересна будет. Молодая девушка в Доминикане. Аппетитная мулатка и ее поразительно похожий на Глеба двухлетний малыш. Я собрал для тебя целую коллекцию потрясающих фотографий.

Взгляд Адель падает на экран ноутбука, и она безвольной куклой опускается в кресло.

— Интересно, бабки, что были обнаружены при нем, когда его на «скорой» забирали, он ей перевести собирался? Или может, своей длинноногой модели из Парижа? — Камиль буквально размазывает Адель, немигающе смотрящую в экран. — Кстати, тут еще одна занятная деталь из его прошлого всплыла. Но ты о ней без нас почитай. Увлекательно до слез. Сам едва не всплакнул, — скалится Камиль, а у меня сердце трепыхается. Я ведь тоже этому ублюдку верила. — Наслаждайся. Сестра.

Он делает шаг назад, рукой подзывает меня к себе и разворачивается к двери. Едва я оказываюсь рядом, как он сплетает наши пальцы. Цепко, по-хозяйски, демонстрируя Адель, насколько мы связаны. Я кожей чувствую, что если еще хоть раз она вякнет какую-нибудь гадость обо мне, Камиль и ей двинет.

Мы выходим из кабинета, и я останавливаюсь.

— Камиль… Что ты накопал о нем?

— Много всего. Точно хочешь знать?

Я пожимаю плечами. Он сокращает расстояние между нами до миллиметра, берет мое лицо в свои ладони и заглядывает в глаза:

— Обманщик, ловелас, продажный бабник. За хрустящие купюры научился девичьи сердца разбивать. А позже жадность резьбу сорвала. Ты лишь одна из многих его жертв. Не сообщница и не предательница. На тебе его грязи нет. — Он губами прикасается к моему лбу и крепче прижимает меня к себе.

Я выдыхаю. Удивительно, я боюсь запачкаться злодеяниями Глеба, но чувствую себя абсолютно чистой, будучи невестой киллера. Никогда не знаешь, что прячется под оберткой и какова начинка на вкус, пока не попробуешь.

— Камиль, — привлекает наше внимание появившийся в коридоре Чеховской старший. Мы одновременно переводим на него взгляды. — Ты готов поговорить?

— Нет, — цедит Камиль.

— Я не уеду, пока мы не договоримся.

— Значит, тут умрешь. Этот дом все равно похож на склеп.

Господи, из-за этого человека мы с Камилем едва не расстались, но сейчас, снова видя его, я испытываю к нему жалость. Снова папу вспоминаю.

— Камиль, — шепчу его имя очередной раз.

— Ты опять?

— Я буду с тобой. — Беру его за руку. — Если отец не против? — Смотрю на Чеховского, и у него расслабляются напряженные мышцы лица. Словно мое обращение согрело его, бальзамом раны смазало.

— Я даже буду рад познакомиться с вами, Анастасия, — отвечает он, произнося это имя с особой нежностью. О покойной бывшей жене вспоминает. Кажется, даже ждет, когда же за ней отправится.

Из кабинета доносится звон разбитого стекла и протяжный вой Адель.

— Что там? — хмурится Чеховской.

— Белочка, — роняет Камиль. — У Адель.

— Не знал, что у вас водятся белки.

— Только одна. Но очень крупная. — Его взгляд касается моего лица, становится мягким, почти бархатным. — Хорошо, идемте поговорим.

Господин Чеховской не припоминает мне, как я угрожал ему стволом. На него это не похоже. Обычно давить на человека доставляет ему удовольствие. Постарел мужик.

В гостиной он садится на диван. Я не планирую тратить на него много времени, поэтому задерживаю медсестричку, когда она тянет меня к нему. Не спорит, девочка. Остается со мной.

— Ты, Камиль, не сердись на меня, — начинает господин Чеховской. — Когда старуха с косой в дверь стучится, о многом думаешь, чему раньше значения не придавал. Мне жаль, что вы поссорились из-за меня.

— Жаль? — усмехаюсь я, не веря в его искренность. — Ты годами не оставлял попыток поссорить моих родителей. А сейчас вдруг стало жаль, что их отпрыск едва не потерял свою невесту? Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому.

— Я мечтал дождаться внуков от тебя, — вдруг заявляет он, игнорируя мои слова. — Много раз представлял, как буду нянчиться с ними, приучать уважать и гордиться таким отцом, как ты…

— Уберегать от моих ошибок, — завершаю я его красивую речь.

— Или от своих. Десять лет, Камиль. Я потерял десять лет жизни, отвернувшись от тебя. Одна из моих самых больших ошибок. Понимаешь, чем лучше твой ребенок, тем больше ты от него требуешь, доводишь до идеала. Я никогда ничего не ждал ни от Адель, ни от Романа. Родные дети, за которых стыдно. С Адель все понятно. В мать сучка выросла. А с Ромкой сам виноват. Не надо было у Насти его отнимать. Я пацана испортил, когда матери лишил.

— Я не настроен обсуждать их. Давай без прелюдий. Если я захочу церемоний, то схожу чаю попить в китайском ресторане.

Он опускает лицо. Медсестричка слегка дергает меня за руку. Плохо исправляется: до сих пор сочувствует даже эгоистам.

— Может, когда-нибудь ты меня простишь, — произносит он, подняв глаза. — Я ложусь в клинику, Камиль. Оттуда сразу на кладбище. Уже не увижусь с вами, не скажу, что люблю и горжусь. Тобой, Лучианой. Наверное, я хотел верить, что она от тебя.

— Хватит об этом, — фыркаю, чувствуя, как тонкие пальцы сжимают мою ладонь.

— Я причинил вам боль, Анастасия. Поверьте, не со зла. По глупости. Возраст, — улыбается он. — Это даже хорошо, что я ошибся. У вас впереди целая жизнь. Ваше общее будущее с любимыми родными детьми. За руку держитесь, — кивает господин Чеховской. — Не отпускаете друг друга. Это похвально. Не каждому суждено встретить настоящую любовь и не упустить ее. Прислушивайтесь друг к другу, уважайте, покоряйтесь. И тогда вас никто не разлучит. Кто знает, может, однажды на моей могиле и от вас цветы появятся.

— Хватит давить на жалость, — вздыхаю я. — Сами разберемся.

— Я, сынок, завещание написал. Внукам счет в банке оставил. Адель — машины. Роману — квартиру в Москве. Надеюсь, ты примешь от меня мой особняк в Подмосковье и бизнес? Дом большой, уютный, семейный. Я строил его, рассчитывая, что когда-нибудь там толпой будут бегать, играть мои внуки. Твои дети. И бизнес не могу ни Адель, ни Роману доверить. Всю жизнь его налаживал. Они все загубят.

— Мне есть, где жить. Дом своим детям я и без твоих подачек построю. А бизнес у меня и свой неплохо процветает. Буквально сегодня хорошее дельце провернул. Жду чек от партнера Адель.

— Хочешь сказать, просто пошел и застрелил того мальчишку? Ради денег? Пусть Адель в это верит, Роман, их партнеры. Но не я. Я своего Камиля знаю.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — выговариваю, делая шаг вперед. — Чем я дышу, чем увлекаюсь и от чего испытываю настоящий кайф.

— От нее, — ухмыляется он, кивая на медсестричку. — Ты же смотришь на нее, как на величайшую драгоценность в мире. Я такой взгляд лишь раз в жизни видел, Камиль. В глазах Захира Асманова, когда он смотрел на Настю. И ненавидел его за это. Сам не мог так ее любить. Презирал и его, и себя. Сейчас в Романе себя вижу. Он завидует тебе. Нравится ему твоя невеста. Сильно нравится…

— Я не понял, ты нас с братом поссорить хочешь? — Хмурюсь, сжимая кулак. — Не выйдет, господин Чеховской! Зря я дал тебе еще один шанс. Ты никогда не изменишься.

— Часы, Камиль. — Он будто вообще не слышит меня. — Те, что я тебе на шестнадцать лет подарил. Ты их не снимал. И в армии носил. Больше не надеваешь?

— У меня их в плену отняли.

— Я видел их у тебя после. Верно, с покойника снял? Свое вернул?

Все же заметит! Да, именно с покойника снял!

— Ты же все равно хранишь их. Много памяти в тех стрелках. Когда в следующий раз их в руки возьмешь, вспомни, что я говорил тебе, когда вручал.

— Я и сейчас все отлично помню. «Носи их с гордостью, сын. Не забывай, время скоротечно. Его не повернуть вспять. Стрелки неумолимо идут вперед, с каждой секундой приближая нас к концу пути. Поступай так, чтобы ни о чем не жалеть. Будь достойным человеком. Будь мужчиной».

Черт! А ведь он подарил мне их вскоре после того, как застукал нас с Адель. Символичный подарок с напутствием, которому я не придал особого значения. Всю жизнь помнил эти слова, в сердце нес, а только сейчас, когда сам вслух произнес, почувствовал, сколько смысла в них вложено.

Медсестричка шмыгает носом и отворачивается. Слезы прячет. Проняло девочку мою. У самого сердце екнуло. Даже в господине Чеховском что-то светлое видеть стал.

— Надеюсь, эти слова хоть как-то помогали тебе, — добавляет он, вставая с дивана. — Не выбрасывай их. Вдруг когда-то своему сыну передашь.

Мнется, видимо, не зная, пожму ли я ему руку. И по плечу похлопал бы, и обнял бы, да понимает, что сам себя лишил этого.

— Будьте счастливы, — коротко говорит и выходит из гостиной.

Медсестричка смахивает слезы, смотрит на меня остолбеневшего и тихо произносит:

— Он любит тебя, Камиль. Просто он такой человек. Жесткий, грубоватый. Но любит.

Не знаю, что ответить. Гоняю в голове его проклятое напутствие и вспоминаю, куда часы делись после того, как Ермакова мне их вернула. Кажется, в квартире где-то бросил. Надо забрать.

— Иди, — велю медсестричке. — Догони его. Узнай, чем болен.

— И что? Он богат, наверняка по всему миру врачей испробовал.

— Врачей, работающих за бумажки. У тебя знакомые профессора есть?

Она сглатывает и кивает:

— Есть. Один и в Америке практиковал, и в Европе.

— Вот и работай, док.

— А ты?

— Домой смотаюсь.

— Камиль… — взволнованно произносит она.

— Все хорошо. — Целую ее в висок. — Скоро вернусь.

— Зачем тебе домой?

— Квартиру свою на продажу выставить хочу. Кое-какие вещи заберу.

Она округляет глаза, перестав дышать. Забавная такая, как ребенок.

— Ладно, — пищит, провожая меня взглядом.

Непривычно без нее в машине, пусто. Даже музыку включать не хочется. Еду домой, переваривая этот короткий разговор и признавая, что веду себя, как тряпка. Когда родной папаша бросил, Чеховской всеми принципами пожертвовал, взяв меня из детского дома. Помню, что с ним сестра общаться перестала, бывшая женушка тоже за бугор свалила, напрочь забыв и о нем, и об Адель. Будто Чеховской какого-то прокаженного бродягу домой приволок, а не мальчишку-сироту.

Отворив дверь своей захламленной квартиры, морщусь от бардака. Отвык от этого сарая, иначе теперь его вижу.

Твою мать, неужели я когда-то сюда свою девочку притащил?! Еще и на грязном коврике у порога заставил ее спать! А когда ее тошнило, на беременность все списал. Да тут и меня мутить начинает.

Продвигаюсь вглубь, словно в чужой берлоге. Роюсь в кухонных шкафах, ворошу постель, тумбочки. В ванной нахожу два использованных теста с неизменными одиночными полосками. Какое счастье, что она не залетела от Глеба!

Рука замирает над запечатанной тест-полоской. На автомате сую ее в карман: вдруг пригодится. Я бы даже хотел, чтобы пригодилась. Медсестричка хорошей матерью будет.

Часы нахожу на кресле. Губы изгибаются в улыбке, когда беру их в руки. Те самые, что я с гордостью носил в школе, в колледже, в армии. За которые глотку перегрызть мог. И перегрыз, когда одна падла сняла их. Поклялся, что вместе с рукой оттяпаю. Сдержал слово, глазом не моргнув.

Эти часы стали целой историей. О мужестве, о зверстве, о героизме, о крови. Но главное — об отце и сыне.

«Искупление, Камиль… Он винит себя в недолгой жизни Насти. Не давал ей покоя. Думал, жесткостью и деньгами все можно решить. Оказалось, не все. Его детки-то в него натурой пошли. А ты другим был. Копией Насти. Бездомных котят домой таскал, бродяг подкармливал, за слабых в школе заступался. Он трясся над тобой, ограждал от той гадости, в которой его дочь с сыном чувствовали себя как рыба в воде…»

Надеваю их на руку с теми неизменно первыми эмоциями, с какими надевал впервые. Подарок от отца! Пусть не думает, что я, как Адель и Ромка, наследство ждать буду! Землю переворошу, а найду того врача, что из могилы его вытащит. Он еще увидит своих внуков. Потому что у него есть сын, которому на него не наплевать.

Не успеваю собрать оставшиеся личные вещи, как мне звонит брат. С Адель о Фазе так и не вышло поговорить. Не удивлюсь, если гребаный Шаман через брата полез узнавать, как все прошло. Этого азиатского наркобарона трудно вокруг пальца обвести. Один попытался, теперь в бегах.

— Камиль, тебя где черти носят?

— Не ори! Я дома. Скоро приеду. Что случилось?

— Ты сидишь? Если нет, то сядь. Сейчас охренеешь. Я только что с адвокатом трепался по поводу доли Ермаковой в клубе. Ты прикинь, у этой стервы есть наследники!

— Я в курсе. У нее где-то в деревне родители-старики.

— И не только они. Она же весьма убедительна была, играя роль беременной. Так вот, оказывается, опыт был. У Ермаковой сын есть, Камиль! И папаша этого главного наследника собирается явиться к нам в гости для обсуждения получения наследства. Не знаю, как ты, а у меня булки сжались. Ведь пока единственная версия ее смерти — убийство от твоей руки…

— Заткнись, — шиплю я, в кулаке сжимая телефон.

— Я то же самое адвокату сказал. Но это правда. Он свидетельство о рождении видел. Пацану четыре года. Так что готовься, брат, к встрече с мужем Ермаковой. Залечивай свое ребро и купи новые боксерские перчатки. Махаться же будете? — усмехается он. — Ты не волнуйся. Если что, я об Асе позабочусь не хуже тебя.

— Ты, если хрень пороть не перестанешь, то соседом Глеба по палате станешь. Ты обещал, что с меня снимут обвинения, так работай, вместо того чтобы злорадствовать!

— Работаем, брат, работаем. Адвокат ковыряется.

— Плохо ковыряется. Пусть разгон набирает, но до встречи с тем типом я должен быть чистым!

— Боишься его?

— Ты дебил?! Я в глазах ребенка буду выглядеть убийцей его спятившей мамаши!

— Оу, об этом я не подумал. Не ссы, все будет. Давай.

Я отнимаю телефон от уха и сжимаю челюсти. Какая же мразь — эта Ермакова! Сколько лжи и сюрпризов после себя оставила!

Походу, о спокойной жизни, девочка, мы с тобой пока можем только мечтать.

— Глиома головного мозга, — оглушает меня Чеховской. Он говорит спокойно. Чувствуется, что смирился с диагнозом. — Вы же медик, Анастасия. Понимаете, что это неизлечимо. При обнаружении на ранней стадии выживает лишь четверть больных. А я слишком поздно узнал.

— У меня есть знакомые врачи, профессора. Не унывайте. Я уверена, это какая-то ошибка. Вы бодро выглядите. Совсем не похожи на больного.

— Не мог же я дотянуть до момента, когда на меня без слез не взглянешь. Лучше попрощаться с детьми заранее, чтобы таким меня запомнили — полным сил. Вы, Анастасия, не переживайте. И ни в коем случае не вините себя. Поверьте, я все испробовал. В США, в Германии, в Израиле, в Китае, на Тибете. Это конец. Я прожил хорошую жизнь. У меня все было — власть, деньги, женщины. Мне семьдесят два года, Анастасия. Разве это мало? — с ностальгией улыбается он. — А главное — я имел возможность быть отцом Камиля.

У меня ком застревает в горле. Как я скажу Камилю, что ничем не могу помочь? Почти то же самое, что загнать ему нож под ребра. Он ни за что не смирится. Сам будет врачей и клиники искать. Мир вверх дном перевернет, потому что он не Адель, не Роман. Он не говорит, а делает.

— Но…

— Перестаньте, — мотает головой Чеховской. — Все, что вы мне предложите, я испробовал. Дважды. Шансов нет. Но я выкупил себе место в хорошей клинике. Там за мной будут ухаживать до самого конца.

— Вы не можете, — шепчу я охрипшим голосом. — Не имеете права бросить Камиля.

— Теперь я могу спокойно уйти. У него есть вы. — Он кладет свою высохшую с годами руку на мою и улыбается. — Вы позаботьтесь о нем. Как отец прошу. Он хорошим мужем будет.

— Не сомневаюсь.

— Вы рядом с ним ни в чем нуждаться не будете. Он за двоих любить будет. Империи Адель придет конец. Это неизбежно. Она сама все потеряет, потому что ума нет. И Камиль освободится. Вы тогда его на ровную дорожку выводите. Если боитесь, что криминальный мир его не отпустит, то успокою вас: таких, как он, убивать нельзя. Перед ним всегда будут пресмыкаться. Он живым полезен.

— Чем он будет полезен, отложив оружие?

— Вера, Анастасия. Все мы живем верой. И бандиты тоже. Камиль не расколется даже под страхом смерти. Значит, опасности, как «язык», не представляет. А пригодиться в будущем, как наемник, может.

У меня мурашки бегут по спине. Я передергиваю плечами, не желая даже думать о подобном.

— Адель сложнее. Ей либо решетка, либо побег, либо смерть светит. Тут без варианта на «долго и счастливо».

— Вы действительно приехали попрощаться, — вздыхаю я. — Знаете, когда я впервые услышала о вас от Камиля, он назвал вас хорошим человеком. Сказал, что вы пытались уберечь детей от жажды легких денег. А еще сказал, что вы правы, раз знать таких детей не желаете. Вы не сомневайтесь, он любит вас. Вы подарили ему семью, и за это он вам очень благодарен.

Чеховской хмыкает, опустив лицо. Я легонько глажу его по плечу. Никакие разговоры не нужны, когда все очевидно.

Вошедший в библиотеку Роман крутит в руке телефон и, опасно скалясь, вальяжной походкой приближается к нам. Вид такой довольный, словно исполнилась его заветная мечта — он наконец-то во главе бандитской группировки. И весь этот ликующий образ напоминает мне о его Дне рождения. Примерно также высокомерно и самовлюбленно он смотрел на меня в ожидании, что раздеваться начну.

— Отвези меня в аэропорт, — просит его отец.

— Уже? Не погостишь? — Тот присаживается на угол стола.

— Не нравится мне тут. Холодно.

— Да, тут не Москва.

— Не о том я холоде, сынок. О сердцах ваших. Совсем заледенели.

— Ты из-за Камиля бычишься? Побесится и успокоится. Его только недавно из больнички выписали. Реабилитация еще.

Я закатываю глаза, с трудом сдерживаясь, чтобы не послать его.

— Меня уже в клинике ждут. Не буду заставлять врачей нервничать, — отвечает Чеховской старший.

— Как хочешь. Отдам Азизу приказ. Он тебя отвезет. — Он с абсолютным равнодушием звонит Азизу, вводя меня в ступор.

Это же твой отец! Очнись! Он не в соседнем доме живет. А совсем скоро его не станет. Как можно быть таким бессердечным?! Выслуживаться перед подонками ради власти, но пренебрегать умирающим отцом?!

— Давайте дождемся Камиля. Мы с ним вас отвезем, — поправляю я неприятную для меня ситуацию.

— Вам и без меня есть, чем заняться. Например, о свадьбе подумать.

— О какой еще свадьбе? — Взгляд Романа падает на мой палец. Кольцо буквально отражается в его глазах, разжигает в них огонь. — Молодец, братец. Не успел от одной невесты избавиться, другую окольцевал.

Вот же сволочь! В точности как сестрица. Выделяя себя на фоне Камиля, ничем не брезгует.

— Ты брал бы пример, — парирую я. — Тем более вы с ним так похожи. Оба на медсестричек запали.

— Сын? — удивляется Чеховской старший. — Я чего-то не знаю?

Тот хмурится, не въезжая, о чем я. Пожимает плечами, растерянно глядя на меня.

— Ну я о той медсестре с твоего Дня рождения. Помнишь?

Он глыбой застывает без малейшего движения. Пусть не думает, что если крутой бандит, то я трепетать перед ним буду. Кажется, я уже дала понять, что со мной нельзя играть, каким бы грозным гангстером он ни был.

— Что за медсестра? — переспрашивает отец.

— Да так. Ничего серьезного, — бормочет Роман, сверля меня угрожающим взглядом. — Ты же знаешь, я не поклонник долгих отношений. С истериками Паолы разобраться бы сначала.

— Надеюсь, когда-нибудь ты остепенишься. Пусть внуков позовут. Попрощаюсь и поеду.

— Нет, вы не поедете! — настаиваю я. — Я же сказала, мы с Камилем вас отвезем. Не лишайте его права попрощаться. Пожалуйста.

Вижу, как Чеховской старший добреет, сиять начинает. Приятно ему, что не всем детям он безразличен.

— А вы настойчивы, Анастасия. Умеете уговорить.

— Просто я очень сильно люблю вашего младшего сына.

— Тогда пусть нам принесут чай. Подождем его.

Взбодрившийся Чеховской старший нравится мне куда больше. Общаясь с ним, в какие-то моменты даже забываю, чей он отец. Слушаю веселые рассказы из детства Камиля, хоть и не во все верю. Не исключено, что где-то Чеховской проявляет фантазию, чтобы история казалась ярче. Но в целом, узнаю, каким озорным, но добрым мальчишкой был Камиль.

Время летит незаметно. Роман исчезает, заскучав в нашей компании, а потом до нас доносятся их с Адель повышенные голоса. Не скажу, что они ругаются. Скорее, спорят. Она истерит, он пытается ее успокоить.

Чеховскому не по себе от этого, но не комментирует. Впрочем, что он скажет? И без того неловко старику за таких неблагодарных, жестоких детей.

Камиль возвращается на виллу еще больше сбитый с толку, чем был, когда уезжал. От нехорошего предчувствия у меня начинает сосать под ложечкой. Неужели снова что-то стряслось? Надеюсь, он никого не убил.

— Часы надел, — замечает Чеховской.

— Вы все обсудили? — интересуется Камиль. — К какому профессору ехать надо? Говорите. Сейчас же поедем.

Мы с Чеховским замолкаем. Никто не решается отнимать у Камиля надежду.

— Камиль, это не простуда, — отвечает Чеховской. Его тон мерный, уравновешенный. Я бы так не смогла: голос бы дрожал, слезы бы текли ручьем, словно я никакого отношения к медицине имею и никогда в жизни со смертью не сталкивалась. — Это рак, сын.

— Медицина шагнула вперед. Сейчас все лечится.

— Твоя вера вдохновляет…

— Нет, — шипит Камиль. — Нет, — повторяет громче. — Нет! — кричит, в стену швырнув телефон.

Вот теперь я вздрагиваю.

Он хватается за голову и вышагивает из стороны в сторону. Сколько горя он вынес и сколько еще предстоит вынести. У меня сердце на куски разрывается, когда смотрю на него.

— Ты, сын, не психуй. От судьбы не уйдешь. Мне не на что жаловаться. Невесту свою береги. Хорошая она у тебя.

Камиль смотрит на него с негласным вопросом: «Ты сам-то себя слышишь?»

— Что вам подарить на свадьбу? — тут же меняет тему разговора Чеховской.

— Себя, — отрезает Камиль.

— Только ты мог попросить то, что не купить за металл, — улыбается тот.

— Я всегда был непутевым.

— Особенным. Ты был особенным, Камиль.

Между ними тронулся лед. Я сгребаю пустые чайные чашки и тихонечко выхожу из библиотеки, решив дать им время побыть наедине. Пусть обсудят то, о чем не заговорят при мне. Пусть на какой-то миг отбросят свою мужскую суровость в сторону, обнимутся, прольют скупую слезу. Им это нужно. Важно.

— Все по швам трещит, да? — вздыхает Азиз, когда я выхожу к нему на крыльцо. — Глебу крышка, Адель сошла с ума, Чех метит на ее место, а Камиль, как всегда, печется о других.

— Все ты замечаешь.

— Не слепой, что уж. Как только ты тут появилась, так все и заскрипело.

— Хочешь сказать, я во всем виновата?

— Цепочка событий. Одно потянуло за собой другое. Но признаться, я рад, что так все вышло. Без тебя я бы с Варварой не познакомился, — улыбается он. — Мы с ней сегодня ужинаем. Как думаешь, красные розы — не перебор?

— Она их любит, — киваю я. — Дари.

Дверь за моей спиной отворяется. К нам выходят Камиль и Чеховской старший.

— Азиз, отвези отца в аэропорт, — велит Камиль, подав тому сумку. — Проводи, посади на самолет.

— Понял.

— Камиль, а мы? — теряюсь я.

— Так будет лучше, А… Ася, — отвечает за него Чеховской. — Не люблю прощания.

Они разговаривали от силы минут пятнадцать, а Камиль успел выдать ему правду обо мне.

— Мне достаточно наших бесед. Спасибо вам, Ася. Вы вернули мне сына. — Он берет меня за руку, подносит к своим тонким губам и по-джентельменски целует. — Береги ее, Камиль. Другой такой не найдешь.

— Знаю.

Он пожимает отцу ладонь и не спешит отпускать, сжимая крепче. Не выдерживает, притягивает к себе и обнимает.

В серо-голубых глазах Чеховского появляются слезы. Сбылась его мечта. Теперь его сердце спокойно.

— Я больше не сниму часы, обещаю, — произносит Камиль, нехотя отпуская его. — Передам сыну в день его шестнадцатилетия. Даже если он решит, что я сбрендил, — усмехается он, заставив нас засмеяться.

Ни Адель, ни Роман не выходят попрощаться с отцом. Только Лучиана в последний момент выскакивает из дома и бросается в объятия деда. А потом провожает его до машины. Мы же с Камилем остаемся на месте. Он обнимает меня за талию, губами касается виска и шепчет:

— Спасибо.

— За что?

— За все.

— Я ничего не сделала.

— Это я ничего не сделал, — ненавязчиво спорит он. — Вокруг меня снова сгущается тьма, девочка. Я должен быть уверен, что ты в безопасности, даже когда меня нет рядом.

— О чем ты? — недоумеваю я.

— Тебе придется взять в руки оружие.

От некогда ранимой медсестрички почти ничего не осталось. Безоговорочно соглашается, берет ствол и ошеломляет сотрудников тира. Поначалу у нее даже спрашивают, стреляла ли она раньше. Она честно отвечает: «Да. Однажды. В свою голову».

Стройная, изящная, женственная во всем, она с каждым новым выстрелом сильнее сводит меня с ума. Не в мишень попадает, а в мое сердце. Метко и безжалостно. Заставляет меня млеть, таять, как карамель в печи. Рядом с ней я самого себя не узнаю. Шальная девчонка неумолимо зацепила меня и не отпускает.

Через пару дней тренировок в тире вывожу ее в лес, чтобы птиц попугала и по веткам постреляла. Новое увлечение ей по вкусу. Наслаждается, даже просто держа оружие в руке. Моя девочка — хорошая ученица. Заодно меня отвлекает от неутешных мыслей об отце. Не могу смириться с его болезнью. Не хочу. Поднял на уши знакомых братков, чтоб толковых докторов перешерстили. Надеюсь, вытащим старика с того света.

Постреляв, переходим к азам по самообороне. Учу ее избавляться от захвата при нападении. Но эти уроки заканчиваются другим занятием на заднем сиденье машины.

— Не могу я тебя ударить, — дует губки медсестричка, лежа в моих объятиях.

— Однажды ударила, — смеюсь я.

— Я чуть руку не сломала. — Она пальцем водит по моей груди, обдает кожу горячим дыханием, которое порой затаивает, слушая мое сердце. — Камиль, как ты думаешь, почему Адель продолжает играть роль заботливой жены? — спрашивает она, приподняв голову. — Ездит к Глебу в клинику, оплачивает его лечение, слова не говорит. Неужели снова простила?

— Тебя это задевает? Ревнуешь?

— Смеешься? — хмурится она. — Не могу понять эту женщину.

Я глажу ее волосы, накручивая прядь на палец, и любуюсь, как они шелком струятся и сползают.

— Существует три версии гибели ее первого мужа. Официальная, известная нам и та, о которой треплются за стаканчиком-другим. По официальной он умер от несчастного случая. До нас же дошла весть, что его заказал заклятый конкурент, с которым мафия разобралась позже, когда страсти утихли.

— Но ты веришь в третью?

— Вполне вероятно, его заказала Адель. Ее жизнь с ним не была раем. Поговаривают, он ее поколачивал. Пил, гулял, даже в супружескую постель девок таскал. Угрожал выбросить Адель на помойку, если будет права качать. Медлил из-за Лучианы. Терпению угнетенной его тиранией Адель пришел конец. Она стала богатой вдовой и крестной матерью итальянской мафии.

Медсестричка недоверчиво изгибает бровь и уголок губ:

— Адель? Угнетенная тиранией мужа женщина?

— Вот и думай, где правда, а где ложь. Люди испокон веков зверели и дурели из-за власти. А тут целая империя. Ее кровожадность не знает границ. Ты должна была убедиться в этом в тот день, когда я явился убить тебя.

— Хочешь сказать, она планирует расправиться с Глебом особенным способом? Медленно и мучительно?

Я вздыхаю. Не знаю, как правильно выразиться, чтобы не сильно пугать медсестричку.

— Заказы Адель обычно весьма специфичны. Она поклонница фотографий, аудио, видео расправ. Коллекционирует трофеи. Другие главы группировок лишь в отдельных случаях просят доказательства гладко выполненной работы, а она ими наслаждается.

— Боже! А если бы она заказала фотографии меня мертвой?

— Она заказала, — отвечаю и вижу, как моя девочка бледнеет. Глажу ее по щеке, обезоруживающе добавляя: — Но меня это не остановило.

— Выходит, ты пошел на риск уже в тот момент, когда передумал стрелять?

— Ради тебя я готов рисковать собой каждый миг, девочка. Не поняла еще?

Медсестричка вылезает из моих объятий, укутывает свое нагое тело в пальто и, глядя в никуда, произносит:

— Не верится, что Лучиана — дочь этой гадины. Как можно, будучи матерью, быть такой бесчеловечной, жестокой?

— Иногда мне кажется, она такой родилась. Ее мать была не лучше. Адель не было и года, когда Чеховской застукал свою женушку с садовником. Он отнял у нее дочь, а та даже не расстроилась. Начала жизнь заново. Никаких подарков, открыток, телефонных звонков, совместных выходных с дочерью. А когда Чеховской на маме женился, так и вовсе технично испарилась под предлогом, что у Адель теперь новая мать. Считай, она взяла от своих родителей «лучшее».

— Да уж, — тянет медсестричка. — Глебу не стоило так подставляться. Она еще заставит его горько пожалеть обо всем.

— А мы понаблюдаем, — улыбаюсь я. — Кстати, риелтор звонил. Похоже, на мою квартиру нашелся покупатель. Даже не торгуется.

— Не жалеешь, что продаешь? Много всего там пережито было.

— Много неприятного, что вспоминать не хочется и в наше совместное будущее тащить. — Я игриво тяну за пояс пальто. — А ты уже выбрала платье для регистрации?

— Когда? Ты же мне покоя не даешь! Мама каждый день спрашивает, когда поедем по магазинам, а у меня то стрелялки, то кулачные бои, то ты! — Она так соблазнительно возмущается, что у меня в жилах кровь закипает.

Отбрасываю пальто, притягиваю ее к себе и стискиваю в объятиях.

— Камиль, — смеется она, — холодно. Мы простынем. Надо домой ехать.

Вряд ли я отпустил бы ее, если бы не звонок Азиза. Нащупываю упавший телефон где-то под сиденьем и подношу к уху.

— Брат, тебя Чех ищет.

— Чего ему надо?

— Злой он. Адвокат приезжал.

Дьявол! Этот мутный тип мог взбесить брата только одной новостью: ему не удается оправдать меня.

Отключаю телефон и смотрю на медсестричку. Она ждет, что же скажу.

— Адвокат, которого ты мне нашла… Как с ним связаться?

— Я не знаю, — теряется она. — Ее Варькин брат нашел. Но…

— Что за «но»?

Медсестричка тяжело вздыхает:

— Она заявила, что не возьмется за твое дело. Уж слишком принципиальная.

— Ясно. — Я поднимаюсь с сиденья и начинаю одеваться. — Хреново у меня дела, девочка. Тип, который последнего пацана заказал, просил доказательства. Естественно, у меня их нет. По всей видимости, он трясет Адель, как посредника. А она в отместку ставит палки в колеса нашему адвокату. Проучить меня хочет.

— И что теперь? — голос моей невесты дрожит. — Тебя посадят?

— Черта с два я сдамся! — убеждаю ее, застегивая ремень брюк. — Одевайся. Смотаемся на виллу, потолкуем с братом. В крайнем случае, по поддельным документам из страны свалим.

— Что? Куда?

Я поворачиваюсь к ней корпусом и пронзительно смотрю в ее испуганные глаза. Замирает медсестричка, ресницами хлопает и почти не дышит.

— Ты знала, что со мной покоя не будет, — говорю твердо, очередной раз вдалбливая в нее это.

— Я просто волнуюсь. Если с тобой что-нибудь случится…

— Со мной ничего не случится. — Запускаю пальцы в ее волосы и лбом прижимаюсь к ее голове. — У меня теперь есть ангел-хранитель. Ты сама, главное, не тормози. Ствол всегда при себе носи. Поняла?

Она судорожно кивает.

Одевается молча. Пушку за ремень брюк тоже убирает молча.

— На предохранителе? — уточняю, заводя тачку. — Смотри, попку не отстрели.

Она слабо улыбается, пристегивается ремнем и отворачивается к окну. То ли обиделась, то ли расстроилась. В любом случае, моя вина. Никак не могу покончить со всем. Глубоко втянулся. Долго выбираться придется.

Подъезжая к вилле, притормаживаю у ворот, пропуская выезжающее такси.

— Гости? — спрашиваю у встречающего нас Азиза.

— Глеба выписали.

— И что? — Открываю дверь для медсестрички, протягиваю ей руку и помогаю выйти из машины. — Адель его не встретила? Никого за ним не отправила?

— Даже не заикнулась, — пожимает Азиз плечами. — Сидит в своем кабинете, пьет.

— Брат где?

— В каминной. С адвокатом ругался так, что стекла в окнах ходуном ходили. Камиль, тебе срок светит.

— Не тупой, — вздыхаю, беря медсестричку под руку. — Догадываюсь. А по наследникам Ермаковой что-нибудь слышно?

— Брат, я же не подслушиваю.

— Колись. Ты всегда все знаешь.

Азиз мнется. Точно знает что-то.

— Завтра ее муж приезжает, — отвечает, потирая шею. — Тебе лучше тут не появляться.

Сам решу, где и когда мне появляться. От какого-то упыря, который за своей женой присмотреть не смог, скрываться не собираюсь. Я чужую бабу не уводил. Сама ко мне в койку прыгнула, сняв обручальное кольцо и забыв о муже.

— Замерзла? — С улыбкой тру плечо поежившейся медсестрички. — Идем в дом. Пообедаем.

Не успеваем на крыльцо подняться, как оглушительный выстрел сотрясает окна, стены, воздух, распугивая раскричавшихся ворон и остановив ход времени.

Молниеносная реакция Камиля пугает больше самого выстрела. В долю секунды он пригибает мою голову и накрывает собой с начисто выжженным любовью инстинктом самосохранения. А пока я соображаю, что происходит, он уже с профессиональной резвостью крутится вокруг меня с выставленным вперед пистолетом и спиной прикрывая меня от опасности.

— Брат, кажется, стреляли в доме, — бормочет Азиз, тоже двумя руками сжимая пистолет.

— Знаю, — сквозь зубы цедит Камиль.

Я узнаю в нем бывалого хищника на охоте. Только ему нужна не жертва, а тот, кто нарушил покой стаи.

— Оставайтесь здесь! Азиз, глаз с нее не спускаешь.

— Камиль! — Я хватаю его за руку, не пуская в дом.

— Со мной все будет хорошо, девочка, — убеждает он, целуя меня в губы.

— Месяца не прошло, как тебя подстрелили! А ребро, голова… Камиль!

Но он не слушает. Влетает в дом и запирает дверь изнутри. Я бросаюсь к окну, надеясь что-то разглядеть. Бесполезно. Шторы задернуты плотно, а ладонями, прижатыми к ледяным стеклам, я ничем помочь себе не могу.

— Настя, стой! — Азиз не пропускает меня дальше, преградив путь. — Не глупи. Пулю подцепишь.

— Я не могу просто стоять и ждать! — вскрикиваю я, отталкивая его.

— Не пущу! — повышает он голос, хватая меня обеими руками. — Брату пообещал! Не создавай нам обоим неприятности.

И все же я продолжаю извиваться в его тисках. Вспомнив свежие уроки Камиля, выкручиваю его руку, вынуждаю загнуться, ударяю в шею и сбегаю с крыльца. Пока Азиз откашливается, стоя на коленях, я оббегаю особняк. Замечаю, как кто-то выпрыгивает из окна, и прячусь за колонной.

Беглец шуршит в колючих розовых кустах, постанывая и кряхтя. Похоже, подвернул ногу или ушибся. Пока он выбирается, моя рука тянется к пистолету за спиной. Тихонько вытаскиваю его, снимаю с предохранителя и сглатываю.

Птичий гомон стихает. В воздухе звенит только мороз, поэтому я слышу свое удивительно ровное сердцебиение. Один удар, второй, третий. Выдыхаю, дергаю затвор и выскакиваю из-за колонны в тот самый момент, когда беглец вылезает из кустов.

Тяжело дыша, он выпрямляется и замирает, уставившись на меня.

Глеб.

Ну конечно же это он! Кто еще мог отстреливаться, попав на раскаленную сковороду?

Лицо еще слегка припухшее, зубов с одной стороны нет, на шее бандаж, на челюсти повязка. Смотрю на него, побитого, больного, хромого, отчаявшегося, а жалости ни капли не испытываю. Вспоминаю, как предал меня, как пытался изнасиловать и убить, и тошнота к горлу подкатывает.

— Аська, ты чего? — шепелявит он, нервно улыбаясь и разводя руки в стороны. В одной держит пистолет, но не спешит наводить на меня. Трусит под моим прицелом. — Это же я.

— Да, — киваю я. — Это ты. Пушку на землю! — рявкаю, не мешкаясь, и он вздрагивает. Лишь бы снова не обоссался, слизняк!

Боже, с каких пор я стала так грубо мыслить?

За моей спиной слышатся приближающиеся тяжелые шаги. Глеб понимает, что ему конец, рискует выстрелить, но моя пуля оказывается быстрее. Прошибаю ему вооруженную руку, лишив пистолета и последней надежды.

— А-а-ар-р-р!!! — вопит он, схватившись за кровоточащее запястье и согнувшись пополам. — Ну ты и с-с-с…

— Сюда! — доносится голос Азиза.

Я отвлекаюсь, и Глебу удается юркнуть в сад. Азиз с парнями из охраны бросается следом, а меня за руку хватает Камиль.

— Я тебе что сказал?! — зверем ревет, забирая у меня оружие.

— Да с чего ты взял, что я буду тебя слушать?! — в ответ кричу я, выкручивая руку из его стальных пальцев. — Я что, собачка?! Да и была бы собачкой, не стала бы слушать! Думала, ты уже понял, что меня бесполезно дрессировать!

Камиль открывает рот, но молчит. Ударил бы, да вовремя спохватывается, что перед ним я. Сжимает челюсти и, закрыв глаза, просто рычит от злости.

— Куда он стрелял? — спрашивает уже спокойнее, обводя меня беглым взглядом.

— Он?! — развожу я руками. — Это я стреляла! Вон его ствол. Рядом с каплями крови.

— Ты? — Он косится на указанное место.

— Представь себе! Проверь патронник. Там одного не хватает.

Камиль тупит взгляд на мой пистолет, улыбается уголком губ и возвращает его мне.

— И как? Трясет?

— Как видишь, — смело отвечаю и беру оружие назад. — Кто-нибудь ранен?

— Да. Адель порезалась о разбитый стакан. Этот дебил промазал даже с расстояния вытянутой руки, — усмехается Камиль, обвивает мою талию рукой и притягивает к себе. — А с тобой опасно иметь дело, девочка. — Он целует меня жгуче и жадно, даже слегка прикусывает нижнюю губу.

— М-м-м… — мычу я. — Это что-то новенькое. Завелся, что ли? — смеюсь, словно минуту назад не стреляла в живого человека.

— Иди перебинтуй ту алкашку. Я выловлю ее тормоза.

— Камиль, будь осторожен.

— Что он с больной клешней мне сделает? В слезах утопит? — улыбается он, еще раз целует меня и отпускает.

Поглубже вздохнув, я провожаю его взглядом и беру курс в дом. В дверях сталкиваюсь с выходящим Чеховским. Не сильно он спешит Глеба искать. Воротник своего новенького полупальто поправляет, скалясь во всю отшлифованную челюсть.

— Слабовато тебя Камиль поднатаскал. Промазала, — язвит он.

Я тычу пистолетом ему в пах и шиплю:

— С такого расстояния точно не промажу.

— Ладно-ладно, я пошутил! — Он осторожно обходит меня и сбегает вниз по ступенькам. — Больная.

Может, и больная. Зато живая!

Адель я нахожу в ее комнате. Зареванная, пьяная, бледная. Лежит на запачканной кровью кровати и требует у Лучианы стакан виски.

— Лучик, отведи Артура в игровую, — велю я. — Запритесь и не выходите.

Девочка послушно берет брата за руку и выводит из комнаты. Я закрываю дверь, пистолетом откидываю крышку аптечки на прикроватной тумбочке, вынимаю из нее бинт и швыряю Адель.

— Держи. Лекарство.

От возмущения она проглатывает все слова, что застревают в горле.

Я же на исключительных инстинктах иду к окну, чуть отодвигаю занавеску и выглядываю на улицу. Кругом тихо. Похоже, Глеб далеко ушел.

— Ты… Ты… — сипит Адель. — Что ты себе позволяешь?!

— А ты большего заслужила? — Я поворачиваюсь к Адель, пригвождая ее к постели. Не могу сочувствовать ей. Пытаюсь, но не могу. — За это поблагодари. А то руки чешутся еще раз выстрелить.

— Знаешь, что?! Ты уволена, вот что!

— А я на тебя никогда и не работала.

— Смотрю, оперилась, Настенька.

— Вот именно! Я не Настенька. Никогда ею не была.

Снова отворачиваюсь к окну. Вижу идущего к дому Камиля. Он с кем-то говорит по телефону. Боюсь, не догнали Глеба.

— Что это еще за фокусы? — шокировано хрипит Адель.

— Я тем же вопросом когда-то задавалась. Спасибо Камилю — не просто ответ дал, а выжить помог.

— Хватит говорить загадками. Отвечай немедленно, кто ты такая?!

— Ася! — заявляет Камиль, распахнув дверь. Адель застывает, приподнявшись на локтях. — Ушел, сволочь. В попутку запрыгнул. Но Азиз уже оповещает братков. Долго бегать ему не удастся.

Приятно видеть глубочайшую оскорбленность на лице этой кобры. Камиль ведь не перед ней отчитался, а мне новость принес. Только сейчас я облегченно выдыхаю и убираю пистолет. Так и не притронувшись к ране Адель, подхожу к Камилю и устраиваюсь в его объятиях.

— Ты лапу-то перевяжи, — советует он Адель. — Всю постель перепачкала.

Чувствую себя последней мерзавкой, но нет у меня желания ее порезом заниматься. Как подумаю, сколько загубленных душ на ее совести, так голыми руками ведьму придушить хочется.

— Как ты мог? — шепчет Адель, теряя дар речи.

— А чего ты ждешь от киллера, сестра? Радуйся, что она местью не одержима и меня удерживает. — Он целует меня в голову. — Тем более я даже благодарен тебе. Не заказала бы ее, мы бы с ней не встретились.

Она смотрит на нас с прописавшейся в глазах паникой, будто мы палачи, пришедшие по ее душу. Только у нее слишком завышена самооценка. Ни Камиль, ни я не станем о нее руки марать. Если сама не напросится.

— Будьте вы все прокляты! — взвывает Адель, схватив подушку и швырнув ее в нашу сторону. Та падает у моих ног, а ее метательница в кулаки сгребает простыню и просто орет. Не спешу с выводами, но ей не мешает обратиться к психотерапевту.

— Ты из комнаты не высовывайся, — спокойно говорит ей Камиль. — Вдруг под горячую руку моей девочки попадешь. Это я вовремя остановиться могу, а она у меня совсем неуправляемая. — Не выпуская меня из объятий, он выходит в коридор и закрывает дверь, заглушая вой Адель. — Слышишь? — спрашивает у меня.

— Что?

— Так звучит поражение.

— Если честно, мне ее жаль, Камиль. Она никому не нужна.

— Это же отлично, потому что от нее лучше держаться подальше.

Увы, я не могу улыбнуться. Печально, когда ты одинок в целом мире. Я могла бы поговорить с мамой, чтобы она поработала с Адель. Она у меня психолог не только по специальности, но и по призванию. Немало пациентов из глубокой депрессии вытащила. Вот только огрубела я. Не смею выносить кому-то приговор, но и переживать за всех подряд больше не могу. Прозрела.

— Поехали домой, — предлагает Камиль, горячим дыханием лаская мое ухо.

— Ты же хотел пообедать.

— Вот дома и поедим. Закажем обед у дяди Наиля. Праздничный.

— Почему праздничный? — не понимаю я.

— День твоего боевого крещения. Пусть станет нашим первым семейным праздником.

— Мы еще не семья.

— По сути — семья. — Его губы касаются моего виска. — Созвонись с мамой, поезжайте завтра за платьем. Азиза к вам приставлю. Только пообещай, что будешь начеку.

Я молча соглашаюсь, подтягиваюсь на носках и позволяю Камилю поцеловать меня в губы.

— От вас глаз не отвести, — язвит возвратившийся в дом Чеховской. — Следак контролирует каждый наш шаг, Шаман в ярости, что до сих пор не получил башку Фазы, Глеб где-то в бегах, отец, в конце концов, смертельно болен, а вы сосетесь. Чудно!

— Мы уже уходим, — отвечает ему Камиль.

Тот скрещивает руки на груди и, нахмурившись, приподнимает подбородок:

— Куда? Здесь сейчас безопаснее всего.

— Твоя служба охраны меня не впечатляет.

— Между прочим, твой Азиз ею руководит.

— Руководит теми отбросами, которых ты ему всучиваешь, — зло цедит Камиль. — Ты же никогда не прислушиваешься к нему. Берешь кого попало в компанию, а потом ищешь виноватых. Сколько дерьма нам только один Череп наложил за свой недолгий срок службы! А кому расхлебывать? Правильно! Азизу! Думаешь, чтобы возродить наше былое величие, достаточно сменить Адель на посту? Нет, брат, много всего сделать придется. А пока рано говорить о безопасности. Идем, — кивает он мне, обнимая меня за талию. — Нам здесь нечего делать.

Да уж, тяжелый денек выдался! Не представляю, что еще должно случиться, чтобы сильнее встряхнуть меня. И так от пережитого по телу кривыми дорожками ток пробегает. Неужели я, медик, в свое время давший клятву исполнять свой профессиональный долг по совести и с достоинством, стреляла в Глеба, угрожала Чеховскому и отказала в помощи Адель? Не знаю, что святого видит во мне Камиль. Я же обманываю саму себя. Могу с легкостью пожертвовать принципами.

— Считаешь себя самым умным?! — бросает нам вслед Чеховской, вынудив Камиля остановиться. — Думаешь, во главе с тобой компания с колен встанет?

— Нет, брат, — уже спокойнее отвечает Камиль через плечо, — я считаю, что компанию вообще не нужно поднимать.

Он крепче прижимает меня к себе, и мы выходим из дома, оставив Чеховского переваривать это заявление.

Безумная ночь. Острая и жгучая. Знал бы, какой прилив сил накроет медсестричку, раньше дал бы ей пушку. Ненасытная, голодная и неуемная. Словно с цепей сорванная. До колючего озноба истязает меня нежной страстью. Кровь превращает в кипящую лаву. Кажется, еще немного, еще чуть-чуть — и мое сердце не выдержит такой нагрузки. А она, чувствуя мое наслаждение, притормаживает, дарит глоток воздуха и снова накрывает меня волной сладкой муки.

А утром заставляет почувствовать себя психом, когда после душа у меня на глазах надевает кружевное белье и изящно натягивает шелковые чулки на свои великолепные ноги. Обуглюсь когда-нибудь от пожара, что эта девочка разжигает. В горсть пепла обращусь.

Моя маленькая бандитка. В один миг стала одной из нас и все равно продолжает быть особенной.

Опять краснеет, поймав на себе мой любопытный взгляд. Отворачивается, прячет лицо в волосах и быстро надевает платье.

— Чем будешь заниматься? — интересуется, расчесывая волосы.

— Скучать по тебе.

Она улыбается, взглянув на мое отражение в зеркале.

— Камиль, у нас аренда квартиры просрочена. Продли, пожалуйста. Я постараюсь не задерживаться. — С повседневной невозмутимостью убирает ствол в сумку, берет шарф и подходит к кровати.

Так мило и очаровательно выглядит, что и не подумаешь, на какие шалости это создание способно по ночам. Меня начинают посещать мысли, что ей даже нравилось, когда я был с ней груб.

— Завтракай без меня. Мама и Азиз уже ждут внизу. — Склоняется и целует меня в губы, едва касаясь. Так скромно, словно несколько часов назад не пожирала их. Взглядом скользит по свежим царапинам на моей груди, опять краснеет и взволнованно теребит шарф. — Не скучай. Люблю тебя.

Черт! Ни слова не могу сказать. Еле сдерживаюсь, чтобы ее под себя не подмять. Руки чешутся содрать это проклятое платье. Пожалуй, мне не помешает холодный душ после ее ухода.

Как только за ней захлопывается входная дверь, подрываюсь с постели и шагаю в ванную. Обрушиваю на себя ледяной душ и, руками опершись о стену, остужаю себя.

Дьявол! Что она творит со мной?! Я же совсем голову теряю. А киллеры без мозгов долго не живут. Слепнут, шакалов вокруг видеть перестают. Думал, научу ее защищаться — и легче станет, переживаний меньше будет. Ошибся. Будоражит она меня до припадка, до паралича, до горячки.

Только зазвеневший телефон выбрасывает меня из этих помешанных мыслей. Оборачиваю бедра полотенцем и возвращаюсь в комнату. Телефон нахожу рядом с курткой на полу. Звонит риелтор. Надеюсь, с хорошими новостями.

— Камиль Захирович, не разбудил?

— Нет. Говори в темпе.

— Понимаете, тут такое дело…

— Покупатель спрыгнул?

— Нет-нет, что вы. Напротив, ни рубля не скинул. — Мужик мнется, мямлит, дышит взволнованно. — Мы с ним сделку на завтра назначили, потому что у него сегодня какая-то важная встреча… Но он мне свои паспортные данные заранее отправил, чтобы я документы оформлять начал…

— И что? — Меня начинает раздражать его бормотание.

— Кхм… — прокашливается он. — Его зовут Асманов Захир.

Холодного душа мало. Тут надо себя изнутри льдом нашпиговать, чтобы не задымиться.

Челюсти непроизвольно сжимаются от игр этого человека. Где его носило двадцать пять лет? Чего он хочет? Зачем вернулся в мою жизнь?

— Я решил, что вы должны об этом знать, — добавляет риелтор. — Мне готовить документы для сделки?

Сквозь его голос слышу гудки. Отнимаю телефон от уха. На второй линии брат.

— Да, готовь, — отвечаю на автомате и переключаюсь.

— Камиль, ты уже встал? — с ходу спрашивает брат. — Гони сюда.

— Глеба нашли? — уточняю.

— Почти. Сейчас не о том. Тебе надо приехать.

— Когда в последний раз мне надо было срочно приехать, меня вызывал отец. В этот раз что? Шаман явился откручивать мне башку?

— Молись, чтобы он не явился, — отвечает брат. — Давай сгребайся и сюда.

Мой мозг не настолько расплавился ночью, чтобы я забыл о вчерашних словах Азиза.

— Муж Ермаковой ждет, да? — догадываюсь, а брат отмалчивается. Ну конечно, он звонит из-за него! — Он с цветами? — уточняю на всякий случай.

— Нет, Камиль. Поверь, ты захочешь пообщаться с ним не меньше, чем он с тобой. Вам многое надо обсудить.

Да что там за тип такой, который ищет мирной встречи с любовником и предполагаемым убийцей жены?!

— Еду!

Пушку я все-таки беру, когда собираюсь. Первым стрелять не стану, но если тот дернется, плевать мне, что у них с Ермаковой пацан есть. Бабка с дедом вырастят.

В башке каша. И так вожу хреново, а с шальными мыслями о Глебе, Адель, Шамане, Захире Асманове, Чеховском и законном муже Ермаковой и вовсе мчу, как умалишенный. На одном переходе едва женщину с коляской не сбиваю. Торможу со свистом уже на «зебре» и прихожу в чувство под сигналы других машин. Надо успокоиться, пока не закопал самого себя.

Дальше еду тише, аккуратнее. Припарковываюсь во дворе и вхожу в дом. Служанка встречает, чтобы взять куртку, но я отмахиваюсь от нее. Не в гости приехал, задерживаться тут не планирую. Шагаю в кабинет брата, по пути заглядываю в игровую. Артур с каким-то черноглазым мальчишкой собирают конструктор под присмотром Лучианы. Заметив меня, девчонка отвлекается от телефона и собирается встать с дивана, но я торможу ее:

— Я один. Без твоей подруги.

Улыбка сходит с ее лица.

— Что за пацан?

— Сын Риммы, — отвечает она.

— Ясно.

Иду дальше. Адель на глаза не попадается. Боится, стерва. Носа из своей комнаты не показывает.

В кабинет вхожу без стука. Брат сидит за столом. Его гость на диване у стены. Едва появляюсь на пороге, оба встают. Перевожу взгляд с брата на мужа Ермаковой. Высокий, плотный, но не первой свежести мужик с сединой на висках и морщинами у черных глаз. Почему-то я не удивлен, что она была замужем за папиком. Вот только лицо его больно знакомо. Неужели мы с ним встречались?

— Ну здравствуй, Камиль, — произносит он, выпрямившись.

Голос… Я как под гипнозом вспоминаю его… Знакомый, родной. Голос отца, который исчез вскоре после маминого. Голос того, с кем я провел ночь в тюремной камере. Голос Захира Асманова.

— Вот мы и встретились, сынок.

Мама ворчит на меня из-за отказа сшить платье на заказ или купить в дорогом свадебном салоне. Ей хочется, чтобы у меня было все лучшее, но она не учитывает, что лучшее не всегда измеряется ценой.

— Мы с Лучианой были в этом торговом центре, — объясняю я ей. — Здесь есть шикарные бутики.

— Почему вы не хотите свадьбу? — не успокаивается мама. — А как же выкуп? Тещины блины?

— В таком случае нам и татарские традиции придется учесть. Глава семьи все-таки — муж. Ну-ка, Азиз, расскажи нам, как у вас свадебные церемонии проводятся?

— О-о-о, — тянет он, плетясь за нами. — За оставшиеся дни все обычаи не соблюсти. У нас только сватовство в три этапа проходит. Да и наряд невесты мы тут не найдем.

— Вот видишь, — улыбаюсь я маме. — Не будем никого обижать. После ЗАГСа посидим в ресторане дяди Наиля. Вы нас поздравите, потанцуем. Этого достаточно, правда.

— Вы что-то задумали, да?

— Мама! — Я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. — Ну не обижайся. Тете Лиле потом похвастаешься нашими свадебными фотографиями с райских островов.

Она приободряется. Улыбается, посмотрев на меня, и одобрительно кивает.

— Вот это другое дело.

Ох уж эта их гонка за совершенством! Начиная от солений и заканчивая успехами детей.

— Давай-ка сначала тебе платье выберем, — предлагаю я, заводя маму в магазин. — Должна же ты всех затмить на свадьбе дочери.

— Скажешь тоже.

— Ой, мама, как будто я не вижу, как на тебя дядя Наиль смотрит, и как ты плавишься под его взглядом. Посмотрим, что ты о традициях скажешь, когда он тебе предложение сделает.

— Аська! — одергивает она меня, покосившись на Азиза.

— Азиз ничего не слышал. Правда же, брат? — подмигиваю я ему и ловлю себя на мысли, что действительно становлюсь одной из них.

Когда впервые под обстрел попала, дрожала от страха, плакала, пряталась, убегала. А вчера сама под пули бросилась. Начала проявлять пренебрежение к тем, кто мне ненавистен. Теперь еще и «брат»!

— Обижаешь, сестра, — разводит он руками. — Все имеют право на любовь.

— Ты только сильно не отвлекайся. Поглядывай по сторонам, — напоминаю я ему, что он тут на работе.

— Что-то случилось? — вмиг беспокоится мама. — У вас неприятности?

— Бдительность лишней не будет, — отвечаю я ей.

Не скажу же я, что неприятности отныне — норма моей жизни. И что я добровольно в это пекло бросаюсь. Мотыльком на огонь лечу. Мама должна знать только о том, что я счастлива!

К выбору ее платья я подхожу основательно. У нее хороший вкус, но она готова взять первое понравившееся и закрыть глаза, если оно ей не совсем подходит, придерживаясь мнения, что одежда с конвейера не бывает идеальной. Даже не задумываясь о ее нескончаемом выборе.

— Твой новый круг тебя сильно изменил, — улыбается она, крутясь перед зеркалом в примерочной.

— Стала представительной леди?

— Стала умнее и жестче. Это похвально.

Видела бы ты, что я вчера натворила, говорила бы иначе.

— Как тебе? — переключается она на платье, поглаживая ткань.

— Вот это уже лучше. Еще посмотрим?

— Аська! Полдня на меня потратили. Тебе когда выбирать будем?

— Ладно, — соглашаюсь я: все-таки платье действительно идеально сидит на маме. — Переодевайся. Сходим в туалет и займемся мной.

— Я не хочу в туалет. Иди, пока я переодеваюсь.

В магазине много покупателей, да и персонала не два человека. К тому же здесь камеры. Маме ничего не угрожает. Я достаю карточку и протягиваю ей.

— Семь, ноль, один, пять. Я быстро.

— Не нужны мне твои деньги!

— Нет, нужны! — Насильно вкладываю карточку в ее ладонь. — Жди здесь, хорошо?

Выхожу к дверям и говорю Азизу, что мне нужно в туалет. Ему не нравится идея бросить здесь маму, но приходится сдаться, когда я убеждаю его, что она в безопасности.

Он дожидается, пока из туалета выйдут женщины, проверяет все кабинки и только после этого разрешает мне воспользоваться этим местом. Похоже, Камиль втайне от меня успел припугнуть Азиза. Он теперь над каждым моим волоском трясется.

Оставшись одна в огромном холодном помещении, залезаю в сумку за салфетками, но под руку попадается тест-полоска. Застываю, вспоминая, откуда она у меня. И главное — зачем? Последние месячные у меня были, когда Камиль лежал в больнице…

Вот блин! Меня в жар бросает. Это же один из тех трех тестов, что он покупал, когда подозревал у меня беременность от Глеба! Выходит, он его сохранил и мне подсунул? Это такой намек? Смеюсь, вертя полоску в руке. А ведь все может быть. Мы с ним не предохраняемся. Я о контрацепции не думала даже в фертильный период!

Но улыбка быстро сменяется тревогой. Сейчас не самое подходящее время обзаводиться детьми. У нас с Камилем столько нерешенных проблем! Только ему, видимо, все равно. Додумался написать на упаковке «Я тебя люблю».

— Дурачок, — хихикаю, убирая тест обратно.

Не успеваю отыскать салфетки в бездонных недрах маленькой дамской сумочки, как чья-то сильная рука толкает меня грудью к стене, а в следующую секунду шеи касается ледяной металл клинка. Боюсь вздохнуть и сглотнуть. Щекой прижимаюсь к стене и думаю, что пистолет остался в сумке, а она упала на пол.

— Красивая ты. На сестренку мою похожа. Портить не хочу, — шипит незнакомец мне на ухо. — Не дергайся.

— Азиз где? — спрашиваю, в ужасе подумав, что он не пропустил бы сюда какого-то подонка.

— Живой. Поссать отошел. Хреновый у тебя телохранитель, кукла.

В мой нос заползает терпкий, горьковатый запах мужских духов. Парень явно пользуется не дешевым парфюмом.

Удостоверившись, что я веду себя тихо, он разворачивает меня к себе лицом, но не убирает ножа от шеи. Чуть выше меня ростом молодой азиат со стильной стрижкой обнажает свои белоснежные зубы. На проходимца не похож. Слишком ухоженный, красивый, в дорогой куртке. Явно не телефон воровать собрался.

— И правда на сестренку мою похожа, — ухмыляется, щуря свои карие глаза. — Ты меня не бойся.

— Да? — Я спиной врастаю в стену. — То есть ты мне игрушечным ножичком угрожаешь?

— Это чтобы ты номера не выкидывала. После того, как одна красавица о мою голову ноутбук разбила, я с женщинами стал осторожничать. Но сейчас речь не обо мне, — он снова изгибает свои губы в улыбке. — Жениху своему передай, что если мы не получим голову Фазы, то ему не понравится наш свадебный подарок. От Шамана послание.

— Так это ты Шаман? — вырывается у меня удивленно. Я-то себе зрелого дядечку с грозным видом представляла. А этому парню больше двадцати не дашь.

— Я его сын. Камиль знает. — Он отнимает нож от моей шеи, одновременно запинывая сумочку под дверь кабинки. Догадался, что я с собой оружие ношу. Решил не рисковать. — Береги себя, кукла, — подмигивает он и, одними лишь губами послав мне воздушный поцелуй, уходит.

Я медленно стекаю по стене, запустив пальцы в волосы. В груди колет от захлестнувшего меня ужаса. Уши закладывает. Колени подкашиваются.

Этому кошмару никогда не будет конца! Они заставят Камиля убить того парня. И будут заставлять потом. Снова и снова. Будут мной шантажировать. И он выполнит все, что ему прикажут. Потому что любит меня до одури. Так нельзя любить!

Господи, Камиль, прости меня. Умоляю, прости. Я думала, что спасаю тебя, а выходит, в могилу загоняю…

— Насть, что случилось? — Надо мной склоняется Азиз. — Тебя кто-то обидел? Где твоя сумка?

Я поднимаю лицо, а перед глазами все плывет.

— Нет, — бормочу почти невнятно. — Голова закружилась. Сумку в кабинке выронила. Подай, пожалуйста.

Если я Азизу скажу, что на меня сын Шамана напал, парень помчится его искать. Еще неприятностей на свою голову схлопочет, чтобы от Камиля не огрести.

Он выносит сумку из кабинки, протягивает мне и помогает встать.

— Может, воды?

— Нет, — мотаю головой. — Заберем маму, и домой.

— Точно?

— Да. Просто отвези меня домой, Азиз. Пожалуйста.

Не представляю, как передам Камилю послание от Шамана? Что скажу? Это не тот случай, когда я могу поставить его перед выбором. Его бывшая застрелилась у него на глазах. Его отчим смертельно болен. Его брат и сестра грызутся из-за власти. А на меня средь белого дня нападают его враги. Я просто убью его, передав ему послание. И убью, не передав.

Боже, мы загнали себя в ловушку…

У него еще язык поворачивается меня сыном называть. Нарисовался — не сотрешь!

— Я пойду, — выкручивается брат. — Обещал Артуру покатать его на лошади. — Он хлопает меня по плечу и тянется к стволу. — Это тебе не нужно, — говорит тихо, обезоруживая меня и оставляя нас с Захиром Асмановым наедине.

Мы смотрим друг на друга, а сказать совсем нечего. Хаос мыслей пронзает мозг, но ни одна не хочет быть озвученной. Слишком много времени прошло, много пережито, много воды утекло. Боль, разочарование, тоска, что овладели мальчишкой-сиротой, с возрастом превратились в непробиваемый панцирь недоверия и гнева.

— Ты удивлен, я понимаю, — начинает Асманов, но я, игнорируя его, иду к бару.

Беру первую попавшуюся бутылку, наливаю немного и проглатываю одним глотком. Горячий шар обжигает грудь, приятной расслабляющей волной разливается по телу, стреляет в мозг, заглушая кричащих в душе демонов.

— Ты пропал на двадцать пять лет, а вернувшись, подсунул мне свою жену. Странно, чему я удивляюсь? — Снимаю куртку, оставляю ее на диване, а сам усаживаюсь в хозяйское кресло.

— Камиль, если ты позволишь мне объясниться, то надеюсь, мы поймем друг друга.

— Я тебя никогда не пойму. Не пойму, как можно бросить своего малолетнего сына, лишившегося матери, на произвол судьбы. Как можно спокойно устраивать свою личную жизнь, а потом вернуться и создать этому же сыну тонну проблем. Да-да! Охренительно приятно знать, что я встречался с женой своего папаши. Что она обманывала меня по его приказу. Предавала. Причинила мне столько боли, сколько ты не причинил, когда исчез. И даже сейчас она продолжает пить мою кровь. Меня ведь посадят. Без вариантов. Но знаешь, что самое противное? Ты! Ты хотел разлучить меня с Асей! И ты этого добился, потому что совсем скоро нас разделит тюремная решетка. — Я подаюсь вперед и шиплю: — Вот за это никогда не прощу!

— Камиль, все не так, как тебе кажется.

— Правда? — горько усмехаюсь и откидываюсь на спинку кресла. — А ты своему сыну младшему, братишке моему, эту же хрень впаривать будешь? Или в детдом его закинешь года через три-четыре?

Он опускает взгляд. Стыдно? Ни за что не поверю!

— Камиль, мне нет оправдания. Когда одумался, тебя уже Чеховской усыновил. Ты был счастлив рядом с братом. Чеховского папой называл. Я не посмел вновь все разрушить. Поэтому смирился и научился жить без вас.

— Без нас?

— Без тебя и Насти. — Он садится и, свесив голову, скрещивает пальцы. — Тяжело было. В то время ты постыдился бы меня. Годы потребовались, чтобы я взял себя в руки. Почти двадцать лет… А потом свыкся, Римму встретил. Она была милой деревенской девушкой…

— Пока бабки не понюхала, — фыркаю, не скрывая злорадной улыбки.

— У нас уже Тимур родился, когда я узнал, чем ты занимаешься. Очень расстроился.

Ну конечно, расстроился он! Даже комментировать это не хочу. Просто послушаю, как он мне тут о своей отцовской любви поведает.

— Долго думал, как бы помочь тебе, вытянуть из этого болота. Вот Римма и предложила свою помощь. Мы планировали, что она просто подружится с тобой, подготовит к встрече со мной, а дальше уже вместе с ней как-нибудь… Увлеклась она тобой, Камиль, — вздыхает он, нервно заламывая пальцы. — Влюбилась. Пытался переубедить ее, но бесполезно.

— Ты уверен, что мной увлеклась, а не моим банковским счетом? — язвлю, не удержавшись.

— Уже не знаю. Она стала беспокойной. Мы часто ругались. Это отражалось и на ваших отношениях. Позже я узнал, что вы…

— Спим.

— Да, — кивает он. — Сразу дал ей развод. Пообещал, что о Тимуре сам позабочусь. Поверил, что она сумеет сделать тебя счастливым и вырвать из бандитских сетей. Дал ей свободу, шанс все с начала с тобой начать.

— Она заявила мне, что беременна! За нос водила! Лживая, мерзкая сука! По-твоему, этого я заслужил? Это твой подарок старшему сыну? Твое искупление?

— Камиль, я узнал об этом уже после вашего расставания. Попросил ее отстать от тебя. Даже вернуть к нам пытался. Но… не узнавал ее. Долей в клубе заинтересовалась. Дорогие шмотки стали привлекать ее больше, чем забота о сыне. Будто подменили.

— Это я ее испортил, — усмехаюсь.

— Ты никого не можешь испортить. Ты же Настин сын.

— Да, я ее сын. Только ее. Но как я сказал тебе, мне на все плевать. За Асю не прощу.

— Мне когда Римма сообщила, что у тебя девушка появилась, я начал искать, кто такая, откуда. Я поверить не мог, узнавая в ней Настю. Не внешне. Характер такой же. Сильная, но нежная. Смелая, но застенчивая. Настойчивая, но милосердная. Камиль, я не хотел, чтобы ты прошел через то же, что и я. Любить такую женщину опасно. Она рассудка лишит. Сам не заметишь, как умрешь. Не телом. Душой, Камиль, умрешь.

— Я живу рядом с ней. Дышу. Чувствую себя счастливым и нужным. Нужным не за умение метко стрелять, а за то, что я просто есть.

— Это сказка, Камиль.

— Пусть! Но я хочу в нее верить, потому что нажрался дерьма за свою жизнь! Ты должен был понять, что никто не встанет между нами, в тот день, когда я пристрелил твою суку.

Он поднимает лицо. Смотрит на меня с прискорбием. Даже интересно, верит, что я Ермакову укокошил? Или знал о ее наклонностях? Безумный мужик. Какой-то наивный. Может, не врет: помочь хотел. Да не тем путем пошел. Как бы то ни было, сложно видеть в нем родного отца. Человек, которого я помню из детства, и тот, что сейчас сидит напротив, — две разные личности, и от обоих я получил свои удары.

Снова опускает голову. Молча. Не стану иронизировать. Моя медсестричка это бы не одобрила. Да и не по-мужски будет над родным отцом насмехаться. Сломленный он. Прав дядя Наиль, Захир Асманов любил так сильно, что умер вместе со своей любимой. Его тело живо, но душа — нет. А разве может человек без души поступать по велению сердца? Моя мама действительно умела обольщать. Так головы Чеховскому и Асманову вскружила, что оба так и прожили до старости, храня чувства к ней. Жутко. Волоски над кожей поднимаются от мысли, что стало бы со мной, потеряй я свою медсестричку. Утопился бы, удавился, застрелился, заживо сжег себя. Но жизни без нее не представляю. В крови купаться буду, глотки грызть, хребты ломать ради нее.

— Ты знаешь, что мы с тобой в одной камере сидели, когда меня арестовали? — спрашиваю, совладав с эмоциями.

Его взгляд становится хмурым, сосредоточенным.

— Нет… Так это тебя избитого среди ночи в камеру закинули?

Киваю и пальцем указываю на шрам на брови.

— Пометили, — смеюсь. — Чтобы не забывал, в зеркало глядя.

— Ты так на Настю похож, — произносит он с отрешенной полуулыбкой. — Глаза черные, как у Асмановых, а в остальном — копия Насти. Сердце у тебя открытое, Камиль. Поэтому ему всегда больно.

— Хватит обо мне, — обрываю его грубее, чем следует. — Скажи лучше, сам за что взят был?

— Копал. Почву прощупывал, что собой Адель представляет, Глеб, Азиз. У Риммы не вышло тебя на свет вывести, но не сдаваться же теперь. Ну и загребли с какими-то типами. А выйдя, узнал, что накануне… Римма убита была.

— Мной убита.

Он опять отмалчивается.

— Почему сразу за наследством не пришел?

— Надо было ее родителей оповестить, с похоронами разобраться, с документами. Промотался. Как освободился, сразу же вернулся. Только не за наследством. Я, Камиль, не бедствую. Шеф-поваром в хорошем ресторане работаю. Долю в клубе Римма обманом получила. Она твоя по праву.

— Выручка с клубной доли покруче зарплаты шеф-повара. Братишке моему лишней не будет.

— Камиль… Ее родители знают, кого обвиняют в убийстве их дочери. Думаешь, я сейчас в завидном положении? Один неверный шаг — и они решат, что мы действовали сообща.

— Так скажи им правду, что двадцать пять лет назад ты бросил меня в детском доме, я вырос бандюганом и шлепнул их дочурку. Если тебя только это беспокоит. Да и потом, ты же как-то собираешься объяснять им покупку моей квартиры. Не ясно только, нахрена она тебе сдалась?

— К корням вернуться решил. Свою продал, сюда перебраться хочу. Глядишь, с Наилем снова сдружусь, помогу ему с рестораном.

— Заодно ко мне на свиданки ходить будешь, — хмыкаю, усмехаясь, и встаю с кресла.

В баре наливаю себе еще. Двойную порцию. Проглатываю, сжимаю челюсти и перевариваю все, что он рассказал. Что-то не сходится. Асманов не может отказаться от наследства сына. Только совершеннолетний наследник имеет право на отказ. Значит, пока Тимуру не исполнится восемнадцать, его клубной долей никто не может распоряжаться.

— Тебя допрашивал следователь? — задаю вопрос, не оборачиваясь.

— Да, два раза.

Черт! Он из-за следака хочет дельце с отказом от наследства провернуть. Если долю получит, то нас заподозрят в сговоре. За свою шкуру боится? Вряд ли. В его глазах жизни нет. А пацана старики вырастят. Тогда зачем? Ответ только один: наследство — прямое доказательство убийства. Это моя дорога за решетку.

— И что ты ему сказал? — интересуюсь, по-прежнему стоя к нему спиной.

— Поведал ему о срывах Риммы, о том, как из петли ее вытаскивал, как желудок промывал, когда таблеток наглоталась.

Оборачиваюсь с ощущением холодного липкого пота на спине. Ермакова была дурой, но не суицидницей. Она рассчитывала, что ствол не заряжен, или что я вовремя ее остановлю. Не хотела она умирать. Роскошная свободная жизнь влекла. Хищный азарт.

— Ты врешь, — проговариваю.

— Следователь мне поверил, — спокойно отвечает он. — И в то, что при нашей последней встрече она грозилась мне самоубийством из твоего пистолета, чтобы обоим сразу отомстить. Разозлился он. Ведь твой адвокат теперь на этом защиту строит. Ты не сядешь, Камиль. Ты будешь оправдан. Женишься. Уедешь, куда захочешь. А я тут за Ромкой приглядывать буду. Настя же просила.

Охренеть! У Асманова включились мозги? В другой раз отказался бы от его помощи, но сейчас только о своей девочке думаю. Не должна она быть женой заключенного, ждать меня, ночами в подушку рыдать. И убегать не должна.

— Ладно, — киваю согласно. — Брат решит вопрос с наследством. Полгода еще не прошло. Сделает все четко, будто у Риммы не было никакой законной доли. Но у меня условие. Я никогда ничего не беру даром. Не люблю быть обязанным. Я отменяю сделку купли-продажи квартиры. Когда все закончится, дарственную на братишку напишу. Вам сейчас жить есть где?

— Мы комнату сняли. Но Роман предложил тут пожить.

— Хорошо. У Артура отличная няня. Заодно за Тимуром присмотрит. А ты своими делами займись. С дядей Наилем вроде встретиться хотел?

Асманов воодушевляется:

— Рәхмәт, улым!

— Не за что, — отвечаю, беру куртку и направляюсь к двери. По-хорошему пожать бы ему хоть руку. Но гребаная гордость не позволяет. Медсестричку надо. Она умеет из меня что-то хорошее вытаскивать, затаенное светлое обнажать. — Увидимся!

Созваниваюсь с Азизом узнать, где они. Хочу прямо сейчас к своей девочке. Обрадовать ее, поцеловать, к себе прижать, вдохнуть ее запах, услышать голос. Такой успокаивающий…

— Мы у вас, брат, — сообщает Азиз. — Сестре плохо стало. Попросила домой вернуть.

— Что случилось?! — Выскакиваю на улицу и бросаюсь к машине. — Почему плохо?!

— Говорит, не позавтракала. Голова закружилась. Ты не волнуйся. Я рядом.

— А Надежда Васильевна?

— Настя настояла домой ее завезти.

— Сейчас как она? — Завожу машину, выруливаю со двора.

— Тебе лучше приехать. Ты только не гони. Она в комнате. Думаю, спит.

— Думаешь?! Проверь!

Азиз ворчит, но слышно, как шлепает по паркету.

— Лежит на кровати, — шепчет в трубку.

Швыряю телефон на сиденье и на всех скоростях несусь домой. Еще мне не хватало, чтобы моя девочка заболела накануне свадьбы. Или снова из-за какой-нибудь дряни издергалась. Вокруг меня хватит сволочей, которые с радостью ее отравят.

Ворвавшись в квартиру, тут же хватаю Азиза за грудки и пригвождаю к стене.

— С кем вы встречались? — цежу ему в лицо.

Он испуганно хлопает глазами:

— Ни с кем, брат, клянусь! Она в туалет пошла, и там ей плохо стало…

Выталкиваю его из квартиры:

— Уйди с глаз!

Захлопнув дверь, шагаю в комнату.

Медсестричка сидит на кровати, держа подаренное мной кольцо на ладони. Бледная, истощенная, какая-то безжизненная. Поднимает на меня взгляд, полный страдания, и едва слышно озвучивает самые страшные для меня слова:

— Я передумала. Я хочу расстаться, Камиль…

Удар.

Толчок.

Я слышу, как собственное сердце стучит о грудную клетку. Остальные звуки меркнут. Мир теряет краски, очертания, смысл. Камиль растворяется в медленно сгущающемся тумане. Исчезает. Стирается. Между нами расползается трещина. Бездонная и сквозная. Она раскалывает наши мечты, в пробившуюся пропасть безжалостно сбрасывая окровавленные осколки, от которых тело ломает ноющей болью.

Камиль делает шаг вперед, и мои глаза застилают слезы. Мучительно смотреть на него, произнося эти убийственные слова, мучительно дышать, даже думать. Это похороны, и никак иначе.

— Не самая удачная шутка, — говорит он, приближаясь.

Звон в ушах становится все пронзительней. Во рту совсем пересыхает. Я с трудом сглатываю и охрипшим голосом отвечаю:

— Я не шучу. Мы с тобой заключили сделку. Глеб получил по заслугам. Значит, все закончилось. А это, — я указываю на кольцо, — я просто подыграла тебе. — Кладу его на кровать и встаю. — Из нас вышла хорошая команда.

— Что ты несешь? — рычит он, зверея и сжимая кулаки.

— Мы заигрались, Камиль, — нервно улыбаюсь я, а душа на куски рвется от крика. — Ну какая свадьба? Это же глупо. Мы с тобой абсолютно разные. Хватит притворяться нормальной парой.

— Притворяться? — еще сильнее мрачнеет он.

— Разве твое признание в любви было настоящим? Камиль, мы два взрослых человека. Поиграли и хватит. Пора бы вернуться к прошлому.

Я вижу, как с каждым новым словом наношу ему удар за ударом. Убиваю. Беспощадно. Жестоко. В его глазах клубится бездна, отражая мою эгоистичность. Я подарила ему надежду, вернула веру, а сейчас с корнем выдираю их из его сердца.

— К какому прошлому? Однажды ты сказала, что я убийца, а ты медик. Что наши параллельные никогда не пересекутся. Я не отложу оружие, ты не возьмешь его в руки. Но ты ошиблась. Все изменилось.

— Я пойду, Камиль, — кое-как проговариваю, отворачиваясь.

Беру сумку и делаю первый шаг. Напрасно решила, что моего спектакля будет достаточно. Надеялась, возненавидит меня за ложь, за предательство. А он стрелой бросается ко мне, хватает за плечи и швыряет на кровать. Сообразить не успеваю, как он вынимает наручники из кармана куртки, ловкими движениями и двумя щелчками пригвождает мои руки к изголовью кровати и грозно нависает надо мной.

— Я предупреждал тебя, что на цепь посажу, — он обдает мое лицо слабым запахом алкоголя. — А Камиль Асманов слов на ветер не бросает! — Подрывается с кровати, сдергивает с себя куртку и швыряет ее в угол комнаты. — Не знаю, что ты там себе нафантазировала, девочка, но от меня ты уйдешь только на тот свет! — Его рука рефлекторно тянется к поясу, где должен быть пистолет.

У меня все мышцы от ужаса напрягаются. Что он задумал? Поубивать нас? Господи, он же безумец! Псих! Самый настоящий!

— Черт! — рявкает он, не найдя пистолета, и стискивает зубы.

— Камиль, ты пьян, — дрогнувшим в панике голосом произношу я.

— Не-е-ет, — раздраженно усмехается он. — Нет… Нет… Меня просто все ДОСТАЛО! — орет он и расхаживает из стороны в сторону, потирая подбородок, почесывая затылок, кулаками ударяя в стены.

Боже мой, что с ним?

Меня начинает трясти. Такое бешенство на его лице я видела уже не раз. Впервые, когда по нам стреляли. Потом во время бунта в тюрьме. Позже, когда Глеб пытался меня убить. И вот сейчас. В нем словно сидит дьявол, который иногда вырывается из клетки и все крушит, уничтожает, проливает кровь. Они взрастили в нем этого дьявола. Его семья. Он зацепился за меня, желая оборвать с ними связь. А я только что повернулась к нему спиной. Растоптала все светлое, во что он поверил. Закрыла двери. Разочаровала его, погасив все искры.

Глаза щиплет от слез. Я поглубже вдыхаю и прошу:

— Камиль, освободи меня. Не делай то, о чем потом пожалеешь.

— А что я собираюсь делать? — Он смотрит на меня каким-то затуманенным взглядом, потерянным, тяжелым. — Раз уж на то пошло, девочка, то я тебя купил. Забыла? Напоминаю, ты моя собственность. Вещь. Рабыня.

— Камиль, не дури…

Он молча обходит кровать, оттаскивает от нее тумбочки, проверят, нет ли чего-то под подушками, вышвыривает мою сумку за дверь и зло скалится:

— Вот и славно!

А потом просто разворачивается, выходит и запирает дверь. Не посвящая меня в свои планы, не споря, не требуя объяснений.

— Господи, — шепчу я, не зная, что думать, что делать.

Дергаю руками, пытаясь освободиться, но тщетно. Даже перевернуться не могу. Так и лежу с запрокинутыми над головой руками. Слушаю, как шумит вода в ванной. Как насыпается кошачий корм в миску. Как хлопает дверца холодильника. Как включается телевизор.

Он что, просто смотрит спорт по телеку?! Оставив меня прикованной к кровати?! Словно вернул меня в тот самый день, когда явился за моей жизнью.

Не знаю, сколько проходит времени, но руки жутко затекают. Лежать становится неудобно. В горле скребет. Комната погружается в вечерний сумрак.

— Ками-и-иль… Камиль, я хочу пить… — прошу я как можно громче и жалобнее.

Он намеренно добавляет звук телевизора, демонстрируя, что плевать ему на мои просьбы и желания. Вот же говнюк! Будет истязать меня и мучить, но просто так не отпустит.

Нет, он не сумасшедший. Он чертов гений!

— Они испортят день нашей свадьбы, если ты не выполнишь приказ, — решаюсь сообщить я, поняв, что мне с ним тягаться бесполезно. Он победит. По жизни победитель. — Я — твое слабое место, Камиль. Они это знают.

Телевизор выключается. До меня доносятся мерные приближающиеся шаги. Дверь комнаты отворяется. Камиль плечом опирается о косяк и улыбается уголком губ.

— Ну ты и дура, девочка.

Не могу смотреть на него. Неловко становится.

— Ты только Азиза не трогай. Он всего на полминутки отлучился. У него мочевой слабый.

— Подгузники носить, значит, надо, — шипит он рассерженно.

— Камиль, я серьезно. Он ни на шаг от меня не отходил.

— Кто это был? — прямо спрашивает он.

— Сын Шамана.

Камиль меняется в лице. Хмурится, доставая телефон из кармана джинсов и что-то в нем выискивая. Подходит к кровати и поворачивает ко мне экран.

— Этот?

Смотрю на фотографию молодого азиата и киваю.

— Он.

— Эх, Фарик! — смеется он, следом набирая какой-то номер.

— Камиль!

— Тс-с-с… Брат? Ситуация у нас неприятная нарисовалась. Отпрыск вашего с Адель любимого партнера страх потерял. Моей невесте угрожал… Ну кто это может быть? Фарик Шамановский!.. Достань мне его. Потолкуем… Чего? — Камиль усмехается. — Пацан?! Фаза тоже пацан! Но Шаман от этого жалостью к нему не проникся.

— Камиль, не надо, — умоляю я его.

— Я же сказал, просто потолкую, — продолжает он отвечать Чеховскому. — Объясню ему, чем чревато к моей женщине прикасаться. Напомню ему наши традиции и законы… Нет, не могу! Ты пойми, брат, я его и без тебя достану. И плевать, что ты меж двух огней окажешься. Я Шамана не боюсь… Я знал, что мы договоримся. — Камиль отнимает телефон от уха и снова приковывает ко мне свой жгучий взгляд. — Он тебя трогал?

— Что? — недоумеваю я.

— Фара — любитель красивых женщин. Дегустатор хренов, похлеще моего брата. Не упустит шанса полапать сладкие места.

— Нет. Он сказал, что я на его сестру похожа. Камиль, пожалуйста, остановись. Беги, уезжай, пока есть возможность. Спасайся! Просто забудь меня.

— Угум! — кивает он и набирает другой номер.

— Камиль, отпусти меня.

Уголок его рта снова приподнимается:

— Девушка, оформите заказ… Да-да, по тому же адресу. Организуйте все красиво: фрукты, вино, свечи. И добавьте клубнику и сливки.

— Ты что задумал? — бормочу я, поджимая пальцы на ногах под его испепеляющим взглядом.

— Взбодрить тебя собираюсь. Заставлю немного пострадать, чтобы мозги на место встали. — Камиль убирает телефон на тумбочку, залезает на кровать, с двух сторон от меня прогибая матрас, нависает надо мной и изучает меня взглядом. — Передумала, говоришь? — Берет кольцо и снова надевает на мой палец, без пощады садня кожу. — Поздно, девочка. Я же сказал, мы уже семья.

— Камиль, освободи меня, — всхлипываю я, не в силах терпеть одеревеневшее состояние. Тело будто не родное, зато все чувствительные точки оголились, на каждое его движение реагируют. — Мне больно.

Он азартно скалится:

— Это же прекрасно. — Опускается к моей шее, едва касается губами, наносит обжигающие поцелуи, будоража и содрогая меня. Чуть прикусывает и снова целует. Подбирается к уху, разгоняя по мне мурашки, и шепчет: — Потому что трезво ты мыслишь, только когда тебе больно…

— Ты чудовище, Камиль, — произношу, задыхаясь от нахлынувших чувств. — Бессердечное, кровожадное, бесстыдное… — Выгибаюсь от его ласк, прикрыв глаза и прикусив губу. Не отпустит. На цепь посадит, в клетке запрет, в темнице заточит, но не отпустит. — Необузданное… — шепчу с придыханием. — Алчное… Бессовестное… Мое любимое… Чудовище…

Она может называть меня кем угодно. Чем грубее ее слова, тем сильнее я завожусь. А от мысли, как нелепо она пыталась отшить меня, и вовсе факелом вспыхиваю. Смешная, наивная, безрассудная. Решила, ляпнет мне какую-то бредятину — и я поведусь? Нет, девочка! Нельзя ворваться в мою жизнь, научить любить, а потом, хлопнув дверью, уйти. Поздно. Но твои дикие выходки сносят мне крышу. Так что можешь продолжать и дальше чудить. В пределах разумного. А я с удовольствием буду тебя наказывать.

Ночь. Утро. День. Вечер. Снова ночь… Я готов целую вечность пытать ее нежной, сладкой страстью. Иссушать, терзать, сжигать. Воскрешать и снова мучить. Изводить, чтобы на стены лезла.

Притормаживаю себя лишь на вторые сутки, когда моя медсестричка мирно посапывает на моей груди, и не думая просыпаться. Тормошить бесполезно: совсем из сил выбилась. Поэтому ограничиваюсь поцелуем и позволяю ей отдохнуть. Плотно задергиваю шторы, чтобы ей не мешал дневной свет, тихо выхожу из комнаты и прикрываю дверь. Включив мобилу, обнаруживаю не один десяток пропущенных звонков, но перезваниваю только брату. Он в бешенстве.

— Ты чем два дня занимался?! — рычит без приветствия. — Я что, один нас из задницы доставать должен?!

— Ты же мечтал стать главой. Что не так? Непосильная ноша?

Он вздыхает, и я представляю, как закатывает глаза.

— Короче, показаний твоего отца мало. Следак спелся с прокурором. Первое слушание назначено на послезавтра. Они собираются просить восемнадцать лет строгача.

— Послезавтра я не могу. Женюсь, — отвечаю спокойно, шарясь в кухонных шкафах в поисках кофе.

— Камиль, ты меня слышишь?! Тебе восемнадцать лет светит!

— Брат, у нас был уговор, — напоминаю я. — Ты обещал, что мне ничего не будет. Учти, если меня загребут, я всех за собой потащу.

— Мать твою! — рявкает он. — Очнись! Совсем поплыл из-за юбки!

— Я повторяю, послезавтра не могу.

— Камиль, это не званый ужин, который можно пропустить. Это судебное заседание, а ты обвиняемый!

— Моя защита — твоя забота. Скажи лучше, как там ситуевины с Глебом и Фарой?

— Не лучше, — ворчит он. — Но мои ребята пробили, в каком отеле торчит Фарик. Черт с тобой, рискну, притащу его тушку тебе. Надеюсь, ты слово сдержишь. Если на нем хоть одна царапина будет, Шаман мою виллу с землей сравняет, а всех нас похоронит под ее обломками.

— Отправь сюда Азиза. Я приеду минут через сорок. Пусть Фарика припудрят к моему приезду.

— М-да… Камиль, я тебя предупреждал, что эта твоя Асенька до добра не доведет. Просил же избавиться от нее.

— Еще раз попросишь — просилку оторву. Выбирай слова, когда говоришь о моей женщине.

Слышу, как он цокает языком, звучно выдыхает и натянуто процеживает:

— Приезжай.

Странно, но после всего пережитого я больше не напрягаюсь из-за будущего. Верю, что справлюсь. И эту веру во мне моя девочка зародила.

Варю ей кофе, принимаю душ, кормлю Маркизу, одеваюсь и, пока жду Азиза, просто стою в дверном проеме комнаты, любуюсь спящей медсестричкой. Никто не смеет причинять ей боль. Никто не смеет ей угрожать, запугивать. Никто не смеет прикасаться к ней. Никто, кроме меня. Это моя девочка, моя невеста, моя будущая жена. Моя жизнь. Мое дыхание. Обидеть ее — значит нажить себе серьезного врага. Против отца, против брата, против любого мегакрутого мафиози выступлю. Даже против самого дьявола.

Черт, как же она красива! Так и манит, соблазнительно положив одну руку на свой плоский живот, вторую у головы. Завораживает мерно поднимающейся с каждым вздохом грудью, разомкнувшимися губами, румянцем на щеках, растрепавшимися по подушке волосами.

Интересно, что ей снится? Видит ли она меня в своих снах? Наше будущее? Или она видит только кошмары, которые не дают нам покоя наяву?

Звонок домофона отвлекает меня от созерцания этой неземной красоты, и я встречаю приехавшего Азиза четким наказом:

— Когда поссать идешь, медсестричку с собой берешь. Понял?

— Брат, ну как так? — теряется он.

— Терпи тогда! Последний шанс, Азиз. Не подведи. Она спит, не тревожь ее по пустякам. Я постараюсь не задерживаться.

Он кивает, провожая меня каким-то затравленным взглядом.

Зима уже полноправно занимает свое законное место. Снег не тает. С каждым днем сильнее замораживая землю. Тяжело ее копать в это время года. Надо лопату покрепче, хорошо наточенную, с добротным черенком. Иначе в лесу заночуешь, пока яму выроешь.

По пути на виллу я заезжаю в садовый магазин, беру лучшую лопату и со спокойной совестью еду к брату. Он вместе с парой своих ребят ждет меня в гараже. Встретив у дверей, сует мне мой ствол и напоминает:

— Камиль, я надеюсь на твое благоразумие.

Я проверяю патронник, убеждаюсь, что заряжен, и едва улыбаюсь:

— А я на благоразумие Фары.

Обхожу его и выпрямляюсь перед связанным парнем. Он усажен на стул со спинкой. Полностью обездвижен тугими веревками. На голове непроницаемый мешок. Не дергается, хоть и слышит нас.

Киваю парням, и с него снимают мешок. Минуту Фара морщится, фокусирует зрение, пытается разглядеть нас. Наконец устремляет взгляд только на меня. Пасть его скотчем залеплена, иначе уже угрозами покрыл бы нас.

Я ставлю перед ним стул, разворачиваю спинкой к нему, сажусь и, повиснув на ней руками, демонстрирую ему ствол. Он стискивает зубы, заметив Чеха у меня за спиной. Желваками поигрывает, а глазами выдает злорадную усмешку. Уверен, падла, что живым уйдет.

— А я тебя еще сопляком помню, — начинаю я. — Вы с отцом были у нас, когда тебе лет пятнадцать было, да? Ты еще говорил, что себе круче дом отгрохаешь. Ну как? Отгрохал? Или все еще впереди?

Его лоб покрывается испариной. Усмешка в лице сменяется тревогой. Страшно от моего холодного тона. Ведь именно так киллеры начинают запугивать жертву перед концом.

— Камиль. — Брат кладет ладонь на мое плечо.

— Не лезь, — бросаю ему, наслаждаясь тем, как бледнеет смуглая кожа Фары. — А ты же у нас вроде образованный парень? Отец твой летом всем хвастался, что ты диплом с отличием защитил. Показуха? Смотрю, не спешишь от семьи отпочковываться. Оружие при нем было? — спрашиваю у парней.

Мне подают небольшой охотничий нож. Новенький, с эксклюзивной рукоятью. Дорогая штука. Верчу в руке, хмыкнув.

— Этим клинком ты моей женщине угрожал? — Взглядом пронзаю вздрогнувшего Фарика. — Не стыдно так опуститься?

Он сглатывает, с негласной мольбой посмотрев на брата. Тот пальцами сжимает мое плечо, и я дергаюсь, заставив его отойти.

— У тебя младшие братишки, сестренки есть, — продолжаю я вкрадчиво. — Представь, если бы я в отместку тебе кого-то из них сейчас запугивал. По-мужски? Да я после такого в зеркало бы на свою рожу смотреть не смог. А ты смотришь? Не позорно?

Фарик протяжно мычит, отчего мои губы изгибаются в ухмылке.

— Пойдем прокатимся. — Я встаю и киваю парням.

Пленника отвязывают от стула, поднимают и ведут к моей машине. Он сопротивляется, дергается, но бесполезно. Да и куда тут бежать? До ворот не успеет добраться, как я ему задницу свинцом нашпигую.

— Камиль, мы договаривались, — опять напоминает мне брат.

— Да, верно. Мы договаривались, что меня оправдают. Сдержи свое слово, тогда я сдержу свое.

— Вот ты гад! — шипит он. — Одним выстрелом двух зайцев.

— Просто я не дурак, — отвечаю и выхожу из гаража.

Фарика усаживают на заднее сиденье. Парни садятся по обе стороны от него. Я — за руль. Завожу тачку, секунду смотрю на растерянного брата в зеркале, разворачиваюсь и выезжаю со двора.

— Не ссы, Фарик, тут недалеко.

Он извивается, как уж на сковороде, пытается чего-то добиться. Кретин.

— Ты затухни лучше и меня послушай. Думаешь, твой отец рискнет воевать со мной? Ты, может, не в курсе последних новостей, но именно я вывел всех боссов на дурку, где схваченных братков держали. Кто из них после этого сторону Шамана займет? Только смертник. Прав я, или нет, а они сейчас за меня друг другу глотки перегрызут. Валяйте. Объявляйте нам войну, запугивая наших женщин. Посмотрим, как долго ваша империя просуществует.

Я сворачиваю с трассы, въезжаю в лес и торможу. Смеркается. Лютый холод до костей пробирает. Велю парням вытаскивать собаку на улицу, сам достаю из багажника лопату, выбираю подходящее место, втыкаю ее в землю и киваю Фарику:

— Копай, паскуда!

Его трясет еще сильнее. Едва ему развязывают руки, как он срывает с рожи скотч, падает передо мной на колени и хлюпает носом:

— Брат, брат, прости-и-и… Во имя Аллаха, прости-и-и…

— Ко-пай! — тверже повторяю я.

— Бра-а-ат…

Хватаю его за шиворот и толкаю к лопате.

— Копай!

Он дрожащими руками берется за черенок, плача поднимается на подкошенные ноги, кое-как выдирает лопату из земли и, заметив, что у всех нас пушки наготове, начинает копать. Земля совсем затвердела. Фарику приходится ворочать комья, работая в поте лица. Через четверть часа так увлекается, что перестает выть. Куртку с себя снимает, морду в земле уделывает, пот вытирая.

— Вы не того запугать решили, Фарик, — возвращаю я его в реальность, чтобы перестал думать, будто он у бабушки на картошке. — Я не обосрался, даже когда у меня на глазах моих корешей вырезали. Неужели из-за тебя, таракана, побегу ноги Шаману облизывать? Ты пойми, со мной только недоумок враждовать станет. — Я включаю карманный фонарик, осветив его сморщившуюся морду. — Я прикончу тебя. И кто о тебе вспомнит? Посочувствуют Шаману, а через год забудут, что был у него такой сын — Фарик. А вот если кто-то на меня рыпнется, его закопают раньше, чем он пикнет. Потом займутся его родными, друзьями, друзьями друзей. Все ветки обрубят, все корни выкорчуют. Ни следа не оставят, чтобы не ползло по миру и не воняло.

— Брат! — снова всхлипывает Фарик, выпрямившись. — Я не обижал твою невесту. Только послание передал. Клянусь, даже мыслей не было!

— Если бы у тебя мысли были, я бы тебя в тот же день сюда вывез. Сразу в полиэтилене. — Достаю из кармана пачку жвачек и закидываю одну подушечку на язык. — Надеюсь, мы друг друга поняли. Останови Шамана, Фара, или вам не понравится мой ответ. — Я киваю парням, бросаю Фарику фонарик и иду к машине.

— Ты что, отпускаешь меня? — обалдевает он.

— Нет. Даю шанс. — Я открываю дверь и оборачиваюсь. — Ты поступи разумно, пацан. А то не рад будешь, что сегодня пулю не получил.

Оставив Фарика с лопатой в руках недоумевать посреди ночного леса, сажусь в тачку и выруливаю на дорогу. Возвращаюсь на виллу брата, где он шагами измеряет двор. Высаживаю парней и опускаю стекло со своей стороны.

— Камиль, ты вконец свихнулся?! — вскрикивает он, бросившись на машину. — Ты кончил сына Шамана?!

— Нет, — отвечаю спокойно, пожав плечом. — Пока нет, — уточняю. — А ты? Сдержал слово?

Брат облегченно выдыхает и нервно смеется.

— Черт тебя подери! Я чуть не поседел! — Но его смех быстро проходит. — Что теперь будет, Камиль? Шаман отомстит.

— За что? Ничего не было.

— Думаешь, Фара не расскажет ему о сегодняшнем инциденте?

— Если хочет жить, не расскажет. А расскажет — их с лица земли сотрут раньше, чем они надумают мстить.

— Кто? Наша обезумевшая сестра?

— Например, Мясник.

— Камиль, Мясник сполна заплатил нам за инфу. Мы в расчете. Он ничего нам не должен.

— Тебе не должен. А у меня, допустим, есть связи в его круге.

— Откуда? — недоумевает брат.

— Правильно фигурки на доске расставил.

— Ох-ре-неть… Ты себя со всех сторон оградил. Чертов гений.

Я завожу машину, улыбаюсь уголком рта, взглянув на брата, и отвечаю:

— Просто мне есть ради кого жить. Желаю и тебе когда-нибудь испытать то же чувство. Поверь, оно изнутри меняет.

— Я заметил, — ухмыляется брат, пятясь от машины. — Ну удачи!

Это тебе удачи. Моя теперь всегда со мной.

Я возвращаюсь домой абсолютно счастливым, как придурок из психбольницы, которого галоперидолом накачали. У Азиза узнаю, что дежурство прошло без происшествий, отпускаю его и иду в комнату.

Медсестричка так и спит. Похоже, даже не пошевелилась ни разу, пока меня не было. Я раздеваюсь, любуясь ею, осторожно опускаюсь на кровать, стараясь не разбудить ее, но она все равно вздрагивает, когда наша кожа соприкасается.

— Камиль, — мурчит сонно, — ты такой холодный.

— Так согрей меня, — прошу я, притягивая эту горячую девочку к себе.

Она одаривает меня коротким поцелуем и жмется к моей груди. Носом зарывшись в ее макушку, улыбаюсь, как идиот.

Нет, брат ошибается. Ты меня не погубишь, девочка.

Ты меня спасешь.

Нас будит грянувший в тишине звонок домофона. Спросонок я не сразу соображаю, что это вообще за звук.

— Лежи, я подойду, — сонно информирует меня Камиль, вылезая из постели и надевая штаны.

Я потягиваюсь, смотрю на часы. Уже девять утра, а вставать совсем не хочется. Всю жизнь пролежала бы в объятиях Камиля. Я тупица, не иначе, раз решила порвать с ним. Не представляю, что сейчас было бы с нами, если бы он отступил. Как подумаю, в дрожь бросает.

— Это Лучик, — сообщает он, вернувшись в комнату. — Привезла тебе какой-то подарок.

— Мне?

Не припомню, чтобы мы с ней о чем-то договаривались. Но не буду же я игнорировать девочку. Набрасываю на себя халат и замечаю на тумбочке пистолет. Ночью Камиль куда-то отлучался. Неужели ездил к Чеховскому?

— Камиль, — спрашиваю я, пока он не ушел в ванную, — ты же никого не убивал?

— Нет, — улыбается он, целует меня, берет полотенце и уходит.

Ладно, позже поговорим.

Я встречаю Лучиану и Азиза. Девочка протягивает мне чехол для платья, судя по весу — не пустой, и, снимая сапоги, возбужденно докладывает:

— Блин, боялась, что не успеют прислать. Успели. Из самого Милана! Ты должна это примерить.

— Что это? — недоумеваю я, хоть и догадываюсь.

— Свадебное платье, конечно же! Из коллекции самой Норы Новиано!

Имя модельера мне ни о чем не говорит. Но я примерно предполагаю, сколько этот наряд может стоить.

Лучиана снимает пальто, берет меня под руку и ведет в комнату, словно это я пришла к ней в гости. Бардак ее ничуть не смущает. Она закрывает дверь и разводит руками:

— Ну?! Я что, зря старалась? Давай же, распаковывай!

От растерянности руки становятся непослушными, и Лучиана помогает мне. Расстегивает молнию чехла и вытаскивает элегантное свадебное платье из изящного кружева цвета капучино. Облегающее, расклешенное к низу, на тонких бретелях, с открытой спиной и роскошным легким шлейфом. Любая невеста в этом платье превратится в принцессу.

— Лучик, ты с ума сошла? — ахаю я. — Оно же, наверное, безумно дорогое!

— Моя бабушка жизнь посвятила своему свадебному салону. Как только узнала о предстоящей свадьбе Камиля, так загорелась желанием сделать его невесте подарок. Она отлично разбирается в платьях. Ты только посмотри, — она чуть оттягивает лиф, просовывая в него руку, — кружево двуслойное. Создается эффект ажура на обнаженном теле. Ты будешь самой красивой, желанной, экстравагантной невестой!

— Не спорю, — пищу я, отходя от шока. — Лучик, я даже не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Примеряй! — Она вручает мне платье.

Деваться некуда. Платье и правда — мечта! Я бы такое не купила.

Лучиана помогает мне разобраться с этой прелестью, в меру украшенной пайетками, собирает мои волосы на затылке, оставив небрежный локон, и подводит меня к зеркалу.

— О-фи-геть! — восторгается она. — Ты королева!

Трудно это отрицать, глядя на ослепительное отражение. Добавить аксессуаров, немного макияжа — и Камиль меня не узнает.

— Оно божественно, — шепчу я, поглаживая ткань. — Лучик, спасибо огромное! Что бы я без тебя делала?

— Выходила бы замуж в платье с выпускного, — хихикает она, обняв меня со спины и положив подбородок мне на плечо. — Ты не представляешь, как я рада, что ты есть у Камиля. Есть у меня. Ты — лучшее в нашей семье.

— Ох, девочка моя, — я разворачиваюсь к ней и беру ее за руки, — это ты — лучшее. Ты проделала огромный путь за короткое время и всем показала, насколько сильна.

— Только никто этого не заметил, — вздыхает она.

— Я! Я заметила! И я горжусь тобой, солнышко! — Я прижимаю ее к себе и целую в голову. — Ты же мне как сестренка, родная. Придет день — и ты станешь невестой. Будем стоять так же в обнимку перед зеркалом. Я буду плакать, отказываясь отдавать тебя какому-то типу, который смотрит на тебя, как на богиню…

Лучиана смеется и отстраняется от меня.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, — отвечаю я.

Дверь отворяется, и Лучиана стрелой бросается к ней. Толчком захлопывает и кричит:

— Сюда нельзя!

— Эй, ты не оборзела?! — возмущается Камиль. — Ты мне чуть нос не сломала! Я так-то завтра женюсь! Или хочешь, чтобы моя невеста сбежала из-под венца?

— Твоя невеста примеряет свадебное платье. А видеть его жениху до церемонии — плохая примета. Так что иди отсюда.

— Вот засранка, — ворчит Камиль, и мы слышим удаляющиеся шаги. Переглядываемся и смеемся.

Я еще раз смотрюсь в зеркало, кручусь вокруг своей оси, разглядываю спину, поднимаю шлейф. Платье чудесное! И идеально сидит на моей фигуре.

— Завтра ты станешь Асмановой, — улыбается Лучиана.

— Даже не верится, — шепчу я. — Ася Асманова.

— Кстати, все хотела спросить, почему некоторые называют тебя Асей? Твоя мама, Варвара? Это сокращенно от Насти же?

Я вздыхаю. Совесть мучает, что приходилось обманывать Лучиану, но как сказать ей правду о родной матери?

— Нет, Лучик. Это мое настоящее имя. Не сокращенное. По некоторым причинам мне приходилось жить под чужим.

— А сейчас? Все наладилось?

— Да, — улыбаюсь я. — Сейчас все наладилось. Поможешь мне снять платье?

— Конечно!

Я возвращаю наряд в чехол и убираю в шкаф. Как человек науки, никогда не верила в приметы, а сейчас волнуюсь, надеясь, что Камиль ничего не успел разглядеть.

— Закончили? — напряженно интересуется он, когда мы выходим из комнаты. — Глеба повязали. Нам надо ехать.

У меня во рту пересыхает от тревоги. Словно силами сущего зла меня выдергивает из сказки и забрасывает в ад. Глеб не будет молчать. Слишком труслив. Всех сдаст.

— У нас проблемы? — уточняю я.

— Скоро узнаем. Собирайся.

Мне достаточно десяти минут. Не тот случай, чтобы наряжаться. Хочется поскорее избавиться от этого гада и его женушки и наконец-то получить заслуженную награду — покой, который пока нам только снится.

— Камиль, давай заскочим в магазин детских товаров, — предлагаю я ему, когда мы садимся в машину.

— Зачем?

— Купим твоему братишке какую-нибудь игрушку.

Не скажу, что в восторге от новостей об отце Камиля и Ермаковой, но за эти два дня сумела свыкнуться и признать наличие у себя четырехгодовалого деверя.

— Я дарю ему квартиру, — напоминает Камиль, поворачивая ключ в замке зажигания. — Это лучше игрушки.

— Он же ребенок, — улыбаюсь я.

— Ладно, — вздыхает он. — Заедем.

И он не просто притормаживает возле магазина, а идет со мной и активно участвует в выборе подарка. Даже увлекается, рассказывает, о каких роботах мечтал в детстве. Надеюсь, у нас будет дочь. Потому что сын всегда будет обделен игрушками: в них папочка играть будет.

Мы набираем два больших пакета разных игрушек, не зная, чем увлекается Тимур, и едем на виллу Чеховского.

Азиз и Лучиана уже здесь, ждут нас во дворе.

— Брат, вы почему отстали? Мы волновались! И на телефон ты не отвечал.

— А нехрен ушами хлопать, Азиз! — отчитывает его Камиль.

Я замечаю незнакомого мужчину на парадном крыльце и сразу догадываюсь, кто это. По глазам. По знакомым черным воронкам. Он внимательно следит за играющими на детской площадке мальчишками.

— Держи, — Камиль протягивает ему покупки. — Тимуру.

— Не стоило, — взволнованно отвечает тот.

— Это Ася, — представляет он меня. — Но ты и так ее знаешь.

Наши взгляды встречаются, и я жмусь к Камилю. Тяжело мне любезничать с этим человеком. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.

Асманов кивает с кривой улыбкой. Кажется, ему стыдно передо мной. А еще он рад видеть, как я липну к его сыну.

— Тебя в доме ждут, Камиль, — оповещает он, пропуская нас к двери. — С хорошими новостями.

— Сейчас выясним, насколько они хороши. — Он берет меня за руку и тянет за собой.

Служанка провожает нас в гостиную, где Чеховской в компании знакомого нам следователя, прокурора и адвоката попивает кофе.

— Брат! — лыбится он своей неизменно широкой белозубой улыбкой. — Мы заждались!

Камиль пожимает руку Чеховскому, своему адвокату и прокурору. На следователя даже не смотрит. Но я его не осуждаю. До сих пор перед глазами он, избитый до полусмерти по вине этого мерзавца.

Мы садимся на свободный диван, держась за руки. Следователь это замечает и с улыбкой хмыкает. Однако не скажу, что он доволен арестом Глеба. Слишком мрачно выглядит, исчез былой азарт в глазах.

— Камиль Захирович, — начинает адвокат, — настоящий убийца Риммы Ермаковой признал свою вину. Рассказал о том, что произошло в ее квартире в тот злополучный день. Как выкрал ваше оружие. Как после убийства успел вылезти в окно и спуститься по наружной пожарной лестнице до вашего прихода. Вам осталось лишь подписать пару документов с признанием, что вы обнаружили тело и что готовы дать показания на суде, и обвинения в убийстве с вас будут сняты без слушаний. Здесь и сейчас в присутствии многоуважаемого прокурора.

— Ты не поверишь, брат, — ухмыляется Чеховской, — Римму убил наш дорогой зять. Представь, какую змею на груди пригрели. Хорошо, что он промахнулся, когда стрелял в нашу сестру. Оказывается, он подворовывал в клубе, а Римма обо всем узнала и собиралась рассказать нам. Не верится, что мы были такими доверчивыми…

Боже, он бы еще слезу пустил. Ведь все здесь присутствующие знают, что это вранье!

Я перевожу взгляд с одного лица на другое и очередной раз убеждаюсь, как несовершенны наши законы. Никто не хочет копаться в расследовании и выяснять истинные причины гибели Риммы. Есть признавшийся — значит, дело закрыто.

Странно, но если месяц назад я возмутилась бы таким поворотом, то сегодня рада, что все так обошлось. Плевать, что невиновный Глеб сядет за убийство Ермаковой! Тюрьма — для него подарок свыше, потому что на воле ему не жить. Адель его из-под земли достанет.

— Где подписать? — спрашивает Камиль, берет ручку и ставит подписи на предоставленных адвокатом документах. — Вот видите, господин следователь, не сбылись ваши ожидания. Невиновен я.

— Ну да, ну да, — вздыхает тот, но под грозным взглядом прокурора не позволяет себе сказать больше. — В любом случае, зло никогда не остается безнаказанным, Камиль Захирович. Каждому воздастся в свое время. Кто знает, может, мы еще встретимся.

— Очень сомневаюсь.

— Все, нам пора! — Прокурор поднимается и снова пожимает Камилю руку. — Прошу прощения за доставленные неудобства, Камиль Захирович. Впредь я буду лично следить за работой наших структур, чтобы вас больше не тревожили. И поздравляю вас с завтрашней церемонией. Счастья вам и согласия в семейной жизни. — Он улыбается мне, и я киваю в знак благодарности. Сказать мне нечего. Жутко от мысли, что я присутствую на теневой сделке властей с бандитами и ничуть этого не стыжусь.

Следователь открывает рот в намерении что-то сказать мне, но вдруг осекается. Прикусывает губу и тупит взгляд. Выяснил, кто я. Узнал, что связана с Глебом. Запутался. Хочет найти ответы, да теперь рамки дозволенности сужены. Асмановы и Чеховские неприкосновенны, а я без пяти минут Асманова.

— Да, — кивает он напоследок, — совет вам да любовь.

Попрощавшись, прокурор, следователь и адвокат уходят вслед за служанкой, а Чеховской достает из-за дивана бутылку шампанского.

— Это нельзя не отметить! — торжествует он. — Черт, это было сложно!

— Что ты сделал? Как надавил? — спрашивает Камиль.

— Глеб не настолько идиот. Знает, что нежилец. Адель его бродячим псам скормит, когда доберется до него. — Чеховской откупоривает бутылку и разливает искрящийся напиток по фужерам. — Его единственный шанс спасти свою продажную шкуру — заручиться влиятельной поддержкой.

— Твоей?

— Сомневаешься в моей влиятельности? — усмехается тот, протягивая нам шампанское. — Эта сволочь в ногах у меня ползала, умоляя спасти от Адель. На все согласен был.

— Сколько ему дадут? — интересуюсь я, поймав на себе удивленный взгляд Камиля. — Я вовсе не волнуюсь за него, — уточняю, пока не надумал себе всякого. — Просто любопытно.

— Лет шесть, не меньше, — пожимает плечами Чеховской, стукается с нами хрусталем и делает глоток. — Фу, кислятина! Я же говорил, Камиль, ты будешь оправдан.

— Только методы у тебя подлые, — отвечает он и ставит шампанское на стол, не притронувшись.

— Я ему жизнь спас. На шесть лет продлил. Не вижу ничего подлого. За решеткой за ним присмотрят.

— Перед Палермо выслужился, да? И как? Они довольны?

— Довольны, — фыркает Чеховской. — Не порадуешься? Место по правую руку от меня свободно, Камиль. Тебя ждет. Ровней будешь.

— А как же Адель?

— Списали ее. Вчера собрала шмотки и куда-то свалила. Надеюсь, навсегда.

Камиль задумчиво смотрит на меня, будто спрашивая совета. А мне хочется, чтобы сам решение принял. Что ему важно? Чего он хочет? Как представляет наше будущее?

Вздохнув, он подается вперед, локтями упирается в разведенные колени и твердо отвечает Чеховскому:

— Нет. Хватит, брат. Мы долго шли рука об руку. Пора бы каждому своей дорогой пойти.

— Камиль, не упрямься, — произносит Чеховской. — Вместе мы многого добьемся. У нас будет власть, деньги, целая империя. Только наша. Моя и твоя.

— У меня другие планы, брат.

— Какие? — разводит он руками.

— Я женюсь, — напоминает он, скрестив наши пальцы. — Отец болен. Хочу рядом с ним побыть. Нельзя ему в одиночестве уходить. Не по-людски это. Он дом мне завещал. Для нас строил.

— Ты дурак? Еще цветочный сад разбей!

— Разобью. Мама лилии любила. Ты помнишь, как ими пахло в доме?

Чеховской сереет на глазах. Ему не понять, как можно отказаться от господства ради любви. Может, никогда и не поймет. А может, еще встретит ту единственную и неповторимую, что поможет ему прозреть, поменять систему ценностей.

— То есть? — осторожно спрашивает он.

— Это все, брат, — улыбается Камиль и кладет свой пистолет на стол. — Я ухожу.

— Ты не можешь…

— Правда? — Камиль встает, поднимая меня следом и отставляя мой бокал к своему. — И кто меня остановит? У меня нет врагов, брат. А сейчас, если тебе больше нечего сказать, мы пойдем. Нам к свадьбе надо готовиться. Бракосочетание завтра в двенадцать. Приезжай. Почетным гостем будешь.

Я слышу, с каким звоном разбиваются надежды Чеховского. Словно на скорости врезаются в каменную стену, разлетаются на мелкие куски и превращаются в пыль. Он понимает, что это конец. Без Камиля его империя долго не продержится.

«Адель — мозг нашей компании. Роман — ее правая рука, которая гребет деньги. Я — левая, которая… убивает…»

Вздор. Чепуха. Нелепица. Камиль — основа всего! Пусть он примкнул к компании последним, но за десять лет службы стал первым.

— Камиль… — едва слышно произносит Чеховской, но он игнорирует его. Обнимает меня за плечи и выводит из гостиной.

Он улыбается, буквально цветет, будто крылья обрел.

— Камиль, а как же Шаман? — беспокоюсь я.

— Больше не проблема. Отныне все будет по-другому. Больше никаких сомнительных связей и сделок. Попробую жизнь законопослушного гражданина. Вдруг втянусь, понравится, еще и подсяду.

Мои губы трогает счастливая улыбка. Он смог. Выстоял. Справился. Победил демонов внутри себя.

— Ну что скажешь? — подмигивает мне Камиль. — Я твой герой?

Пожалуй, самое время преподнести ему приятный сюрприз. Не задерживая шаг, запускаю руку в сумочку через плечо, вынимаю тест-полоску и протягиваю ему. Сама вчера утром узнала, Камилю в ЗАГСе рассказать собиралась. Но раз такое дело — заслужил.

— Ваша награда, мой герой, — говорю как можно спокойнее.

Камиль застывает на месте и немигающе смотрит на две красные полоски. Буквально отключается, подсознанием отправившись в далекое путешествие.

Да-да, милый мой, ты станешь папой. Настоящим папой.

— Девочка моя! — Он подхватывает меня на руки и, закружив, впивается в мои губы порывистым поцелуем. — Черт, ты потяжелела, — подшучивает, не прерываясь.

Толкаю его в плечо, засмеявшись:

— Дурачок.

Дико и даже чуточку чудовищно то, в какое время я забеременела. Да еще и от мужчины, обрушившемся на меня штормом, сметающим все на своем пути. Но разрази меня гром, я безумно его люблю! Душой, сердцем, разумом, дыханием, каждой клеточкой тела. Люблю. Его. Камиля Асманова…

Сумасбродная идея медсестрички переночевать в разных квартирах накануне свадьбы застает меня врасплох. Как я могу отпустить ее к матери? Одну? Без меня? А сам должен ворочаться в постели, впитавшей в себя ее дико дурманящий запах?

— Нет! — настаиваю я, но через час уже везу ее к Надежде Васильевне.

— Камиль, мы и так проигнорировали все традиции. Позволь мне хотя бы в ЗАГС поехать из родительского дома. Я же буду не одна. С мамой. И Варька уже там, со мной ночевать будет. Утром Лучиана приедет. Всего одна ночь. Последняя.

— Вечер, ночь и полдня, — ворчу я, притормаживая у подъезда будущей тещи. — Я тебя хотя бы узнаю завтра?

— Я буду в свадебном платье, — хихикает она, целует меня, берет чехол с нарядом и выходит из машины.

Оставляет после себя вкус сладкого поцелуя, карамельный запах и пустоту, которую ничем и никем не заполнить.

Провожаю ее взглядом и, подгоняемый раздражением, звоню Азизу. Велю приехать к Надежде Васильевне и во все глаза следить за домом, чтобы ни одна подозрительная тварь сюда носа не сунула. Дожидаюсь его, предупреждаю, что шкуру спущу, если накосячит, и еду за смокингом. Не могу же я в джинсах жениться на самой прекрасной женщине в мире!

Звоню своей девочке в восемь. Потом в десять. Пью кофе. Звоню в двенадцать. В час. Она еще не спит. Болтаем с полчаса о том, как мне плохо без нее. Звоню в два. В половине третьего. Без четверти три на звонок уже отвечает Надежда Васильевна.

— Уважаемый жених, имейте совесть, невеста уже спит! — шутливо отчитывает она меня.

Просто зашибись! Она спит. А я? Черт знает, что со мной. Не помню, когда в последний раз одолевало такое неуемное беспокойство. То ли я волнуюсь, как бы она не отказала мне в ЗАГСе, то ли предчувствие нехорошее впрыскивает яд в кровь и разгоняет по венам. О последнем стараюсь не думать.

Звоню Азизу, узнаю, что все спокойно, и решаюсь тоже лечь спать. Нехорошо будет с красными глазами и головной болью пошатываться на регистрации. Моя девочка заслуживает лучшего.

Но на рассвете первым делом звоню медсестричке. Желаю ей доброго утра и жалуюсь, как холодно без нее было ночью.

— Сегодня я тебя согрею, — мурчит она сонным голосом. — Первая брачная ночь…

Дьявол! Я как будто год с ней не виделся! Совсем не хочется отключаться, но надо собираться. Повторяю ей, как сильно люблю ее, даже когда слышатся протяжные гудки. А потом отправляюсь в ванную.

Моюсь, бреюсь, расчесываюсь с щемящим чувством небывалой нежности. Сам себе становлюсь симпатичен, когда смотрю на зеркальное отражение Камиля Асманова в белом смокинге. Счастливый блеск в глазах не скрыть суровым выражением лица и плотно сжатыми губами. Не обманывай себя, идиот, ты же светишься! И на то есть причина: она, моя девочка.

В ЗАГС я приезжаю раньше назначенного времени. Как и было заявлено, для нас организовали отдельный зал, где не нужно ждать своей очереди в конвейере брачующихся пар. Все по высшему разряду: нарядные стулья для гостей, музыканты, официанты, которым предстоит разнести шампанское, и много-много лилий.

— Я подумал, ты не будешь против, если я приеду чуточку раньше, — лыбится брат, пожимая мне руку, приобнимая меня и хлопая по плечу. — Твою ж мать, Камиль! До последнего не верил, что все всерьез. Воспринимал ваш роман, как интрижку.

— Подкатывал к моей женщине, — напоминаю я ему, крепче сжимая пальцы.

— Ну прости, брат! — Он еще раз хлопает меня. — Ты же знаешь, не в моих правилах у тебя девушек уводить. Клянусь, отныне ни единого пошлого взгляда в сторону Аси.

— И я настоятельно рекомендую тебе не нарушать клятву, — угрожающе добавляю я и замечаю входящего в зал дядю Наиля в компании Захира Асманова. Идут рядом, улыбаются, как в старые добрые времена. Похоже, дружба взяла верх над временной пропастью в двадцать пять лет.

— Камиль, ты думал над вчерашним разговором? — меняет тему брат.

— Нет. Зачем? Мой ответ не изменится. Смирись.

Я переключаю внимание на дядю Наиля, которому не терпится обнять меня и осыпать пожеланиями. Он просит брата сфотографировать нас, обнимает меня за плечи, светясь так, словно родного сына женит.

— Банкет будет высшего уровня! — обещает он. — Мы с Захиром всю ночь в ресторане провели. Тебе понравится.

Я благодарно киваю Асманову, принимаю его поздравления, ограничившись рукопожатием.

— Тимур где?

— Няня Артура приглядывает за мальчишками, — отвечает он.

Женская половина наших гостей задерживается, и я начинаю нервничать. Вроде не опаздывают, но мне хочется увидеть медсестричку прямо сейчас. Сделать ее своей по закону, чтобы гордо зваться ее мужем.

Наконец появляется Лучиана. Сердце начинает трепыхаться. Ведь это означает — моя девочка здесь, и совсем скоро она под оркестр войдет в зал…

— Готовься не упасть в обморок, — предупреждает меня племянница, обняв и поцеловав в щеку.

— А ты не слишком откровенно вырядилась? — бурчу я, указывая на ее декольте. — Ничего не выпадет?

Она хихикает, прикрываясь полупрозрачным шарфом. Не верится, что дети так быстро вырастают. Если у меня будет дочь, придется попросить брата вернуть мне пушку. Буду отстреливать ухажеров.

Вслед за ней входит Надежда Васильевна, и мне хочется сделать ей замечание, что нельзя быть настолько чертовски обаятельной! Как же они похожи с дочерью! Смотрю на нее, а вижу свою медсестричку в будущем. Мне всю жизнь придется быть начеку.

Дядя Наиль быстро вынимает маленькую расческу из внутреннего кармана пиджака, причесывает волосы и спешит поприветствовать свою подругу. Залип он, как мальчишка влюбился.

— А гостей-то много позвали? — интересуется брат. — Девчонки будут?

Взглянув на него, изгибаю бровь:

— Жениться тебе пора.

— Я собирался, — пожимает он плечами. — Вы сами забраковали Паолу.

— Ну что греха таить, так себе вариантик-то, — посмеиваюсь я.

— Камиль Захирович, свидетели здесь? — спрашивает работница ЗАГСа. — Две минуты до начала церемонии.

Меня начинает бесить нерасторопность Азиза. Набираю его, намереваясь хорошенько отчихвостить, но он под руку с Варварой входит в зал после первого гудка. Растерянно таращится на свой телефон, поднимает лицо и улыбается мне, мол, вот он я, не парься.

Молодец, парень! Может, зря я с ним так строг. Ночь отдежурил, а на свадьбу огурцом явился. Еще и переодеться в костюм успел.

Варвара игриво машет мне рукой, скользит заинтересованным взглядом по брату, но тот скучающе ведет бровями. Не его типаж. Ему бы поохотиться.

— Твоя невеста — огонь! — шепчет она мне, проходя мимо и занимая свое место.

Гости рассаживаются, музыканты начинают играть, а я слышу только «невеста» и «огонь». Во рту от волнения пересыхает. В груди разливается жар. Устремляю взгляд на двери и замираю.

Моя девочка появляется подобно волшебству. Будто из ниоткуда вырастает. Парящий над полом силуэт божества. Настоящий ангел в изящном платье, облегающем ее стройную фигурку.

Как умалишенный разглядываю ее от макушки до носков белых туфель, что украдкой выглядывают из-под кружева с каждым ее шагом. Жажду запустить пальцы в прическу, чтобы ощутить шелк ее волос. Губами впиться в ее изогнутые в улыбке губы. Дотронуться до ее горящих щек с умопомрачительным румянцем. Обхватить ее тонкую талию, прижать к себе. Сантиметр за сантиметром стягивать с нее платье и повторять «Моя!»

Она плывет. Взволнованно держа в руках маленький букет, то опуская, то поднимая пушистые ресницы, смущаясь от вспышек камер и восторженных возгласов. Но еще сильнее смущаясь от меня. Избегает моего взгляда, а я его оторвать от нее не в силах. Да и почему я должен отворачиваться?! Я имею полное право на эту девочку! Она моя каждой клеточкой тела! Моя невеста, моя жена, мать моего ребенка!

Она все ближе, а мое сердцебиение чаще. Уже дышать не могу. Кровь в венах бьется так бешено, что горло сдавливает. Уши закладывает. И я поздно соображаю, что слишком крепко сжимаю ее пальцы, когда она вкладывает их в мою ладонь.

— Я просто соскучился, — бормочу, так и продолжая таращиться на нее.

— Я тоже, — улыбается медсестричка.

— Ты… дьявольски красива.

Она опускает ресницы, заливаясь краской.

— Ты сам решил прийти в белом? — спрашивает робко. — Или кто-то подсказал?

— Сам. А что? Тебе не нравится?

Она мотает головой:

— Нет, напротив, я хотела, чтобы ты был в белом. Он тебе идет.

Умеешь же ты, девочка, взбодрить меня. Я едва не помчался переодеваться.

— Ну что, начнем? — облегченно улыбаюсь я, подводя ее к столу.

Не успевает регистратор поприветствовать нас под затихающую музыку, как двери распахиваются, и в зал входит тот, кого мы не ждали.

Боже мой, как же потеют пальцы в его горячей ладони! Он ведет себя так уверенно, естественно. А я чувствую себя неуклюжей, скованной, едва ли не уродливой. Я подвожу его своим волнением. Если еще и, отвечая на заветный вопрос, запнусь, то окончательно опозорю Камиля.

Его взгляд обжигающим лучом струится по моему лицу, плечам, груди. Я кожей ощущаю, как он закипает, испытывая желание поскорее объединиться со мной узами брака и уединиться подальше от посторонних глаз. Только этот кричащий восторг и бодрит, не позволяет мне сбежать со слезами и воплем, что я его не заслуживаю.

Музыка стихает, и я боюсь, что на весь зал будет слышно биение моего сумасшедшего сердца. Однако оно делает кувырок и едва не останавливается, когда двери за нашими спинами распахиваются.

— Простите, — извиняется улыбнувшийся Чеховской старший, поймав на себе взгляды всех обернувшихся — и наши с Камилем, и гостей. — Пробки… — добавляет он тише и боком протискивается к стульям.

Всего на полмига Камиль замирает, потом его губы трогает радостная улыбка. Я помню, что он попросил у Чеховского в качестве свадебного подарка. Тот прислушался, осчастливил самый важный день в жизни младшего сына. Пусть с небольшим опозданием, но он приехал. Вопреки натянутым отношениям, вопреки обидам, вопреки болезни!

— Мы можем начинать? — тактично уточняет женщина-регистратор.

— Да, — воодушевленно кивает ей Камиль. — Начинайте.

Я прикусываю губу в предвкушении торжественной речи, вопросов и клятв. Все вокруг просто исчезает, стирается. Есть только я и Камиль. Есть наша любовь и общее будущее. Я вслушиваюсь в каждое слово, пропускаю через себя и осознаю, что наши чувства намного сильнее этих дежурных фраз. Мы прошли семь кругов ада, прежде чем оказаться тут. Оба переступили черту. Смешали два мира и создали свой — черно-белый. И только мы знаем, чего нам это стоило.

— Да, — произношу я мягко, но уверенно. Ловлю на себе влюбленный взгляд и опять краснею.

— Да! — четче отвечает Камиль. — Согласен! — повторяет для убедительности.

Мы обмениваемся кольцами, вспыхивая от прикосновений рук. Смотрим друг в другу в глаза и без слов слышим голоса сердец.

— Объявляю вас мужем и женой! — с церемониальной официальностью объявляет регистратор, и наши немногочисленные гости взрываются аплодисментами.

Камиль притягивает меня к себе — по-хозяйски дерзко, заглядывает в широко распахнувшиеся глаза и с изысканным наслаждением шепчет:

— Жена моя.

— Муж мой, — вторю я, и он целует меня — нежно и жадно одновременно.

Вокруг взрываются хлопушки, звучит музыка, выстреливают пробки шампанского, расцветают вспышки камер, а я растворяюсь в море удовольствия с мыслью о том, как пылок поцелуй законного мужа.

Варька первая бросается к нам, хотя в этом можно было и не сомневаться. Выдирает меня из объятий Камиля, целует в щеку, крепко обнимает и визжит, как она счастлива. Пока пытаюсь избавиться от ее тисков, Камиля тоже воруют. Моя мама прицепляется к нему с поздравлениями, граничащими с наставлениями и предупреждениями.

Голоса, музыка, звон хрустальных бокалов. Меня буквально кружит в вихре праздника, в котором уже не задумываешься, что мало гостей, не обращаешь внимания на многолетнюю вражду Чеховского и Асманова из-за сердца одной возлюбленной, забываешь Адель и Глеба.

Торжество плавно перетекает в ресторан дяди Наиля, где для нас организовывают такой шикарный праздник, будто к нему готовились не несколько дней, а месяцы. Здесь нас уже ждут те гости, о которых мы даже не догадывались: мои подруги, с которыми мое общение прекратилось в тот день, когда Камиль ворвался в мою жизнь; мамина кузина тетя Лиля со своей маленькой внучкой, уже играющей с Артуром и Тимуром; мамины близкие сотрудницы с мужьями; и куча гостей со стороны жениха, которых я, увы, не знаю. Подозреваю, что среди них одноклассники, сослуживцы, просто знакомые по общему бизнесу. Естественно, за стол мы садимся не сразу. Приходится с каждым поздороваться, выслушать поздравления, одарить улыбкой. Поэтому когда мы пробираемся на свои законные места, я сразу же липну к Камилю и прошу:

— Не отпускай меня.

Наши пальцы переплетаются, его затуманенный взгляд падает на мои губы.

— Никогда, — шепчет он, целуя меня. — И вообще я планирую сбежать.

— Я согласна, — посмеиваюсь я. — Только дождемся, когда все выпьют и забудут о нас.

— Тогда не будем терять время. Давай есть, — улыбается он мне в губы.

— Бли-и-ин, Камиль, ты голодный, — попискиваю я, опомнившись, что оставила его наедине с пустым холодильником, и киваю официанту.

Конечно, поесть для молодоженов — целый квест, особенно когда откуда-то появляется тамада. Я лишь в коротких перерывах успеваю кормить Камиля, а все остальное время мы отданы на растерзание гостям: конкурсы, танцы, поздравления, нелепые игры.

У нас появляется шанс целых пять минут побыть вдвоем только после заката, когда объявляется наш танец. И хотя никакого номера мы не готовили и вальс не репетировали, оба согласились, даже не оспаривая. Я вновь могу прижаться к любимому и ощутить жар его губ на виске.

— Ты довольна свадьбой? — интересуется он.

— Не совсем то, на что я рассчитывала, — признаюсь я, обводя гостей взглядом. — Но это же для них. Мы-то свадьбу на Гавайях сыграем. Так ведь?

— Так, — отвечает Камиль, когда я поднимаю лицо. — Что скажешь, подходящее время для побега?

— О да, — улыбаюсь я, подтянувшись на носках и поцеловав мужа.

— Тогда я в гардеробную и назад. Жди.

— Не волнуйся, не сбегу, — посмеиваюсь, отпуская его.

Сердце начинает лихорадочно подрагивать, когда я задумываюсь, что впереди у нас только совместное будущее. Дни и ночи, посвященные друг другу. От этой мысли становится тепло, даже жарко. Но ненадолго…

Едва Камиль скрывается за дверью гардеробной, как меня оглушает очередью пуль, пронесшихся над головой. Панорамные окна ресторана разносит вдребезги. Следом слышатся крики, визг, грохот… Падая на пол, я лишь успеваю заметить, как все гости пригибаются и отползают к стенам. В зале все окутывает сначала ледяным туманом, а потом едким дымом, от которого невозможно дышать. В легкие словно залили клей, глотку печет. Я закашливаюсь, ползя вперед и ища глоток воздуха у самого пола. Никак не могу сообразить, что происходит. Знаю одно — это не розыгрыш. Думаю о Камиле, о маме, о Варе, о Лучике, о детях, о гостях. Молюсь, чтобы никто не пострадал, стремительно теряя сознание.

— Эта? — вопрос чем-то сильно заглушен, будто его задают за резонирующей преградой.

Кое-как переворачиваюсь на спину и сквозь клубы тумана и дыма вижу склонившихся надо мной двоих незнакомцев в респираторах. Они подхватывают меня под руки и волокут на улицу.

Я не могу идти, просто висну на них, не в состоянии даже поднять головы.

— Камиль… — бормочу, слабо глотнув свежего воздуха. — Ка… миль…

Меня закидывают на ледяной пол фургона, приказывают не дергаться и захлопывают дверь. А спустя мгновенье машина трогается с места.

Счастье ломко там, где бал правит беззаконие. Как я мог так просчитаться?! Я виновник того, что мою девочку похитили. На мне вся ответственность за ее жизнь. Только мне расхлебывать эту заварушку.

Кареты «скорой», полицейские тачки и пожарные машины бьют по ушам воем сирен, ослепляют миганием стробоскопов. Надышавшиеся газом гости кучкуются перед рестораном. Женщины греются пледами, мужики на звонках пробивают свои каналы. Раненых я не считаю. Главное — погибших нет. Если, конечно, Азиз выкарабкается. Его прямиком в реанимацию повезли. Варвара и Асманов с ним поехали. Пообещали держать в курсе новостей. Но брюхо ему сильно изрешетили. Собой брата прикрыл. Иначе того в щепки бы разнесли. Суки знали, куда целиться!

— Камиль… — Брат кладет ладонь на мое плечо, а я будто одеревенел.

Коленями утопаю в грязном снегу и смотрю на ночной город. Он сверкает огнями. Красиво, зараза. Сейчас я мог бы любоваться им, укутавшись с медсестричкой в одно одеяло на двоих. Вдыхал бы ее сладкий запах. Губами скользил бы по ее лицу и тонкой шее. Моя девочка где-то там. Одна. Из-за меня…

— Следак хочет с тобой поговорить, — оповещает брат, но я не реагирую.

Что может сделать этот упырь? Напомнит, что предупреждал? Позлорадствует? Пообещает во всем разобраться, а на деле по прошествии трех дней где-нибудь в лесу найдут тело моей девочки? Расследование нарочно будут тянуть, а через полгода и вовсе забудут, что у них висяк? Все, что могут власти, связанные по рукам и ногам.

— Достань мне Фару, — прошу я охрипшим голосом.

— Камиль…

— Сейчас же, — говорю тверже.

— Камиль, надо ждать. Они выдвинут требования. Да и не похоже это на Шамана. Если, конечно, он не сбрендил…

Я подскакиваю на ноги, хватаю брата за грудки и сотрясаю:

— Они забрали мою женщину!!! Ты хоть понимаешь, что это значит?!

— Камиль… Камиль… — Брат пытается успокоить меня и освободиться, но мои пальцы лишь крепче сжимают его смокинг. — Ты не в себе…

— А почему я должен быть в себе?!

Кинувшийся к нам Чеховской влезает между нами в попытке разнять.

— Камиль, отпусти его! — требует он. — Его самого едва не убили!

— Вот именно! И Азиз сейчас на волоске от смерти! — Я отталкиваю брата, делаю шаг назад и, развернувшись запускаю пальцы в волосы. — Гребаное все! — Ногой пинаю по колесу своей тачки, и она начинает «орать».

— Камиль, ты привлекаешь внимание полиции, — предупреждает меня Чеховской. — Угомонись, или они закроют тебя.

Он прав, из обезьянника я свою девочку не спасу. Надо остыть и подумать. Братки уже подняли на уши всех наших, но если за похищением медсестрички стоит Шаман, в чем почти никто не сомневается, многие лишь сделают вид, что помогают. Побоятся вступать в конфликт. И этот ублюдок уже на рассвете может прислать мне посылку с кусочком моей девочки. Ему без разницы, что отрезать ей — прядь волос, палец или руку. Для него жизнь человека равноценна жизни барана на убой.

Я шарю по карманам в поисках ключей и только сейчас обнаруживаю, что весь в крови. В памяти воскресают жуткие минуты ожидания «скорой», когда Азиз захлебывался кровью у меня на руках. Снова вспоминаю, как до последнего держался в плену с его братом, как тот просил позаботиться о семье. Позаботился, мать твою!

Рычу, кулаком ударив по машине, но не ощутив боли в хрустнувших пальцах.

— Он убьет ее, — шиплю, повернувшись к Чеховским. — Ты знаешь, что так будет, — обращаюсь к брату. — Независимо от того, выполню я условия или нет.

Он поджимает губы и молчит. Знает же! Знает, что я прав!

— Камиль, я предупреждал тебя не трогать Фарика, — со вздохом произносит он.

Другого я и не ждал. Брат любит ковырнуть рану.

Обнаруживаю ключи в кармане пиджака, открываю машину и сажусь, фыркнув:

— Отвезите Лучиану и детей домой.

— Камиль, куда ты в таком состоянии?! — Брат бросается на машину.

— Я не могу ждать! — рявкаю утробно.

Он нервно потирает лицо, что-то быстро говорит отцу и усаживается рядом со мной.

— Заводи. Я знаю, в каком отеле Фарик. Хоть и не факт, что он до сих пор там.

Я разворачиваю тачку, вопреки запрету полиции, и выруливаю с парковки под одобрительный кивок заплаканной Надежды Васильевны в объятиях утешающего ее дяди Наиля. Она глазами мне кричит убить их всех, благословляет. И я сделаю это, если с головы моей девочки хоть один волосок упадет.

— Класс! — усмехается брат. — Мы едем на дело, вооруженные голыми руками. Не так я себе свою смерть представлял.

— Если сегодня кто-то и сдохнет, то только та тварь, что покусилась на мою жену! — Бросаю взгляд на обручальное кольцо и вдавливаю педаль газа в пол.

Чувствую себя просыпающимся вулканом. Жилы в гремучих змей превращаются, жаля в мышцы и подстегивая действовать незамедлительно.

В названный братом отель приезжаем минут через двадцать. Мой вид может не просто напугать, а создать мне ненужные проблемы. Нельзя разгуливать по городу в окровавленном смокинге.

Достаю сумку с запасными вещами из багажника, быстро переодеваюсь в джинсы и свитер, накидываю куртку и залезаю под «запаску». Вынимаю еще одну сумку и привожу в недоумение переодевающегося брата, когда расстегиваю молнию. Проверяю патронник ствола и засовываю за спину. Еще одну пушку подаю брату и рассовываю по карманам обоймы.

Брат отмалчивается. В его интересах не комментировать мою подготовленность к любой ситуации.

Входим в отель смело. Не угрожаем, но настойчиво спрашиваем у администраторши о Фаре. Наш напор ей не нравится. Заикается, бедняжка, но покорно объясняет, что постоялец съехал сегодня утром, даже проговаривается, что видела у него билеты на рейс до Москвы и Лондона.

— Вы же не против, если мы осмотрим его номер? — спрашиваю я, чтобы точно удостовериться, что девица не водит нас за нос, пока Фарик там кувыркается с парочкой стриптизерш.

— Там же гости… — бормочет она.

— Значит, не против. — Беру ее за локоть и толкаю к лифту.

Сглотнув и задрожав от страха, девка доставляет нас на четвертый, подводит к нужной двери, скребется с извинениями, но мне некогда ждать, пока нам откроют. Достаю пушку, отчего она взвизгивает, и выстреливаю в замочную скважину. Ногой толкаю дверь, наплевав на ругательства брата, и вваливаюсь в номер.

На постели, застыв, сидит пара особей мужского пола, прикрывающихся простыней. И ни один из них не Фара. Поморщившись, выхожу из номера, снова хватаю ревущую девку и тащу обратно вниз, где листаю журнал. Не обманула, Фара действительно был зарегистрирован в этом номере и съехал утром.

— Как теперь это развидеть? — бормочет брат, позеленев после увиденного в номере.

Я вытаскиваю из бумажника несколько красных купюр и бросаю на стойку.

— Компенсация. Отремонтируй дверь и купи себе какую-нибудь стекляшку.

Теперь взяв под локоть брата, вывожу его на свежий воздух. Что-то тут не сходится. Фарик не стал бы сваливать из страны, будь у его папаши задуман план мести. Прямым свидетелем нашего лесного приключения бы выступил.

— Я не понимаю, — продолжает брат, — столько баб вокруг, а они… Друг с другом…

— Ты лучше думай, где мою жену держать могут! — цежу сквозь зубы.

— Ты же говорил, у тебя в кругах Мясника связи. Так выведай через них…

Не зря брата с собой взял. Толковая идея. Лучшая из всех его идей!

— Садись! — велю ему и запрыгиваю за руль.

Мчусь к знакомой общаге, игнорируя вопросы брата. Если кто-то сейчас и может мне похитителя из-под земли достать, так это тот, кто слишком много обо всех знает.

Фаза!

— Я иду один, — предупреждаю брата. — Жди!

— Один ты наворотишь дел!

— Жди здесь! — повторяю я.

Лифт не работает, приходится снова подниматься по лестнице. Пока перешагиваю ступени, мысленно молюсь, чтобы пацан еще не съехал. Он был тверд в решении пойти на службу к Мяснику. Вполне вероятно, уже пригрелся под его крылом.

В этот раз стучусь. Дважды. За дверью могильная тишина. Не откроет он, даже если здесь. Делаю третью попытку, назвавшись:

— Это Асманов. За долгом.

Секунду тянется тишина, потом дверной замок щелкает. Я протискиваюсь в проем, озираясь по сторонам.

Фаза уже выглядит лучше. Синяки под глазами почти сошли, ссадины затянулись.

— Ты почему до сих пор тут? — спрашиваю, закрыв за собой дверь.

— Мясник проверяет.

— Решился все-таки?

— Я же сказал, бегать не буду.

Мой вид его заметно напрягает. Мало переодеться, надо бы еще зловещий взгляд смягчить и голос менее рычащим сделать. Но не получается! Внутри все в узлы скручивается от мысли, что над моей девочкой сейчас издевается какой-то подонок!

— Убьешь все-таки? — спокойно спрашивает Фаза. — Я срочные новости видел. В курсе, что у тебя свадьба сорвана. Почерк Шамана. Он летом так же особняк моего бывшего босса обстрелял. Но… черт подери, нет ему резона сейчас так подставляться. Не настолько я дорог.

Я и сам чувствую, что дело нечисто, но уж больно ниточки к Шаману тянутся.

— Не убью, если поможешь. Ты его лучше всех знаешь. Предполагаешь, где он мою жену держать может?

— Догадываюсь, — отвечает пацан и выдвигает ящик старой тумбочки. Достает потертую карту города и раскладывает на кровати. Лампочка под потолком светит тускло, поэтому я включаю еще и фонарик на телефоне. Фаза берет карандаш и начинает обводить кругами места в разных промзонах. — У него тут несколько баз. Объедем все часа за три-четыре.

— Объедем? — уточняю, а то вдруг ослышался: в ушах-то звенит от ярости.

Фаза снова ныряет в ящик и выуживает оттуда ствол:

— Скажем так, у меня в отношении Шамана двойной заказ.

— Считай, тройной, — роняю я, хватаю карту и шагаю к двери. — Поторопись, у моей жены нет времени.

Долго его ждать не приходится. Догоняет меня уже на первом этаже, по пути запахивая куртку. Едва выходим на улицу, как я соображаю, что не предупредил его о брате, а тот уже сам выскакивает из машины и тычет в Фазу пушкой.

— Какого хрена он здесь делает?! — ревет дурниной.

Я выставляю одну руку перед собой, другой затаскиваю Фазу за свою спину.

— Убери ствол, придурок! — отвечаю резко.

— Я придурок? — охреневает брат. — Это ты не смог ему башку открутить, и теперь твоя жена у Шамана!

— И Шаману скоро очень не поздоровится, если он к этому причастен! — рычу, с трудом сдерживаясь, чтобы не въехать брату в челюсть. — Опусти ствол, или ты не сядешь в мою машину. Так или иначе Фаза поедет со мной, и я не дам тебе грохнуть его!

Тяжело дыша, брат все же убирает оружие. Стискивает зубы так, что желваки по лицу пробегают. Никак не может въехать, что этот пацан пострадал из-за своего бывшего босса больше всех нас. Если за нами гонятся только власти, то на Фазу открыта охота со всех сторон.

Только после того как он занимает переднее сиденье, я позволяю Фазе сесть назад. Сам возвращаюсь за руль, отдаю карту пацану и спрашиваю:

— Тебя как звать-то?

— Саня, — отвечает он. — Булатов.

— Ну давай, Саня Булатов, говори, куда сначала едем? Но имей в виду, — я блокирую все двери в машине, — мы должны найти мою жену до того, как со мной свяжутся. В твоих интересах соображать вдвойне яснее. Если я получу «подарок» от того урода, то позволю Чеху вышибить тебе мозги.

Брат недобро скалится. Еще бы! Такая возможность выслужиться сразу перед всеми криминальными авторитетами: убить первое лицо при предателе Владиславе Люкове! Полагался бы за такое орден, мой братец натирал бы его ежечасно.

Фаза оглядывает карту и уверенно говорит:

— Давай на Южный. С него начнем.

— Почему с него? — спрашиваю, хоть уже и завожу тачку.

— Шаман оттуда дурь летом вывозил перед капремонтом базы. Вряд ли успел снова заполнить цеха. А если там окажется пусто, то по объездной будет проще объехать другие объекты, через город не придется пробиваться.

— Ты бы пригляделся к пацану, — подсказываю брату. — Неплохая замена мне. Смотри, Мясник уведет, локти кусать будешь.

— Тебя никто не заменит, — отвечает он, отворачиваясь к окну.

— Так вот мою жену тоже никто не заменит. Я за нее душу дьяволу продам. Поэтому не смей даже коситься в сторону пацана.

Выезжаю со двора, думая только об одном: «Держись, девочка! Я уже еду».

Жарко. Кожу жжет. Внутри все горит, в горле едко першит, глаза зудят. С трудом фокусирую зрение, медленно приходя в себя. Руки ломит под тяжестью собственного веса. Я едва могу упираться носками туфель в бетонный пол.

Запрокидываю голову и вижу, как мои запястья перетянуты грубой веревкой. Я подвешена на крюк, а по предплечьям стекают тонкие струйки крови. Видимо, давно болтаюсь, раз бечевка содрала кожу и въелась в мясо. Но боли как таковой почти не чувствую. Гораздо больнее в груди, где сердце гулко бьется о ребра.

Я боюсь не за себя.

За Камиля.

Жив ли он? Если жив, то где?

А как мама? Варька? Лучик? Дети? Дядя Наиль? Гости? Проклятый Роман Чеховской, в конце концов? Пострадали ли они?

— Очнулась?! — сквозь непрекращающийся звон в ушах слышу знакомый женский голос.

Моя голова безвольно падает вперед. Не могу поднять ее. Сил совсем нет.

Ведро ледяной воды вполне бодрит, особенно выплеснутое без предупреждения и прямо в лицо. Я заглатываю воду, захлебываюсь и начинаю откашливаться, мотая головой. Теперь становится холодно до дрожи.

— Повторить? — интересуется надушенная ядовитыми духами гадина, цокая каблуками и выпрямляясь с гордо поднятым подбородком передо мной.

— Ты отлично вписываешься в фон этого старого склада, — огрызаюсь я охрипшим голосом. Кажется, простыла, что неудивительно, болтаясь посреди ледяного бетонного сооружения глубокой осенью, да еще и в мокром тонком свадебном платье.

— Тебе не кажется, что ты сейчас не в том положении, чтобы препираться? — усмехается она, изгибая свои ярко-красные губы. Подкуривает тонкую сигарету, выпускает струю сизого дыма мне в лицо и отходит к столу неподалеку, на котором ее ждет любимый алкоголь.

Я оглядываю вооруженных громил, охраняющих склад, и насчитываю порядка семи голов. Еще неизвестно, сколько на улице торчит. Ох и сильно же я насолила этой стерве! Такие церемонии из-за меня одной. Сама себе завидую.

«Враги есть только у тех, кого боятся…»

Да, любовь моя, ты прав, Адель боится меня. Только страх мог толкнуть ее на такой мерзкий поступок. Страх и отчаяние. Ведь теперь она никто, а вина всему — я.

— Что ты творишь?! — с ревом входит в помещение азиат среднего роста. Он окидывает меня оценивающим взглядом, разводит руками, остановившись в центре, и смотрит на потягивающую спиртное Адель. — Мы договорились, что я получу Фазу. Ты пообещала помочь. А что я получил, дав тебе в распоряжение своих джигитов? Обвинение в нападении на ресторан, полный гостей, новоиспеченную невестку Чеха и одного жмурика?

Господи, неужели кто-то погиб?! По позвоночнику ползет парализующий мороз. Стараюсь не верить в услышанное. Горячие новости не всегда правдивы. Вероятно, кто-то серьезно ранен, а его уже в список жертв вписали. Но кто? Камиль? Мама? Варька? КТО?!

Мужчина приближается ко мне на пару шагов, и я могу его разглядеть. Наполовину седой, с темными мелкими глазами и широким носом. Черты его лица плавные, гладкие, но все равно отталкивающие. Веет от него кровью, холодом. И мне нетрудно догадаться, кто почтил меня своим вниманием.

Шаман!

— Ради этой потаскушки Камиль тебе любую голову на блюде принесет, — ухмыляется Адель. — Проси у него кого угодно. Нужен Фаза? Будет Фаза!

Он протяжно вздыхает и мотает головой, будто отгоняя наваждение.

— Шайтан! — ругается, потирая подбородок. — Я уже припугивал его ею!

— Что? — Адель едва не давится сигаретным дымом. Сереет, закашлявшись и отпив глоток из полупустого стакана.

— Знаешь, что он сделал?! — Шаман сурово направляется на эту стерву. — Заставил моего сына рыть себе могилу! А потом… отпустил, — шипит он.

Чувствую, как уголок моих губ приподнимается. Камиль умеет быть убедительным. Любого заставит от страха хвост поджать.

— В моем роду такое не забывается! — продолжает Шаман. — Он свою женщину отстоял! Дал понять, что готов вопрос по-мужски решать! Сыну моему вторую жизнь подарил! А что сделала ты?! Поклялась достать мне Фазу, но в итоге настроила против меня всех! Ты свой авторитет под откос пустила и меня за собой потянула, падшая женщина!

Она бледнеет настолько, что губная помада приобретает более насыщенный цвет, становится похожа на густую кровь, превращая Адель в настоящего монстра — жаждущего и незнающего пощады.

— За сына тоже надо мстить, — собирается она после недолгой паузы. — Ты уважаемый человек. А Камиль всего лишь мелкая сошка. Никто в здравом уме не займет его сторону.

— После того, как он вытащил кучу толковых парней из тюрьмы, никто в здравом уме не займет сторону его врага! — выкрикивает Шаман, брызжа слюной. — Аллах! Я был о тебе лучшего мнения, Адель! Столько сделок успешно провернули, столько каналов наладили… Ты не просто ошиблась, ты опозорилась! — Он выхватывает у нее стакан и швыряет его в стену. — Мне нужен Фаза, но не ценой собственной жизни, безмозглая змея! Ты же мать! Неужто думаешь, я рискну будущим своих детей, подставляясь ради предателя, который и так покойник?!

Да разве она когда-то думала о детях? Лучиана в Италии выросла. Артур под тотальной опекой Чеховского. Не мать, а кукушка с проспиртованным мозгом.

Адель вздрагивает, когда стакан разбивается на куски, а вслед за ним летит початая бутылка.

— А знаешь, — хмыкает Шаман, вынимая пистолет из внутреннего кармана куртки, — есть способ решить созданные тобой проблемы. Просто прикончить тебя. Я стану героем в глазах Камиля Асманова, вернув ему жену. Не потеряю уважение партнеров. Обрету новых друзей.

— Ты же шутишь? — нервно улыбается Адель, попятившись к стене. — Мы с тобой не один год сотрудничаем…

— И каждый год мне хотелось послать тебя к шайтану, — признается Шаман, прицеливаясь в заплакавшую Адель. — Это же ты убедила меня, что Владиславу Люкову можно верить, когда он на прокурорской дочке женился. Я поверил, что он к властям поближе подбирается ради всех нас. И что? А Люков взял и всех нагнул!

— Шаман… Шаман… Богом клянусь, это Роман. Он! Чех! Он вел переговоры с Люковым. Именно он уверил меня, что все в порядке.

— Ты серьезно? — вырывается у меня. Плевать, что я вмешиваюсь в чужой разговор. Толком не знаю, о чем речь, но поведение Адель все больше меня шокирует. — Ты сейчас предаешь родного брата, чтобы спасти свою шкуру? Какая же ты дрянь.

— Ты вообще заткнись, подстилка чужих мужей!

Шаман смотрит на меня, переводит взгляд на Адель и снова на меня.

— Так вот в чем дело, — констатирует он, вновь обратившись к ней. — Женская ревность. Не собиралась ты помогать мне, Адель. С этой несчастной разобраться хотела. Ты только что окончательно упала в моих глазах. Ниже просто некуда.

Я осознаю, что для Адель это конец. Меньше всего хочется мешать Шаману разделаться с ней, но желанием всю оставшуюся жизнь вспоминать, как ее убили у меня на глазах в день нашей с Камилем свадьбы, тоже не горю. Вздрагивать в кошмарных снах, вспоминать эту кобру всякий раз, когда смотрю на Лучиану и Артура. Нет, достаточно того, что я уже пережила из-за нее.

— Не убивайте ее, — прошу я. — Пожалуйста.

Шаман и Адель удивленно смотрят на меня. Даже не знаю, кто из них обескуражен больше.

— У нее же дети.

— Дочка, ты если не поняла, я тебе поясню: она собиралась убить тебя, — отвечает Шаман.

— Это не первая ее попытка. Возможно, и не последняя. Но вам не надо марать руки ее кровью. О том, что вы не участвовали в моем похищении, и так все узнают. Я сама расскажу. Вы получите свою награду. А она — свое наказание, — я кое-как киваю на Адель. — Отдайте ее Чеху. Пусть семья решает, что с ней делать.

Шаман хмыкает, сощуривает свои и без того мелкие глаза и опускает пистолет.

— Она только что спасла тебе жизнь, Адель. Дура ты. Ой, дура! — качает он головой, а она закрывает лицо руками, начинает хныкать и стекает по стене. — Освободите заложницу, недоноски! — велит он своим громилам.

Я благодарно выдыхаю, не веря, что все почти закончилось. Сейчас Шаман позвонит Камилю, скажет, где мы находимся, и я наконец-то вернусь к мужу. Если, конечно, донесшийся с улицы раскатистый хлопок не предвещает бурю…

Склад на Южном оказывается пустым, как и следующий, и два других. Время идет, а от похитителя тишина. Не знаю, должно ли это хоть немного меня успокаивать. Что сейчас с моей девочкой? Она страдает? Она напугана? Ее пытают?

Убью! Каждую тварь убью, что прикоснется к ней!

Сжимаю рулевое колесо так, что белеют разбитые костяшки пальцев. Курю одну за другой, успевая сминать сигаретные пачки. Пью какую-то дрянь, которая должна действовать почище дури, но нисколько не пьянею. Злость во мне оголена. Она гудит и потрескивает. Она рвется из груди, обостряя все чувства.

Светает, когда мы тихо подъезжаем к очередной перевалбазе Шамана. Ею оказывается один из загородных кооперативных гаражей.

Проезжаем мимо метрах в ста, заметив четверых вооруженных азиатов, расхаживающих вдоль ровного ряда. Я торможу в поле за гаражами и выскакиваю на улицу. Моя девочка здесь! Я чувствую! Да и с какого хрена склад бы так охранялся?! Значит, это все-таки Шаман рискнул своей жизнью!

— Они видели нас, — выплевывает брат, вылезая из машины.

— Не видели, — отвечает Фаза.

— Тебя не спрашивали! — рявкает тот, и я отталкиваю его от пацана.

— Заткнись! — вступаюсь за Фазу. — Они не обратили на нас внимания. А если будешь горланить на всю округу, то нас точно заметят. Действуем тихо. Снимаем постовых и прорываемся внутрь.

— А если ее здесь нет? — разводит он руками. — Просто так укокошим парней Шамана?

— Да! — Я достаю ствол, дергаю затвор и уверенно шагаю к гаражам. — Есть вопросы?

— Втроем? Камиль, надо вызвать парней!

— Некогда. Еще вопросы? — Через плечо смотрю на идущего следом брата. — Вот и отлично! Фаза, ты сюда! — указываю ему на крышу и помогаю взобраться. — Ты — туда! — киваю брату на другой ряд. — Две минуты. Рассредоточьтесь и убирайте этих скотов.

— Камиль, я не пущу тебя туда одного. Внутри их может быть дюжина!

— Насрать! Сколько мразей будет дышать, ровно столько трупов оставлю после себя!

Спорить со мной бесполезно. В этом мы с братом похожи. Стиснув зубы, он повинуется, и я выхожу на открытое пространство. Мое появление в поле зрения постовых заставляет их сжать булки. Направив на меня свои пушки, они велят что-то вроде «Стоять!», но это вызывает у меня лишь усмешку. Не остановлюсь даже перед ордой! Ни одно стихийное бедствие меня не задержит!

— Капец котятам!

Резко поднимаю ствол, прицеливаюсь в долю секунды в ближайшего и стреляю ему прямо промеж глаз. С былой хладнокровностью и невозмутимостью. С решимостью, с какой надо убивать тех, кто не заслуживает топтать землю. Нет, я не испытываю от этого удовольствия. Мне паршиво. Паршиво, что возвращаюсь к тому, от чего так тяжело уходил. И паршиво, что усилия медсестрички потерпели крах. Она старалась ради меня.

Едва его туша падает навзничь, как брат и Фаза снимают еще двоих, а четвертый сам деру дает. Стрелять в спину низко. Тем более он пушку бросил. Поэтому я дарю ему шанс.

Не дожидаясь, пока мои напарники присоединятся ко мне, я вламываюсь в гараж — ледяное бетонное помещение, освещаемое тусклым желтым светом. Вдоль стен пустые стеллажи, несколько раскладных стульев, стол и живое наполнение этого места: семеро джигитов, сам Шаман и моя девочка в его руках.

Измученная, уставшая. Грязное, мокрое платье прилипает к ее телу, бьющемуся в ознобе. Волосы слипшимися прядями лежат на плечах. Запястья в крови. Совсем замерзшая, едва ли не синяя.

Зверею, взглянув на нее, прицеливаюсь в Шамана, игнорируя семь направленных на меня пушек. Кажется, ему бы спрятаться за мою девочку, чтобы меня успешно прикончили, но он разжимает пальцы, отпуская ее руку.

Медсестричка пытается улыбнуться, но у нее зуб на зуб не попадает. Она делает неуклюжий шаг вперед, а ноги совсем не держат. Спотыкается, возвращаясь в объятия Шамана.

У меня перед глазами все вибрирует и плывет, когда он подхватывает ее за плечи, не дав упасть. Дергаюсь с места, но торможу под прокатившийся по гаражу лязг стволов.

Шаман снимает с себя куртку и заботливо накидывает ее на плечи моей девочки. Съежившись в ней и уменьшившись втрое, она совершает очередную попытку пойти мне навстречу.

— Опустите оружие! — командует Шаман своим головорезам.

Те медлят всего полмига, но слушаются. Я же продолжаю держать его на мушке, медленно двигаясь к своей жене и протягивая ей руку. Как только ее ледяные пальцы оказываются в моей ладони, мотор, называемый сердцем, вновь начинает качать кровь, разливая по телу приятное тепло.

Моя девочка жива. Она снова со мной. И отныне никто ее не тронет, потому что зверь, живущий в Камиле Асманове, больше не уснет. Он будет бодрствовать всегда и везде.

— Камиль, — выдыхает она хрипло, прижимаясь к моей груди. — Ками-и-иль…

Черт, как же сладко она произносит мое имя! Прямо вдыхает в меня свежий глоток жизни!

— Это не он, Камиль, — бормочет медсестричка, втягивая мой запах. — Не он…

За моей спиной слышатся шаги вошедших брата и Фазы. При появлении последнего Шаман хмурится и косится на нас исподлобья, едва ли не дымя раздувшимися ноздрями.

— Вот! — взвизгивает та, кого я меньше всех ожидал тут увидеть. — Я же говорила тебе! — Из тени выходит пьяная Адель и криво дефилирует к Шаману, неестественно улыбаясь. — Ты хотел Фазу? Получи!

— Камиль, не слушай ее, — просит меня медсестричка, подняв лицо и увидев пацана за моей спиной. — Посмотри на меня. Она лжет. Слышишь? Шаман меня не похищал. Это все она.

Я оглядываю мою родную девочку: ее воспаленные глаза, бледное лицо, окровавленные руки. Крепче прижимаю к себе ее тонкое, почти прозрачное тельце и сглатываю.

— Адель?! — недоумевает брат. — Ты совсем спятила?!

— Это бизнес, Ром, ничего личного, — язвит она, а по моей руке ползет ток.

Ствол врастает в плоть, становится со мной единым целым. Я поклялся уничтожить того, кто покусился на мою жену, а Камиль Асманов клятвами не разбрасывается.

Поднимаю пушку, направляя прямо на Адель и, стиснув зубы, нажимаю на спусковой крючок, не чувствуя к ней абсолютно ничего, кроме нестерпимой жажды крови.

Выстрел сотрясает воздух. С потолка сыплется штукатурка, поднимая перед нами клубы пыли. Моя рука задрана вверх, потому что брат вовремя вмешивается. Не дает пристрелить эту стерву.

— Кончай, дурак! Она же наша сестра!

— Нет, — рычу, — мне она никто! Сука, дважды попытавшаяся убить мою женщину!

— А как ты ее детям потом в глаза смотреть будешь? Лучиане? Артуру? Остынь! — Он выталкивает меня за дверь. — Просто уезжай, слышишь?! Дальше я сам!

Я пячусь из гаража, не выпуская из объятий свою девочку. Мне действительно лучше валить, пока я не пришил эту заразу. Но как же, черт возьми, хочется! Ярость разум туманит. Перед глазами огненными стрелами проносится. Мышцы болью пронзает от мысли, что она целую ночь истязала мою медсестричку.

Только за закрытой дверью я осознаю, что оставил с ними Фазу. Но и сам пацан даже не подумал выйти следом. Рисковый, мать его! Не преувеличивал, когда говорил, что убегать не станет. Оклемался малость и на амбразуру. Жаль будет, если сегодня его история закончится.

Медсестричка всхлипывает в моих объятиях. Понимаю, что сейчас только о ней думать должен, поэтому подхватываю ее на руки, прижимаю к своей груди и несу в машину.

— Все хорошо, девочка, — шепчу, успокаивая то ли ее, то ли себя.

Усаживаю ее на заднее сиденье, включаю отопитель, подсаживаюсь к ней, укутываю ее ноги в свою куртку и беру ее к себе на колени. Такая маленькая и легкая, будто совсем невесомая. Она по привычке кончиком холодного носа утыкается в мою шею и постепенно перестает дрожать. Я растираю ее руки, спину, ноги, целую ее лоб, щеки, губы, глажу по голове и повторяю, что все наладится.

— Прости, — произношу с горечью, когда она разомлевше мурчит. — Прости меня, девочка.

— Ты не мог это предвидеть, — шепчет она. — Никто не мог.

— Должен был… Знал, на что она способна…

— Забудь. Роман с ней разберется. Это в его интересах. Ему же власть нужна.

Моя умная девочка. Ведь правду озвучивает. Брат решит, что с этой ведьмой делать, чтобы она больше не путалась под ногами.

— Камиль, все живы? — спрашивает медсестричка.

— Да, — утвердительно киваю. — Не волнуйся.

Пусть она возненавидит меня завтра, когда узнает о ранении Азиза. А сегодня я хочу, чтобы она просто отдыхала и верила мне.

— Камиль, поехали домой, — просит она, слабо улыбаясь. — Я очень устала.

— Конечно, девочка, — отвечаю и целую ее в губы.

Аккуратно укладываю ее на сиденье, перелезаю за руль и завожу тачку. Пока везу нас домой, медсестричка засыпает. Не хочу будить ее, но ей нужно погреться в горячей ванне, помыться, обработать раны, выпить чаю. Это даже хорошо, что мне есть чем заняться. Меньше соблазна вернуться к Адель и разнести ее башку на куски.

Я осторожно раздеваю свою пошатывающуюся девочку, отогреваю под струей горячего душа, потом опускаю в ванну, где бережно исследую каждый сантиметр ее кожи. Синяков и ссадин нет, за исключением запястий. Значит, ее не били.

Она морщится и втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, пока я обрабатываю ее воспалившиеся ранки, удалив из них мелкие волокна веревки.

— Теперь ты док? — подшучивает она, пытаясь улыбнуться.

Я поправляю теплое одеяло на ней и шикаю. Перевязываю ее тонкие руки бинтом, завариваю травяной чай с малиновым вареньем и заставляю все выпить и съесть.

— Что-нибудь еще хочешь? — спрашиваю, когда она опустошает кружку.

— Только спать, — устало бормочет медсестричка, натягивая одеяло до подбородка. — Побудь со мной.

Куда я денусь?! Конечно, ложусь рядом, обнимаю ее и глажу по волосам.

— Я вызову врача, — предупреждаю ее.

— Нет, Камиль, не надо. Со мной все будет хорошо. Поверь. Ненавижу врачей, — улыбается она, засыпая.

Не так мы представляли себе нашу первую брачную ночь и начало семейной жизни. И я боюсь, что ее спасение — сон. Щипаю себя, прикусываю губу. Но моя девочка не исчезает. Она рядом. Живая. Спасенная.

Я слушаю, как мирно она сопит, и жду, что вот-вот вздрогнет, закричит, проснется в холодном поту. Но она совершенно безмятежна и все так же прекрасна. Мое искупление.

Лишь телефонный звонок заставляет меня отвлечься от нее. Я выхожу из комнаты и тихо прикрываю дверь.

— Операция прошла успешно, — слышу в трубке голос Захира Асманова. — Азиз будет жить.

Я облегченно выдыхаю. Прости меня, брат. Обещаю, что вытащу тебя из этого дерьма. Больше не будешь под пулями ходить. Женишься, старуху-мать внуками порадуешь.

— Ты сам-то как? — спрашиваю, сам не знаю, почему. Похоже, пережитое с медсестричкой открыло мне глаза, что близкими и родными надо дорожить, пока они живы.

— Хорошо. За Тимура волнуюсь.

— Поезжай домой. Я в больницу парней своих отправлю. Они подежурят.

Несколько долгих секунд мы оба молчим, потом он спрашивает:

— Ты нашел свою жену?

— Да. Мы вместе.

— Не отпускай ее больше. Ни на миг, — говорит он с тяжелым вздохом.

Мой взгляд опускается на обручальное кольцо на пальце. Кому, как ни Захиру Асманову знать, каково это — потерять любовь всей жизни.

— Не отпущу, — обещаю ему клятвенно. — Ни на миг. — Между нами снова повисает молчание. Мое горло стягивает невидимой удавкой, глаза начинает печь. Не дав ему оборвать звонок, я добавляю: — Спасибо, отец.

— За что? — взволнованно переспрашивает он.

— Я боялся, что потеряю ее. Едва не умер. Сердце собственное слышать перестал. Оно будто отключилось и вновь заработало, только когда она вернулась ко мне. Это ни с чем не сравнимая боль. Отравляющая. Парализующая. Превращающая в овощ. Я на себе познал то, что пережил ты. Это ад.

— Да, Камиль, — подтверждает он, — это ад. Цени каждый миг, проведенный с ней.

Я приоткрываю дверь, смотрю в ее милое лицо и осознаю, что мне мало каждого мига с ней. Она — мой воздух.

— Сообщи дяде Наилю, что Ася дома, со мной. Пусть Надежду Васильевну успокоит, — прошу его, откладываю телефон на тумбочку и возвращаюсь в постель.

Притягиваю девочку к себе и, губами прижавшись к ее виску, вдыхаю ее запах. Она еще ближе подбирается ко мне, сонно пробормотав:

— Ты Маркизу покормил?

Из меня вырывается короткий смешок. Глупышка моя, нашла время о кошке беспокоиться. Завтра же поедем в больницу. С ног до головы тебя обследуем. Тебя и…

Интуитивно кладу ладонь на ее живот, закрываю глаза и выдыхаю.

Тебя и нашего малыша…

Пока я завтракаю, Камиль просто сидит напротив и задумчиво наблюдает за мной. Иногда он хмурится, сжимает челюсти, но потом снова расслабляется, опомнившись, что все закончилось.

Я проспала сутки. Не просыпалась, даже чтобы сходить в туалет. И к моему удивлению, спала крепко. Меня не мучили кошмары, ничто не болело и не тревожило.

— Кофе остынет, — прерываю я затянувшееся молчание, отправляя в рот очередную ложку овсяной каши.

Без малейшего интереса Камиль подносит чашку к губам и делает глоток. Замечает, что я уже еле глотаю, объевшись, берет с барной стойки пистолет, опускает его под руку в наплечную кобуру и вздыхает:

— Поехали.

— Куда?

— В больницу.

— Камиль, мне не нужен врач…

— Азиза проведаем, — заявляет он, встав со стула и направившись к двери.

— Что? Он в больнице? Почему ты мне сразу не сказал?

— А что бы изменилось? — Он вытаскивает из шкафа мое пальто и застывает в ожидании.

Отложив ложку, отпиваю немного сока и следую за ним. Теперь ясно, почему после душа он заставил меня одеться в джинсы и водолазку, а не в домашний халат.

Камиль надевает на меня пальто и помогает обуться.

— Ты такой заботливый, — улыбаюсь, когда он поправляет на мне шапку и шарф.

— Да я, в принципе, крутой, — подшучивает он, целует меня и выводит из квартиры. — Об Азизе не беспокойся. У врачей хорошие прогнозы. Брат вчера еще и европейских докторов подключил, так что быстро его на ноги поставят.

— Надеюсь, больше никто не пострадал? — осторожно интересуюсь я, входя в лифт.

— Стеклами порезались, ушиблись некоторые. Ерунда. Твоя тетушка, кстати, сказала Надежде Васильевне, что та превзошла саму себя, — посмеивается Камиль. — Ей ее уже не переплюнуть.

— Да, тетя Лиля даже при желании такого грандиозного шоу не устроит. Что еще произошло, пока я отсутствовала? Шаман убил того парня?

— Нет. Трехчасовые переговоры под чутким контролем брата привели к перемирию всех сторон. Правда, Шаман недоволен, что мы троих его джигитов уложили, но брат списал их на компенсацию за тебя и Азиза.

Лифт выпускает нас на первом этаже, и мы молча следуем на улицу. У меня на языке вертится еще один вопрос, но я никак не могу набраться смелости озвучить его. То ли ответа боюсь, то ли воспоминаний.

— А Адель? — наконец произношу, когда мы уже садимся в машину.

— Больше не проблема, — холодно отвечает Камиль.

— Ее убили?

— Вряд ли. У брата рука не поднимется.

Зато у тебя поднялась. Как вспомню тот момент, так не по себе становится. Насколько же Адель отравила жизнь Камиля, что он не мешкая выстрелил в нее! Человек, который тщательно продумывает каждый свой выстрел, каждый удар, каждый шаг. Ей крупно повезло, что у нее есть еще один брат. Хотя и его она недостойна!

— Но ты снова при оружии, — уточняю я.

— Да. И так будет всегда. — Камиль заводит машину, включает музыку и бросает на меня пронзительный взгляд. — Наши ожидания не всегда совпадают с реальностью. Я больше не могу рисковать, девочка.

— Ты принял предложение Романа? — тихо спрашиваю я, напрягаясь.

— Нет. И не приму. Но со стволом не расстанусь. Вон там свой возьми.

Я слежу за его взглядом, открываю бардачок и вижу пистолет. Тот самый, из которого недавно выстрелила в Глеба.

— Это неправильно, Камиль. Мы же хотели создать свой мир.

— Будущее на пепелище прошлого? — Он изгибает бровь. — Я не говорю, что оружие нам непременно понадобится. Возможно, и я на это надеюсь, нам больше никогда не придется стрелять. Но мне будет спокойнее всегда иметь его при себе.

— Лишний соблазн решить проблему силой.

— Ты только что усомнилась в моих умственных способностях? — уголок его рта дергается, но не осуждающе, а скорее снисходительно. — Просто возьми ствол.

— Нет, Камиль. Я не могу. Не хочу. — Захлопываю бардачок.

— Даже после того, что с тобой сделали?

— Да, даже после того! Я думала, чем займусь, когда мы устроимся, когда ребенок подрастет. Я хочу вернуться на работу, Камиль. Хочу спасать людей, а не калечить.

— Тебе не нужно работать. Мы не будем бедствовать.

— Дело не в деньгах, Камиль. Я знаю, что ты способен обеспечить свою семью. Дело во мне. Когда мы потеряли Вику, я тоже дала клятву. Но на какое-то время забыла о ней. Ты, как никто другой, должен понимать меня.

Он откидывается на спинку сиденья и тяжело вздыхает, трогая разогревшуюся машину с места. Злится на меня. Рад бы сорваться, да слишком хрупкой я кажусь ему. Меня это даже забавляет.

— Ками-и-иль, — тяну я томно, — ты такой соблазнительный, когда сердишься.

— Замолчи, — шикает он, ускоряясь.

— Все будет хорошо. — Я кладу ладонь поверх его горячей руки на руле. — У нас впереди достаточно времени, чтобы ты убедился, что мне больше ничто не угрожает. Вот увидишь, когда я выйду из декрета, все будет по-другому. А если нет… Так и быть, я стану бандиткой.

Его губы трогает полуулыбка. Он скрещивает наши пальцы, подносит мою руку к своим губам и, не отвлекаясь от дороги, целует.

— Договорились, — как-то хитро соглашается он, явно уверенный, что я еще передумаю возвращаться к работе, или планируя обзавестись пятью детьми, чтобы я вообще не вышла из декретного отпуска.

Ох, чувствую, наши отношения еще не раз поискрят при столкновении двух параллельных вселенных!

Мы приезжаем в больницу, где у палаты Азиза дежурит моя Варька. Она до сих пор в том платье, в котором была на свадьбе. Значит, даже дома еще не была. Заметно уставшая, осунувшаяся.

— Ась, я только сейчас поняла, что привязалась к нему, — признается она, когда я кормлю ее в кафе на первом этаже. — Он же так красиво ухаживал за мной. Цветы присылал утром и вечером, в рестораны водил, в кино. Чтобы за руку подержать, разрешения спрашивал. Вроде кажется робким, а в глазах столько решимости было. Будто откажу, а он не отступит, добиваться будет. Мы же на вашей свадьбе только впервые поцеловались…

— Варь, не говори о нем в прошедшем времени, — прошу я, гладя ее по руке. — Азиз выкарабкается.

— Да! — подтверждает Камиль, присоединившись к нам и протянув Варьке бумажный пакет.

— Что это? — теряется она, шмыгнув покрасневшим носом.

— Одежда. У тебя сорок шестой размер?

Она залезает в пакет и кивает:

— Да. Спасибо.

— Я договорился, тебе выделят койку. Дядя Наиль будет присылать обеды.

— Мы с Камилем уже лечились в этой клинике, — улыбаюсь я, приобняв Варьку за плечи. — Все будет хорошо.

— Азиз уже пришел в себя, — добавляет Камиль. — Через пару дней его переведут в обычную палату. Там сможете лежать вместе. О тебе спрашивал. Я попросил доктора, чтобы тебя пустили к нему. Так что умывайся, переодевайся и топай к своему парню.

Она приободряется, теперь заплакав от счастья.

— Спасибо! — утыкается в мое плечо и ревет. — Спасибо вам!

— Тебе помочь? — интересуюсь я, но Варька мотает головой.

— Нет, Ась. Ты столько всего пережила, что сама бы лучше врачу показалась.

Я закатываю глаза. Какие же они настойчивые! Осталось только маме влезть с этим же советом.

Варька немного успокаивается, берет пакет и покидает кафе. Смотрю ей вслед и вздыхаю:

— Она влюбилась.

— Вот и отлично. Значит, не откажет.

— В чем не откажет?

— Я сейчас был у Азиза. Оказывается, он собирался ей предложение сделать в ту ночь, но не успел. Даже кольцо купил.

— Ничего себе! — взвизгиваю я громче приличного и закрываю рот руками. — Азиз? Предложение?

— Я сам смутился. А потом нашел среди его вещей коробочку с кольцом.

— То есть… Он сейчас… Боже, Варька в обморок упадет.

— Откачают. — Камиль встает из-за столика и протягивает мне ладонь. — Идем.

— Куда?

— Обожаю этот твой вопрос. Ты, когда задаешь его, так смешно глаза округляешь, — улыбается он. — Себя не хочешь врачам показывать, пусть так. Но ребенок общий, и я настаиваю проверить его.

— Господи, Камиль, он же совсем крошечный. На таком сроке его невозможно проверить. Врач может даже отказать, потому что один тест еще ничего не значит. Надо ждать задержку.

— Идем-идем, я уже договорился.

— Что-о-о???

— Здесь отличная женская консультация. Тебя уже ждут.

Этот мужчина не перестает меня поражать и покорять. Пока я Варьку успокаивала, он столько дел решил.

Приводит меня в кабинет, но сам не уходит. Внимательно слушает гинеколога, поясняющего, что УЗИ делать еще рано, но у меня могут взять кровь на анализ и сделать цифровой тест, из которого мы узнаем срок. Еще внимательнее слушает, когда я отвечаю, что токсикоза пока не испытываю, никаких болей в животе и груди нет, аппетит прежний.

Но чуть позже я начинаю нервничать. Вдруг предыдущий тест был ошибочным, а я уже заставила Камиля поверить в беременность. Для него эта тема крайне болезненна. Он наверняка уже представляет, что первым словом нашего малыша будет «папа». Поэтому пока мы ждем результат, я грызу ногти. Все три минуты, пока на дисплее теста не высвечивается «плюсик» и срок «одна-две недели».

— Совсем крошка, — шепчет Камиль мне на ухо и целует в висок.

— Я же говорила, — напоминаю я.

— Поздравляю! Этот тест точен на девяносто девять процентов. Уверена, вы попадаете в эти проценты, — улыбается нам гинеколог.

— Позвоню всем нашим, — оживляется Камиль. — Твоей маме, брату, своим отцам.

«Отцы» вызывают на лице гинеколога недоумение. Действительно, странно прозвучало. Но Камиль это игнорирует. Ему плевать, кто что подумает. Еще одна причина — уважать его.

— Хорошо, — произносит врач, — тогда я пока проконсультирую вашу супругу по вопросам диеты и режима на раннем сроке беременности.

Камиль целует меня, достает телефон и выходит из кабинета. Он так счастлив, что ему не терпится поделиться радостью с родными. И меня это согревает изнутри.

Получив консультацию, из которой я, собственно, не узнаю для себя ничего нового, я оставляю адрес своей электронной почты, куда пришлют результаты анализа крови, и выхожу в коридор. Камиля нигде нет. Наверное, отошел. Я решаю вернуться к палате Азиза, но приходится задержаться у приоткрытой двери одного из кабинетов все той же женской консультации.

До меня доносится знакомый голос блондинки-стриптизерши. Он так сильно впечатался в память, что из тысячи узнаю его. Ненавижу, когда подслушивают, а сейчас любопытство побороть не могу. Озираюсь, чтобы не быть пойманной, и приближаюсь к двери.

— Не, врачиха вышла, — говорит эта девица кому-то по телефону. — Ага, этот лох Камиль недавно мне штуку баксов перевел… Да ничего они с Чехом мне не сделают. Я же не дура здесь рожать. Уже с одной бабкой-повитухой договорилась. Она роды примет и ребенка в детдом подкинет. А я свалю, бабосов накопила уже… Конечно, мне было страхово, когда я к Чеху сунулась. Но он так легко повелся. Поверил, что мы с ним переспали, хотя в ту ночь даже пальцем пошевелить не мог, пьяная свинья… Да, я молодец. Ты бы не смогла так выкрутиться, — смеется она. — Нет, я Пашке ничего говорить не буду. Ему три года дали. А выйдет, на хрен он мне нужен? Еще и ребенок этот… Ну найдет, расскажу, где сына искать. Пусть воспитывает, раз…

У меня челюсть отвисает от шока. Совсем теряюсь в реальности и рукой о стену опираюсь, чтобы не упасть. Только подошедший Камиль приводит в чувство.

— Закончили?

Я едва шевелю губами, а девка за дверью затихает, услышав его голос.

— Камиль… Она… Она… — не могу слов подобрать, чтобы рассказать, в какой лжи они жили все эти месяцы. Просто толкаю дверь, представив нас этой аферистке.

Телефон выпадает из ее руки, глаза округляются.

— О, и ты здесь, — фыркает Камиль. — И как? Все нормально?

— Камиль, — обращаюсь я к нему, — она беременна не от Романа. У них даже ничего не было.

— В смысле? — настораживается он, хмурясь.

— Она солгала вам, чтобы деньги тянуть.

— Э, ты кто такая?! — Она подпрыгивает с кушетки и делает шаг вперед, но тут же останавливается, стоит Камилю распрямить плечи.

— Я все слышала, — отвечаю я ей. — Какая же ты гадина. Ничего святого.

Девица пятится от грозой надвигающегося Камиля.

— Блин, — пищит, спиной наткнувшись на аппарат УЗИ. — Да! Да, соврала! Я на Днюхе Чеха уже беременная была! А что мне от бойфренда-наркомана светит, кроме его отсидок?!

Камиль замирает посреди кабинета, сжимает кулаки и цедит сквозь зубы:

— Скажи спасибо невинному ребенку в твоем животе. Если бы не он, я тебя сейчас в окно бы выбросил.

Ее рука рефлекторно ложится на круглый живот, в глазах блестят слезы.

— Вали из города. А еще лучше — из страны. Потому что я не стану останавливать брата.

Секунду она медлит, потом хватает сумку и вылетает из кабинета, пулей промчавшись мимо нас и едва не сбив возвращающегося доктора. Недоуменно посмотрев ей вслед, он оглядывает нас и спрашивает:

— Простите, вы ко мне?

— Нет, мимо шли! — Камиль берет меня за руку и тянет к выходу.

Он в бешенстве. Столько месяцев ждал племянника, особенно после коварной лжи Ермаковой, и снова такой удар.

— Я отвезу тебя к матери, — поясняет он, садя меня в машину. — Возле ее дома дежурят наши люди. Там ты будешь в безопасности.

— Камиль, я и так в безопасности. Что ты собираешься делать? Расскажешь Роману о ней? Он же прикончит ее!

— Я только что говорил с ним по телефону. Знаешь, сколько скорби было в его голосе, когда он сказал, что рад за меня? Потому что моего ребенка носит под сердцем любимая женщина, а его — какая-то потаскуха? Он имеет право знать правду. Она освободит его.

— Он не похож на беднягу, который переживает по этому поводу.

— Ты его совсем не знаешь, девочка. Он привык жить под маской всем довольного парня. Никогда не выдаст тех кошек, что на душе скребут.

— У него есть душа? — усмехаюсь я, пристегиваясь ремнем.

— Человек без души не взялся бы за воспитание племянника.

Мне остается лишь надеяться на благоразумие Камиля. Он сумеет сдержать Чеха, преподнесет эту горькую правду так, чтобы никто не пострадал. Он сам прошел через подобное. Знает, как уберечь брата от ошибок.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Тебе виднее.

Камиль склоняется ко мне, пальцами проводит по щеке, целует в губы и улыбается:

— Он мой брат, девочка. Каким бы ни был.

Медсестричка ничуть не преувеличивает: этой дешевой стриптизерше не жить. На потраченные бабки брату плевать. Не бедствует. А за обман ее на ленточки порежет. Но я могу сдержать его. Есть верный способ убедить Чеха, что она не стоит его времени и нервов.

Он битых пять минут не верит мне о месте встречи, уговаривает поехать в клуб, выпить, просто посидеть вдвоем. Но хватит с меня тусовок. Я женат, скоро стану отцом. Надо быть опорой своей семьи.

Брат немного задерживается, и я узнаю причину, едва увидев его у ворот. В его руках мамины любимые лилии. Значит, у цветочного ларька тормозил.

Замечаю вышедшего из машины Фазу. Пацан поднимает ворот куртки, спиной опирается о тачку и ежится от зябкого ветра.

— Ты взял его к себе? — спрашиваю у подошедшего брата, пожимая его руку.

— Прислушался к твоему совету. Толковый парень. Умудрился заключить перемирие с Шаманом и не получить за это от Мясника. Только у него по-прежнему врагов до хреновой матери.

— Под твоей опекой он в безопасности. И партнеры ничего против иметь не будут. Все-таки он помог тебе спасти жену брата.

— Только он — не ты, Камиль, — вздыхает брат.

— Не хнычь, — посмеиваюсь я, хлопая его по плечу и толкая в нужном направлении. — На Фазе держался весь синдикат Люкова. Обвыкнется и у тебя. Я отвечаю, еще молиться на него будешь. Да и мне как-то спокойнее, что он у тебя. Мясник же отбитый на всю башку.

— А я?

— А ты не на всю.

Брат усмехается, но тут же возвращает своему лицу серьезность, потому что мы останавливаемся у могилы мамы. Минуту просто молчим, глядя на каменное надгробие. Вокруг него всегда много цветов. Двадцать пять лет прошло, а ее никто не забывает. Даже коллеги по сей день навещают.

— Ну привет, ма, — произносит брат и кладет цветы. — Твои непутевые сыновья пришли.

Он снимает перчатку и ладонью смахивает прилипший к надгробию снег. Пальцами проводит по маминой фотографии, с которой она всегда всем улыбается. Мы оба ее именно такой и помним: веселой, доброй. Уверен, наши отцы тоже.

— Столько всего надо рассказать, — продолжает брат. — Камиль женился. В новом году отцом станет. Чеховской и Асманов встретились. Больше не ссорятся. Но ты все это и так знаешь…

— Она знает, — подтверждаю я, качнувшись с пятки на носок. Сложно подобрать слова, когда знаешь, что ранишь родного человека. — Брат, мы с Асей скоро уедем. Ее знакомый профессор нашел докторов, согласных взяться за лечение отца. Они изучили его историю болезни и подарили нам надежду. Шанс есть. Рано ему еще туда. Внуки должны узнать деда.

Брат хмыкает, отходя от надгробия ко мне.

— Похоже, мы обменялись отцами. Я остаюсь с Асмановым, ты уезжаешь с Чеховским.

— Круто же, что у нас их два.

— А матери нет. Жива была бы, может, людьми бы выросли, порядочными бизнесменами бы стали.

— Нам и сейчас ничто не мешает покончить с криминалом. Легализуй свое дело, брат. Года два-три — и законопослушным предпринимателем будешь.

— Как ты себе это представляешь? На мне племянники, Камиль. Не могу их безопасностью рисковать. Да и… черт знает, возможно, скоро папашей стану, — фыркает он, отворачиваясь в сторону.

Вот и молодец, что сам разговор к этому подвел. Моя очередь.

— Это еще на воде вилами писано.

— Не настолько же та шалава тупая, чтобы самому Чеху врать. Вряд ли она хочет стать удобрением для лесных насаждений, — бурчит брат.

— Ты в курсе, что перед матерью стоишь? — напоминаю я. — Считаешь, она одобрила бы? Это же просто девка, брат. Хрен знает, как у нее жизнь складывается. Мы с тобой тоже часто сгоряча номера выкидываем. Потом жалеем. Если бы я тебя не остановил, ты убил бы Фазу. А сейчас он служит тебе.

Он бросает взгляд на ворота кладбища, за которыми у машины по-прежнему стоит Фаза.

— К чему ты клонишь?

— Я уезжаю, брат. Теперь ты сам по себе. Не хочу, чтобы пропал. На могиле матери прошу тебя — одумайся. Пошли к черту итальянцев, ты им ничего не должен. Не заключай сделок с Шаманом, вовек от него не отделаешься. Займись Артуром, пацану в следующем году в школу. И забей ты на ту стриптизершу. Плюнь и забудь.

Брат меняется в лице. Стискивает зубы и переводит взгляд на надгробие.

— Не от меня, значит? — спрашивает каким-то мертвым голосом.

— Не было у вас с ней ничего. Беременна она от какого-то наркота, а от тебя только бабки нужны были.

Вокруг повисает могильная тишина. Кажется, на кладбище так и должно быть, но именно сейчас чувствуется, что застыл даже воздух.

— Вау, — выдыхает брат.

— Понимаю, ты жаждешь прикончить ее и тысячу раз размышлял, как сделаешь это, если она соврала. Но именно благодаря ей я нашел свое счастье.

Он недоуменно смотрит на меня, хмурясь и безмолвно спрашивая: «Что ты несешь?»

— Если бы в ту ночь ты не вызвал стриптизершу-медсестричку, Азиз не впустил бы перепутавшую дом Асю к нам, ее не заметил бы Глеб, и ничего бы не было. Все, что случилось с нами в последние месяцы — цепная реакция, запущенная тогда, в твой День рождения. Адель так и стояла бы у власти. Ты не бросил бы Паолу. Думаешь, я не понял причины вашего скандала? Моя девчонка лучше, тебе захотелось такую же. А Лучик? Азиз? Дядя Наиль? Наши отцы? Брат, Ася появилась в нашей жизни из-за той аферистки. Прости ее и отпусти. Выдохни, встретив свою свободу и шанс когда-нибудь обзавестись детьми от любимой женщины. Пусть нам обоим послужит уроком впредь не быть такими дебилами.

— Ты просишь о невозможном, — твердит он.

— Нет! — рявкаю я, хватаю его за руку и кладу ее на могильное ограждение. — Перед матерью прошу тебя быть человеком! Ты не дал мне убить нашу сестру, подумав о ее детях. Так та девка — тоже завтрашняя мать. Она умчалась от меня с мыслью, что нежеланный ребенок спас ей жизнь. И родив, она его уже не бросит. Как ангела беречь будет.

— Не будь таким наивным.

— Она заплакала, брат. И рукой живот обняла. Не лишай ребенка матери. Детдом — это кошмар. Поверь тому, кто побывал там.

— И что ты предлагаешь? — Он отдергивает руку.

— Забей. Перечеркни и живи дальше. Перед тобой целый мир, брат. Найди свою женщину и подари этот мир ей и вашим детям.

Он нервно смеется и, вздохнув, поднимает лицо к небу.

— Значит, я свободен…

— Вот и цени это. — Я сжимаю пальцами его плечо. — Помнишь, когда пацанами были, ты говорил, что женишься после меня? — смеюсь с ностальгией.

— Ага, — кивает брат. — Чтобы моя жена была лучше твоей. Впрочем, в ситуации с Риммой и Паолой так и было.

— Ну так — я женат. — Указываю ему на обручальное кольцо. — Твоя очередь. Не разменивайся больше на тех, кто интересен тебе ровно на одну ночь. Найди свою единственную.

Мы еще некоторое время молча стоим у могилы и возвращаемся к машинам. Приветствую Фазу рукопожатием и поздравляю, что он наконец-то нашел свое место. Пацан столько дерьма пережил из-за своего бывшего босса, а ведь достоин лучшего.

— Ты приглядывай за моим братом, — говорю ему, кивая на Чеха.

— Для этого меня и наняли, — отвечает он.

Я еще раз пожимаю руку брату и, обняв его, хлопаю по плечу.

— Держи меня в курсе перемен. Звони, пиши. На тебе здесь не только племянники остаются, еще и Асманов с Тимуром.

— А ты отца с того света вытащи, — просит он в ответ, отпуская меня и открывая дверь машины.

— Слушай, а что ты с Адель сделал? — спрашиваю, когда он уже садится, а Фаза заводит тачку.

Брат коварно скалится:

— В психушке ее закрыл. Там ей самое место. До конца ее дней.

Да, такое мог придумать только мой брат. Я одобрительно киваю ему. Уж он-то позаботится, чтобы Адель никогда оттуда не выпустили. И она должна быть благодарна ему, потому что я бы отнял у нее право на воздух.

Провожаю машину брата взглядом, выдыхаю и сажусь в свою. Все закончилось. Мне пора к моей девочке. Пора взять ее за руку и повести в наше будущее.

Мама хоть и хотела поскорее увидеться со мной, но не ожидала, что я вот так без предупреждения появлюсь перед ней на второй день после похищения. Она настойчиво кормит меня, не желая даже слышать, что утром я плотно позавтракала, а потом перекусила с Варькой в кафе.

— Не волнуйся, меня не обижали. Держали в теплой квартире с телевизором и одеялом, — отмазываюсь я, успокаивая ее за чашкой чая.

Мама не верит. Смотрит на мои перебинтованные запястья, изогнув бровь и поджав губы.

— Мне правды проще от твоего мужа добиться.

— Спроси его, — пожимаю я плечами. Не станет же Камиль заставлять ее нервничать, рассказывая, что я пережила.

Понемногу мама отходит, и вскоре мы уже смотрим семейные фотоальбомы, она рассказывает мне о своей беременности и делится советами из личного опыта. Конечно же, плачет, когда разговор касается Вики. Стольким людям помогла выбраться из депрессии, а родную дочь не уберегла. Мне снова, как уже сотни раз, приходится успокаивать ее и напоминать, что она сделала все возможное ради ее спасения.

Вечером я залезаю в интернет. Из свежих новостей узнаю, как красиво Чех обыграл мое похищение.

«Известный своей эпатажностью Роман Чеховской преподнес родному брату весьма необычный подарок на свадьбу, не пощадив даже ресторан, в котором проходило торжество…»

«Роман Чеховской по прозвищу Чех пообещал взять на себя все затраты на ремонт ресторана…»

«Никакого тяжелораненого гостя не было. Кадры сфабрикованы. Жестокий розыгрыш, ничего более…»

Вон он — мой новый мир во всей красе!

Выдохнув, я открываю электронную почту. Так отвыкла от интернета, что даже теряюсь, увидев двести шестьдесят непрочитанных писем. Но меня интересует только одно — результаты анализа крови. Теперь сомнений нет: я беременна. Ладонь сама тянется к животу. Не знаю, чего жду: каких-то признаков? Видимо, просто тихо радуюсь тому, что ношу под сердцем частичку Камиля. Любимого мужчины. Законного мужа.

Он возвращается после заката. Я уже лежу в постели, смотрю сериал, который после перерыва не кажется по-прежнему захватывающим. Моя жизнь стала куда насыщеннее примитивного киношного сюжета.

Слышу, как мама наказывает Камилю поужинать и уходит, пожелав нам спокойной ночи. Дядя Наиль ей уже раза три звонил. И что-то мне подсказывает, до утра мама не вернется. Значит, мы с Камилем можем остаться ночевать здесь.

— Привет, девочка. — Он входит в комнату, садится на край кровати и протягивает мне большой букет. — Не знал, какие тебе нравятся, попросил собрать вот такой гербарий.

— Блин, Камиль, как мило, — улыбаюсь я, краснея.

Господи, он все еще смущает меня!

Одариваю его коротким поцелуем и плетусь в кухню за вазой. Ставлю цветы в воду, ловя на себе завороженный мужской взгляд, выключаю телевизор и возвращаюсь на кровать. Не успеваю лечь, как Камиль подхватывает меня и рывком усаживает на свои колени. Его пальцы тут же пробираются под халат, разгоняя мурашки по моей коже, а глаза цепляют за саму душу.

— Получила результаты анализа? — спрашивает он, не отрывая влюбленного взгляда от моего лица.

Я киваю, снова покраснев. Щеки так и пылают, и Камиль без слов понимает ответ.

— Класс, — шепчет он, притягивая меня к себе. — А что там по рекомендациям? Супружеский долг не отменяется? — ласкает он мое ухо дыханием.

— Долг? — хихикаю я. — Я всю жизнь проведу у вас в долгах, уважаемый муж. — Закидываю руки за его шею и запускаю пальцы в волосы на затылке. Поглаживаю, довольствуясь тем, как расслабляется Камиль, сжимает пальцы на моих бедрах и губами скользит по шее. — Доктор прилетит в Москву через четыре дня, — оповещаю его, кивнув на ноутбук. — Просит, чтобы твой отец не затягивал со встречей.

— Я об этом позабочусь. Завтра переделаем твой паспорт, а послезавтра купим билеты на ближайший рейс.

— Камиль, ты всерьез решил все бросить?

— Не все. Тебя никогда не брошу, — улыбается он, чуть отстранившись. — Ты права, девочка, Чеховской меня любит. Он ждет внуков от меня. Если мы переедем в его дом и я вольюсь в его бизнес, он от счастья лет на двадцать помолодеет. Он и так сильный, а с нами вдвое сильнее станет. И тогда никакая болезнь его не убьет.

— От тебя не так-то просто отделаться.

— Вообще без вариантов. — Он тянет за пояс халата, блуждая по мне затуманенным взглядом.

— Камиль! — одергиваю я его. — Ты же, наверное, голоден? Давай я тебя покормлю.

— Я всегда голоден, девочка. — Он распахивает мой халат и хмурится, обнаружив под ним сорочку. — И да, сейчас ты меня покормишь. — Заваливает меня на кровать, впиваясь в мои губы порывистым поцелуем.

— Ками-и-иль, — смеюсь я, — я об ужине. Мама приготовила мясо по-французски.

— Мне достаточно тебя, — отвечает мой муж и больше не позволяет мне менять тему.

Он, как всегда, горяч и изобретателен. Заставляет меня забыть обо всем, окуная в жгучую, губительную страсть своей дикой, охотничьей натуры. Компенсирует нашу сорванную свадьбу и брачную ночь, которой нас лишили. Наполняет меня своей энергией, воскрешает во мне доверие и без устали шепчет, как сильно любит меня, свою медсестричку, свою девочку, свою жену.

Пусть весь мир поднимется против нас, пусть нас снова разлучат, пусть между нами выстроят непробиваемую стену, но теперь я уверена, что никто и ничто не способно пошатнуть нашу веру друг в друга, нашу любовь. Она будет только расти. Расти ежедневно, ежечасно, ежесекундно. Каждый наш вдох — во имя друг друга. Каждый стук сердца.

— Я люблю тебя, девочка, — шепчет он с придыханием, и на мои глаза наворачиваются слезы радости.

Я не знаю, что ждет нас завтра. Объявятся ли новые враги Камиля? Сможет ли он жить по чуждым для себя законам? Научится ли расслабляться по-настоящему? Не перетянет ли Роман его к себе? Поправится ли их отец? Не знаю, что будет, когда освободится Глеб и освободится ли он вообще? Вернется ли в нашу жизнь Адель, где бы она ни была? Продолжит ли Лучиана свою борьбу? Не бросит ли Асманов Тимура, как когда-то бросил Камиля? Получится ли что-то у Азиза с Варей? А у мамы с дядей Наилем? Я ничего не знаю.

В одном лишь уверена: мы с Камилем вместе навсегда. Навечно.

И я благодарю судьбу за то, что однажды свела нас, пусть даже самым уму непостижимым образом. Он был назначен моим киллером, а стал защитником, любовником, мужем, и совсем скоро станет отцом моего ребенка. Теперь он действительно только мой — по закону, по сути, по зову сердца.