1884, январь, пора зимних балов. Московская "золотая молодежь" кутит в роскошном ресторане. Посреди безобидной забавы бесследно исчезает наследник купца-миллионщика. К его поискам приступает сыщик-оккультист Владимир Корсаков.
Владимир Корсаков появился как раз когда метрдотель нервно щелкнул крышкой миниатюрного «Брегета»1. Молодой человек прошествовал в фойе ресторана, бодро постукивая по мраморному полу всегдашней тростью. В оценке времени они с метрдотелем не сошлись бы – распорядитель полагал, что четыре пополуночи это «поздно», Корсаков же склонялся к «чертовски рано». Он остановился в центре роскошного, освещенного многочисленными люстрами фойе, и упер кончик трости в пол, мрачно обводя взглядом помещение. Навстречу ему шагнул молодой человек в синей униформе со светлыми волосами и аккуратными усиками, из тех, что казались обязательным атрибутом любого жандарма.
– Зная тебя не буду даже пытаться извиняться и благодарить за ранний подъем, – сказал поручик Павел Постольский. – Перейду сразу к делу, чтобы не тратить время. Сегодня… То есть, прости, уже вчера вечером постоянные посетители «Санктуария» собрались на бал-маскарад. Гвоздем программы оказалась игра в прятки…
– Во что?! – от удивления Корсаков даже прервал зевок, которым он сопровождал речь поручика.
– Представь себе! Ты же бывал в «Санктуарии»? Тогда представляешь размеры их колонного зала. По команде наследника миллионщика Горемыкина, Михаила, официанты погасили все лампы. В зале установилась полная темнота. Гости спрятались в разных уголках, кроме… – тут Павел сверился со своими записями. – Князя Киприани, которому по фантам выпало искать остальных. Найденные игроки затем перемещались в Ореховый салон. Вскоре там собрались все гости, кроме, собственно, Горемыкина. Они вернулись обратно в зал и повторно обыскали его все вместе, затем – при свете и с помощью прислуги. Но Горемыкин как сквозь землю провалился. Никто не видел, как он покидает зал. Его экипаж и кучер остались ждать хозяина. Посылали к нему домой, но там он также не появлялся. Это всех обеспокоило, была вызвана полиция. С учетом баснословного состояния Горемыкина прибыли они быстро. Одновременно об этом случае узнал полковник – не спрашивай, как, сам знаешь, у него глаза и уши везде. Я как раз находился в Москве проездом, меня буквально сняли с поезда в столицу. Приказ был привлечь заодно и тебя.
Закончив объяснение, Павел развел руками, словно извиняясь за отсутствие деталей.
– А раз ваш полковник заинтересовался этим делом, то версия, что Горемыкин весьма успешно спрятался, критики не выдерживает… – подытожил Корсаков. В этот момент пухленький метрдотель, нервно переминавшийся с ноги на ногу, наконец-то набрался смелости подойти к ним:
– Господа, прошу меня простить, но час поздний, а мои официанты и гости…
– Пробудут в Ореховом салоне ровно столько времени, сколько я сочту нужным! – отрезал Постольский. Корсаков не мог не отметить, что за три года, прошедшие с их знакомства, Павел заметно переменился. На смену наивному молодому человеку приходил все более жесткий и уверенный в себе жандарм.
– Что думаешь сделать сначала? Осмотреть колонный зал или опросить гостей? – спросил Павел тем временем.
Корсаков задумчиво пробежался пальцами по рукояти своей трости, переводя отсутствующий взгляд с пышных растений, украшающих фойе, на потолок с изящной лепниной. Внезапно он резко шагнул вперед, взял под руку метрдотеля и поинтересовался:
– Как вас зовут, сударь?
– Жан-Филипп… – растерянно отозвался метрдотель.
–
Корсаков не зря прикоснулся к собеседнику – хотя после встречи со своим кошмаром в Смоленске два года назад его дар стал куда менее услужлив, перед внутренним взором Владимира все так же пролетали мимолетной вспышкой чужие мысли воспоминания.
Павел, давно привыкший к внезапным и не всегда понятным жестам своего коллеги, просто последовал за Корсаковым и Жан-Филлипом. Правда, по дороге Владимир был вынужден отстраниться от распорядителя – тот благоухал так, словно по ошибке вылил на себя весь флакон одеколона. Корсаков, и так невыспавшийся, всерьез опасался, что сногсшибательный аромат организует ему мигрень.
Ореховый зал представлял собой длинную комнату с относительно низким потолком, убранную драпировкой из дорогих тканей и панелями из орехового дерева, которое и дало название помещению. Свет давали огромная лампа, свисающая над банкетным столом в середине комнаты, и газовые рожки на стенах. Роскошь подчеркивали бархатные занавески и висящие картины.
Всего здесь собрались около 30 человек, представлявшие две неравных группы – как по количеству, так и по социальному положению. Одна, сплошь состоящая из молодых людей, расположилась за банкетным столом. Одного взгляда хватало, чтобы понять – каждый из присутствующих оказался здесь либо благодаря звонкой и древней фамилии, либо звонкой и недавно заработанной монете. Гости переглядывались и переговаривались, игнорируя накрытый стол, заставленный фруктовыми корзинами, балыком, семгой, икрой и всеми возможными видами шампанского.
Вторую группу составляли официанты и работники ресторана. Им места за общим столом не предложили, поэтому бедняги были вынуждены стоять. Один пожилой измученный лакей дремал, привалившись к стене. Салфетка, которую он не выпускал из рук, смотрелась белым флагом – старик будто признавал свое поражение перед морфеем. Его более молодой коллега позволил себе сесть на пол, но вынужден был вскочить, когда в комнату вошел метрдотель.
Здесь Корсаков продолжил оригинальничать. Молодой человек прошелся по всему салону, пожимая и целуя протянутые руки, ненадолго задерживаясь у каждого из присутствующих. Закончив с этим странным ритуалом, он вернулся к Постольскому и прошептал что-то ему на ухо, при этом невежливо указывая пальцем на нескольких гостей. Жандарм лишь пожал плечами, сверился со своей записной книжкой и громко объявил:
– Господа, я попрошу остаться следующих персон: Сергей Васильевич Филимонов, Аполлония Иоаннидис, князь Киприани, Василиса Попова и… – тут он осекся и посмотрел на официанта, который присаживался у дверей. – И вы. Простите, не знаю, как вас зовут.
– Иван, – удивленно ответил молодой человек. – Иван Никулин.
– Спасибо. Вы также останьтесь. Остальных благодарю за ожидание и прошу удалиться. Не покидайте город, пожалуйста, до воскресенья – полиции могут потребоваться ваши показания. Сейчас же не смею задерживать.
По указанию Постольского метрдотель разместил в дальнем углу салона отдельный маленький стол. С одной стороны за него уселись Павел и Корсаков, с другой на стул поочередно присаживался каждый из гостей. Причем собеседников Владимир тасовал, словно колоду карт, опрашивая их по несколько раз.
– Могу сказать вам точно – идея была самого Мишки Горемыкина, – начал Сергей Филимонов, друг и соперник пропавшего, тоже из семьи недавно выбившихся в миллионщики купцов. Свою маску с волчьей мордой он сдвинул на макушку. – Он вышел на балкон, звякнул ножом о бокал, и сказал что-то навроде: «Господа, объявляется охота». Маскарад, сами видите, у нас был посвящен царству зверей. Михаила достал мешочек с фантами, куда каждый гость бросил свою безделушку в начале вечера. Потом объявил, что тот, чей фант он вытащит первым, назначается охотником. Этот человек должен был выйти в Ореховый салон, пока официанты гасят свет, а гости прячутся. Затем охотнику полагалось в полной темноте найти всех зверей.
– Я лублу ахоту, да? – пояснил князь Киприани, обладатель столь гордого профиля, что маска орла ему особо не требовалась. – Если бы Миша нэ дастал из мешка мой пэрстень, я би сам просился в охотники. Киприани прятаться нэ привыкли! Даже для игры! Это бил би позор! Но Миша сказал: «Георгий, дружище, твой черед ахотица». Я обрадовался, вишел в салон. Патом афициант сказал мне, что пора возвращаться и искать.
– Я не думала, что будет так страшно! – дрожащим голосом заявила Василиса Попова, миловидная блондинка в маске овечки, пребывающая во власти двух заблуждений – А) что княгиня Киприани так и останется в Тифлисе, не мешая ее счастью с князем, и Б) что сама Василиса достаточно талантлива для труппы, как минимум, Малого театра в Петербурге. – Мы с Георгием были в «Санктуарии» много раз, но, знаете, есть что-то жуткое даже в знакомых местах, когда гаснет свет. Я будто очутилась в огромной мрачной пещере. Для остальных это было веселой игрой. Я слышала, как гости смеются и перешептываются в разных углах зала. Георгий даже нашел нескольких на слух. Но, повторюсь, мне было страшно. Как будто там, в темноте зала было что-то, кроме нас. Я пряталась за колонной, у лестницы на второй ярус, и мне показалось, что мимо меня что-то… Как вам сказать? Прошелестело! Да, прошелестело! Я даже подумала, что это… – она понизила голос до шепота. – платье Белой дамы!
– Я здесь недавно, буквально неделю, – оправдывающимся тоном сказал Иван Никулин. Павлу показалось, что Корсаков смотрит на молодого человека совсем иначе, чем на других гостей, с затаенной усмешкой, но не стал вмешиваться в разговор. – Но перед самым балом слышал от других про Белую даму. Мол, нельзя оставаться в «Санктуарии» на ночь, иначе придет Белая дама.
– Чепуха и суеверия, – возмущенно фыркнул Жан-Филипп. – Конечно, я знаю об этих слухах. «Санктуарий» открыли в бывшем особняке Никитиных, когда род прервался на Дарье Павловне. Якобы, ее дух до сих пор не покинул свой старый дом, поэтому в ресторане нельзя оставаться на ночь. Видите ли, Дарья Павловна не любит шумных компаний и придет за самым пьяным и громогласным гулякой. Но, право слово, «Санктуарий» каждый год принимает торжественные ужины и балы, которые затягиваются до утра, и никто – повторюсь, никто – не видел Белой дамы и уж конечно же не погиб и не исчез!
– Да, кажется Василиса очень перепугалась, но мы не обращали на это внимания, – у Аполлонии Иоаннидис был томный хрипловатый голос, гипнотические черные глаза, а ее формы подчеркивало эффектное зеленое платье, обрамленное серебряной чешуей, ниспадающей шлейфом до пола. – Мне вообще игра показалась скучным ребячеством, поэтому я быстро дала князю себя поймать. Постепенно в салоне собрались все гости, кроме Михаила. Скажу откровенно, вот это я нашла крайне забавным!
– Аполлония сказала «Медведь спрятался в берлоге! Давайте же найдем его!», – подтвердил Филимонов. – Мишка действительно был в маске медведя. Он и в жизни-то такой же – огромный, чуть косолапый… В общем, Аполлония распахнула двери в зал и мы шумной толпой ворвались туда. Света по-прежнему не было – мы посчитали, что так будет веселее. Но затем начали беспокоиться.
– Зал нэ маленький, это вэрно, – кивнул князь Киприани. – Там столы, растения, колонны. Балконы есть! Но там нэлзя спрятаться, кагда тэбя ищут двадцать чэловек! Ми начали звать его: «Миша, косолапый, выхади, ахота закончилас». Но он нэ аткликался! На балконе ми нашли его бокал…
– Откуда вы знаете, что его? – спросил Корсаков.
– Ха! Никто, кроме Миши не пил такой отвратитэлной греческой бурды из аниса!
– Я сказала, что Белая дама забрала его, но меня никто не послушал, – Василиса, казалось, готова была разреветься. – Мы позвали официантов, дали свет, и еще раз обыскали весь зал. Ну, то есть не совсем «мы», искали без меня, конечно! Я осталась в салоне. И. поверьте, ноги моей больше не будет в этом зале и в этом ресторане!
– Михаил обладает грубоватым чувством юмора, – Аполлония вложила в губы длинный мундштук и затянулась папиросой. – Но такая шутка даже для него чересчур. К тому же, я просто не понимаю, как он мог пропасть из закрытого зала. Конечно, он мог бы подкупить официантов, чтобы те выпустили его тайком…
– Нет, все двери были закрыты, Жан-Филипп приказал мне убедиться лично, – тряхнул головой Никулин. – Насколько я понял, господин Горемыкин отнесся к игре со всей серьезностью. Поэтому единственный открытый выход из зала вел в Ореховый салон, а там дежурил сам Жан-Филипп. Один, конечно, но уж он бы заметил, если бы Горемыкин объявился!
– А вы сами в зал не заглядывали, пока гости не позвали распорядителя и официантов на помощь? – поинтересовался Корсаков.
– Конечно, нет. В игре участвовали только гости, нам было запрещено входить в зал. Да и зачем мне это?
– Ну, как же! – Владимир ехидно улыбнулся. – Позвольте вопрос: идея устроиться в «Санктуарий» официантом, чтобы написать статью о разнузданных нравах современной молодежи, принадлежала редактору «Московского листка» или вы сами ее предложили?
– Что?! – пораженно уставился на него Никулин. – Как вы?..
– Иван, этот господин прав? – гневно воскликнул Жан-Филипп, слушавший их разговор.
– Этот господин всегда прав! – лениво подтвердил Корсаков. – Но с бойким пером современной прессы вы будете разбираться потом, а пока покажите, пожалуйста, какие двери ведут в колонный зал?
Соседнее помещение полностью оправдывало название. В отличие от Орехового салона, где низкий потолок оставлял несколько давящее впечатление, колонный зал был огромен. В центре на мраморном шахматном полу разместились несколько столов. Места было достаточно, чтобы устраивать скачки. Вдоль каждой стены шли альковы с колоннами, на которых покоились балконы второго этажа. Зал оживляли тропические растения и журчащие фонтаны. Остались неубранными новогодние украшения – гирлянды и разноцветные флажкие, но их яркость терялась в полутемном помещении. Жан-Филипп закрыл двери за Корсаковым и Постольским, оставив сыщиков одних.
– Журналист «Московского листка»? – вполголоса переспросил Павел. – Однажды тебе придется рассказать мне, как ты навострился так читать людей?
– Однажды я так и сделаю, – пообещал Корсаков. За пределами его семьи только полковник знал о его даре, и Владимира это абсолютно устраивало.
– Что скажешь? – обратился к нему Павел.
– Скажу, что лет десять назад представить такую компанию на одном балу было бы невозможно. Безродный купец, певица-гречанка, грузинский князь и бесталанная балерина. Мой дедушка был бы положительно в шоке… – Владимир осуждающе покачал головой.
– Я имел в виду исчезновение Горемыкина, – Павел знал, что приятелю доставляет удовольствие раздражать окружающих, поэтому лишь предварил свой ответ печальным вздохом.
– А, это уже интереснее, конечно, – невозмутимо продолжил Корсаков. – Девятнадцать человек прячутся в темном зале. На выходе их оказываются на одного меньше. Причем пропавшего последний раз все видели на балконе. Мужчина, очевидно, крупный, натуральный медведь. Такого сложно подкараулить, еще сложнее незаметно избавиться в зале, где кроме него еще почти два десятка людей. Пусть и в темноте.
– Думаешь, в истории о Белой даме есть зерно истины?
– Сомневаюсь, если честно, – постукивая тростью Корсаков вышел на середину зала и внимательно огляделся. – Распорядитель прав. Ресторану больше 50 лет, он регулярно остается открытым допоздна. Более, чем достаточно времени для призрака, чтобы проявить себя. Учитывая популярность заведения, случись здесь что-то серьезное – мой отец об этом бы знал, но в его записях нет ничего о «Санктуарии». Возможно, конечно, что темнота как-то изменила условия, но…
Он замолчал и шумно принюхался.
– Чувствуешь? Что за вонь!
Постольский послушно втянул ноздрями воздух, но сильного запаха не уловил.
– Может, рыба? Здесь довольно душно, а с конца банкета прошло несколько часов…
– Нет, это точно не рыба, – задумчиво пробормотал Корсаков. Он прошелся вдоль столиков, заглядывая под каждый. Затем настал черед альковов на колоннах. Затем – лестницы на второй этаж и балкона.
– Может, скажешь, что ты ищешь? Я бы помог! – раздраженно окликнул его Павел. – Думаешь, тебе удастся то, что не смогли сделать гости и прислуга? Найти неучтенный уголок, где спрятался Горемыкин?
– Ага! – вместо ответа радостно воскликнул Владимир. – Кое-что нашел! Иди сюда!
Павел устало покачал головой и поднялся к нему на балкон. Корсаков опустился на одно колено и пристально изучал пол рядом с одной из колонн. Когда Постольский подошел к нему, в нос жандарму ударил резкий, отвратительный запах, опознать который ему не удалось.
– Теперь чувствую! Что это?
– А вот, полюбуйся! – борясь с брезгливостью, Корсаков провел рукой по полу. На пальцах его блеснула прозрачная слизь. Владимир поднес их к носу, вдохнул и передернулся. – Господи, это действительно самое отвратительное из того, что мне довелось нюхать в своей жизни! А ты бы удивился…
– Это чей-то след? – прервал его Постольский.
– Именно, – подтвердил Владимир, вытирая руку о скатерть ближайшего столика. – Теперь я абсолютно уверен, что призрак здесь ни при чем. Мы имеем дело с тварью – существом, безусловно, неестественным, но из плоти и крови. Причем, довольной вонючей… Думаю, мы смотрим на место, где был убит Горемыкин.
– Убит? – переспросил Павел. – Но где его тело?
– Его тело внутри убийцы. Проще говоря, твоего наследника купеческих миллионов съели. Со всеми потрохами.
– Погоди, ты же сам сказал, что он был огромный. Как его можно съесть, да еще и незаметно?
– Ну, на американском континенте живут змеи, способные проглотить человека целиком. И наше существо не сильно-то от них отличается. Попова слышала некий шелест, приняв его за платье Белой дамы. На самом же мимо нее проползла огромная змея. Мы имеем дело разумным антропофагом.
– Антропо-кем? – уточнил запутавшийся Постольский.
– Людоедом, проще говоря. И, сдается мне, что это Ламия. Слыхал о таких?
– Эээ… – Постольский задумался. – Это же что-то из мифов, да? Царица Ливии, проклятая Герой? И пошедшие от нее женщины-змеи, которые питаются детьми…
–
– Постой! Греческие мифы! – Постольский затаил дыхание. – Ты хочешь сказать, что убийца Аполлония?!
– Древние эллины, конечно, не обладают монополией на подобные экзерсисы, но прекрасные женщины-змеи, пожирающие мужчин и детей – это смешение Эроса и Танатоса как раз в их духе, – лекторским тоном начал Владимир. – Согласись, мужчины-змеи куда менее притягательный образ. А вот поди ж ты! Аристофан, например, утверждал, что мало есть на свете ароматов столь, пардон, тошнотворных, сколь запах, дважды пардон, тестикул Ламии2. А это на прекрасную женщину-змею не тянет…
Он подошел к краю балкона, облокотился на перила и громко крикнул:
– Жан-Филипп, войдите, будьте любезны!
Распорядитель настороженно застыл в дверях.
– Пожалуйста, закройте двери, мне не хотелось бы, чтобы нас слышали гости, – доверительно попросил его Корсаков. Когда метрдотель выполнил его просьбу Владимир спустился на первый ярус зала, остановился у подножия лестницы и поинтересовался:
– Позвольте вопрос: вы сказали, что «Санктуарий» проводит множество балов каждый год. Но вы же имели не себя конкретно? Сами вы здесь не так давно, верно?
– Я не знаю, откуда вам это известно, но это так, – с достоинством кивнул метрдотель. – Владельцы пригласили меня прошлым летом.
– Ну, предположу, что пригласили они не вас, а настоящего француза Жан-Филиппа, но вы сожрали его раньше, и под его личиной прибыли в Москву.
– Что вы такое говорите? – испуганно отшатнулся от него метрдотель.
– Это у вас получилось умно и удачно, – не обращая на него внимания продолжил Корсаков. – Слопать по дороге заезжего француза и принять его облик было легко. Однако сегодня вы действовали спонтанно. Не знаю, что послужило причиной – аромат анисовой водки, которую греки преподносили в качестве дара для Ламий, или тот факт, что вам представилась возможность занять место наследника купеческих миллионов. Вы действовали импульсивно. Оставшись, якобы, ожидать гостей в Ореховом салоне в одиночестве, вы молниеносно проскользнули – простите игру слов, я не специально – в колонный зал, сбросили свою личину в темноте, проползли мимо Василисы Поповой на второй этаж, заглотили бедолагу Горемыкина, после чего незаметно вернулись обратно. Темнота для вас не стала помехой, ибо у вас есть другие органы чувств. Далее вам нужно было дождаться, пока шумиха уляжется. Сказались бы больным, уединились в закрытой квартире, превратились в Горемыкина – и объявились бы пару дней спустя, посмеиваясь над удачной шуткой. Вот только на беду расследование передали поручику Постольскому и мне. Откровенно говоря, вам и здесь почти улыбнулась удача – наличие среди гостей Аполлонии Иоаннидис чуть было не сбило меня с толку так же, как и Павла. Ваша человеческая оболочка также почти провела меня… – Владимир осекся, но не стал пояснять, что он имел в виду свой дар, который уловил внешние, человеческие чувства и воспоминания метрдотеля, а не сидевшую внутри него тварь. – Вас выдала вонь.
– Вонь? – непонимающе уставился на него Жан-Филипп. – Вы безумны!
– О, если бы каждый человек, который утверждал, что я безумен, был прав, то меня стоило бы запереть лечебницу для помешанных! – отмахнулся Владимир. – Но, да! Вонь! По запаху я нашел слизистый след, указавший на то, что мы имеем дело со змеей. Я вспомнил о вонючести Ламий, а дальше дело техники. Скрывая свой запах после превращения вы вылили на себя столько одеколона, что чуть не организовали мне мать всех мигреней! А так, как за другими гостями подобных обонятельных аномалий я не заметил…
– Владимир, берегись! – крикнул Павел, оставшийся на балконе.
Действительно, метрдотель (а вернее таящаяся под его личиной Ламия) не стал дожидаться окончания речи Корсакова. Он застыл, раззявив рот в немом крике. Черты лица начали плыть, словно воск под воздействием тепла, а пасть все открывалась и открывалась на абсолютно жуткую и нечеловеческую ширину. Жан-Филипп поднял руки к глазницам, запустил в них пальцы и с отвратительным хлюпаньем вытащил наружу глазные яблоки.
Зрелище шокировало даже успевшего многое повидать за последние три года Постольского. А вот Корсаков остался абсолютно спокоен. Он сделал плавный, почти танцующий, шаг навстречу обращающемуся метрдотелю, со щелчком извлек из трости шпагу, и прежде, чем Жан-Филипп успел броситься ему навстречу, вонзил клинок в раззявленную пасть. Оружие с неприятным хлюпаньем вошло под небо Ламии. Чудовище замерло. Затем из его ужасающей глотки раздался протяжный крик, перешедший в глухое шипение. Корсаков вытянул шпагу, скользнул назад и дал трупу распорядителя грузно упасть лицом вперед. Человеческая кожа продолжила сползать с него, обнажая огромную, покрытую слизистой чешуей змею с человеческим туловищем.
– Откровенно говоря, я думал, что они вымерли, – произнес Корсаков, с брезгливым интересом изучая тушу твари. – Хотя, с другой стороны, я думал, что и история про глаза была преувеличением…
– Ты удивительно спокоен для человека, только что заколовшего мифическое существо, – заметил Павел, спускаясь по лестнице с балкона.
– Ну, когда я понял, с кем мы имеем дело, то действительно несколько успокоился. В отличие от тварей из глубин непознанного, Ламии, хоть и опасны, но подчиняются нашим физическим законам. Им требуется время на превращение. Ну, и конечно же их можно убить, как любое другое животное.
Корсаков метнул быстрый взгляд в сторону дверей в колонный зал и обернулся к Павлу с ухмылкой.
– Кстати, кажется, я только что видел смотрящий на нас через щелочку глаз…
На этих словах замок на дверях еле слышно щелкнул.
– Сдается мне, что господин Никулин-таки получил увлекательную историю для «Московского листка», пусть и не ту, ради которой устраивался официантом. Ради всеобщего блага рекомендую срочно его нагнать и вежливо донести, что не стоит распространяться о виденном этим утром. И уж тем более не стоит писать об этом в газетах.
Корсаков замолчал и подозрительно огляделся. Шумно вдохнул воздух. Раз. Другой. После чего с характерным звуком согнулся пополам. По счастью, перед визитом в ресторан Владимир не успел перекусить, поэтому отделался только приступом едкого, раздирающего горло кашля.
– Какой ужас! – прохрипел Корсаков. – Аристофан был не просто прав, а излишне мягок в описании всего букета ароматов! Доброго утра, Павел, рад был повидаться, прошу меня простить!
С этими словами он вылетел из колонного зала, оставив Постольского в гордом одиночестве.
– Мда, – констатировал поручик. – Здешним уборщикам потребуется пара дней, чтобы избавиться от этого запаха…
За данный рассказ необходимо сказать спасибо кавалерственной даме, без которой жанр детектива никогда бы не стал таким, каким мы его знаем теперь. Навещая родных в Нижнем Новгороде я купил в тамошнем англоязычном книжном («Книжная галерея иностранной литературы», кстати, отличный магазин, крайне рекомендую) сборник «Ранние дела Пуаро» за авторством Агаты Кристи. Он-то и дал сразу два импульса для написания «Дела о белой даме».
Во-первых, в рассказе «Убийство на балу победы» фигурировал бал-маскарад, одинокий человек в маске на пустом полутемном балконе, и девушка, сравнившая его с медведем. Образ оказался настолько мощным, что засел у меня в мозгу. В остальном между этими двумя рассказами нет ничего общего, в чем могут убедиться любопытствующие читатели («Убийство на балу победы», кстати, отличный рассказ, крайне рекомендую).
Во-вторых, читая коротенькие рассказы о приключениях Эркюля Пуаро я немного задумался. Все-таки «Архивы Корсакова» идут в строгом хронологическом порядке, а сами произведения становятся все длиннее. Так и до полноценного романа недалеко! Но рассказы Кристи заставили меня бросить вызов себе самому – а получиться ли написать миниатюрный классический детектив о Владимире Корсакове (с обязательным паранормальным вывертом, конечно)? Безусловно, без привязки к магистральному сюжету, который до 1884 еще не добрался. Задачка так меня захватила, что рассказ был закончен за три дня (выкуси, «Дело о посрамителе воронов», которое я пишу уже почти год, если не больше). А уж насколько интересным и увлекательным получился итог – судить только вам, уважаемые читатели. Плюс я решился на небольшой эксперимент и снабдил рассказ большим количеством иллюстраций, которые, возможно, сделают процесс чтения более атмосферным и увлекательным (нейросети, кстати, отличная штука, крайне рекомендую).
И напоследок – как всегда об исторических реалиях. Ресторан «Санктуарий» – это, конечно же, знаменитый «Эрмитаж» на Неглинке, вотчина знаменитого Люсьена Оливье и родина его одноименного салата. Название сменилось для того, чтобы интерьеры и реалии настоящего заведения не мешали развиваться сюжету, но некоторые детали «переехали» в выдуманную ресторацию без изменений (тот же Ореховый салон). Сочные описания пост-новогодних балов пришли из великолепного издания «Москва праздничная» Андрея Кокорева и Владимира Руги. А Ламии, если верить греческим мифам, действительно дурно пахли и имели вынимаемые глаза. Это не моя больная фантазия, если что! То, что убийцей окажется именно человекоподобная змея я задумал сразу, но финальный поворот сюжета родился только после изучения матчасти, так сказать.
А засим – возвращаюсь к написанию «Дела о посрамителе воронов», черновик которого лежит где-то рядом с только что прочитанным вами рассказом на «Литрес»,. Спасибо за внимание, поддержку, и до скорых встреч!
Дорогие швейцарские карманные часы.
См. Аристофан, «Осы» и «Мир»