Вот мы с вами живем себе, уважаемый товарищ, и живем, а тем временем двигаемся к коммунизму. Причем не просто двигаемся, а скачками. Со скоростью двух скачков в месяц. Ведь вы получку тоже дважды в месяц получаете, не так ли?

Логика тут у меня такая, что если вы человек умеренный, домовитый и деньгам цену знаете, то с каждой получки наверняка приобретаете что-нибудь полезное для бытового обеспечения жизни. И тем самым, стало быть, мало-помалу превращаете свой дом в уютное гнездышко довольства и изобилия, то есть именно в то самое, о чем издавна говорят: «дом — полная чаша».

Правда, еще недавно я думал, что коммунизм будет новой формой общества, при которой воплотятся самые смелые научные идеи и внедрятся самые гуманные принципы… И так далее… В общем, мне казалось, что строительство коммунизма и постройка сарайчика для мотороллера — вовсе не одно и то же.

Однако скромный пенсионер Присыпкин сумел меня переубедить. Он доказал мне, как дважды два четыре, что коммунизм-то, в сущности, есть не что иное, как сумма уютных гнездышек довольства и изобилия, и что, следовательно, чем расторопнее каждый из нас тащит в свое гнездышко всякую полезную всячину, тем активнее приближает этим окончательное торжество коммунизма. Ну, по крайней мере, если и не всего коммунизма в большом масштабе, то хотя бы своего собственного, так сказать, домашнего.

И в конце концов, представьте, мне эта теория очень понравилась. С ней проще. Из чего-то грандиозного, исторического и общечеловеческого коммунизм превратился в нечто уютненькое, повседневно обыденное и, главное, удобное для арифметического подсчета.

К примеру, я подсчитал, что лично мне и моему семейству до полного коммунизма осталось ждать всего года три, не больше. За это время я поднакоплю деньжат на «Запорожец», а также обзаведусь кухонным гарнитуром и рижской спальней. Величественный план на ближайшие полгода у меня такой: электрополотер, ковровая дорожка и устройство душевой на даче.

Завидую, признаться, соседям Демидовым. Им до коммунизма осталось потерпеть всего месяца два: собираются купить холодильник «ЗИЛ» взамен «Саратова». Больше им ничего не надо, они сами так и говорят.

Не повезло буфетчице Сонечке из нашего треста. Только было она свой коммунизм построила, даже в Сочи на радостях собралась, а тут вдруг ревизия. Хвать — недостача на две тысячи. В результате Сонечка отброшена назад на целую историческую эпоху: недостачу-то погашать надо.

Зато директор базы Пронькин — тот самый, который на днях сыну-десятикласснику «Москвич» подарил, — он, надо полагать, весь коммунизм насквозь прошел и уже в какой-то следующей формации окопался. У него, говорят, одних костюмов чуть не два десятка.

А вот студенту Ивашкину, который у Марии Сергеевны угол снимает, — тому до коммунизма еще вкалывать и вкалывать. Да и неизвестно, какой оклад будет и благоустройство в смысле квартиры: геолог он.

Ну, а если говорить о пенсионере Присыпкине, то он к сияющим вершинам вплотную подобрался. Сам он об этом так рассказывает… Впрочем, у меня вот и газета есть «Голос труда», где его заметка отпечатана. Называется «Слово к молодому другу». Вот, пожалуйста:

«Мы с женой честно трудились, и постепенно улучшалось наше личное материальное благополучие. Сначала мы купили радиоприемник, потом два велосипеда, платяной зеркальный шкаф. Затем купили мы швейную машину с ножным приводом, потом мотоцикл и еще второй для сына. Сначала был у нас телевизор «Рекорд», а потом купили и «Горизонт». Для души есть у нас небольшой садик. В нем несколько вишен и яблонь, розы и ульи. Вот так мы живем сейчас. Говорю как-то жене: «Посмотри, ведь мы, пожалуй, подходим к коммунизму. Все у нас есть».

Вот так, уважаемый товарищ, мы с Присыпкиным и двигаемся к нашему светлому завтра.

А если вы нашу точку зрения на коммунизм разделяете, то, значит, и к вашему светлому… Кстати, вы торшеров, по двадцать семь которые, нигде не видели? Импортных! Чудненькие, говорят, торшерчики. Озаряют, хе-хе, дальнейший путь…

Надо, непременно надо воздать хвалу наблюдательным карикатуристам! Они давно уже заприметили и внесли в свой «черный список» этакого сверхнерешительного, преосторожного, деревянно-неподвижного чиновника, для которого принять оперативное и ответственное решение — все равно что нырнуть в Черное море с башни Ласточкина гнезда.

— Не мешало бы еще подождать, малость поразмыслить, снова поприкинуть, — канючит такой деятель, боязливо ерзая в кресле, которое вдруг сразу делается до крайности жестким и неудобным. — Не зря ведь говорится: семь раз отмерь..

Причем вопрос-то может быть до смешного пустяковым. Скажем, ввинтить лишнюю лампочку для озарения места общего пользования.

А ему не до лампочки. Ему уже мерещатся трагедийные потрясения бытия: строгач за самоуправство, снятие за бесхозяйственность…

Есть, конечно, такие особи. Встречаются. С ними кашу прогресса не сваришь. Страшатся они брать на себя любую ответственность, хоть плачь.

И, стало быть, молодцы карикатуристы.

Однако, мне кажется, в пылу обличения товарищей Неподписывающих (Осторожненских, Перестраховочниковых и т. п.) востроглазые карикатуристы пока еще не успели как следует разглядеть их антипода.

Административная энергия бурлит в нем крутым кипятком. Проекты реорганизаций, планы переделок, наметки преобразований вихрями проносятся в его буйной голове. Едва завидев на пороге кабинета своего сотрудника, он жизнерадостно кричит:

— Давай, давай, милый! Чего менять будем? Чего ломать? Чего вперед двигать? Бросай идею, кидай предложение, сочиняй рационализацию! В момент подпишу! Грешен, люблю прогресс и… как это… обожаю всяческую жизнь… Смелее в бой!

Содрогаясь от собственного энтузиазма, наш реформатор лихорадочно подмахивает кипу «рационализаций», вовсе не давая себе труда представить в подробностях, что же именно из его искрометных «переворотов» может в конечном счете воспоследовать.

Когда-то неизвестный нам тихий и мудрый человек придумал продавать простоквашу в фаянсовых кружках. Вы приносили из молочной такую кружечку, срывали с нее бумажную наклейку и, пожалуйте, тут же потребляли простоквашу посредством чайной ложки.

Но явился (опять-таки неизвестный нам) кипучий реформатор, отринул фаянс и утвердил склянки с узкими горлышками. Не знаю, как вы, а я установил, что вытаскивать простоквашу из такой мини-бутылочки удобнее всего вилкой. Масса острых ощущений, а главное — отменная тренировка выдержки и терпения!

Кстати о бутылках. Сегодня среди уймы бытовых проблем далеко не на последнем месте стоит проблема сдачи стеклотары. Улучив свободную субботу, вы загружаете банками и бутылями все имеющиеся в доме рюкзаки, переметные сумы, чувалы, торбы, сумки для противогазов времен Брусиловского прорыва, не говоря уж об авоськах и наволочках. И, увешанный этими клацающими, гремящими, дзенькающими емкостями, пускаетесь вы в противоположный конец города, с вульгарным звяканьем задевая каждого встречного.

Но вот наконец вы у цели: у заветной фанерной хибарки, к которой вьется поблескивающая стеклотарой очередь. Всего часика два-три неторопливых разговоров с соседями по очереди о коварстве погоды и видах на команду «Урожай» — и вы у желанного окошечка. Но тут как раз начинается перерыв на обед, и вся очередь одной большой дружной семьей живописно располагается вокруг хибарки на привал, словно паломники с приношениями возле святого источника… Наконец банки-склянки, за исключением десятка-другого «нестандартной посуды», реализованы, и вы налегке возвращаетесь домой, мечтая о грядущих временах, когда всякая тара будет изготавливаться из бумаги.

Так вот, в те же времена фаянсовых кружек для простокваши — лет тридцать пять — сорок назад — разъезжали по городским дворам скрипучие подводы с веселыми коробейниками, у которых полным-полна была тележенька таких остродефицитных для юного населения товаров, как «уйди-уйди», «тещин язык», надувные шарики, мячи и прочая роскошь. И мы, мальчишки, с превеликим рвением под метелку изымали из кухонных шкафов всю наличную стеклотару и вперегонки спешили к веселым коробейникам — обменять пустопорожнюю посуду на соблазнительные забавы. И всем было хорошо — и нам, и родителям, и коробейникам…

Но опять-таки явился лихой реформатор, упразднил «уйди-уйди», разогнал веселых коробейников и возвел фанерные хибары «по приему стеклотары» — превосходные заведения для унылого и бессмысленного убивания времени, которого, как известно, и без того не хватает.

Конечно, патриархальный скрип телеги не вяжется с сегодняшними урбанистическими ритмами. Но ведь есть и автофургончики и грузовые мотороллеры… Однако реформатор хорошо сделал свое дело: добрая традиция за многие годы, кажется, вовсе выветрилась из памяти тех, кому городским сервисом ведать надлежит.

Впрочем, отдадим и должное: многое из несправедливо в свое время «реформированного» — от лотерей до мюзик-холлов — успешно восстановлено. Тем не менее административный зуд и сегодня не дает кое-кому спокойно спать.

На симпатичной улице Солнечной в городе Песчанске чуть ли не год строили павильон для продажи овощей. Ажурные конструкции, пластик и прочий полезный модерн… И выстроили наконец и уже наметили завезти к торжественному открытию павильона пышные охапки петрушки-сельдерюшки, как вдруг — бац! — происходит реорганизация местной торговой сети. Из системы Курортторга, коему принадлежал павильон, изымается именно торговля овощами. И передается Плодоовощторгу.

В дирекции Курортторга воцаряется волнение, переходящее в панику. Строили, понимаешь, старались, а тут — отдавать чужому плодоовощному дяде? Не бывать этому! И директор Курортторга тов. Верба спускает директиву: павильон ободрать как липку, а за металлический каркас с нового хозяина слупить пять тысяч рублей.

Ободрали павильон, оставили жалкий скелет. Предъявили счет Плодоовощу. Тот платить отказался. Колеса торгового прогресса забуксовали в мелкой лужице межведомственного конфликта.

Не будем с ученым видом знатоков выносить поспешные суждения о степени полезности данной реформы. Очень может быть, что мы еще не доросли до понимания ее сокровенного смысла. Возможно, ее авторы руководствовались высшей, недоступной нам мудростью. Не исключено, что переброска петрушки-сельдерюшки из одного торга в другой приведет в конечном счете к неслыханному процветанию местного овощеводства… А пока отметим только голый наличный факт: в результате этой акции местные жители вынуждены тащиться за овощами в другой конец города.

Ну, а карикатуристы, как уже было сказано, все-таки молодцы. Хлестко изображают они трусоватого чиновника, который боится взять на себя ответственность за собственное решение того или другого вопроса. Так их и надо, Осторожненских! Поделом им, Неподписывающим!

Однако в горячке борьбы с перестраховщиками негоже забывать и об их, так сказать, противоположных собратьях. О тех, которые с легкостью необыкновенной внедрят любое новшество, введут какое угодно преобразование, дадут «добро» всякому, даже самому нелепому переустройству. И не стоит забывать, что их игривые фантазии подчас слишком дорого обходятся народной казне.

Конечно, «твори, выдумывай, пробуй». Но пробуй осмотрительно, выдумывай с оглядкой на здравый смысл, одним словом — твори, но не вытворяй!

Прозрачные модерные здания все глубже врастают в нашу повседневность, и этот факт я горячо приветствую.

В самом деле, долой молчаливые кирпичные стены, долой стыдливые занавесочки на окнах! Что нам скрывать? Все мы люди, все человеки, не будь я Эдуард Подноготный! Это пускай те конфузятся, которые придумали личную гигиену и прочие правила хорошего тона. А мы, сегодняшние, стоим за полное естество и твердую ясность во всех деталях.

Так я размышляю, стоя поздно вечером в толпе моих собратьев по мужскому полу на Фиолетовом бульваре, напротив которого кристаллом светится двухэтажный, весь из стекла и алюминия с примесью бетона, «Салон красоты».

В этом кристалле сидят женщины. Они там наводят упомянутую красоту. Их там намыливают, взбивают им волосы, делают им маникюры, педикюры и вообще их прихорашивают. Чтобы они, значит, нам лучше нравились.

И мы всю эту технику от начала до конца видим, как на ладони. А они смущаются: никак не привыкнут к современности.

А нам оптимистично.

И не только потому нам весело, что всю косметическую кухню, от завивки локонов до мытья ногтей, мы доподлинно видим. Весело нам от перспектив дальнейшего прогресса. Поскольку ходят слухи, что в скором времени откроются такие же прозрачные ателье мод, где вся процедура раздевания и одевания тоже будет насквозь просматриваться. А потом, говорят, перейдут к новому этапу: прозрачную баню построят. Чтобы, значит, лицезреть с улицы кого угодно в доскональном виде.

Не знаю, как вы, а я все эти новые веяния чрезвычайно приветствую. Чтобы не было никакой застенчивости, скромничества и других несовременных пережитков. Поэтому давайте, кореши архитекторы, разворачивайтесь поживее. А мы вас, будьте уверены, железно поддержим.

Я, конечно, в курсе дела — знаю, какое у нас отношение к анонимкам. Но вы лучше послушайте, какая на днях интересная история произошла.

Вдруг вызывают меня прямиком к директору завода. Лично. Срочно. Прихожу. Директор меня ждет, а в руках вертит почтовую открытку с цветочками и золотой надписью; «Поздравляем!» Такая, знаете, на все случаи жизни. Довольно нервно он этой симпатичной открыточкой поигрывает и смотрит на меня хмуровато.

— Садись, — говорит, — Федор Павлович, и вот, изволь-ка, почитай, какую писанину из вашего цеха в главк настрочили.

Беру я открытку и читаю:

«Уважаемые товарищи из главка! Разрешите поздравить вас по поводу хорошо поставленной работы с руководящими кадрами, а также передать наилучшие пожелания здоровья и успехов. Хотим поблагодарить вас за то, что направили к нам нового начальника цеха Галькина Геннадия Степановича, хорошего организатора, при котором работа пошла «без промашек и осечек» — это он сам так выражается. Не мешало бы и другим начальникам цехов нашего завода позаимствовать у него ценный опыт. С приветом! За рабочих метизного цеха…»

И вместо подписи абсолютно неразборчивая закорючка с хвостиком.

— Я тебя пригласил, — говорит директор, — как старейшего в цеху, ты у себя всех знаешь. Кто мог накатать эту мерзкую кляузу?

— А почему, — спрашиваю, — мерзкую? По-моему, человек пишет откровенно, без подвоха и без задних мыслей.

— Ну, — говорит директор и досадливо морщится, — такой наивности я от тебя не ожидал. Тут же явная издевка! «Разрешите поздравить», «хороший организатор», «ценный опыт»… Тут, ясное дело, надо понимать все наоборот. А уж насчет того, что «без промашек и осечек», так это вообще прямой намек на какие-то злоупотребления. Придется проверить расход сырья и выход готовой продукции…

— Да нет же, Иван Самойлович, — поясняю я, — это у него, у Галькина, такое присловье есть, он ведь поохотиться большой любитель. А работа при нем действительно пошла веселее. Квартальное задание уже выполнили, сами знаете. И дисциплинка укрепилась…

— Э, что там дисциплинка! — машет рукой директор. — Тут надо по всем линиям разбираться В главке считают, что это тревожный сигнал об имеющихся недостатках. Придется собирать собрание. Вот я и хотел у тебя, Федор Павлович, узнать: как у вас относятся к Галькину?

— Очень неплохо относятся. Как говорится, работа протекает без трений и конфликтов.

— Вот до чего дело дошло… То есть, я хотел сказать, свежо предание, да верится с трудом. А как с трудовой дисциплиной?

— Так я уже говорил — укрепилась. Прогулов последний месяц ни одного не было.

— Этого нам еще не хвата… То есть я хотел спросить, как же это получается? Да ваш цех по прогулам, так сказать, заводское первенство держал!

— А теперь не то. Прогульщикам раза три такую коллективную промывку учинили, что сейчас они по струнке ходят. Про выпивку даже разговоров нет.

— Так я и знал… Тьфу, что я говорю… Я хотел сказать: так я и думал, что мне будут очки втирать. Но что это будешь делать именно ты — не ожидал!

Я говорю;

— Давайте, Иван Самойлович, всерьез на эту открытку посмотрим. Что Галькин толковый организатор — это точно. Что опыт работы с людьми у него большой — опять верно. Может быть, вам кажется странным, что кто-то из рабочих в самом деле решил поблагодарить главк за присылку хорошего специалиста и руководителя? Но разве такого случая в принципе не может быть?

— Не может! — говорит директор с раздражением. — Анонимку пишут не для того, чтобы похвалить человека, Не бывает так! Не было, как говорится, прецедентов. Хотя, должен признать, сейчас цех работает неплохо и даже… хм… удивительно неплохо. Невольно заподозришь что-то неладное. Скажем, бывает, что начальник с подчиненными специально норовит быть запанибрата, чтобы те его в случае чего выгородили…

— Ничем таким и не пахнет, — реагирую я. — Строгости Геннадию Степановичу тоже не занимать. Если что не по делу сделано — так распечет виновника, что хоть сквозь землю со стыда проваливайся. Нет, насчет панибратства это вы совсем напрасно. Обидно даже.

Вижу — директор поостыл и призадумался. Потом говорит:

— Так или иначе, надо будет давать ответ главку: дескать, анонимное письмо расследовано и факты — что? Подтвердились? А за объективную информацию автору анонимного письма объявить благодарность? Это же просто смешно!

— Точно, — говорю, — это смешно, потому что фактов в анонимке нет. Факты есть в плановом отделе. Я считаю, надо подбить все наши показатели и ответить так: то, что товарищ Галькин — хороший организатор производства, в письме отмечено правильно. Дополнительным расследованием установлено, что цех под его руководством добился таких-то и таких-то результатов. И точка. Я, — говорю, — Иван Самойлович, двенадцать лет тут работаю, семь начальников цеха при мне сменилось, но из них Геннадий Степанович первый действительно достоин похвалы. Хотите верьте, хотите нет.

Смотрю — директор опять берет открытку и так и сяк ее вертит, но уже без прежнего ожесточения.

— Ну, хорошо, — задумчиво говорит он, — допустим, что здесь все сказано от чистого сердца. Но тогда тем более непонятно, почему автор использовал форму анонимного письма. Ведь если б он подписался разборчиво, это бы ему ничем не грозило!

— Как сказать, — возражаю я. — Дело в том, что Геннадий Степанович ужас как не любит похвал в свой адрес. Не терпит! Так что автор этой открытки рисковал бы навлечь на себя обвинение в подхалимаже.

— Ну, ладно, — говорит директор. — Но тогда возникает еще один вопрос: почему этому неизвестному поклоннику Галькина взбрело в голову расписывать его достоинства не в заводском масштабе, а перед самим руководством главка? Как будто они там сами не знают, кого к нам направляют!

— Это тоже понятно, — опять возражаю я. — В открытке написано, что не грех бы и другим начальникам цехов перенять у Галькина стиль работы, поднабраться опыта. Разве, — говорю, — и в этом предложении вы находите какой-нибудь коварный намек?

— Да нет, предложение, в общем, правильное, — отступил директор. — Действительно, надо будет организовать что-нибудь вроде семинара руководящих кадров по организационной работе. И пусть Галькин там поделится своими соображениями. Но ведь этот вопрос я и сам мог решить— зачем же было писать в главк?!

— А, видимо, для страховки, — предположил я. — Надо думать, автор письма — вы уж извините, Иван Самойлович, — не очень надеялся на такую вашу инициативу.

— Ерунда! — порозовел директор. — Я тоже обеими руками за новейшие методы научной организации производства! И у меня давно уже была мысль учредить такой семинар Только все текучка заедает.

— Хотя мой голос тут только совещательный, — сказал я, вставая, — но такое мероприятие можно только приветствовать. Даже несмотря на то, что причиной послужила вот эта цветастая открытка, которую вы сгоряча обозвали мерзкой кляузой.

— В самом деле, — смущенно пробормотал директор, — никогда бы не вообразил, что анонимка может сыграть положительную роль в повышении культуры производства…

На этом я с директором попрощался и быстренько вышел из кабинета.

Я шел в цех и про себя радовался тому, что анонимщик остался неразоблаченным. Ведь если бы вместо загадочной закорючки с хвостиком директор увидел в открытке, скажем, мою подпись, все это дело наверняка не получило бы такого серьезного оборота. Посмеялись бы над «подхалимским усердием» автора — и дело с концом.

Я же в курсе дела — знаю, какое у нас отношение к анонимкам.

Приемщик в мастерской по ремонту металлоизделий, куда я принес запаять чайник, был заботлив и любезен.

— Щепочка, конечно, пустяковая, — поставил он диагноз, — но вам придется долго ждать. Наш мастер очень занят.

— Ну, сколько ждать? — спросил я. — Час, два?

Он ласково усмехнулся и посмотрел на меня с состраданием.

— Неделю, две… Да, пожалуй, две. Не меньше. У мастера сейчас дел по горло. Мы бы, конечно, с полным удовольствием, но вы уж извините…

— Да ведь тут делать-то нечего, пять минут — и готово, — не унимался я.

— Здесь пять минут, там десять, — вздохнул он. — Так и целый день пройдет. А работать-то мастеру когда?

— Как когда работать? — удивился я. — У вас же ремонт металлоизделий, и чайник — металлоизделие. Запаять чайник — это тоже работа. Или, может быть, я тут чего-то недопонимаю?

— Изделие изделию рознь, — задумчиво пробормотал приемщик. — Да вы бы лучше сами запаяли чайничек-то. Купили бы электропаяльник, там в инструкции все сказано, что да как… Милое дело! А у нас две недели…

Это была хорошая идея, но меня уже разобрало любопытство.

— Позвольте, я сам поговорю с мастером, может быть, он согласится сделать быстрее.

— Мастера сейчас нет, — суховато сказал приемщик. — И вообще тут не частная лавочка. Этак каждый клиент начнет шушукаться с мастерами, доплачивать им за срочность, за качество… пойдут чаевые… левые заработки… Нет, нет! Мы калымщиков не держим!

— Если мастера нет в мастерской, — предположил я, — то, может, он работает на дому?

— Не совсем так… Но это уже, извините, наше дело.

— Согласен. И все-таки я хотел бы с ним встретиться. Ну, скажем, для консультации по паяльной части.

После некоторых препирательств мне назвали домашний адрес мастера, и я без промедления отправился к нему. Однако дома его в самом деле не было; как я узнал, он паял и лудил купол планетария, отчего квартальный план мастерской перевыполнялся сразу на пятьсот с чем-то процентов.

Правда, и работы ему там хватало. На две недели…

Кто и когда выстрадал примиренческий афоризм «Все хорошо, что хорошо кончается» — неизвестно. Можно предположить только, что человек этот был мягкий, покладистый, отходчивый.

Мы тоже не злопамятны.

Из этого «мы» надо, понятно, исключить доблестных анонимщиков, непреклонных сутяг, дотошных кляузников и прочих занозистых субъектов, лелеющих мечту расквитаться за свои мизерные персональные обиды едва ли не со всей Вселенной.

Учитывая, однако, что число таких отмстителей в нашем обществе выражается бесконечно малой величиной, вернемся к незлопамятным. Точнее говоря к тем, которые ежедневно выступают на скрипучих подмостках бытия в ролях клиентов, пациентов, посетителей, пассажиров и иных действующих лиц, подвергаемых обслуживанию.

Как известно, эта сфера пока что ковыляет за нашими резво семенящими запросами, сильно прихрамывая. Еще не везде к нам относятся с отеческой заботой и материнской нежностью. Кое-кто норовит отмахнуться от нас как от надсадно зудящих комаров. Время от времени нам не очень тонко намекают, что мы не ахти какие аристократы, не голубых кровей, а потому-де можем оставить свои претензии при себе. Короче, призыв к покупателю и продавцу насчет взаимной вежливости пока что более актуален для продавца.

На этом общем фоне инциденты, которые стряслись с рядом незлопамятных граждан, отнюдь не потрясают. Они представляются вполне обыденными. Тем более, что и никаких ужасных последствий из них не проистекло. Напротив, тут, кажется, как раз к месту умиротворяющая формула: все хорошо, что хорошо кончается.

Ну, в самом деле, возьмем хотя бы случай с артистом С. — баянистом-профессионалом. Конечно, мы понимаем, что баян для него не просто музыкальный ящик серийного выпуска, а нечто несравненно более интимное и дорогое. С этим баяном он не разлучается уже двадцать лет — с ним в обнимку пересекает отдаленные параллели и меридианы, в том числе и зарубежные. Куда бы ни пошел или ни поехал артист — баян у него, что называется, с рук не сходит. Даже в самолете он не опустит родимый инструмент на пол, а «усадит» его в кресло и сам станет рядом; если же сядет, то и баян непременно возьмет на руки. Вот такая любовь. А в общем, ничего странного.

Странности начались в Степнянском аэропорту, откуда С. должен был лететь в Москву.

Ему велели: а) уплатить за провоз баяна три с полтиной и б) сдать баян в багаж. Таких увертюр за двадцать лет совместных путешествий у них еще не бывало.

Правда, отметим сразу же, что по пункту «б» все обошлось благополучно. Баянист сумел растрогать бортпроводницу пылким признанием, что он сам готов вместо баяна полететь в багажном отсеке, и она — ах, эти женские сердца! — разрешила ему держать ненаглядный инструмент в руках. Да и с оплатой за багаж дело в конце концов уладилось бы, если б самому баяновладельцу не изменила выдержка.

Как выяснилось, эти деньги он уплатил зря. Не предусмотрена такая мзда правилами провоза багажа. Тем паче, что баян весит наполовину меньше тех тридцати кило, на бесплатный провоз которых имеет право каждый пассажир.

Убедившись в этом, начальник смены распорядился вернуть деньги С, Однако кассир Кухнарева в этот день почему-то была не в духе.

— Не выдам! — крикнула она. — Ишь, хам какой нашелся! Да видела я тебя в гробу в белых тапочках!

Сраженный этим изысканным аргументом, баянист отпрянул от кассы и кинулся за помощью к начальнику смены.

— Верните деньги данному пассажиру, — приказал он Кухнаревой.

— Да иди ты со своим пассажиром — знаешь, куда? — бойко парировала та. — Ишь, негодяй какой выискался! Да видела я вас обоих в белых тапочках…

Зал ожидания замер в ожидании. Казалось, дело неотвратимо шло к обоюдному рукоприкладству. Но, к счастью, этого не случилось: баянист, ощутив в левом глазу нервный тик, поспешно отступил с поля брани на летное поле, чем умножил финансовую мощь Степнянского аэропорта на 3 руб. 50 коп.

Итак, спросите вы, что же, в сущности, произошло? Так, заурядная неувязочка, приправленная некоторым хамством. Да, еще нервный тик — хотя, кстати, у баяниста он с той поры все никак не проходит. Но ведь прилетели же и С. и его драгоценный баян в столицу в целости и невредимости? Само собой! И уже услужливо подкатывается незлобивое: все хорошо, что хорошо кончается…

А, скажем, слесарю завода «Сельмаш» Алексею Григорьевичу Фасникову — тому как будто и вовсе не на что жаловаться.

Он с сынишкой стоял к парикмахеру в местном салоне «Улыбка»; всего тридцать пять минут простоял, как подошла их очередь. Надо было постричь сынишку-то Но тут перед ними вдруг возвысилась плечистая фигура.

— Вы потом, — раскатисто сказала фигура. — А сейчас я.

— Здесь очередь, — начал объяснять папа. — Займите очередь, и тогда….

— Очередь! — иронически громыхнула фигура. — А я кто — знаешь? Развертаев я, и мне побриться надо.

— Развертаев он, — шепотом подтвердила парикмахерша. — Директор всего комбината бытового обслуживания. Придется вам подождать.

— Поимейте совесть, Развертаев! — заволновалась очередь. — Среди нас тоже есть и руководители предприятий, есть передовики производства, инвалиды войны… Да и время сейчас нерабочее… Откуда у вас эта мания величия?

Но директор Развертаев уже раскинулся в кресле, аки самодержец на троне, и с глубоким уважением взирал на свое превосходное отображение в зеркале.

— В таком случае дайте книгу жалоб, — сказал А. Г. Фасникэв.

— Дать книгу-с? — прошелестело над ухом директора. — Как прикажете-с?

— А что же, — дружелюбно усмехнулся он сквозь мыльную пену. — Дайте, дайте книгу, раз уж так просят. Я ее потом с интересом почитаю, хе-хе!

— Хе-хе-хе-с! — прошелестело эхо.

Как вы догадываетесь, после этого высочайшего соизволения Алексею Григорьевичу расхотелось поверять свои чувства книге жалоб. Хотя, заме-им, сынишку его все-таки постригли как полагается. И даже прямо непосредственно после внеочередного чрезвычайного брадобрития директора Развертаева, чем неожиданно оказали рядовому четырехлетнему гражданину большую честь.

Словом, и тут все кончилось, казалось бы, хорошо.

Во всяком случае, не хуже, чем у тех двух приятелей, которые решили отметить встречу в ресторане «Приречье».

Сначала они, как полагается, нанесли визит в гардеробную.

— Примите вот, пожалуйста, две куртки.

— Не примем.

— Но поче…

— Вы без головных уборов.

— Ну и…

— Будете потом шапки с нас требовать. В суд, глядишь, подадите.

— Вот Это идея! Да нам такое никогда и в голову бы не пришло!

— Зна-аем мы вас! Простачками го не прики-идывайтесь!

После бурной дискуссии, с привлечением лучших полемистов из ресторанной администрации, стороны пришли к соглашению, каковое было отражено в следующем официальном документе:

«Расписка

Мы, двое под № 140,— без головных уборов.

Сдали две куртки в ресторан «Приречье»

(дата, подписи)»

Охотно верим этим приятелям, что процедура утверждения означенного манускрипта, а также оглашение заключительного коммюнике («Так-то оно будет без обману») не были самыми веселыми в их жизни. Допускаем даже, что и салат после этого заметно потускнел, и шашлык дымился уже не слишком ароматно, и крепкий напиток показался как бы прокисшим, чего с ним никогда не бывает. Тем не менее на трапезу свою приятели не жалуются, и, стало быть, в конечном счете все опять-таки завершилось удовлетворительно. Не говоря уже о внедрении ценной поправки в известную аксиому, которая должна теперь гласить, что не только театр, но и ресторан начинается с вешалки.

Да, в общем и целом все кончилось неплохо. Баянист С. остался при своем задушевном баяне, мальчуган Фасников был аккуратно подстрижен под бокс, приятели отужинали в ресторане «Приречье».

И может быть, не стоит очень уж въедливо копаться во всех этих мелких и преходящих эксцессиках повседневного быта? Тем более, что имеется испытанный веками болеутоляющий пластырь в виде упомянутой расхожей мудрости («все хорошо…»). И тем более, что упомянутые жертвы мелких эксцессиков — сплошь люди мягкие, отходчивые и незлопамятные.

Да, они незлопамятны, но именно это обстоятельство возводит приземленно-обиходную, суматошно-житейскую тему бытовых неурядиц в высокий план общественной морали.

Хваткий мещанин, вскормленный в чащобах «частной инициативы», не отступится от того, чтобы выцарапать неустойку за причиненный ему ущерб. Он не уснет спокойно, пока не выгрызет свой кровный доллар, на который покусилась какая-нибудь расторопная фирма, предлагающая липовые услуги. Однако на этом вся его пламенная «деловая активность» тотчас угасает. Оно и понятно: с его точки зрения, все хорошо, что хорошо кончается дня него лично. Ему плевать, что завтра в его положении окажется другой столь же ловко околпаченный мещанин. Скорее наоборот — это будет неплохим поводом к ехидненькому послеобеденному злорадству.

А вот мягким, отходчивым, незлопамятным нашим клиентам, посетителям и пассажирам, которые претерпели неудобства, убытки и обиды у билетной кассы, рядом с креслом парикмахера, в ресторанном гардеробе, — им этакое «великодушие» не с руки. Ибо они не хотят, чтобы то, что сегодня «хорошо кончилось» для них самих, завтра довелось испытать и другим — их соседям, сослуживцам, согражданам, соотечественникам.

Поэтому жертвы непотребного обслуживания требуют наведения порядка и принимают лично им адресованные объяснения, извинения и заверения, в сущности, не ради себя, а ради тебя, меня, нас.

Быть может, тот факт, что новые, братские человеческие отношения выявляются даже в такой совсем неромантической сфере, как повседневный быт с его неустроенностями, нелепостями, прорехами, будет когда-нибудь достойно отмечен нашими социологами. Если же вернуться к руководителям службы быта, то им вряд ли следует искать а этом повод для самодовольства.

Я попросил показать мне зимнее пальто. Вон то, четвертое слева.

Продавец мрачно сорвал пальто с плечиков и гневно метнул его через прилавок.

Извинившись за то, что отнимаю у продавца драгоценное время, я попытался примерить пальто. Оно было неладно скроено, но крепко сшито. Широкие полы ниспадали к моим ботинкам, воротник из настоящей искусственной цигейки едва не закрывал уши, а десятка полтора пуговиц, торчавших там и сям, приятно порадовали бы глаз пожарного немеркнущим блеском.

Не успел я еще раз извиниться за доставленное беспокойство, как пальто оказалось в руках другого покупателя — молодого парня в лыжном костюме. Он не примеривал. Он только пощекотал пушистый начес, поинтересовался подкладкой, выбил чек и, беспечно насвистывая, удалился с этой нелепой обновкой.

По счастливой случайности как раз в эти дни в городе гостила полномочная комиссия министерства торговли. Я слышал, что комиссия поработала усердно. Она посетила магазины и фабрики, базы и склады, торги и фирмы. Я подумал, что комиссия могла бы пролить свет на странное поведение моего незнакомца, и, кажется, не ошибся.

— Тут диалектика, — разъяснил мне председатель комиссии. — У фабрик — план, темпы, обязательства. А у покупателя — капризы моды. Фабрикам нравятся фасоны привычные и отработанные, а покупателю — свежие и оригинальные. Получается, стало быть, противоречие. Вот покупатель это противоречие и разрешает: покупает готовое платье и тут же несет его в ателье на предмет модной перекройки. Печально, но факт…

Комиссия уже закончила работу. На прощанье она устроила конференцию.

Капитаны торговли и промышленности заполнили большой зал. Любо-дорого было видеть столь представительное собрание деловых людей, которые, без сомнения, могли уладить любые пограничные конфликты, возникающие на рубеже между спросом и предложением. Так мне, по крайней мере, казалось, может быть, потому, что я сидел в углу; человек, сидящий в углу, как правило, склонен к мышлению восторженному и благоговейному…

Когда председатель комиссии закончил свой доклад, разразились прения.

Вы, наверное, думаете, что на торговой ниве самым оживленным полем брани является магазинный прилавок. Я тоже так думал. Эта иллюзия разлетелась в прах под градом взаимных обвинений, которые обрушили друг на друга Торговля и Промышленность.

Т. У нас склады ломятся от неходовых товаров.

П. Не горячитесь, у нас еще больше ломятся.

Т. Вы не изготовляете то, что мы вам заказываем.

П. А вы не заказываете нам то, что мы изготовляем.

Т. Вы поставляете нам брак: брюки вкривь, пиджаки вкось, пальто шиворот-навыворот.

П. Во-первых, это не брак, а мелкие дефекты. Во-вторых, мы вам за это исправно платим штрафы. А в-третьих, вы сами так обращаетесь с добротной одеждой, что она становится браком.

Т. Вы не следите за модой.

П. А вы не следите за покупательским спросом.

Т. А вы с нами связь не держите.

П. А вы с нами.

Т. А вы консерваторы.

П. А вы бюрократы.

Т. А мы на вас жаловаться будем.

П. А мы — на вас.

Так диспут и кипел часа три без перекура да продолжался бы, видимо, и сегодня, если бы не был прерван председателем собрания. Отметив, что обе стороны по-своему правы, он призвал их к дружбе и согласию.

Не знаю, как будет дальше с дружбой и согласием, но что обе стороны правы — это точно.

Верно, что от неходовых швейных изделий ломятся не только торговые, но и фабричные склады. А что поделаешь, если этих «сверхнормативных остатков» поднакопилось на многие миллионы рублей?

Правда, что швейники не балуют торговлю скрупулезным выполнением ее заказов. Однако и то правда, что торговля не балует швейников разумными заказами. Может заказать тысячную партию каких-нибудь бросовых ископаемых одежек. А желанных современных моделей может и вовсе не заказать: пусть, мол, фабрики их на свой риск выпустят, а мы посидим и посмотрим, что из этого воспоследует.

Верно, что «мелкие дефекты» оборачиваются для швейников крупными штрафами. И поделом. Не надо пришивать карманы вместо рукавов, а рукава притачивать к брюкам. Но и то несомненно, что покупатель может отвергнуть даже изделия фабрики, которая дала обет безбрачия. Потому что в товаропроводящей сети есть законный термин: «складирование навалом». Если груду первосортных костюмчиков снежным комом вкатить в грузовик, а потом спихнуть, точно мусор, на пол магазинного склада, то вы, понятно, не скоро распознаете в этом пыльном ворохе продукцию высшего качества.

Спору нет, что швейники вспоминают о модах, разве лишь случайно проходя мимо Дома моделей. В остальное время их интеллект занят проблемами повышения производительности труда и снижения себестоимости изделий. Может быть, этим задачам отвечала бы мода на несложные набедренные повязки, да, к сожалению, для нашего климата они, пожалуй, не подойдут.

Но бесспорно и то, что сами труженики торговли не очень-то охотно внимают чаяниям покупателей. Книга заказов встречается в магазинах готового платья не чаще, чем библия на санскритском языке. Местная база «Росторгодежды» вместо семи разъездных товароведов держит двух, да и те не выезжают дальше ближайшего кинотеатра.

Ну, и так далее.

В общем, и те и другие в этих взаимных обвинениях правы. А значит, вроде никто и не виноват.

И конференция закончилась мирно.

А дня через три я встретил на улице того самого парня, помните, в лыжном костюме. На нем было элегантное укороченное пальто с модным шалевым воротником. Из того самого драпа. С пушистым начесом.

— Небось, в ателье перешивали, — проницательно заметил я.

— На этот раз уже своими руками, — не без гордости сказал он. — Мы организовали кружок под девизом «Перешивайте и шейте сами!» Машинку в складчину купили. Дело пойдет! Не хотите ли вступить?

— Организационный принцип ясен, — сказал я. — А как насчет теоретической платформы?

— Все правильно, — серьезно ответил он. — Судя по всему, наши городские фабрики, магазины и торги просто не подготовлены к такому необычайному явлению, как меняющиеся моды. Между прочим, это не только наше мнение. Мой знакомый, директор горпромторга, прямо говорит: «Ошибки и просчеты в нашем деле неизбежны. Это так же верно, как и то, что спрос покупателя не поддается учету». И я верю ему. Он не подведет!

В конце концов парень заразил меня этой инициативой. И теперь я тоже ношусь с идеей мужского швейного кружка (для женщин такие кружки не новость). Давайте, в самом деле, не будем портить нервы ни себе, ни Промышленности, ни Торговле. Купим в складчину швейную машинку, всякие там иголочки-наперсточки, и — с богом!

Не желаете ли записаться?

Никого нет на Глинском химическом комбинате, кто умилялся бы при виде мутноглазого выпивохи, — мотается ли он по сумеречной улице синусоидным маршрутом, отрешенно похрапывает на клумбе среди гладиолусов или, того хуже, воровато хлебает коварное зелье где-то в лабиринте гигантских новейших агрегатов. Никого нет на комбинате, кто возвысил бы голос в защиту и оправдание хмельного разгула. Никого — за, все — против.

Все, кроме действительных членов местного алкогольного клуба. Он так и называется — «Пьянклуб».

Можем познакомить вас с этим новым и интересным заведением поближе.

«Пьянклуб» учрежден на вполне добровольных и сугубо равноправных началах. Всякий, кто решил хоть однажды наклюкаться до положения риз и твердо довел это мероприятие до победного конца, вправе рассчитывать на членство в клубе. С особыми знаками внимания принимают сюда лиц, не ограничившихся половинчатым возлиянием, а завершивших пьянку визитом в вытрезвитель, прогулом или крупным актом мелкого хулиганства.

Раз в месяц устраивается очередное публичное заседание клуба— для приема новых членов, а также выявления цеха (участка, отдела и так далее), который по числу своих представителей, угодивших в клуб, опередил все прочие службы комбината. Цеху-чемпиону тут же вручается переходящий жетон утвержденного образца, который руководители цеха имеют право вывесить где угодно, — разумеется, на своей территории.

Администрация клуба объявила, что наиболее активные его члены («впередбредущие») могут со временем удостоиться разных громких титулов. К примеру, повторно отличившемуся на алкогольной стезе присваивают звание «Заслуженный член Пьянклуба»; имеются также титулы почетного члена, ветерана и наконец «Законченного члена ПК», до которого, впрочем, пока еще никто не дополз.

В упорной борьбе за то, чтобы не занять самое позорное первое место и обойтись без переходящего жетона, проигрывает, так сказать, пьянейший. При учреждении клуба это был железнодорожный цех, который держал первенство два месяца кряду, однако потом его обошел ремонтно-механический, затем вперед вырвался цех карбамида… И, как вы понимаете, при вручении руководителям цехов и участков переходящего жетона администрации клуба приходится называть во весь голос и их имена. Что поделаешь — за поведение подчиненных надо отвечать..

Знакомясь накоротке с кандидатами в члены «Пьянклуба», администрация нередко натыкается на колоритные фигуры, которым по роду работы более приличествовало бы состоять в обществе трезвости. Ну, если, допустим, оказался в вытрезвителе боец военизированной охраны А. Кулагин, так это, может, потому, что он наглотался сивушного духа в проходной. Но что сказать о шоферах и трактористах, машинистах и сцепщиках железнодорожного цеха, аппаратчиках и сварщиках, которым если не сам бог, то уж техника-то безопасности наверняка велела держаться от сокрушительных напитков подальше? Как уразуметь логику бойца газоспасательной станции В. Бондарчука и командира отделения этой станции Д. Черкесова, которых самих пришлось спасать в вытрезвителе от сверхнормативного перепоя?

Не только прогулы и дебоши, аварии и травмы вытекают из водочной бутылки вместе с последними каплями «живительной влаги». Администрация «Пьянклуба» с фактами в руках установила, что винные пары закономерно подводят алкающих и лакающих к столкновению с законом. Слесарь А. Васильев, пребывая в подпитии, развлекался радиохулиганством. Тракторист Н. Никулин, хватив лишку, опорожнил огнетушитель и, наполнив его белилами, попытался вывезти на своем тракторе за ворота комбината. И так далее.

В общем, «Пьянклуб» немало сделал для внедрения трезвости на комбинате. Чем и снискал себе широкую популярность у всех, кроме, понятно, самих членов и кандидатов в члены клуба.

Как вы, может быть, уже догадались, клуб этот не имеет своего помещения с танцзалом, бильярдной и буфетом, да все это ему и без надобности. Вполне достаточно того, что «Пьянклуб» — это просто сатирический раздел в многотиражной газете химкомбината, а его администрация — сама редакция газеты. Отчеты о ежемесячных заседаниях публикуются под рубрикой «Вестник «Пьянклуба».

Нам хотелось бы посоветовать и другим многотиражкам позаимствовать интересный опыт «Химика» и на этом поставить точку. Но, увы, точки пока не получается. Пока вырисовывается запятая.

Среди таких хорошо исследованных медициной недугов, как водобоязнь, боязнь темноты, высоты и пр., до сих пор как-то в сторонке остается сатиробоязнь. Между тем этот вид боязливости поражает нередко людей вполне крепких натурой, положительных и здравомыслящих. Нападает вдруг на них какая-то ущербная конфузливость, одолевает их почему-то стыдливая робость, и шепчут они на манер чеховского героя, пугливо озираясь:

— Так-то оно так, да как бы чего не вышло…

Вот точно это самое происходит и с некоторыми читателями многотиражной газеты. Казалось бы, куда как полезно, что редакция нащупала свежую, острую, хлесткую форму борьбы с таким давним и тяжким злом, как пьянство; казалось бы, куда как поучительно, если одно только предостережение: «Смотри, зачислят тебя в «Пьянклуб» да и пропечатают всенародно!» — останавливает на полпути к поллитре возможного кандидата в члены клуба. Казалось бы…

Но вот — звонок в редакцию газеты, и начальник какого-то цеха, мучимый сатиробоязнью, стонет:

— Братцы, ну что ж вы так грубо… Повесили нам этот самый позорный жетон, а вдруг весь цех обидится? Мы тут, понимаете, боремся, намечаем новые рубежи, а вы нас, понимаете, того… Давайте не будем, а? Мы не будем выпивать, а вы — критиковать… По-хорошему, а?

Звонит глава другого коллектива:

— Это, конечно, я понимаю, нарушителей и пьяниц воспитывать, конечно, надо… Но только — почему так громко? Почему на весь комбинат? Не пахнет ли это подрывом авторитета руководства? Нельзя ли потише, в рабочем порядке? Вот и профсоюз такого же мнения…

И он передает трубку своему председателю цехкома.

— Бросаете тень на весь коллектив, — скорбно говорит тот. — Из-за каких-то пяти-шести забулдыг кладете пятно… И вообще наше мнение — закрыть этот самый клуб. Мы тут сами потихоньку разберемся…

И даже редактор Глинской городской газеты Л Наумова бдительно увещевает многотиражных коллег:

— Смотрите, друзья, как бы вам за этот клуб по шапке не дали. Уж очень вы категорично боретесь, чересчур уж как-то активно. Поуважительнее бы надо, поделикатнее…

А тут еще приносят в редакцию сердечное послание — выписку из протокола партсобрания военизированной охраны. Там — ах, какой конфуз! — начальник команды С. Загадаев чуть-чуть оступился.

Дважды в этом году немножко чересчур переложил за воротник. Экая, понимаете, оплошка… Ну, да с кем не бывает… Все люди, все человеки… Так вот, стало быть, с учетом этого примите выписку из протокола:

«Объявить выговор тов. Загадаеву и просить редакцию многотиражной газеты комбината не публиковать материал о его пьянстве».

Администрация «Пьянклуба» терпеливо выслушивает все эти прекраснодушные тирады, гадая про себя: точно ли это уже сатиробоязнь в острой форме или только ее первые симптомы? И про себя же диву дается: если послушать радетелей деликатности, то укорять матерого пьянчугу надлежит бархатным шепотом да при закрытых дверях…

Ну, а в общем никого нет в Глинске, кто умилялся бы при виде мутноглазого выпивохи. Никого — за, все — против. Даже названные выше тонкие педагоги, которые полагают сокрушить чудище алкоголизма тишайшими проповедями и вкрадчивыми уговорами…

Полагают, словом, как бы поделикатнее.

А деликатнее тут — нельзя.

Перелистывая прошлогоднюю записную книжку, я нашел в ней такую строку:

«Сем. Лучистый — 2 секр. РК коме, воспит. моральн. этич. тел. 25–07».

Эту строку мне нетрудно расшифровать.

Семен Лучистый был вторым секретарем нашего Заозерного райкома комсомола. Вы не знаете самого Сеню. Но, наверное, знакомы с кем-нибудь таким же.

Для Сени самое удобное место на свете — трибуна. Пусть кипит совещание по вопросу о разведении кроликов. Пусть бурлит собрание на тему об итогах смотра художественной самодеятельности.

Пусть гремят речи об уровне лекционной пропаганды. Дело не в том, какой вопрос обсуждается. Дело в том, что Сеня все равно выступит.

Он пойдет к трибуне походкой обремененного заботами ответственного лица, у которого, чувствуется, еще много-много дел на сегодняшний вечер. Взойдя на трибуну, он прежде всего кинет взор на часы. Потом обведет собрание строгим и испытующим взглядом, солидно откашляется, отхлебнет воды из стакана и уж тогда начнет:

— Товарищи! Задача, поставленная перед коллективом, упирается в вопрос…

Сеня обрисовывал картину. Проводил красную нить. Намечал перспективу.

Точно так же обстояло дело с вещами более тонкими и сложными. Именно с теми, в глубины которых отважно нырнул Сеня Лучистый.

Он пристрастился к разбору всякого рода человеческих дел (в том числе и персональных). И выступал по этим вопросам с особым, я бы сказал, смаком.

— Итак, дорогие товарищи, — говорил он, — за этим неблаговидным поступком стоит что? Человек стоит, товарищи. Наш человек. Свой. Но в данном конкретном случае этот свой парень, который считался до сих пор хорошим, крепким комсомольцем, допустил что? Он допустил, товарищи, ошибку. Грубую, непростительную ошибку. Он пошел на поводу своей собственной беспринципности, товарищи. Не устоял перед этим пережитком далекого прошлого. Вот так. И теперь перед нами стоит что? Стоит вопрос, какие принять меры. Решать надо, товарищи. Тяжело, но надо. От этого мы никуда не уйдем. Вот так.

В бесчисленных заседательских бдениях Сеня мало-помалу навострился «давать анализ» самых различных событий, поступков и явлений, связанных с проблемами морали и нравственности. И в конце концов получилось так, что он незаметно и негласно стал признанным во всем районе специалистом по таким делам.

На Сеню стали посматривать, как на врачевателя любых и всяческих душевных недугов, моральных надломов и нравственных потрясений.

Приревновали друг друга две подружки-комсомолки из строительной бригады к одному пареньку с кирпичного завода, поссорились, и вот уже в комитете комсомола вздыхают:

— Эх, пригласить бы сюда Семена! Прочитал бы он им мораль о вреде ревности. Разъяснил бы, помирил бы…

И посылают ходока в райком — поговорить с Сеней, пригласить его на очередное заседание комитета.

Или такой случай: передовая на мясоконсервном заводе бригада Тони Белкиной вдруг начала сдавать. За каких-нибудь два месяца очутилась где-то в хвосте. Кинулись искать причины и выяснили: все дело в самом бригадире. Перестала Тоня думать всерьез о работе, собралась уехать к отчиму в Керчь, где ей будто бы «уже подобрали достойного жениха». И снова у Сени Лучистого на столе дребезжит телефон:

— Пришел бы ты, Сеня, разобрался бы. Необычное дело…

И Сеня никогда не отказывался помочь: приходил, вникал, думал, потом выступал. И как выступал!

Это были внушительные выступления. Очень интересно было узнать, например, что такому-то факту соответствует такой-то научный термин, а такому-то человеческому свойству — такое-то педагогическое определение. Казалось даже, что и сами виновники «торжества» с большим любопытством узнавали о себе и о своих поступках нечто новое.

Одно только нас нередко смущало: вдруг разносилась весть, что после такого вот образцово проведенного собрания, после всех выводов — и теоретических и практических — опять обнаруживалось такое же точно дело и даже с участием тех же самых ребят. Как будто нарочно!

Когда бюро райкома собиралось для обсуждения подобного случая, все мы ломали головы, стараясь найти причину странного упорства, с каким порочное явление возвращалось вновь и вновь в очень, по существу, здоровый и чистый коллектив. И последнее слово всегда принадлежало Сене. Он говорил:

— Товарищи, пережитки прошлого живучи, и они цепляются за что? В первую очередь, за все молодое. Вспомните поговорку: мертвый хватает живого. На данном примере мы убеждаемся в том, что антиобщественный индивидуализм плюс безответственность, плюс разболтанность унавоживают почву для оживления данного конкретного явления. И теперь нам надо будет засучив рукава взяться за что? За работу с этим коллективом во всех направлениях. Надо усилить, расширить и углубить воспитательную роль комсомольской организации, чаще проводить лекции, доклады и беседы на злободневные темы…

И вопрос был исчерпан.

Сеня Лучистый продолжал расти прямо на глазах. Он уже начал читать лекции на моральные темы и писать статьи в нашей районной газете, а о нем самом дважды и очень тепло написали в областной. И нам все это было, конечно, тоже приятно.

Так оно и продолжалось бы, если б не один любопытный случай.

На заседание бюро райкома вызвали Степана Рощина, электросварщика и совсем еще зеленого комсомольца. Парень прогулял четыре дня подряд без всяких уважительных причин. Во всяком случае, никому не хотел признаться, почему прогулял и где.

Когда Рощина вызвали, он вошел и сел у двери, ни на кого не взглянув. Угловатый, плечистый. Шапку теребил в руках и смотрел в пол. Чувствовалось, что это был, наверное, первый случай, когда на нем сосредоточилось столько изучающих глаз.

Рощину задали обычные в таких случаях вопросы, но он в ответ только поглядывал исподлобья, роняя «да» или «нет». И тогда заговорила наша тяжелая артиллерия — Сеня Лучистый:

— Что ж, товарищ Рощин, молчишь, значит? Так сказать, пантомиму разыгрываешь? Храбрости у тебя хватает только с работы бегать, а вот отчет дать о своих антиобщественных поступках — тут тебя нет! Эгоизм плюс анархизм — вот твое настоящее лицо. Посмотри на себя и ты увидишь кого? Увидишь мелкого дезертира, который на данном конкретном этапе позорит высокое звание комсомольца. Вот так. Мне, товарищи, морально-этический облик сидящего перед нами комсомольца, — я бы сказал, так называемого комсомольца, — вполне ясен. Если Рощин будет и дальше индифферентно играть с нами в молчанку, то, я думаю, перед нами встанет вопрос о чем? О мерах, товарищи. О выводах. Встанет вопрос: быть или не быть Рощину в комсомоле? И надо будет решать, товарищи. Тяжело, но надо. Вот так. От этого мы никуда не уйдем.

Рощин только мельком взглянул на Сеню, как-то едва заметно усмехнулся и снова уставился в пол. Но тут слово взял новенький член бюро, секретарь комитета с кирпичного завода Виктор Никонов.

— Вот меня что интересует, — сказал он Рощину, — ты о Братской ГЭС слышал?

Тот помолчал и буркнул:

— Ну, слышал.

— А я не верю.

— Ну и не верь.

— Нет, ты мне докажи, что знаешь. К примеру: за сколько часов Ангару перекрыли?

Рощин помолчал, посмотрел на Виктора внимательно и нехотя сказал:

— Брось ты. Вызвали — и читайте мораль, как вот этот… А то — Ангара. Чего там…

И досадливо махнул рукой.

— Ладно, — сказал Виктор. — Ничего ты не знаешь о Братской ГЭС. Но, может быть, краем уха все-таки слышал. Тогда скажи: вот когда перекрывали Ангару, когда каждую минуту тонны камня летели в реку, в самую стремнину, вдруг половина шоферов ушла бы чай пить, — что было бы? Ну?

Рощин помолчал и вдруг вскипел:

— Ты мне не вкручивай… У меня двоюродный братан там работал, плотником. Не хуже вас всех знаю. И сам скоро туда поеду, в Сибирь… если на то пошло… А прогулял я… да что там говорить!.. Ангара — дело другое. А тут…

— Ну что «тут»? — нажимал Виктор. — Чего ты тянешь? Все равно ведь скажешь, мы только потому тебя и вызвали, что знали — скажешь! Что у тебя — беда случилась?

— Да нет… какая там беда… Ездил я…

— Куда?

— В Озерное. К знакомой одной, к девушке… Проверить можете…

Вот, собственно, и все происшествие — конечно, в очень кратком виде. С Рощиным тогда хорошо поговорили — и жестко, и честно, и по душам. И другим стал парень Не сразу, конечно. Но меняется на глазах. А заслуга в этом была прежде всего Виктора Никонова. Но совсем не Сени Лучистого! Сидел Сеня при том разговоре набрав в рот воды. И все поняли происшедшее. И все почему-то сразу же вспомнили, что Сеня пришел в райком чуть ли не со школьной скамьи, что руководящая работа знакома ему преимущественно по фильмам и что, возможно, его самого еще надо воспитывать.

С этого и началось угасание славы Сени Лучистого как первейшего знатока и целителя разных недугов морально-этического свойства.

И слава быстро угасла.

Теперь Сеня работает на машиностроительном и учится заочно в техническом вузе. А я, взглянув в свою записную книжку, вспоминаю, что Сеня уже не «воспит.», не «моральн.», не «этич.». И не «2 секр РК комс.».

Это к лучшему. В частности, и для него самого.

Молодые, а может быть, даже и совсем молодые супруги Александра и Владимир Ашины прислали в редакцию такое волнующее письмо:

Мы ознакомили с письмом супругов Аш-иных известного в нашем микрооколотке ревнителя нравственных устоев гр-на Жеманского и попросили его высказаться по затронутым в нем общественно-пошивочным проблемам. Сардонически усмехаясь, он высказался так:

— Директор означенного Дома культуры дорогой товарищ Костенко бесконечно прав, поставив брючный костюм вне закона. Я должен с воодушевлением отметить, что некоторые руководители учреждений и предприятий проявили такую же похвальную инициативу и в служебном аспекте. Не располагая никакими письменными или даже устными директивами сверху, они на свой страх и риск воспретили лицам женского, извините за выражение, пола появляться на работе в упомянутой… гм… одежде. Они сделали это исходя только из древнего и благородного Принципа Охранения Морали, гласящего: нет такой моды, которую нельзя было бы объявить безнравственной. Сокращенно — ПОМ.

Что же касается авторов письма, — продолжал гр-н Жеманский, поправляя пенсне с темными стеклами, — то тут я, знаете ли, просто не нахожу слов! Молодые супруги покидают свой семейный очаг и идут… куда?! Танцевать! Что? Что значит — ничего страшного? Сегодня ничего страшного, завтра ничего страшного, а послезавтра он, то есть супруг, пригласит на танец супругу другого супруга, а этот последний супруг, в свою очередь, — супругу того первого супруга И что же будет в итоге? Как минимум, доложу я вам, — две искалеченные ячейки общества!

Но вернемся к Принципу, — продолжал наш интересный собеседник, поправляя слуховой аппарат — Беспардонным супругам Ашиным мало того, что они сумели с чьей-то посторонней помощью пробиться на танцы; они еще пишут в редакцию и отрывают от дела занятых людей таким, например, вздорным вопросом: «Неужели брючный костюм более безнравствен, чем мини-юбка?» Что? Почему вздорным? Извольте, поясню.

Дело в том, что дело не в том, какая конкретная мода имеется в виду. Дело в том, что любая очередная мода не может быть нравственнее предыдущей. Принцип Охранения Морали, сокращенно ПОМ, объявляет безнравственным любой новый фасон блузки, покрой кофты или разрез юбки. Вы помните, конечно, какую отчаянную борьбу вели доблестные приверженцы ПОМа против тех же мини-юбок. А потом — против макси. А потом — против миди. И вот теперь — против брючного костюма. А много раньше сторонники ПОМа не менее отважно выступали против декольте, а еще раньше — против кринолинов, а еще-еще раньше — против шлейфов, укороченных до восьми футов, ибо это в предосудительной степени сокращало дистанцию между пажем и его госпожой… Извините, я очень разволновался.

Гр-н Жеманский проглотил добрую пригоршню успокоительных таблеток, запил их бутылью успокоительной микстуры и, драматически скрипнув всеми суставами, воскликнул:

— Ах, ведь, собственно говоря, с этих укороченных шлейфов и началась вся новейшая история падения нравов! Теперь уж никто не знает, с какой целью урезали шлейф — ради ли экономии плательной ткани или для ускоренного прохождения церемониальных процессий, но факт остается фактом: начали со шлейфа, а досокращались до купальника…

Наш удрученный собеседник вздохнул гак горестно, что тотчас увяла целая клумба анютиных глазок, и резюмировал:

— Теперь, когда вы познакомились с ПОМом, вы понимаете, почему при всем как будто бы вопиющем отличии брючного костюма от мини-юбки сторонники нашего незыблемого Принципа относятся к этим модам с одинаковым отвращением. И, заверяю вас, если завтра женщины начнут щеголять даже в водолазных, скафандрах с наброшенными на них овчинными тулупами, мы с привычным энтузиазмом выступим и против этого обольстительного наряда. И так мы будем бороться, пока в конце концов не вынудим модельеров вернуться к безупречному шлейфу протяженностью в двенадцать футов. А не в восемь, о чем я уже имел честь вам сообщить! Да-с!

С этими словами непреклонный ревнитель нравственных устоев, несокрушимый поборник Принципа Охранения Морали гр-н Жеманский степенно поклонился и, похрустывая застарелым негодованием, заковылял к себе в прошлое.

— Пожалуйста! — съязвила продавщица.

— Спасибо! — парировала покупательница.

Догматик держал за пазухой краеугольный камень.

На снимках физиономии выходили, как в комнате смеха. Однако фотограф, не теряя выдержки, утверждал, что весь фокус — в объективных причинах.

По примеру футбола, где стали модными ничьи, можно сыграть вничью и со «Спортлото»: купить десять карточек и по одной выиграть три рубля.

Выдвинул свою заурядную бытовую травму на соискание инвалидности первой группы.

Взяточник: — С кем поведешься, от того и наберешься.

К счастью, неандерталец не задумывался над тем, как нелегко выйти в люди.

Так часто повторял себе: «Думай, что говоришь!», что совсем перестал говорить то, что думал.

Родители, устроив сынка в институт, внушали ему: «Не стесняйся, на твоем месте так поступил бы каждый!»

Конверты с письмами полагалось бы заклеивать эпистолярным клеем.

Наплыв графоманской поэзии в редакции называли стихийным бедствием.

Продавщица плодоовощторга на жизнь не жаловалась: у нее была ума палатка.

Разоблаченной анонимщице присвоили кличку «инкогнида».

И лебединые песни следовало бы репетировать.

Наладили выпуск такой наждачной бумаги, что и комар носа не подточит.

Плагиатор не боялся разоблачений: он настоял, чтобы его печатали только под рубрикой «Непридуманные рассказы».

Человек и в каменном веке искал, где лучше; но рыба ищет, где глубже, только в век научно-технической революции.

Современный неравный брак: она у него третья жена, но он у нее четвертый муж.