Он стар. Очень стар. Сто два года — тяжелый груз! Особенно для одинокого пенсионера-ветерана. Все, чего он еще хотел в этой жизни — это спокойно уйти. Но неумолимая судьба распорядилась иначе: он ушел с боем, погибнув в неравной схватке. Но ушел победителем, прихватив с собою на тот свет и своих врагов.
Но жестокосердной судьбе и этого оказалось недостаточно! Он возродился в прошлом, на алтаре горнила минувшей войны под острым ножом жреца Черного Ордена СС. Но он выжил и вновь встал на защиту Отечества. Несмотря на то, что это даже и не его мир. И не его страна. И не его война. Но свобода и справедливость любого мира дорогого стоят, их не грех и кровушкой окропить…
v 1.1 — форматирование, оформление сносок
v 1.2 — чистка, правка — Starkosta (16.02.23)
v 1.3 — замена обложки
— Ты это, милай, в зенки-то мне своим прожектором не сверкай! — Я надсадно кашлянул в кулак, закрывая глаза, обожженные ярким светом настольной лампы, ладонью свободной руки.
Допрос длился вот уже третий час, и в моем горле, застуженном в заснеженных Уральских отрогах, стоял огромный болезненный ком, который я все никак не мог сглотнуть. Распухшие гланды продирало, словно по ним ежесекундно елозили крупным наждаком. Ну, оно и понятно, в моем-то возрасте в минус тридцать босиком по закорженевшему насту двое суток шлепать — дело совсем неблагодарное. Я бросил мимолетный взгляд под стол на свои почерневшие и раздутые ступни, торчавшие из-под растрепанных в мохру кальсон. Страшно, сука, аж зубы заломило, словно воды ледяной из глубокого колодца хватанул! Хотя, сколько у меня тех зубов осталось? Родных, а не пластмассовых, что на присосках? Где ты, как говорится? Нету! Неча там ломить! Не осталось ничего — фикция одна. Фантомные ощущения, как умники в белых халатах любят говорить.
Я попробовал шевельнуть изуродованными пальцами: визуально работают. И это радует! Но, сука, ведь не чувствую же их ни черта! Отморозил напрочь! Как бы вообще без «копыт» не остаться!
Напротив меня, за дубовым конторским столом, посверкивая блестящими звездочками на новеньких погонах, сидели двое: совсем молоденький рыжий младлей с лицом, усыпанным крупными веснушками и нездоровым детским румянцем на щеках, и потрепанный временем, а также, похоже, тяжелой службой и судьбой, нелюдимого вида капитан с землистого цвета лицом, побитым оспой. Младлей что-то усердно выводил перьевой ручкой на сером листке бумаги, время от времени роняя кляксы на протертое до дыр зеленое сукно, которым была покрыта массивная столешница.
— Капитан, будь человеком — не свети! — еще раз попросил я, хотя каждое слово отдавалось в горле острой болью. Но бьющий в глаза свет причинял не меньшие страдания.
Но сучий потрох даже и ухом не повел, продолжая усиленно терроризировать мое и без того слабое зрение.
— У меня хоть и катаракта на весь левый глаз, но правый еще мал-мала фунциклирует! — Я сделал над собой усилие и выдавил еще пару фраз. — А то окончательно ослепну к чертям, и будешь тогда со своим вялым хером, как гребаный лозоходец, над картой елозить в поисках возможной дислокации противника…
— А почему вялым? — Неожиданно проявил интерес младлей, оторвав голову от своей писанины.
— А потому, — горло ожгло совсем уж непереносимой болью, но я продолжил насмешливо выхаркивать слова, — если начальство узнает, что вы, дуболомы, слили в сортир такую ценную информацию — поимеет вас обоих в извращенной форме! — Нарываться на неприятности абсолютно не хотелось. Но если нарываться, так уж по-крупному — а то мы совсем никуда не двигаемся. — Капитана, стал быть, первого оприходуют — как старшего по званию, ну, а тебя, красавчик — на сладкое оставят! После такого надругательства над вашими девственными задницами… Или уже не девственными?
— А ну прекратить балаган! — Неожиданно заорал капитан, нервно дернув ноздреватой щекой и засадив со всей дури ладонью по столешнице.
Подпрыгнувшая от удара чернильница не устояла и перевернулась, заливая и без того замызганное сукно очередной порцией черной краски.
— Товарищ капитан… — Младлей поспешно поставил чернильницу обратно и принялся промакивать пятно большим деревянным пресс-бюваром[2]. Но протокол допроса, залитый разлившимися чернилами, был безвозвратно испорчен. — Вся работа насмарку!
— Перепишешь! — небрежно бросил подчиненному капитан. — Не отсохнут ручонки-то! А еще раз вякнешь — на передовую отправлю! Первым же эшелоном! Понял?
— Так точно, товарищ капитан! — испуганно отозвался младлей, вновь утыкаясь глазами в чистый лист бумаги, поспешно выдернутый из толстой стопки на подоконнике.
— Итак, дед, — угрожающе произнес капитан, тяжело навалившись на стол локтями и демонстративно поигрывая желваками, — даю тебе еще один шанс! Последний! Будешь и дальше запираться — поставлю к стенке! Что ты, сука, делал на заброшенной узкоколейке в селе Филькино? Диверсию замышлял? Какую? Кто готовил к заброске в наш тыл? Кто разрабатывал операцию? В какой диверсионной школе Абвера проходил обучение? Кто командир…
— Дурилка ты, картонная, капитан, — устало произнес я, едва сдерживая внезапно навалившийся горячечный озноб. Уже все мое тело горело, словно в адском огне, а голова нехило так кружилась. Похоже, температура зашкаливает. И боюсь, что долго мой изношенный старческий организм такого издевательства над собой не перенесет. Да и то странно, что столько продержался…
— Говори, сволочь! — Капитан размахнулся и оторвал задницу от стула, видимо, намереваясь отвесить мне тяжелую затрещину.
— СИДЕТЬ!!! — неожиданно рявкнул я громовым голосом. И откуда только силы взялись?
От меня словно бы отошла какая-то «волна», невидимая глазу и неуловимая обычными органами чувств. Она стремительно распространялась в окружающем пространстве. Попавшаяся ей на пути электрическая лампа, продолжающая нещадно резать мне глаза, отчего-то разгорелась во стократ ярче. Раскалившаяся вольфрамовая спираль вспыхнула, словно маленькое солнце, а после стеклянная колба лопнула с глухим чпоком, окатив меня острым стеклянным крошевом. Столкнувшись с «волной», заискрила электропроводка, добавив в кабинет вони от спекшейся и задымившей изоляции. Но у дверей кабинета «волна» застопорилась и дальше не пошла, и я это отчетливо почувствовал. Не знаю, каким таким местом, возможно, своей тощей старческой «задницей».
Капитан, застыв с поднятой вверх рукой, с размаху хлопнулся копчиком о твердое сиденье стула и завозился на нем, пытаясь вновь подняться на ноги. Несмотря на все его ужимки, у него это не слишком удачно получалось — капитан словно приклеился к стулу, а тот, в свою очередь, как будто прирос к полу. А младлей и вовсе застыл, словно соляной столб, только испуганно пучил лупоглазые зенки и разевал рот, словно рыба, выброшенная из родной водной стихии на прибрежный песок.
— Сенька[3]! — наконец выдохнул малец, и его глаза буквально побелели от сковавшего его ужаса. — Всамделишный! Нам всем писец!
— Блокиратор! — Капитан дернулся было к расположенному рядом сейфу, но я успел быстрее.
— Замерзни, утырок! — бросил я в гневе, желая лишь одного, чтобы капитан не добрался до неизвестного мне «блокиратора». Осознание, что эта штука не прибавит здоровья, пришло, как-то, само собой.
Очередная «волна», отделившаяся от моего тела, оказалась менее мощной, но не столь рассеянной в пространстве — узконаправленной. Однако её последствия меня попросту шокировали: «искривление пространства», вызванное, не иначе, как моей волей, соприкоснулось с капитаном, и он замер неподвижной статуей, в нелепой попытке дотянуться до приоткрытого сейфа. Его землистое лицо неожиданно приобрело оттенок дорогой мелованной бумаги и принялось стремительно покрываться шершаво-колючей изморозью!
«Мать моя женщина! Он чего, действительно замерз? Я ведь хотел, чтобы он просто замер… остановился…» — Неожиданно нахлынувшая слабость прервала и без того путанные мысли. Потолок и стены закружились в стремительном хороводе. Я почувствовал, что теряю сознание.
По ушам неожиданно резанул истошный крик пришедшего в себя лейтенанта, но прозвучал он отчего-то низко и тягуче, словно залип в застывающем расплавленном гудроне:
— Тре-е-е-во-о-га-а! Ма-а-а-ги-и-и-и!
«Вот же, мля, бульонный кубик „магги“, твою медь…» — Мысли текли странно, медленно и вяло. Время как будто замедлило свой бег. Потеряв равновесие, я грохнулся со стула, но до встречи моего лба с полом, казалось, прошла целая вечность. — «Ну вот, наконец-то!» — подумалось мне, когда глаза начала застилать непроницаемая серая пелена. — «Надеюсь, что хоть в этот раз сдохну окончательно и без дешевых фокусов. Слишком стар я для такой вота суеты… И не мой это мир… И не моя это страна… И не моя эта война… не моя… не моя… не моя…»
Зовут меня Илья Данилыч Резников. Пенсионер. Ветеран. Имею ранения и государственные награды. В общем, старая и никому не нужная перечница. Думал ли я, что доживу до такого… кхм… почтенного возраста? Сто два года… Это вам не хер в стакане! В стакане, между прочим, я храню вставные челюсти-присоски, ибо от остатков зубов еще в семидесятник избавился насовсем… Поэтому, никакому херу там не место!
Супружница моя, Глафира Степанна, царствие ей небесное, уж лет сорок как преставилась… Скучаю по ней, что и не передать словами! Красавица была, хохотушка… Тридцать лет и три года мы с ней… как в сказке… душа в душу… Только вот не померли в один день, как в сказке… И бабу я себе после так и не нашел. Не нужен был мне никто, кроме нее. Так и прожил остаток дней одиноким бобылем, как сыч… Детей пережил… А внуки и правнуки забыли… Разъехались кто куда, разлетелись… Так и доживал, ждал, когда Смертушка к себе приберет… Но и она, видимо, позабыла за давностию лет. Чай, тоже, не девка молодая.
Последние два года из дома почти не выходил, хоть и не боялся заразы новомодной. А чего мне бояться — отбоялся давно. И вот выперся как-то, за хлебушком… Хлебушка свежего прям до смерти захотелось… Хрустящего… С корочкой… Чтобы только-только из печи… Есть у меня рядом булочная, где такой вот хлеб выпекают… Если к определенному времени подойти — всегда горячей буханочкой разжиться можно. Покряхтел по-стариковски, вооружился тростью — штормит меня без нее. Ноги совсем слабые стали, не держат. И пошаркал себе… потихоньку… Раз шажок, два шажок — вот и хлебушка свежего раздобыл! Но идти в свою опостылевшую одинокую нору совсем не хотелось. Весна, лето почти. Теплынь. Люди спешат по своим делам…
Решил на реку сходить, благо недалеко. А то, глядишь, в последний раз на эту красоту гляну… Кто его знает, куда меня после смерти распределят? На райские кущи никакой надежды нет — не праведник я, совсем не праведник… Хоть и за правое дело, а людишек в свое время немало положил… Хотя, какие они люди? Нелюди! Но на скидку у апостола Петра все равно не рассчитываю — не тот я для небес контингент. А других в СМЕРШе и не держали. Да и после войны гнид всяких, по щелям забившихся, да по лесам схоронившихся, выискивать и пачками давить приходилось на службе в МГБ СССР…
Разморило в тепле, да тишине и не заметил, как просидел на берегу до самой темноты. Хлебушком свежим угостился, птичек-рыбок тоже покормил, да и домой, не торопясь, потащился. Уж не знаю, когда в следующий раз сподоблюсь…
Чуть-чуть до дома не дошел, когда из темной подворотни крик девичий донесся: спасите-помогите! Постоял, прислушиваясь: мало ли? А то показалось мож? Много чего в последнее время кажется… Но нет, действительно какая-то возня в подворотне… Нехорошая такая возня… Еще раз вскрик из темноты донесся, а потом глухое мычание и низкий голос, угрожающий… И прохожих на улице, как назло, нет совсем… А куда мне-то встревать? Просто плюнь в меня — и нету деда! Был, да весь вышел, даже растирать не нужно. Но деваться-то некуда — не привык я вот так, потихоньку, от опасности сваливать! Глядишь, и сумею чем бедной пособить…
— Эй, кто тут безобразит? — проскрипел я, входя под мрачную арку, откуда доносилось тяжелое дыхание и «мышиная» возня.
— Спаси… те… — вновь донеся до меня девичий вскрик, а после грязное ругательство и звук тяжелой оплеухи.
— Укусила, млять! — злобно прошипел невидимый истязатель. — Давай быстрее, Сява!
Черт бы побрал мою катаракту — левым глазом вообще не вижу ни хрена! На выходе из арки, в маленьком убогом дворике, освещаемом лишь одним тусклым фонарем, два крепких гопника зажали в углу хрупкую девчушку лет двадцати. Один из них прижимал её к стене, зажимая рот ладонью, а второй, задрав юбку, стаскивал с нее светлые трусики, которые трещали и расползались в его руках.
— Совсем страх потеряли, ублюдки? — Я, наконец-то, выполз из арки во двор и раскорячился под фонарем на подрагивающих ногах. Давненько я таких нагрузок не испытывал, совсем мышцы атрофировались от постоянного дефицита движения. — Свалите от греха подальше…
Отмороженные утырки поначалу замерли, среагировав на мой голос, а потом резко обернулись. Похоже, что мой «бравый» вид их нисколечко не испугал — это сразу стало ясно по их ухмыляющимся рожам. Ну а пристыдить я их и не надеялся — таким надо сразу либо челюсти с ребрами ломать, либо начислять по девять грамм свинца в их тупые черепушки! Других доводов они не понимают!
— Ты че дед, совсем ёб…лся на старости лет? — Бритый наголо молодчик, сдирающий с девчушки трусики, недобро оскалился, но предварительно стрельнул глазами по сторонам. — Вали нах отсель, бедолага, пока я добрый!
— Девочку отпустите и свалю! — Я продолжал стоять на своем, сжимая в ладони ручку трости так, что побелели пальцы.
Девчушка, уже не чаявшая увидеть хоть какого-то заступника, даже такого древнего, как говно мамонта, с новыми силами забилась в руках прижимающего её к стене гандона.
«Давай, родная, давай! Крутись, вырывайся! — мысленно подбадривал я её. — Другого шанса у тебя не будет!»
— Сява! А-а, сука! — вскрикнул бугай, когда девчонка вновь пустила в ход зубы. — Приземли этого старого пердуна! — И он отвесил девчонке оплеуху, от которой её голова резко мотнулась в сторону, а из носа брызнули струйки крови.
— Ща порешаем, братела! — Сява резко поднялся с корточек и, загребая пыль толстыми рубчатыми подошвами высоких башмаков, недобро надвинулся на меня. — Хана тебе, сморчок!
Он, не торопясь, подбирался ко мне, поигрывая накачанными руками и мощными грудными мышцами, едва не разрывающими белую майку, обтягивающую крепкий торс. Когда он выбрался под свет единственной лампы тусклого фонаря, я рассмотрел, что его руки покрыты сплошной синью татуировок. И вот нехорошие то были наколки — мерзкие! Насмотрелся я таких символов за годы войны, да и после… Такие метки разве что с кожей снимать, да прижигать каленым железом, чтобы не плодилась в нашем мире эта коричневая зараза! Слишком спокойно в мире стало, раз забывать такое начали и вновь напоказ выставлять…
Бритоголовый Сява тем временем подошел едва ли не вплотную и презрительно сплюнул прямо мне на башмаки.
— Готовься, старый, — расслабленно процедил он через губу, — твой паровоз отправляется в ад!
Нет, ну, не дебил ли? Не стоит недооценивать врага! Даже такую развалину, как я. Жаль, конечно, что я свой наградной наган с собой не захватил. Куда бы как легче «переговоры» прошли… Теперь-то чего жалеть? Трость в моей руке пришла в движение: я резко, насколько это возможно при суставах, побитых артритом, выставил её перед собой, слегка отведя рукоять назад. А затем, ухватив свободной ладонью за шафт[4], я со всей дури нанес удар. Словно бильярдный шар в лузу заколачивал. Утяжеленный металлический наконечник, да еще и слегка заостренный на конце (чтобы зимой по снежному накату не скользил), впился точно в солнышко ублюдку. Получи фашист гранату! Одного боялся — промазать, но бог миловал!
— Кхе! — Только и смог выхаркать Сява, сдуваясь, словно пробитый воздушный шарик и складываясь пополам. Белая майка в месте удара вмиг пропиталась кровью.
Хороший урок, но я еще не закончил: никогда не оставляй врага за спиной! Раз уж взялся «за гуж», не забудь и дерьмо за собой подчистить! Я дернул трость обратно, перехватив её за конец на манер клюшки. И, коротко размахнувшись, всадил слегка заостренный «клюв» ручки в висок насильника, хватающего воздух раскрытым ртом. Честно сказать, не ахти вышло — в пояснице так прострелило, что хоть волком вой. Но попал удачно — только косточка хрупнула едва слышно. Ну вот, прям, как в песне: вжик, вжик, вжик — уноси готовенького… И скорый поезд Харона точно домчит эту тварь до самого пекла!
— Сява? Ты чего, чувак? — до сих пор не врубившись в происходящее, подал голос второй насильник. — Поднимайся, мля… Сява?
Улучив заминку, девчушка рванулась и, оставив лоскуты легкого платья в руках отморозка, наконец, вырвалась. Я с удовлетворением проследил за её стремительным бегом, наслаждаясь удаляющимся дробным перестуком её высоких каблучков. Дело сделано — теперь можно и на покой… И лучше, если он будет вечным… Устал что-то я. Вымотался…
— Ты чего натворил, старикан? — Присевший перед остывающим подельником второй имбецил, поднял на меня налитые кровью глаза. — Ты Сяву зажмурил…
— Туда ему, выбл…дку, и дорога! — прокаркал я, растягивая морщины в некое подобие добродушной улыбки.
Здоровяк прыгнул с места, хватая меня своей ручищей за дряблую старческую шею. И как только сразу не сломал? Ведь она у меня рыхлая, что у беспомощного куренка. Я даже тростью своей взмахнуть не успел, как мы вместе повалились на землю. Я основательно приложился затылком об асфальт. В глазах поплыли разноцветные круги.
— Сдохни! — Заревел ублюдок, нанося мне свободной рукой мощный удар в грудь кулаком, при этом, не выпуская горло из захвата.
Я реально почувствовал, как трескаются хрупкие кости грудной клетки, как их острые края впиваются в мою немощную плоть, прошивая легкие. Металлический привкус во рту, пузыри на губах… Недолго мне осталось небо коптить. Но сдохнуть просто так я не мог, даже из чистой вредности. Я завозился под тяжелой тушей своего, пока еще не состоявшегося, убийцы, словно навозный жук, приколотый булавкой к земле. Из последних сил уперся слабеющими руками в его грудь, пытаясь сбросить с себя. Но с таким же успехом я мог столкнуть с места груженый железнодорожный состав. Здоровый, сука, что твой лось! Гортань хрустнула, когда бугай вцепился в мою шею и второй рукой. В ушах уже начало тоненько попискивать… Конец близок… Но я же еще, сука, не помер!
И когда, казалось, все было кончено, судьба вновь порадовала меня забытой когда-то давным-давно в нагрудном кармане старого крепдешинового пиджака, купленного еще покойницей-женой, шариковой ручкой. Теперь только не опарафиниться напоследок! Я лапнул кончик ручки слабеющей пятерней, но вытащить подарок судьбы из кармана удалось только с третьей попытки. С трудом удерживаясь на самом краешке сознания, чтобы не сорваться в великое и умиротворяющее Ничто, я сжал обретенное орудие в сухом старческом кулачке и железным усилием воли погасил ручной тремор.
И-и-и раз! — Подгадав момент, я вонзил ручку острым пишущим узлом прямо в ухо гребанному ушлепку.
— А-а-а! — заорал бугай, дергаясь в сторону.
Но не тут-то было! Сильным, но последним в своей жизни ударом раскрытой ладони по тупому концу ручки, я забил её острый край глубоко говнюку в чердак. Бугай взбрыкнул, словно его прошило током. Его хватка ослабла, а конечности мелко задрожали. Да еще и обоссался, засранец! Походу, пробило-таки мозг!
Хорошая работа, для такого дрища! Сделано! — Поставил я себе напоследок «мысленный крыж», когда глаза начала застилать непроницаемая серая пелена…
Я пришел в сознание, треснувшись с размаху и без того раскалывающейся от боли головой о какую-то твердую хреновину, лежащую в изголовье. Поверхность подо мной то и дело взбрыкивала, словно необъезженная лошадь, норовящая, во что бы то ни стало сбросить седока. Я попытался пошевелить руками, но у меня ничего не вышло — не чувствовал я их. Абсолютно! Как, впрочем, и остальных частей моего многострадального организма. Словно, кроме трещавшей черепушки, все остальное у меня напрочь отсутствовало. Не может быть, чтобы так тело затекло — до полной невосприимчивости… Или, все-таки, может?
Судя по ощущениям, я лежал навзничь, уткнувшись правой щекой во что-то раздражающе-колючее, похожее на грубую солдатскую шинель. И похоже, что эта щека за время моего беспамятства успела превратиться в одну сплошную кровоточащую коросту. Шея тоже наотрез отказывалась работать, и сменить не слишком комфортное положение, головы мне не удалось. Я приоткрыл свободный от колючей шинели глаз, как назло, тот самый, затянутый мутной пленкой катаракты и, как мог, «огляделся». Судя по световым пятнам, стремительно скользившим по моему лицу (а требовать большего от моего мутного зрачка и не стоило), я куда-то двигался. Скорее всего, на автомобиле: до меня доносился мерный гул движка, поскрипывали рессоры и жутко несло дизельным топливом. Твердое основание, на котором я «с комфортом» разлегся, ходило ходуном, то вверх, то вниз. Видимо дорога, по которой меня везли, оставляла желать лучшего.
И моя догадка вскоре подтвердилась: после очередного резкого «скачка», от которого моя пульсирующая чудовищной болью голова вновь была испробована на прочность, кто-то, находящийся рядом, громко выругался, по всей видимости, обращаясь к нерадивому водителю:
— Шарафутдинов, твою медь! Полегче! Не дрова везешь!
— Звиняйте, тащ майор! — с легким татарским акцентом откликнулся водитель. — После вчерашнего авианалета дорогу так раздолбало, что тут теперь только на танке прорываться!
— Ну, ты это, сержант… — немного снизил гонор майор. — Все равно аккуратней вези! Всю душу из меня вытряс!
— Так точно! — раздалось в ответ. — Со всей аккуратностью доставим! — Однако машина в этот момент подпрыгнула на очередной рытвине еще сильнее.
— Зараза! — прошипел майор, но к водителю больше не прикапывался. — Так какие мысли у тебя насчет этого… старикашки-диверсанта образовались, старлей? — спросил майор еще одного, невидимого для меня собеседника.
— Мутная здесь какая-то история, Станислав Борисович… — немного помедлив, ответил старший лейтенант. — Я, пока вас со спецтранспортом дожидался, пораскинул немного мозгами… Допросил непосредственных участников сего безобразия, кроме капитана Рогова, естественно…
— Еще бы ты его допросил, — хмыкнул майор. — Его этот контрик престарелый так проморозил, что даже в гроб нормально не положить!
— Одного не пойму, как они такого сильного окудника[5] проморгали? — в голосе лейтенанта слышалось искреннее недоумение. — Ведь должны же были первым делом замерить его потенциальный резерв?
— Разжирели на тыловых харчах! — жестко произнес майор. — Совсем мышей не ловят…
— Ни скажите, товарищ майор! — со всем юношеским жаром встал на защиту покойного капитана старший лейтенант. — Кто угодно бы расслабился, только не Рогов! Я ведь под его началом в Особом Отделе НКВД начинал. И если бы у меня зачатки Силы[6] не прорезались и меня к вам не перевели — так и продолжал бы вместе с ним службу нести. И может быть, это я сейчас той ледяшкой… — Голос лейтенанта дрогнул, и он затих, продолжая обиженно шмыгать носом.
— Похвально, Егоров, что ты горой за своего бывшего командира! — похвалил подчиненного майор. — И не даешь его имя порочить!
— Да знаете, каким он был? — вновь вскинулся старший лейтенант. — Сколько мы вместе с ним шпионов, да диверсантов переловили? И Сеньки среди них, ой, как нередко попадались! Нет, не мог Пал Кузьмич, так нелепо подставиться! Не складывается здесь что-то!
— Ну, давай тогда с тобой обмозгуем эти самые несоответствия, — предложил Егорову майор. — Дорога неблизкая, а заниматься этим делом нам с тобой так и так придется…
— Ну, вот смотрите, Станислав Борисович, — начал «загибать пальцы» старший лейтенант, — первая несуразность: этому старику на вид лет сто. Да и на допросе он свой точный возраст назвал — сто два года… Это я уже у младлея Ильюшина позже выпытал — он протокол допроса задержанного вел.
— Ого! — присвистнул майор. — Не каждый «осененный» контрик до такого почтенного возраста доживает. А если взять в расчет Октябрьское Восстание, да Гражданскую, да еще и междоусобные клановые войны, то таких деятелей вообще по пальцам пересчитать можно! Протокол изъял?
— Так оказия с тем протоколом вышла, — пояснил старший лейтенант. — Рогов чернильницу во время допроса случайно перевернул, ну и залил все краской к чертям собачьим. А когда еще и старикан этот Холодца подкинул, промерзшая мокрая бумажка и вовсе рассыпалась в труху.
— Твою ж… — устало ругнулся майор. — Что такое не везет, и как с этим бороться?
— Ничего страшного, товарищ майор! — воодушевлено воскликнул старший лейтенант. — Ильюшин все подробнейшим образом изложил, а я с его слов запротоколировал. Жаль, конечно, парня…
— Ничего, посидит в холодной «до выяснения» — в следующий раз умнее будет! — отрезал майор. — Почему сразу блокираторы на задержанного не нацепили? Как обычно, понадеялись на русский авось?
— Ну, да… — не стал спорить лейтенант. — И замеры отчего-то не провели…
— И как твой Ильюшин объяснил такое пренебрежение уставом и инструкциями? Каждая строчка которых, между прочим, кровью писалась!
— Да никак не объяснил, — ответил лейтенант. — Сказал, что Рогов рвался побыстрее допрос провести… А настройка блокиратора и замеры резерва «осененного» весь день бы отняли. Знаете же, что нет у них в отделе ни одного нормального Силовика.
— Конечно, теперь можно все на покойника валить! — недовольно проворчал майор. — Но с Силовиками действительно беда… — признал он доводы Егорова. — А у фрицев того добра в избытке… Но, сука, ничего — отольются еще кошке мышкины слезки!
— Поскорее бы! — вздохнул Егоров.
— Повезло еще, что этот старый пердун все Свердловское управление контрразведки по бревнышку в отсутствии блокиратора не раскатал! Тогда бы и мы с тобой, старлей, несмотря на былые заслуги, добывали бы вскорости железную руду где-нибудь в районе вечной мерзлоты.
— Не, не раскатал бы! — довольно возразил Егоров. — Вы же знаете, что управление располагается в бывшем особняке графьёв Соломирских. А допрос капитан Рогов вообще проводил в бывшей пыточной. Там на самом помещении такие формулы в камни впаяны — не всякий блокиратор сравнится!
— Постой, а тогда как же?.. — опешил майор, не понаслышке знавший об аристократических клановых защитах.
— В том-то и весь фокус, Станислав Борисович — не должен был старикан до Силы дотянуться! Вот не должен был и все! Я лично все конструкты и формулы проверил — все работает, словно вчера в них энергию залили!
— Вот на что, значит, Рогов понадеялся, — догадался майор. — А контрик, выходит, продавил защиту Соломирских?
— Продавил, да не совсем, — поправил его Егоров. — Дальше пыточной «волна» не пошла. Но внутри, вполне себе, разгулялась с размахом — Рогова, к примеру, насмерть проморозила.
— Странно-странно… Ни разу я с таким эффектом не сталкивался, — признался майор. — Обычно такие защитные конструкты, типа твоей пыточной, гасят на раз все проявления Силы. И хрен до нее дотянешься! А-а-а, так ты поэтому на старикана столько индивидуальных блокираторов нацепил? Испугался, что тоже продавит?
— Ага, — не стал скрывать Егоров. — Я его еще снотворным и «коктейлем Збарского»[7] накачал… на всякий… Он теперь дня три как сурок дрыхнуть будет!
— Перестраховщик ты, оказывается, Василий! — хохотнул майор. — Но в нашем деле лучше перебдеть, чем сдохнуть… Старикан действительно опасен, если такие коленца запросто отмачивает!
— Таки я вам не дорассказал про него, тащ майор! — Хлопнул себя ладошкой по лбу Егоров. — Про все его странности-то!
— Ну-да, ну-да!
— Так вот, по заявлению старика, ему сто два года, — продолжил прерванный доклад Василий. — Это выходит, что он одна тысяча восемьсот сорок первого года рождения! — возбужденно произнес лейтенант.
— Ну, математика, куда от нее деваться? — не понимая состояния Егорова, буркнул Станислав Борисович.
— Вот! — Нервно заерзал на жестком сиденье спецтранспорта лейтенант. — Мы-то с вами считать умеем! А по заверениям самого деда — он двадцатого года рождения…
— Выходит, ему сто двадцать с хвостиком? — Тут же накинул циферки майор. — Нихренассе! Настоящий клановый патриарх, как у фрицев в сагах?
— Нет! — победно воскликнул Василий. — Одна тысяча девятьсот двадцатого! Я у Ильюшина сто раз переспросил!
— Тогда ему двадцать три, что ль, выходит? — затупил майор. — Ну, ты сам-то понял, чего ляпнул?
— Так-то не я, тащ майор! То Ильюшин утверждает! И еще… тащ майор… вы только с лавки не падайте… а лучше зацепитесь за что-нибудь…
— Заинтриговал, стервец! — хмыкнул майор. — Давай, удиви!
— Старик утверждал, что является… вернее являлся… в прошлом… сотрудником ГУКР НКО СМЕРШ!
— Ты хоть понял, что сейчас сморозил? — голос майора неожиданно стал звенящим и колючим. — Если это глупая шутка…
— Да какие шутки, товарищ майор? Показания младшего лейтенанта Ильюшина запротоколированы надлежащим образом! Можете сами ознакомиться!
— Не знаю, кто из вас двоих свихнулся, но вот это — натуральная херня! А то и вредительство… Нашей службе еще и месяца нет! В каком, нахрен, прошлом, Егоров? Что за глупый розыгрыш, старший лейтенант? Ты меня решил на вменяемость проверить? Кто под меня роет? Подполковник Косицын? До сих пор, падла, забыть не может, как я его жирной харей в его же собственное дерьмо макнул?
— Вот я слушаю, тля, и диву даюсь, — от тупой перепалки уполномоченных сотрудников СМЕРШа, можно сказать, элиты органов государственной безопасности, у меня, похоже, давление подскочило и голос прорезался, — вся страна, сука, кровью на передовой умывается и жилы в тылу на производствах рвет, победу приближая! А тут два гребаных засранца выясняют меж собой кто под кого роет, и кто кого кроет! И не совестно, товарищи офицеры?
При первых звуках моего скрипучего голоса лейтенант едва с лавки не сверзился:
— Он блокираторы продавил!
— Не дергайся, Егоров! — рявкнул майор, технично выхватывая пистолет из кобуры.
Я почувствовал прикосновение прохладного металла к своему виску.
— Только дернись! — предупредил меня майор. — Будешь мозги по всему салону собирать! Если бы продавил, стал бы он лясы с нами точить? — постарался успокоить Егорова Станислав Борисович.
— Ну, да — уже бы формулой вхреначил! — облегченно выдохнул летёха. — Снотворное, выходит, полное дерьмо?
— Да это вы, ребятки, полное дерьмо! — выдавил я через силу. Стоило мне немного успокоиться, как голосовые связки, вновь начало сковывать, так что слова лезли из глотки с большим трудом. — Я и вашему капитану пытался втолковать, что время теряем! Но он, сука, рогом уперся… — Всё, в воспаленной глотке словно комок встал, и я окончательно замолк.
— Э-э-э! Контра недобитая, чего замолчал? — Майор в сердцах пнул меня по ребрам, но этого я все равно не ощутил. Лишь голова дернулась, вновь долбанувшись о какую-то твердую и угловатую хрень.
Болезненный спазм люто стеганул по мозгам и отдался ломотой в темечке. В глазах потемнело, и я едва не отключился в очередной раз. Но ситуацию «спас» майор, перевернувший меня на спину и пристально заглянувший мне в едва ли не в самую душу. По крайней мере, мне так показалось на первый взгляд. Я почувствовал, что какая-то хрень, похожая на мерзкого волосатого паука, копошась, пытается нагло прорваться в мою черепушку.
«Сдрисьни, тварь! Раздавлю!» — Я напрягся из последних сил, пытаясь вытеснить оккупанта из своей головы. И у меня получилось — давление на мозги резко ослабло.
— Ах, ты, сука, рыбий глаз! — Болезненно воскликнул майор и, выронив пистолет, схватился руками за голову.
— Станислав Борисович! Товарищ майор! Что с вами? — кинулся к начальнику Егоров.
— Щас… щас… Вася… ща пройдет… — прошипел майор, потряхивая головой. — Хорошо приложил, стервец… Силен, старый! А вот из мня, похоже, хреновый Мозголом!
— Так тож не ваша специализация, товарищ майор! У нас на весь Сибирский военный округ два настоящих Мозголома. — Егоров наложил свои ладони поверх кистей майора и прикрыл глаза. — Сейчас полегчает мальца! У меня по санделу всегда отлично было!
— Ух, ты! — Майор покачал головой из стороны в сторону. — И вправду полегчало! Да у тебя талант, Егоров!
— Так у меня после инициации выбор был: по медчасти пойти, или обратно на оперативную работу…
— Так чего в медики не пошел? Не пришлось бы тогда столько дерьма большой ложкой хлебать!
— Да нет, мне служба нравится, несмотря на сложности! — возразил старший лейтенант. — Я осознанно в Особый Отдел пришел! Должен же кто-то…
— Я понял, Егоров, что ты идеологически правильно подкован! — остановил словоизлияния подчиненного майор. — Так держать! Мы еще повоюем, Вася!
— Товарищ майор, — несмело спросил лейтенант, — а вы успели что-нибудь рассмотреть, пока он вас не вытолкнул?
— Совсем немного, Вася! Буквально краешек… но того, что я увидел, достаточно, чтобы охренеть!
— Серьезно, тащ майор?
— Аненербе! Здесь, у нас! В Рипейских[8] горах! Это я отчетливо уловил! А уж ложь от правды отличать, меня хорошо научили, несмотря на то, что я говёный Мозголом.
— Твою мать! Выходит, старикан этот правду говорил?
— Какую правду?
— Ну, про эсэсовцев в горах… Он и их дислокацию грозился показать…
— И ты, сука, все это время молчал? Да тебя, мля, под трибунал за такое… — Майор даже задохнулся от накатившего возмущения.
— Так… тащ майор… — сбивчиво принялся оправдываться Егоров. — Я же думал, старик дезу гонит! Он же Сенька! Да еще и старорежимный! Так и капитан Рогов считал…
— Какой же ты дятел, Егоров! — схватился за голову Станислав Борисович. — Такую хню всю дорогу обсасывать, а за главное и не ухватиться? Млять, да тебя из Управления Контрразведки ссаными тряпками гнать нужно! Сенька, видите ли он, старорежимная! Знаешь, сопля, сколько таких Сенек на нашей стороне воюет? Из настоящих потомственных аристократов? Может и этот на старости лет решил сподобиться? Совесть взыграла там, чувства патриотические проснулись негаданно-нечаянно!
— Так… я же…
— А! Помолчи лучше, Егоров! Под трибунал я тебя, конечно, не подведу… Но ты у меня, сука, кровавым поносом на службе изойдешь, пока не поумнеешь!
— Так это… тащ майор… может на передовую меня? В действующую… особистом… я уже несколько раз подавал… Но вы же все заворачиваете… Кровью оплошность смою…
— Ага, как же, разогнался он! На фронт — это еще заслужить надо! А кто, по-твоему, в тылу отдуваться должен? Думаешь, я рапорты не пишу? Только начальству виднее кого куда! Поэтому, отставить сопли! Утерся и в строй! В следующий раз лучше соображалка работать будет, что важнее! Шарафутдинов! — гаркнул во всю глотку майор. — Гони на базу, Алим! Да побыстрее!
— Так дорога ж убитая, тащ майор! — бодро отозвался водитель. — Растрясет!
— Гони, я сказал! Не рассыплюсь, чай, не стеклянный! — крикнул Станислав Борисович, покрепче вцепляясь в металлический поручень.
— Йех! Погнали! — Водитель с какой-то бесшабашной радостью переключил передачу и утопил в пол педаль акселератора.
Двигатель взревел, выпустив клуб сизого дыма, и автомобиль, подскакивая на многочисленных рытвинах и канавах, принялся резво ускоряться.
Ну чего сказать? К концу пути я основательно разбил себе башку о ту угловатую и жесткую хреновину, которую какой-то педик, специально или нет, бросил рядом со мной. Что это была за хрень, я так и не узнал. Да и не очень-то хотелось, если по правде сказать. А как обстоят дела с остальными моими членами, которых я до сих пор не ощущал, и вообще неясно. Знаю только, что они должны быть… Где-то совсем рядом. Иначе везли бы мою тупую башку в какой-нибудь коробке со всеми удобствами и прокладками из мягкой ваты. Голова профессора Резникова[9], мать её! Ну, вот — маразм крепчает! Такими темпами у меня быстро буденовку подорвет! Фляга-то уже основательно побулькивает. Да и как иначе, если на протяжение длительного времени хреначиться и без того разбитой тыквой о, сука, очень твердую хреновину? Однозначно ум за разум зайдет!
Наконец автомобиль, на котором везли мою обездвиженную тушку, остановился. Захлопали двери, и зычный голос майора скомандовал:
— Тащите арестованного в подвал!
— Энэнен куте[10]! — послышался у меня над ухом раздосадованный голос водителя. — Этот кутак[11] мне весь шинель кровью уделал! Не отстирается теперь! Авызыгызга текереп сиим[12]!
Чьи-то крепкие руки грубо выдернули задеревеневшее тело из машины и куда-то бодро потащили, не обращая внимания на мою запрокинувшуюся голову, болтающуюся на расслабленной шее. Но еще раз перебороть странную силу, сковавшую мои голосовые связки, не удавалось. Так что прикрикнуть на олухов, чтобы тащили аккуратнее, как-то не срослось. Оставалось терпеть и надеяться, что башка не отвалиться по пути и не сломаются хрупкие шейные позвонки.
Теперь, когда я смог взглянуть на мир в меру «живым» глазом, а не тем, съеденным катарактой, удалось рассмотреть и командующего моей разгрузкой майора. Им оказался коренастый мужичок лет сорока, с бритой наголо башкой и насквозь крестьянской наружностью с «выдающимся» ноздреватым носом-картошкой из которого торчали жесткие волоски. Щеголял майор такими же новенькими погонами, как и областные особисты, одного из которых я каким-то хитрым способом умудрился превратить в ледяную статую.
На данный момент из обрывочных сведений и разговоров я уже понял, куда (а точнее — «куда и в когда») попал. На дворе весна сорок третьего года. Но это, отнюдь, не прошлое моего родного мира. Хотя, многие события здесь один в один соответствуют знакомой реальности: введение погон, сравнительно недавно созданные на базе УОО НКВД СССР управления СМЕРШ. Как и в моем мире, в этом тоже полыхает война. Да-да, та самая! Великая Отечественная. В этой реальности существует и СССР, и нацистский Рейх. И вновь они столкнулись в смертельной схватке… Но здесь еще совсем не ясно, кто же выйдет из нее победителем…
Наши миры во многом похожи друг на друга, как братья-близнецы, но есть и одно существенное различие между ними, от которого у меня попросту сносит чердак — в этом мире, как само собой разумеющееся, существует настоящая магия. Да-да, настоящая магия, мля! Местные бойцы называют её Силой. И, похоже на то, что в моей ветхой тушке она тоже имеется…
Солдатики споро затащили меня в какой-то старый особняк (любят местные контрразведчики реквизированные Советской властью роскошные аристократические особняки и, как я понял, не без причины), пронесли сквозь богатую, но основательно раздолбанную и загаженную гостиную и повернули куда-то в темное боковое крыло. Ага, тоже в подвал поперли, догадался я, увидев над головой невысокий арочный свод, сложенный из дикого камня. Пахнуло сыростью и кошачьей мочой. Скрипнули проржавевшие петли на солидной дубовой дверке, проклепанной металлическими полосами, сплошь испещренными какими-то светящимися в темноте символами. Меня запихнули в укромный, но мрачный каземат, освещенный единственной тусклой лампой без абажура, болтающейся на витом проводе под самым потолком.
Все свободное пространство камеры занимал скромная конторская тумба с деревянной лавкой у стены и металлический стул, привинченный поеденными ржой болтами к солидному каменному блоку, высеченному из огромного скального массива и установленному посередине каземата. Сам стул находился внутри прочной кованой клетки, такой же ржавой, как и все железки в этом дивном подвале. Мастер, изготовивший сие искусное чудо, немало постарался, закрутив прутья в причудливые «пентаграммы», знаки и символы. Солдатики ловко усадили меня на стул и, захлопнув клетку, удалились восвояси.
Вошедший в камеру сразу после «носильщиков» уже знакомый мне майор бросил на стол картонную папку, схваченную размохраченными в лохмы тесемками, и снял с головы фуражку с васильковой тульей и малиновым околышем. Ага, мелькнула в голове мысль, не смотря на приказ Наркома Обороны, в котором предписывалось сотрудникам всех трёх ведомств «СМЕРШ» носить форму одежды, звания и знаки различия воинских частей и соединений, в которых они работали, майор был пока еще одет в стандартную форму «расцветок» МГБ. Оно и понятно, приказ-то свеженький, не успели еще «перестроиться», хотя такие свежеиспеченные погоны уже нацепили.
Пристроив фуражку на краешке конторки, майор подошел к клетке и прикоснулся рукой к замку. Тихо щелкнул выдвинувшийся запорный язычок, а переплетенные меж собой символы слабо засветились мягким «неоновым светом». Я с удивлением осознал, что «вижу» этот свет не глазами, а каким-то иным органом чувств. Точно так же я «видел» или ощущал ту «волну», что погубила в предыдущий раз допрашивающего меня капитана.
Майор просунул руку сквозь решетку и сорвал с моей шеи тонкий ремешок с нанизанным на него медальоном. Ком в горле, не дающий мне произнести ни слова, неожиданно исчез, и я зашелся в мучительном кашле — застуженные и распухшие гланды тут же дали о себе знать. Майор терпеливо дожидался, пока я откашляюсь, а после вполне миролюбиво спросил:
— Поговорим, старый?
— Отче-гож… не… по… го… ворить… — произнес я с чудовищной отдышкой, чувствуя, как вновь накатывает слабость. — Только… давай быстрей — а то я… кажись… отъеду скоро… может статься… и насовсем… — Произнеся этот, в общем-то, невеликий «спич», я почувствовал себя напрочь выжатой ветошью. В глазах вновь заплясали круги, голова бессильно запрокинулась назад, уткнувшись плешивой макушкой, обрамленной остатками жиденьких седых волос в прутья клетки.
Майор просунул руку сквозь прутья и прикоснулся ладонь к моей разбитой голове. Из раны на темечке, полученной во время транспортировки, до сих стекала на остатки волос и капала за воротник густая и скользкая сукровица.
— Егоров! — зычно гаркнул майор в приоткрытую дверь.
— Здесь, товарищ майор! — в камеру заглянул старший лейтенант, так же принимавший участие в моей транспортировке.
— Этого говнюка подлечить сможешь? Жар у него… До допроса может и не дожить… А сам понимаешь, информация о дислокации фрицев в нашем тылу, да еще и из Черного Ордена, как воздух нужна.
— Я попробую, товарищ майор… Но… лучше бы нормального Медика привлечь, желательно не ниже Контролера Силы первого ранга[13]…
— Да где же я тебе здесь нормального Медика найду? Да еще и Контролера? — фыркнул майор. — Ты чего, Егоров, только вчера родился? Не знаешь, сколько настоящих Медиков по тылам осталось? Лечи, сука! — вскипел он. — Лечи, как можешь, пока он в белые сандалеты не переобулся!
Егоров мелко затряс головой и просунул руки сквозь прутья клетки. Я ощутил, как лейтенант положил ладони мне на виски.
— Ну? — От недовольного рыка майора Егоров вздрогнул.
— Не работает, товарищ майор…
— С хрена ли? Со мной же сработало!
— Так он же…
— Не мямли, Егоров! Четко доложи!
— Клетка Кюри активизирована, товарищ майор! Не смогу…
— Точно! Надо загасить! — Майор выдернул из нагрудного кармана небольшой прозрачный кристалл и прикоснулся им к замку. Свечение клетки погасло, а кристалл, наоборот, мягко засветился и помутнел. — Готово! Блокираторы помехой не будут? Ты их вон на него сколько нацепил!
— Никак нет, товарищ майор, не будут! Настройка сугубо индивидуальная. На меня не подействует! Только…
— Что еще? — резко перебил подчиненного майор, не желая слушать пространные объяснения.
— А если я его восстановлю, а он блокираторы продавит?
— Все? — майор с изумлением выпучил глаза. — Ты белены обожрался, старший лейтенант? Труса решил отпраздновать?
— Никак нет, тащ майор! Без здорового скептицизма в нашем деле никак!
— Скептицизма? — вообще выпал в осадок майор. — Тебя этому где научили, салага?
— В Силовой спецшколе МГБ…
— Твою мать! Гнать поганой метлой таких учителей! Лечи, говорю! Я задействую протокол Жи7…
— Слушаюсь, тащ майор! — Просветлел лицом старший лейтенант, прекрасно зная, что ни одна тварь, даже стократ усиленная, не выберется на свободу, если майор задействует протокол Жи7. Правда, и от них с майором даже мокрого места не останется. Но это же такая мелочь!
Я почувствовал, как в меня хлынула освежающая струя энергии. Слабость потихоньку отступила на второй план, а вскоре и совсем исчезла. Зазудела и перестала кровоточить рана на макушке. Стихла головная боль, и я вновь смог сносно соображать. Наконец-то перестало драть в глотке. Похоже, что этот сопляк меня и от ангины избавил, а мож, и еще от каких болячек. Пока все тело не почувствую, сказать с точностью все равно не смогу.
— Спасибо тебе, внучок! — искренне произнес я, облегченно выдохнув. — Намного лучше стало! Может, ты меня, малец, еще и от катаракты избавишь?
— Нет, на такое воздействие меня не хватит, — покачал головой лейтенант, устало опуская руки. — Все, больше я ничем помочь не смогу.
— Хех, — проворчал я, чувствуя себя просто замечательно, — а у вас еще и лучше лечить умеют?
— А у вас, разве, не могут? — незаметно вклинился в разговор майор. — В Рейхе, говорят, лучшие Медики в Европе… Только, тля, за чужой счет!
— Ты че эта, майор, — не заметить такого техничного «подката», мог, разве что, сущий младенец, — этаким хитрым Макаром меня сейчас поганым фрицем обозвал, либо их пособником?
— А как еще это твое «у вас» воспринимать? — не стал темнить майор. — У нас — это в Союзе! А вот у вас, хрен его знает где? Куда такие старые контрики после Восстания семнадцатого лыжи навострили? А сейчас вдруг полезли со всех щелей, как тараканы в темноте? С кем пришел, дед? С Власовым и его, — майор скривился, словно проглотил огромного мерзкого слизня, — Русской Освободительной Армией? Куда еще податься такой контре?
— Сам ты контра, майор! — Внезапно нахлынувшее раздражение отдалось слабой ломотой в висках. Опять, похоже, давление скакануло. Ну, в моем-то возрасте это норма. Просто спокойнее надо быть! Так мой лечащий врач говорил, покуда сам кони не двинул. А он, к примеру, помоложе меня лет на тридцать… Выбесил меня этот майор! Ох, как выбесил! Надо же, за предателя-коллаборациониста принял! — Да какой из меня аристократ? — хрипло прокаркал я. — Видно же, что насквозь свой брат-пролетарий!
— Видел я таких братьев! — презрительно фыркнул Станислав Борисович. — У кирпичной стенки перед расстрелом! Возрастом не вышел, папаша — староват ты для нашего брата-пролетария! С такими-то способностями, ты никем иным, как Сенькой царского разлива, быть, в принципе, не можешь! Так что не свисти понапрасну — меня этим не проймешь! Насмотрелся…
— Погодь, майор, — попросил я. — Не гони напраслину! Поясни старому на пальцах, что имеешь ввиду? Почему это я никем иным, как этим вашим сенькой царского разлива, быть не могу? И чего это за хрень такая — сенька?
— Дед, ты на старости лет совсем крышей поехал? — выпучился на меня майор, как будто я сморозил несусветную глупость. — Хотя да, чему я удивляюсь, мой старикан уже в шестьдесят ничего не понимал, а тут сто два! Тебе, правда, сто два года, старый?
— А по мне разве не видать? — даже с некоторой гордостью ответил я. А чё, чем не достижение? Кто еще таким солидолом похвастать может?
— Да, не, дед, — не порадовал меня майор, — и краше в гроб кладут!
— И спорить не буду, начальник, — я криво ухмыльнулся, — потрепала меня жизнь! Один раз даже сдохнуть довелось. Не думал, что как птица Феникс возродиться смогу. Только Феникс обновленным из огня выходит, а я такой же старой развалиной и остался! Стоило ли…
— Ты о чем, старик? — Оборвал мое старческое брюзжание майор. — Как это помер и возродился? Пока еще ни одному Силовику не удалось вернуть с того света разумное, да и не разумное тоже, но живое существо! — воскликнул Станислав Борисович. — Фашистские Некры, оно да, Умрунов поднимают… Но то — безмозглые создания, не способные на сознательные действия в отсутствии кукловодов.
— Негры поднимают? — с интересом переспросил я, слегка не расслышав.
— Некры, — повторил майор, поглядывая на меня, словно на какую-то неведому зверушку. — Некроманты. Специалисты по работе с мертвой плотью. Если Силовые Медики работают с живой плотью, то Некроманты — преимущественно с мертвой. Темнишь ты что-то старик! Не поверю, что ты никогда о Некромантах не слышал!
— Хошь — верь, хошь — не верь! — наплевательски отмахнулся я. — Ни о каких некромантах и силовых медиках до недавнего времени и слыхом, не слыхивал. Вот о педиках слышал, даже видел по телеку. Их у нас частенько их по телеку показывали.
— Телек? Это телевизор, что ли? — уточнил майор.
— Он самый, — кивнул я в подтверждение, благо шея, после снятия блокиратора и лечебного воздействия лейтенанта, теперь отлично работала.
— Видел я до войны такую новомодную штуковину у комиссара одного, — ударился в воспоминания Станислав Борисович. — Занятная фитюлька, но только чего там показывают, хрен без аквариума с водой рассмотришь! А педики, это что за «зверь» такой? — неожиданно спросил он. — Педагог или педиатр?
— Упаси господь от таких «педагогов»! — закашлялся я. — Передерасты-мужеложцы, гомосня, голубки…
— Твою, сука, медь! — выругался майор с видом глубочайшего омерзения и передернул плечами. — А я ведь догадывался… Но чтобы так! Напоказ! И где такое непотребство творится, старый? В какой буржуйской стране?
— Сильно удивишься, начальник — в России!
Майор даже задохнулся от праведного возмущения, пошел пятнами, а после покраснел, хоть прикуривай.
— Да я тебя за такие слова! Сам… — Его рука потянулась к кобуре. — К стенке! Без суда и следствия! Как вражеского пропагандиста…
— Подожди, майор! — Я усмехнулся, наблюдая за его незамутненной реакцией. — Я тебе еще такого порассказать могу про мое житье-бытье…
— Обязательно расскажешь! — неожиданно злобно пообещал контрразведчик. — Сказочник нашелся! Егоров! — окликнул он своего помощника, неподвижно сидевшего в укромном уголочке. — Сходи, глянь, Мозголом еще не подъехал?
— Слушаюсь, товарищ майор! — Егоров подскочил с лавки и стремглав выбежал из камеры.
— И это, лейтенант, — крикнул ему вслед главный контрразведчик, — на обратном пути Силомер прихвати! Нужно, в конце-то концов, и замерить твой резерв, дедуля!
— Захвачу, товарищ майор! — Донесся из коридора удаляющийся голос старшего лейтенанта.
— Ну, расскажи мне еще чего, сказочник? — произнес слегка успокоившийся майор, вынув из кармана мятую пачку папирос «Боевые».
— Ух, ты, папиросы! — искренне обрадовался я, увидев знакомую пачку с выбирающимся из окопа танком и красным флагом на лицевой стороне. У нас таких не выпускали уже несколько десятилетий. — «Боевые»? Барнаульский табачок? — полюбопытствовал я.
— Нет, — мотнул головой майор, прикуривая и с явным наслаждением выпуская клуб сизого дыма. — Ленинградские. Фабрика «Клары Цеткин». Они покрепче барнаульских будут.
— Слышь, начальник, угости табачком! — Вожделенный папиросный дух коснулся моих ноздрей и проник в легкие. — А то я уже, пожалуй, неделю, как без курева обхожусь! Ухи опухли… — Я тряхнул головой, и мои, действительно опухшие отмороженные в горах уши, мелко завибрировали.
— Кури, старый, мы ж не фрицы какие… — Майор выдул из пачки еще одну папиросину и воткнул мне в зубы.
Я крепко зажал её протезами, дождался, когда он поднесет спичку к свободному концу и с огромным, просто не передаваемым блаженством затянулся полной грудью. Вот таперича можно и ихнего мозголома обождать.
Вот уже вторую неделю лучшие из лучших бойцов одиннадцатого горнострелкового полка «Рейнхард Гейдрих», входящего в состав прославленной горнопехотной дивизии СС «Норд», вгрызались ледорубами в заснеженные и заледеневшие отроги Рипейских гор. За плечами горных стрелков, измотанных низким давлением, морозом и шквальным ветром, остались километры пути, непроходимые на первый взгляд перевалы и закоченевшие трупы однополчан.
Штурмбаннфюрер СС Робер Хартман, уже немолодой, но оттого не ставший менее опасным, умеющий выживать там, где совсем невозможно уцелеть — за что и получил в среде горных стрелков гордое прозвище «Горный Лев», внезапно был назначен руководителем боевой группы секретной экспедиции Аненербе под кодовым названием «Колыбель Асуров», не задавшейся с самого начала. От большой диверсионной труппе[14], заброшенной в тыл врага по личному приказу бригаденфюрера СС Кляйнштеркампа, к сегодняшнему дню не осталось даже полноценного шара[15].
Все пошло не по плану: транспортник с экспедицией, который под прикрытием опытнейшего Стихийника оберштурмфюрера СС Лазовитца должен был доставить группу диверсантов почти в предгорья Рип. Но до самой оптимальной точки для начала маршрута самолет не долетел, он оказался обнаружен противником и подбит. Силовики русских, против ожиданий «кабинетных Магов-теоретиков» Аненербе, оказались в состоянии развеять плотный Морок Лазовитца, делающий самолет экспедиции невидимкой.
Пилотам, проявившим чудеса профессионализма, пускай с большим трудом, но удалось посадить неисправную горящую машину в относительно безлюдном месте, потеряв при столкновении с землей всего лишь двоих солдат. Так, или иначе, но экспедиция продолжила свой путь к намеченной точке. Горный Лев, как мог, подгонял своих бойцов, понимая, что пройдет совсем немного времени и ищейки Иванов прочно встанут на их след. Ситуацию осложнял тот момент, что штурмбаннфюрер лишь номинально считался главой экспедиции, вернее, он был главой её боевой составляющей, а общее руководство осуществлял небезызвестный в верхних эшелонах власти оберштурмбаннфюрер СС Отто Ран, являющийся вдобавок еще и Старшим Жрецом Черного Ордена.
Ранее с этим видным деятелем Аненербе на ниве истории, археологии и оккультных наук Роберту еще не доводилось сотрудничать. Но он имел тесные связи с парнями, неоднократно штурмовавшими с Отто Раном заснеженные вершины Баварских, Тирольских и Сычуаньских Альп, а также покорявшими ледяные торосы Исландии. Отзывались о нем сдержано, но и сильно не костерили. Практически все экспедиции Рана носили гриф «Совершенно секретно». Поговаривали, что несколько лет назад Отто впал в жесточайшую немилость у самого рейсхфюрера СС Генриха Гиммлера, был лишен всех наград и званий и сослан обычным охранником в концлагерь «Бухенвальд», а после в «Дахау». По слухам, сильнейшее разочарование всесильного Великого Жреца вызвала добытая Раном в Лангедоке пресловутая «Чаша Грааля»…
Но как оно там было на самом деле, Хартман не знал. Однако, когда через пару лет «опального» тогда еще оберштурмфюрера СС Отто Рана вернули на прежнее место службы, да еще и повысили в звании сразу через ступень… А уж когда вскрылось, что за эти, проведенные в концлагерях годы, он могуществом и умением оперировать магией дорос до степени посвящения Старшего Жреца… Изумлению недоброжелателей и завистников не было предела!
Вторым участником экспедиции от Аненербе, которого штурмбаннфюрер никак не мог «прокусить», являлся некий Йозеф Отто Пласман. Этот мутный деятель от «науки», представившийся Роберту руководителем «учебно-исследовательского отдела народных легенд, сказок и саг», одетый в стандартную офицерскую форму горнострелковой дивизии «Норд» без «опознавательных знаков», откликался на странное и безликое звание «коммандер» и, не проявляя никаким образом своих способностей по оперированию магическими техниками. Однако на его разуме стояла такая мощная защита, что Хартман, обладающий зачатками телепатии, ни разу не смог уловить даже обрывков его мыслей. К слову, на мысли Отто Рана ему несколько раз удавалось настроиться, но он старался сразу разрывать ментальную связь, чтобы Жрец как можно дольше оставался в неведении. Свой слабенький ментальный дар Хартман старался не офишировать.
Еще коммандер Пласман с самого начала операции повсюду и везде таскал с собой небольшой металлический чемоданчик, пристегнутый наручником к его левой руке. Он не только с ним ел и спал, но еще и в туалете не расставался ни на секунду. Что же такого ценного хранилось в этом чемоданчике, защищенном сильными рунами, штурмбаннфюрер предпочитал не спрашивать. Как говорили древние: многие знания — многие печали.
Поэтому, умело лавируя в управлении экспедицией между сильными магами, Хартман старался, по возможности, не задевать их «высокомерий» и откровенно не помыкать высшими адептами всесильного Аненербе. Хотя, иногда он себя сдерживал, чтобы не дать кому-нибудь из них в морду за откровенный снобизм и презрение, прямо-таки сочившееся из всех щелей и откровенно демонстрируемое магами в общении с обычными бойцами, не осененными магическим прозрением. За своих парней штумбаннфюрер был готов стоять насмерть, как и они за него. Но врожденная субординация — тот самый пресловутый немецкий «орднунг», удерживали Роберта от опрометчивых поступков.
Русские встали на след уходящему в горы отряду к исходу первых суток. Штурмбанфюрер втайне надеялся, что времени на отрыв у них будет побольше. Но Иваны и на этот раз умудрились его удивить: отряд красноармейцев, догнавших его группу, не имел в своем составе ни одного Силовика, именно так называли в СССР крестьянскую чернь и пролетариев, сумевших пробудить в себе магические Силы. Однако после скоротечного боя диверсионная группа Хартмана потеряла большую часть своих бойцов, хотя вначале имела неоспоримое численное преимущество. Каким образом это произошло, штурмбаннфюрер затруднялся объяснить. В тот момент он и не догадывался, что их группу преследовало специальное экспериментальное подразделение МГБ с весьма узкой секретной специализацией — «полная невосприимчивость к Силовым воздействиям», по какой-то случайности, проходившей «обкатку» в ближайшем районе.
Егеря сноровисто принялись добивать оставшихся в живых красноармейцев. Но когда раненных противников осталось двое, их неожиданно остановил резкий окрик коммандера:
— Хальт! Этих оставьте — они нам еще пригодятся! Заберем с собой…
— Простите, что вмешиваюсь, герр коммандер, — смело взглянул в глаза «сказочнику» Роберт, — как вы себе это представляете?
— Что вы имеете ввиду, штурмбаннфюрер? — сухо уточнил Пласман, нервно поджав тонкие бескровные губы.
— Кто потащит этих подранков, герр коммандер? — не пытаясь сгладить остроту момента, потребовал конкретного ответа Хартман. — У нас нет свободных рук, а идти на своих двоих эти двое не могут! Впереди горы, и я не могу позволить…
— Мне плевать, что вы там можете себе позволить, штурмбаннфюрер, а что нет! — высокомерно заявил Йозеф. — Эти животные мне понадобятся для обряда, ради которого и была затеяна вся эта экспедиция! Они — идеальная Жертва…
«Интересно, — сверкнула в голове Роберта ужасающая догадка, — а если бы все пошло по плану, и мы не схлестнулись бы с русским, кого тогда этот надменный сноб принес бы в жертву?» — Он побоялся развивать эту мысль дальше, резонно полагая, что может и не сдержаться.
Ситуацию, как ни странно, постарался разрядить Отто Ран:
— Господа! Господа! Не ссорьтесь! Вы забываете о моих возможностях!
«Еще бы ты нам об это сказал, урод!» — с неожиданной ненавистью подумал штурмбаннфюрер, ему было до слез жаль своих погибших парней.
— Вы о чем, Отто? — словно рисуясь, вопросительно приподнял одну бровь Пласман.
— Об этом… — Вытянутые вперед руки Старшего Жреца окутались разреженным фиолетовым туманом, который с каждой минутой становился все плотнее и плотнее. — Эманации насильственной смерти насытили окружающее пространство достаточным количеством некроэнергии, — словно читая лекцию за кафедрой Берлинского университета, принялся пояснять свои действия Ран.
— А, — догадался коммандер, — так вы собираетесь поднять пару-тройку ходячих мертвецов для переноски этого, пока еще живого жертвенного мяса? Не так ли, мой друг?
— Лучше, дорогой мой Йозеф! Много лучше! — воскликнул Отто, с удовлетворением отмечая, как от уплотнившегося вокруг его рук облака отделились многочисленные ответвления, похожие на щупальца осьминога. — Дармовых Сил и материала достаточно для создания настоящего Кадавра!
При этих словах оставшиеся в живых и «не осененные благодатью» бойцы Хартмана опасливо попятились от колдующего оберштурмбаннфюрера. Поскольку магическими техниками они не обладали, то и «визуальную» составляющую магии Отто Рана видеть не могли.
— А вы, Отто, как я посмотрю, в Дахау не теряли времени даром! — произнес Пласман, не скрывая облегчения. Разборки с горными стрелками ему были не нужны. Он увлеченно наблюдал, как фиолетовые щупальца вытягиваются и принимаются шарить по сторонам, словно в поиске добычи.
— Да я, в общем-то, и в Бухенвальде тоже не груши околачивал, герр коммандер! — ответил оберштурмбаннфюрер с долей некоторого превосходства над «коллегой».
Хартману было прекрасно известно, что дар Некромантии довольно редок в среде осененных, и каждый специалист подобного профиля в Рейхе был буквально на вес золота. Ведь даже слабенький некромант мог поставить в строй и управлять не только своими погибшими бойцами, но и бойцами противника. И пусть обычные поднятые мертвяки были тупы и медлительны, но они обладали одним неоспоримым преимуществом перед живой силой — чтобы их уничтожить, нужно было основательно потрудиться, едва ли не стереть агрессивных Ходячих в порошок. А уж если Некромант обладал даром творения настоящих Кадавров…
Магические щупальца оберштурмбанфюрера наконец-то добрались до неподвижных тел русских солдат. Конвульсивно подергиваясь, они взметнулись в воздух, а после обрушились на их тела, пытаясь вонзиться в них острыми крюками, мгновенно выросшими на конце. Однако к большому изумлению Отто Рана, крюки лишь «скользнули» по трупам, не сумев вонзиться в податливую мертвую плоть. Они словно отскакивали от мертвых русских бойцов.
— Шайсе! — в сердцах выругался оберштурмбаннфюрен, когда после очередной попытки у него ничего не получилось. — Не понимаю! Этого не может быть!
— В чем дело, Отто? — Величавое высокомерие Пласмана неожиданно треснуло. — Ты утратил свои возможности?
— Нет, герр коммандер, мой Дар ни на эрг не изменился, — покачал головой Отто Ран, а его «призрачные» и не видимые простым смертным щупальца нервно вспороли воздух. — Что-то не так с этими русскими! Они не поддаются Некровоздействию! А оно у меня получилось, довольно-таки, неслабым!
— Вы думаете, это какая-то новая разработка русских Силовиков, Отто? — В глазах коммандера загорелся какой-то маниакально-исследовательский огонек.
— Похоже на то, Йозеф, — согласился с Пласманом оберштурмбаннфюрер.
— Мы обязаны доставить образцы этой падали в Рейх! — с жаром воскликнул коммандер. — Если Иваны научились противостоять нашему Некровоздействию, мы должны первыми сообщить об этом рейхсфюреру! А после досконально изучить образцы!
— Бесспорно, Йозеф! Бесспорно! — Полностью поддержал коммандера Отто Ран. — Только падаль мы с собой не потащим, — сообщил он после небольшой паузы. — У нас есть двое живых, это будет куда лучшим доказательством нашего «открытия».
— Но мне нужна жертва! — уперся, как баран, Пласман. — Без нее вся наша авантюра потеряет всякий смысл!
При этих словах Хартман вновь «похолодел», он прекрасно представлял, кем могут заменить резко «подорожавшего» пленника. Но ради процветания Рейха…
— Но ведь у нас их двое, Йозеф! — напомнил Отто. — Насколько мне известно, для обряда достаточно одной Жизненной Силы…
— Да, достаточно. — Согласно кивнул коммандер. — Остается лишь довести их до места живыми!
— Вы слышали, штумбаннфюрер? — Пробежался взглядом по напрягшемуся Хартману Отто Ран.
— Яволь, герр оберштурмбаннфюрер! — поспешно ответил Роберт. — Но как мы их доставим, даже до места… если вам не удалось создать Кадавра?
— Кто сказал, что не удалось? — нервно дернул щекой Отто, осознав, что кто-то сомневается в его силах. — Не удалось создать из русского мяса… Пускай наши героически павшие бойцы еще послужат во славу Рейха! — Щупальца вновь пришли в движение, повинуясь мысленному приказу Некроманта.
Они резко вонзились в мертвые тела павших бойцов Хартмана и принялись стаскивать их в одну большую кучу. Хартман скрипнул зубами, наблюдая, как с хрустом ломаются метртвецы, как щупальца скатывают в большой мерзкий ком окровавленную плоть тех, с кем штурмбаннфюрер не один год делил кров и пищу, кто защищал ему спину и был готов, не раздумывая, отдать за него жизнь… И отдал… Но такого посмертия в образе жуткого Кадавра Роберт не пожелал бы даже самому заклятому врагу… Даже русским… Он отвернулся и отошел в сторону, сделав вид, что уточняет по карте дальнейший маршрут. На самом деле он не хотел, чтобы двое надменных магов, которых он был обязан охранять, увидели и раскусили его настоящие чувства. Ему удалось восстановить душевное равновесие буквально за несколько секунд. Недаром подчиненные его называли Горный Лев.
Хруст и влажное чавканье за спиной штурмбаннфюрера наконец-то замолкли, и он нашел в себе силы обернуться. Некросоздание стояло подле своего Кукловода, и преданно заглядывало белесыми, словно у снулой рыбы глазами ему в рот.
«Пфальцманн!» — внутренне содрогнулся от омерзения и скорби Роберт, стараясь не глядеть на гротескно-искаженное лицо своего унтерштурмфюрера Ганса Пфальцмана.
Именно его распухшая и расплющенная голова венчала некое подобие головогруди созданного Раном Кадавра. Монстр своим внешним видом напоминал некую помесь гигантского краба или паука, собранного из кусков человеческих тел. Такое существо могло привидеться обычному человеку разве что в жутком кошмаре.
«Какой же извращённой фантазией должен был обладать Некромант, чтобы создать такую мерзость?» — подумалось Хартману.
— Чего встали? — Оберштурмбанфюрер избавился от остатков фиолетового тумана на руках. — Грузим этих ублюдков, и ходу!
— Герр Хартман, — обратился к Роберту коммандер, — поторопите своих бойцов!
— Слушаюсь, герр коммандер! — Подорвался со своего места штурмбаннфюрер.
Сбросив остатки благоговейного страха перед демонстрируемыми Раном проявлениями Некромагии, бойцы Хартмана развили бурную деятельность. Раненные красноармейцы были водружены на костяной панцирь рукотворной твари, от которой за версту разило мертвечиной. Кроме связанных пленников Кадавра загрузили боеприпасами павших бойцов, провизией и, частично, боевыми трофеями, оставшихся от русских. Особый интерес коммандера привлекли бумаги старшего из красноармейцев, с которыми Пласман хотел ознакомиться на ближайшем привале.
Но его мечтам не суждено было сбыться, последующих несколько дней диверсантам пришлось уходить еще от одной группы преследователей. На этот раз противники «не поскупись» на Силовиков. И если бы на стороне горных стрелков не сражался бы созданный Отто Раном Кадавр, неизвестно, удалось бы им отбиться от преследователей на этот раз.
И вот, вконец измотанные длительной гонкой диверсанты, вышли на «финишную прямую». Честно говоря, небольшое горное плато, на котором командование решило остановиться на ночлег, было последней известной точкой маршрута. Дальнейшей дороги на карте отмечено не было. Она была неизведанной и определялась, со слов Коммандера Пласмана, какими-то древними сказаниями, легендами и сагами. Что было, на взгляд Роберта, настоящим безумием и самоубийством. Однако коммандер Пласман считал абсолютно иначе. Пока бойцы суетились, устанавливая палатки, чтобы хоть немного отдохнуть внутри от холода и пронизывающего ветра, Роберт решил переговорить с «начальством», ведущим их поредевший отряд к неминуемой гибели:
— Герр коммандер, разрешите обратиться?
Пласман, спрятавшийся от ветра в небольшую трещину в скале, устало поднял глаза на нависшего над ним штурмбаннфюрера. Обмороженные и обветренные щеки, кончик носа и ледяная коржа на отросшей бороде — в данный момент коммандер был совсем не похож на того лощенного аристократа, которого Хартман помнил в самом начале их совместного похода. Теперь он выглядел так же, как и любой член их маленького отряда, невзирая на высокие чины, звания и магические способности. Перед Робертом сидел, обессиленно откинувшись спиной на холодный скальный массив, чертовски уставший человек. И неизвестно, как бы он себя чувствовал, если бы не уцелел их отрядный Медик, каждое утро вливающий порцию новых Сил в истощенное тело коммандера. И если парни Хартмана, и тот же Отто Ран, были отлично подготовлены к горным походам, коммандер, видимо, не обладал должным опытом — «горняшка» его основательно изматывала.
— Ты что-то хотел, Роберт? — устало произнес Пласман, пытаясь согреть горячим дыханием закоченевшие пальцы. В последнее время от его былого гонора не осталось и следа.
— Герр Пласман, моя карта «закончилась», — сообщил Хартман. — О дальнейшем маршруте мне ничего не известно…
— Не переживай, Роберт… — с отдышкой произнес коммандер. — С этого момента группу поведу я…
«Куда же, интересно, ты нас всех заведешь? — мысленно усмехнулся штурмбаннфюрер. — Если только в самое пекло? Хотя, я бы уже с удовольствием погрелся даже на адской сковороде…»
Я сидел, пускал дым в потолок камеры, и старался особо не задумываться о своей дальнейшей судьбе.
«А чего зря переживать? — резонно рассудил я. — Делай, что должно, и будь, что будет!»
За свою действительно долгую, почти что двойную «сверхсрочную», жизнь я успел многого насмотреться. И поэтому, наверное, совсем разучился удивляться. Атрофировалось у меня это чувство… Напрочь атрофировалось! Да, черт побери, я видел агонию и гибель СССР! Гибель действительно великой страны, на создание, развитие и защиту которой были затрачены чудовищные усилия нескольких поколений, немыслимое количество материальных ресурсов и человеческих жизней! И все это было спущено в унитаз практически моментально!
Согласен — проблемы у Союза были. И они копились год от года, наслаивались одна на другую, начиная откровенно смердеть и разлагаться, отравляя своими миазмами мощный организм подлинно народной и межнациональной страны Советов. Перестройка была нужна, просто необходима, как воздух! И, если бы она началась не при Мишке Меченом, она началась бы при ком-нибудь другом… Вот только результаты могли бы быть абсолютно иными…
А вот нечего было с буржуйскими выродками в десна жахаться! Уж как наш незабвенный и бровеносный дважды Ильич Советского Союза это дело любил! В смысле, в десна жахаться со всеми подряд! Но такого откровенного разбазаривания государственной собственности и неприкрытого обирания до исподнего своего же народа, при нем не было! По крайней мере и зарплату всегда вовремя платили, да и не голодал никто! А уж о бесплатном образовании и медицине я вообще молчу! При должном подходе, все можно было еще поправить! А его «приемники»… Тьфу! И это я не о Черненко с Андроповым, тем даже поруководить, как следует, не пришлось. Хотя тоже могли дров наломать, но не срослось.
Никогда у нас с забугорьем «всеобщей любви и счастья» не будет! И надейтесь, простофили! В каких бы радужных красках вам эту несусветную хрень и не преподносили бы некоторые особо хитровымудренные деятели. Заграница она для России всегда фигу в кармане держит. Только, сука, отвернись, зазевайся на мгновение, как эти ушлые перцы такую свинью подложат… Ну, а раз не до любви, пусть, сука, хотя бы уважают! А если уважать не судьба — пускай боятся…
От воспоминаний и невеселых размышлений меня оторвал старший лейтенант Егоров, появившийся в подвале с каким-то громоздким аппаратом наперевес.
— Мозголом еще не прибыл, товарищ майор! — доложил он, бережно опуская аппарат рядом с клеткой. — А Силомер вот — заряжен и готов к работе!
Я с любопытством скосил глаза, разглядывая попавший в поле моего зрения прибор: какие-то провода-лампочки-тумблеры и большим стрелочным устройством индикации в металлическом корпусе, типа огромного вольтметра. Индикаторная шкала была разукрашена в разные цвета: от небесно-голубого до предупреждающе — кровавого. Пока я разглядывал прибор, Егоров ловко размотал провода, оканчивающиеся присосками, которые ловко прилепил мне на виски и лоб. После чего он вытащил из-за пазухи потрепанную книжечку и погрузился в её изучение.
— Что, с памятью проблемы, Егоров? — хмыкнул майор. — А ведь молодой еще… — Он протянул руку и вытащил у меня изо рта погрызенный бумажный мундштук докуренной папиросы.
— Благодарствую, майор! — поблагодарил я особиста. А чего? От меня не убудет! После лечения и дозы никотина жизнь заиграла другими красками. — А может, и перекусить чего найдется? — спросил я. Едва мое здоровье немного поправилось, проснулось сосущее чувство голода. Это же, сколько я не ел? И не припомню… Похоже, что та свежая буханка, съеденная на берегу реки еще моего мира, и была моим последним перекусом.
— Наглеешь, старикан? — усмехнулся майор. Но так, по-доброму усмехнулся, без всякого подвоха. — Вот показатели снимем с тебя, и накормим, — добавил он. — Голод, он — не тетка! Мы ж не палачи эсэсовские… Ну, Егоров, чего ты там возишься? Я уже и сам проголодался!
— Так не простое это дело, Станислав Борисович, Силомер правильно отстроить! Я и инструкцию-то взял, чтобы потом не перенастраивать… Хоть и наизусть сортировочные таблицы помню, но лучше бы перебдеть! Сейчас дам пробный импульс… — Старший лейтенант покрутил ручки прибора и пощелкал многочисленными тумблерами.
— Стартуй уж, умник! — произнес майор, бросая окурок в мятую жестяную банку из-под тушенки.
— Первая протяжка, старт! — огласил Егоров, нажимая большую красную кнопку на корпусе агрегата.
Силомер заморгал многочисленными разноцветными огоньками-лампочками, после чего утробно загудел.
— Бляха-муха! — Я скрипнул зубами, когда меня основательно тряхнуло, как будто приложило неслабым электрическим разрядом.
Агрегат взвыл дурным голосом, стрелка на приборе зашкалила, резко сместившись в красную область шкалы. Она бы и дальше ушла, если бы не остановилась, уткнувшись в упор.
— Вырубай! — Майор заорал как умалишенный, когда в подвале пахнуло горелой изоляцией. Прибор выплюнул из корпуса клуб вонючего дыма и затих. — Е…учий случай! — выругался Станислав Борисович. — Угробили-таки машинку!
— Нет, вы видели? Станислав Борисович? Видели? — возбужденно затараторил старший лейтенант, тыча пальцем в застывшую в красной зоне стрелку прибора. — Это же максимальный, наркомсиловский уровень! Выше только Ставка… — Егоров ахнул, не договорив и испуганно закрыв рукой отвисшую челюсть. — Агрегат ведь поэтому и расплавился — не выдержал нагрузки! А ведь это был только пробный, разогревающий прогон! Кого же это мы с вами задержали, товарищ майор?
Майор поднял взгляд от продолжающего дымиться Силомера и уставился, не мигая, мне в глаза.
— Ты кто такой, старче? — глухо спросил он.
— Да хрен его знает, майор? — Я пожал бы плечами, если бы они мне подчинялись. Но гребаные блокираторы (или как их там?), навешанные на меня в изобилии, словно шарики-фонарики на новогодней елке продолжали сковывать мое тело. — Похоже, что жертва нацистских бесчеловечных экспериментов. Я вообще не при делах, что у вас тут почем? Сами определили — сами и разбирайтесь! Только командир, пожрать дай!
— Надо сообщать, Станислав Борисович!
— Не зуди! Сам знаю! — нервно отозвался майор. — Пойдем-ка на улицу…
— Только вы это, Станислав Борисович, закупорьте его по полной! Не зря я на него столько блокираторов понавесил! Как знал!
Майор в очередной раз активировал клетку, а выйдя из каземата, активировал и защиту всей камеры.
«Хрен его знает, поможет или нет против такой-то Силищи», — думал он привычно «оживляя» впаянные в камень старинные формулы, сформированные еще при царе Горохе, но, как ни странно, продолжающие еще исправно работать. — «Вот почему наши Силовики так не могут?» — Современные формулы, разрабатываемые в сверхсекретных НИИ, были неудобны в использовании, постоянно сбоили и развеивались в довольно короткий срок с момента их активации. — «Ведь вот же! Работает как часики! И не одно столетие!»
Выйдя на свежий весенний воздух, майор вновь достал папиросы. Дунул в гильзу, вышибая из нее крошки выкрошившегося табака, после чего промял мундштук, прикусив его зубами. Пока он хлопал по карманам в поисках запропастившегося куда-то спичечного коробка, кончик папиросы раскурился сам собой.
— Опять ты за свое, Егоров? Вроде вот взрослый лоб, а ведешь себя совсем как мальчишка! — пожурил он своего заместителя.
— Так некуда усилия прилагать, товарищ майор, — глупо улыбаясь, ответил старший лейтенант. — Я ведь разносторонний Силовик. Ярко выраженный Медик, а все остальные проявления — так баловство одно, разве что папироску раскурить. В спецшколе говорили, что если очень сильно тренироваться, можно свой дар развивать…
— Угу, — кивнул майор, — мне тоже много чего говорили. Но как я ни усирался — но выше крыши, так и не подпрыгнул.
— Станислав Борисович, — понизив голос, спросил начальника старший лейтенант, — а как вы думаете, кто на самом деле этот старик? Может он оказаться засланным фрицами казачком?
— Не знаю, что и думать, Вася, — признался майор и глубоко затянулся. — Вот сам подумай, стал бы ты рисковать Силовиком такого уровня, чтобы затеять с врагом такую вот непонятную возню?
— С таким-то резервом? Это все равно, что Командующего фронтом или кого-нибудь из Ставки Верховного Главнокомандующего немцам на блюдечке преподнести…
— Молчи, дурак! — шикнул на него майор, подозрительно поглядывая по сторонам. — Тут ведь и не знаешь, откуда прилететь может! Уши за каждым углом! Враг не дремлет и все такое! Понял, дурилка ты, картонная?
— Так точно, понял, товарищ майор! Болтун — находка для шпиона! Но… так можно и до полного маразма дойти… В каждом шпиона видеть.
— Работа у нас такая, Вася — во всяком шпиона подозревать!
— Что, даже и во мне? — возмутился Егоров.
— Даже в тебе, Вася! Даже в тебе! Да не напрягайся ты так — шучу я! А вот в Штаб Округа о нашем «диверсанте» сообщить придется… А это еще кого принесло? — воскликнул Станислав Борисович, когда во двор особняка неторопливо заехал черный ЗИС-101. — Ну вот, накаркали, — усмехнулся майор, отбрасывая папиросу в сторонку и застегивая верхнюю пуговицу кителя. — Знакомый, какой аппарат… Штабной.
Старший лейтенант тоже быстренько загасил папироску и оправился, одернув ремень. Автомобиль затормозил возле офицеров. Задняя пассажирская дверь открылась, и на свет божий выбрался, сверкая золотом погон, аж целый генерал-лейтенант! Никого другого в таких чинах, кроме командующего Сибирского военного округа — Никифора Васильевича Медведева, майор не знал.
«Похоже, что это он и есть — больше не кому», — решил Станислав Борисович.
Следом за командующим вылез из автомобиля невзрачный сухой мужичонка, облаченный в полувоенный френч защитного цвета без каких-либо знаков различия.
Майор пробежал глазами по орденоносной груди генерал-лейтенанта: орден «Ленина», два «Красного Знамени» — точно он, вытянулся «во фрунт» и четко отрапортовал:
— Товарищ командующий, начальник Свердловского ОКР НКО «Смерш», майор Засядько…
— Тише, майор, не пыжься, — остановил его властным взмахом руки генерал-лейтенант. — Догадался, что признал. А теперь давай по-семейному — здесь все свои.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Есть не пыжиться… — Майор слегка расслабился, раз с порога не начали распекать и трибуналом грозить, значит, не все так плохо! Только непонятно, за каким лядом сам командующий СибВО тащился в Свердловск из Омска за целую тысячу километров? Ну, уж явно не затем, чтобы на него, такого распрекрасного майора, просто взглянуть.
— Давай, веди в свою нору, — распорядился Медведев.
— Товарищ командующий, может, откушаете с дороги? — рискнул спросить Засядько.
— Не откажусь, майор! — ответил командующий. — Ты как, Петр Петрович? — Генерал взглянул на своего неприметного спутника.
— Не против, — коротко кивнул Петр Петрович.
— Времени нет, майор, — произнес Никифор Васильевич. — За делом и перекусим.
— Егоров! Мухой организуй! — шикнул на помощника майор и тот мгновенно ушуршал решать продовольственный вопрос.
В кабинете Станислава Борисовича генерал, против ожидания, занял скромное место за совещательным столом, а на место начальника отдела взгромоздился тот самый неприметный мужичонка во френче без знаков различия.
— Меня зовут, — произнес мужчина, — Петр Петрович.
«Ага, а фамилия Петров», — подумал майор, на что мужичонка неожиданно «согласно» кивнул:
— Да-да, именно Петров, товарищ Засядько. Вы сделали правильные выводы! Меня всегда радует, Никифор Васильевич, когда человек находится на своем месте и в голове у него что-то, да имеется!
«Мозголом!» — похолодел Засядько, чувствуя, как его кожа покрывается крупными гусиными пупырышками. А ведь он даже не почувствовал вмешательства извне в его мыслительный процесс! Настолько незаметно и безболезненно влезть в чужую голову мог только настоящий эксперт! Эксперт высшего класса! Местные «коновалы» так не умели. Они попросту взламывали сознание «клиента», доставляя тому непереносимую боль. Это майор знал не понаслышке, поскольку много раз наблюдал за работой областных Мозголомов. Да и сам, нет-нет, да «баловался», но его дар по сравнению даже с местными был смешным.
— Ты не пугайся, майор, — произнес Никифор Васильевич, — Петр Петрович не по твою душу прибыл. К тебе претензий нет. Службу несешь исправно, руководство твое довольно.
— Тогда разрешите спросить, товарищ генерал-лейтенант, — произнес майор, все равно нещадно потея, — чем могу помочь?
— Можешь, майор, можешь… — Петр Петрович протянул Станиславу Борисовичу заполненный лист бумаги. — Это ваш запрос?
Майор взял документ, охватывая глазами текст запроса на предоставление данных пойманного диверсанта, подписанный старшим лейтенантом Егоровым.
— Простите, — хрипло произнес он, оттягивая жесткий воротничок гимнастерки пальцем, — не знаю вашего звания, товарищ Петров…
— Хм… Пусть будет оснаб. — Блеснул белыми и ровными зубами в опасной улыбке Петр Петрович.
Оснаб? Мысли в голове Засядько понеслись галопом: подобного звания в системе РККА попросту не существовало. Зато, очень даже и существовало звание силнаб — силовик-наблюдатель. И вот здесь уже было над чем пораскинуть мозгами: во-первых, что силнабами запросто могли быть офицеры Генштаба. Во-вторых: звание оснаб существовало еще в царской армии. Осененный-наблюдатель — своего рода звание со специальным знаком отличия и тоже вполне реальный уровень Генштаба. Этот наблюдатель являлся неким «третейским судьей» в междоусобных спорах и баталиях сильных аристократических родов и кланов, состоящих на царской военной службе. Возможно, что и Петр Петрович вполне мог быть как раз из тех самых оснабов Генерального штаба еще царской армии. И по возрасту, вроде, подходит. А это признак того, что специалист он очень высокого класса, но без высокого воинского звания в РККА. Могли запросто и из лагерей выдернуть…
По выражению лица Петра Петровича, по всей видимости, продолжающего читать его мысли, словно раскрытую книгу, Засядько понял, что попал в самое яблочко.
— Никифор Васильевич, я бы рекомендовал вам присмотреться к товарищу майору, — спокойно, и даже как-то тускло произнес оснаб. — Он явно способен на большее.
— Вы так считаете, Петр Петрович? — заинтересовался Медведев. — Хороших спецов постоянно не хватает!
— Определенно. — Коротко кивнул Петров. — Так это ваш запрос? — вновь вернулся он к основной теме разговора.
— Так точно, товарищ оснаб! — ответил Засядько. — Два дня назад в селе Филькино, что в семи километрах от города Серов на заброшенной узкоколейке Богословско-Сосьвинской железной дороги группой капитана Рогова был задержан некий подозрительный субъект, — сообщил майор. — При себе он не имел никаких документов. Во время допроса назвался Резниковым, Ильей Даниловичем одна тысяча девятьсот двадцатого года рождения, бывшим сотрудником «СМЕРШа»…
— Постойте, почему же бывшим сотрудником? — прервал доклад Петр Петрович — последняя фраза Засядько явно поставила его в тупик.
— Не могу знать, товарищ оснаб, — ответил майор. — Тут вообще странностей много: по данным задержанного ему двадцать три года, но утверждает… хм… — майор нервно откашлялся, — что ему сто два!
— Ты в своем уме, майор? — воскликнул Медведев. — Нихрена себе разница!
— Товарищ генерал-лейтенант, — к такому проявлению «начальственного гнева» Засядько подготовился заранее, — задержанный — старик. Не знаю, сто два года ему, или больше, но он явно не тот, за кого пытается себя выдавать. Однако полученную информацию мы обязаны были проверить, поэтому и запросили данные на Резникова. Такой человек действительно существует?
— Такой человек действительно существует, — подтвердил Петр Петрович. — Он является действующим сотрудником одного особо секретного спецподразделения «СМЕРШ». Все, что ты сейчас услышишь, майор, тоже особо секретная информация…
— Я понял, товарищ оснаб, не первый год в контрразведке.
— Хорошо. Так вот, две недели назад при преследовании в предгорьях Рип особо опасной группы эсэсовских диверсантов… И какой только, олигофрен догадался так по тупому использовать сырое экспериментально подразделение? — выругался Петр Петрович, на мгновение утратив спокойствие. — Целый год работы как корова языком… Ну, да Бог им судья — виноватые ответят по всей строгости!
«Брр! Не хотел бы я оказать на месте этих… Как там выразился оснаб? Олигофренов? — подумал Станислав Борисович. — Поставят к стенке по законам военного времени — и поминай, как звали!»
— При столкновении с превосходящими силами диверсантов, — продолжил оснаб, — на стороне которых сражалось не менее трех высших «осененных», один из которых Жрец, а один Некр, наша группа преследования была уничтожена. Однако тел двоих наших сотрудников мы так и не обнаружили. По всей видимости, диверсанты забрали наших, возможно еще живых, товарищей с собой.
— И один из пропавших без вести — тот самый Илья Данылыч Резников? — предположил майор, и не ошибся.
— Тот самый, — подтвердил Петр Петрович. — Я здесь именно по этой причине, майор!
— Я, конечно, все понимаю, товарищ оснаб, — произнес Станислав Борисович, — но, боюсь, вы зря приехали. Этот… дед, совсем не тот человек, которого вы ищете. Может, он и Резников. Даже, могу допустить, что и Илья Данилович. Но на молодого, двадцатитрехлетнего парня, увы, не тянет.
— Ну, это уже мои проблемы, майор, — спокойно выслушав тираду Станислава Борисовича, произнес Петров, — зря я прокатился, или нет.
— Виноват, товарищ оснаб! — по-своему среагировал на слова оснаба Засядько. — Не имел права вам указывать…
— Да нет, почему же, — Петр Петрович остался абсолютно невозмутимым, — ваши умозаключения вполне логичны. Только вы не учли один момент.
— И какой же?
— Жрец и Некр в одной связке — страшная сила! Мы не знаем, до каких секретов мироздания смогли дойти нацисты в изучении тайных и запретных знаний? В структуру Аненербе, к примеру, входит более сотни научно-исследовательских институтов! И это только вершина айсберга! Так что, майор, не делай поспешных выводов. Когда имеешь дело с Черным Орденом СС, ни в чем нельзя быть на сто процентов уверенным. Что еще необычного было связано с задержанным?
— Много чего, товарищ оснаб. В первый день он сумел продавить защиту и выморозить насмерть начальника отдела капитана Рогова…
— Твою дивизию! — громко выругался генерал-лейтенант. — Кто виноват?
— Похоже, капитан Рогов недооценил арестанта, — поделился догадкой с высокими «гостями» Засядько. — Буквально перед вашим приездом мы со старшим лейтенантом Егоровым попытались замерить его резерв…
— И каков результат? — полюбопытствовал оснаб.
— Силомер перегорел — не выдержал нагрузки! — нервно хохотнул майор. — Измеритель просто зашкалило! Если бы не стопор — стрелка вращалась бы как самолетный пропеллер!
— Господства? — тихо, сам себе по нос, произнес Петр Петрович. — А то и уровень Престолов[16]…
— Вы о чем, товарищ оснаб? — переспросил, не расслышав, Засядько.
— На такой выброс Силы способны сущие единицы.
— Ну, и я о том же! — обрадовался майор, что мысли оснаба совпадают с его собственными. — Наркомовский уровень же!
— Почему сразу не доложили? — нахмурился генерал-лейтенант. — Ждал, когда он вам и тут все в труху разнесет?
— Так это минут за десять до вашего приезда произошло, — ответил Станислав Борисович. — Просто не успели сообщить…
— Ох, допрыгаетесь, черти! — Погрозил майору пальцем Медведев.
— Виноват, тащ генерал-лейтенант! — Подпрыгнул со своего стула Засядько. — Но все согласно действующим инструкциям и приказам!
— Ладно, садись на место, майор, — добродушно проворчал генерал-лейтенант. — Не мельтеши! Тебя пока никто ни в чем не обвиняет!
— Так и мы его спеленали — будь здоров! Около десятка индивидуальных блокираторов, клетка Кюри, и до кучи защищенный каземат!
— Ого! — воскликнул Медведев. — Десяток индивидуальных блокираторов — это сила! Кто это у вас такой «бесстрашный»?
— Старший лейтенант Егоров, товарищ генерал-лейтенант! — не стал лукавить Станислав Борисович. — После трагического случая с капитаном Роговым, он решил перестраховаться с защитой.
— В нашем деле много защиты не бывает! — одобрительно загудел Никифор Васильевич. — Напиши-ка ты на него, майор, представление по всей форме. Таких ответственных товарищей не грех и поощрить.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, сделаю!
— Какие еще заметили странности? — продолжил расспросы Петров.
— Да он весь одна большая странность… На редкость подозрительный дедок! — воскликнул майор. — Понимаете, он даже в самых простых вещах не разбирается…
— Например? — заинтересовался оснаб.
— Я его Сенькой старорежимной обозвал, — поделился наблюдениями Станислав Борисович, искоса поглядывая на Петрова, — так вот он, представляете, меня спросил: а кто это? Да у нас любой шкет трехлетний на этот вопрос без заминки ответит! А еще, когда старший лейтенант Егоров этому деду немного здоровье поправил — есть у лейтенанта задатки Медика, — пояснил майор, — так вот, контрик этот, долго удивлялся, как будто Силовиков-Медиков никогда в жизни не видел! Педиков, говорит, по телику видел, их часто где-то у него по телевизору показывают, а вот о Медиках и не слышал никогда!
— Педики? — переспросил генерал-лейтенант. — Это кто? Педиатры или педагоги?
— Так вот и я о том же спросил! — усмехнулся майор. — Но мы с вами, товарищ генерал-лейтенант, ни разу не угадали! Педики — это педерасты-мужеложцы! Представляете?
— Как это? — реально едва не «выпал в осадок» Медведев. — Мужеложцев? По телевизору?
— Да и телевизор не столь распространенная штуковина, товарищ генерал! Не каждый смертный её себе позволить может! Даже в ихней гребаной буржуинии!
— Странно, — произнес оснаб, когда стихли возмущенные возгласы генерала и майора, — очень странно…
— Ну, так и я о том же толкую, товарищ оснаб! Причем, этот контрик трухлявый все время говорит «у вас». То есть, можно сделать вывод, что «у него» это не «у нас», то есть не в СССР. Я попытался его на чистую воду вывести, откуда его к нам забросили… Но пока не преуспел. И еще: он утверждает, что уже умирал, но нежданно-негаданно «воскрес»! Ну, это уже форменная бредятина! Его надо в спеццентр, для опытов…
— Хорошо, майор, — кивнул головой Петр Петрович, — ваши замечания очень ценные! Но насчет спеццентра — это вы… — И он укоризненно покачал головой. — Не ровняйте нашу науку с нацистской!
— Виноват… — в очередной «покаялся» Засядько.
— Полно! — Остановил его вмахом руки Петров. — А теперь хотелось бы посмотреть воочию на вашего «престарелого контрика и диверсанта», — с едва заметным сарказмом произнес он.
— Так это, товарищи, может, сначала перекусите? Егоров уже, наверное, на стол собрал…
— Сначала дело, товарищ майор! — непререкаемо заявил оснаб.
— Так остынет же все… — печально произнес Станислав Борисович.
— А мы не гордые, майор! — хохотнул, поднимаясь с места генерал-лейтенант. — И холодного с удовольствием порубаем!
— Пойдемте, товарищи, — Станислав Борисович поднялся со стула и повел высокое начальство в подвал.
Оснаб с интересом осмотрел активированную систему защиты и изумленно покачал головой:
— Солидно! Лет двести, не меньше, а все функционирует!
— И причем, без сбоев! — похвалился маойр, хотя это, в общем-то, была вовсе и не его заслуга.
Петров дождался, пока майор деактивирует защиту и первым зашел в услужливо распахнутую дверь.
Я сразу его узнал, когда он переступил через порог — Петр Петрович Петров, незабвенный товарищ летнаб, под началом которого я в сорок третьем проходил серьезную подготовку в разведшколе «СМЕРШа». По тому, как Петров сбился с шага, и по изумлению, которое прорвалось сквозь его непробиваемую маску спокойствия, я понял, что он тоже меня узнал. Справившись с чувствами, Петров прошел в камеру, освободив проход для целого генерал-лейтенанта и знакомого мне майора. Это что же, по мою душу такая солидная «комиссия» собралась? Другого объяснения присутствия здесь такого высокого начальства у меня не было.
— Здравия желаю, товарищ летнаб! — скрипуче, словно несмазанная телега, произнес я. — Рад видеть вас вновь живым! — огорошил я всех присутствующих своим заявлением.
— Как это, вновь живым? — не въехал схода в тему генерал-лейтенант. — Откуда он тебя знает, Петр Петрович? И почему летнаб?
Но ответа Медведев так и не дождался: мой бывший и давно уже мертвый «учитель» впился в мое морщинистое лицо долгим и немигающим взглядом. Я почувствовал, что у меня под черепушкой, словно сквознячок пролетел. Слабенький, едва заметный. Но я все равно уловил чужое воздействие на свой разум, хотя в этот раз все было гораздо незаметнее. Не так топорно и болезненно, как с майором. Ах, вот ты как? Без моего разрешения в моей башке решил покопаться, старый друг? Не выйдет, товарищ летнаб, хоть и уважаю я тебя безмерно! Хрен тебе! — И я резко «отсек» свои мысли от окружающего мира, заслонившись прочной от проникших в мой мозг «щупалец» незыблемой бетонной стеной.
— Оставьте нас одних! — неожиданно глухо произнес Петров, не оборачиваясь и не разрывая со мной зрительного контакта. Мне показалось, что его карие глаза медленно изменяли цвет радужки, постепенно выцветая.
— Но эт… — заикнулся, было, генерал-лейтенант, но Петров не дал ему высказаться, грубо оборвав на полуслове:
— Дело государственной важности, товарищ генерал-лейтенант! Особо секретно! У вас нет надлежащего допуска, Никифор Васильевич!
— Понял, товарищ оснаб, — Медведев досадливо «крякнул» и не стал спорить со своим неприметным спутником, а, развернувшись, вышел в коридор каземата. — Пойдем, майор, перекусим — похоже, что это надолго…
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — Засядько выскользнул из камеры вслед за командующим и закрыл за собой толстую дверь.
Больше никаких звуков из коридора не доносилось. Петров, наконец, отвел взгляд и, сняв фуражку, пригладил рукой вспотевшие волосы. После чего уселся на лавку и тихо поинтересовался:
— Почему летнаб?
— Я был знаком с вами… вернее с вашим двойником из моего мира… Он так же, как и вы, всегда был одет во френч без знаков различия и наград… И всегда представлялся как летнаб — летчик-наблюдатель… Но настоящее его имя, звание и должность в РККА мне до сих пор неизвестна. Как к вам обращаться здесь, товарищ Петров?
— Оснаб, — сообщил Петр Петрович. — Осененный-наблюдатель.
— То есть маг-колдун? — Я против воли усмехнулся. Ну, никак не могу привыкнуть к этой чертовой магии.
— Точнее — окудник, — поправил меня оснаб, — или «Осененный Божественной Благодатью». Но это все старорежимные понятия. Если пользоваться принятыми в Советском Союзе разнарядками — Силовик-Менталист и Психокинетик, а на упрощенном языке рабочей черни и подлого люда — пролетариев и крестьян — Мозголом.
— Не могу я с этой хренью свыкнуться, — честно признался я. — С магией. Такое ощущение, что в дурку попал. Вот и рубашку смирительную надели — ни рукой, ни ногой шевельнуть. Скажи честно, Петр Петрович, я не брежу? Может, это я в аду и это черти надо мной так издеваются за все мои прегрешения? И тебя вот подослали?
— Я отвечу на все твои вопросы, — немного подумав, заявил оснаб, — но только после того, как ты добровольно откроешь мне свой разум.
— А чего, сам не можешь мне в башку залезть? — ехидно поинтересовался я.
— Мне это кажется странным, но… Я действительно не могу «прочитать» тебя, — не стал юлить Петров. — Я могу попробовать проломиться за ту призрачную бетонную стену, которую ты воздвиг, но это может плохо закончиться и для тебя и для меня. Сопротивляться моему воздействию может лишь небольшой круг избранных… И все они занимают очень высокое положение в руководстве страны. Похоже, что ты тоже из их числа. Но то, что я успел «подсмотреть», пока ты не закрылся, убедило меня в том, что ты — настоящий Резников. Старый, дряхлый, почти мертвец, но все же — Резников!
— Еще бы не старый! — притворно возмутился я. — Доживи до ста двух лет, и я тогда на тебя посмотрю! Я умер в две тысячи двадцать втором году! И в моем мире магия была только в детских сказках, да в кино!
— Я уже догадался, что ты не из нашего мира, — произнес оснаб. — Значит, наш мир не единственный…
— Вам что-нибудь известно об этом? — Подался я вперед, уткнувшись лбом в прутья клетки. — Ну, о параллельных мирах?
— Нет, — не обрадовал меня Петров. — Насколько я знаю, никто в СССР таких разработок не ведет. Но, сдается мне, что вскоре это положение изменится…
— Кстати, — опомнился я, — а что произошло с моим молодым двойником? Ведь если ты меня узнал, значит, он существует и здесь?
— Я сейчас, как раз, и занимаюсь выяснением обстоятельств его исчезновения, — ответил Петр Петрович. — Большего сказать не могу. Только после сканирования твоих воспоминаний, если, конечно, ты согласишься на сотрудничество.
— Что-то такое я и предполагал. — Я согласно кивнул. — Если существует инструмент, позволяющий заглянуть прямо в голову… И исключить возможность всяческого подвоха… Жаль, что в моем мире так не умели — скольких бы лишних проблем удалось избежать! А ты, товарищ летнаб… оснаб, — поправился я, — уверен, что я не сумею тебя обмануть?
— На моей практике не было ни одного случая… Понимаешь… — Он немного помялся, не зная, как ко мне обращаться. — Илья Данилович…
— Слушай, Петр Петрович, зови меня просто — старик или дед, — предложил я. — Думаю, это нормально при моем-то возрасте. Пусть это будет типа такой «позывной» — Старик.
— Договорились, — согласился оснаб, — Старик, так Старик. Видишь ли, в чем дело, Старик, при полном сканировании мозга, я, на время, как бы стану тобой. Твои мысли, чувства, даже самые потаенные желания…
— Да какие, нахрен, желания у столетнего старика? — перебил я его. — Не смешите мои тапки, товарищ оснаб — они и так смешные! — И я рассмеялся хриплым лающим смехом. Хоть и подлечил мне старлей больное горло, но какой-то комок в нем до сих пор стоит. Эх, где мои семнадцать лет?
— Так ты согласен? — Старясь «держать марку», переспросил Петр Петрович. Но я-то прекрасно видел даже сквозь его «каменную маску» на лице, что он прямо ссыт кипятком от моего согласия. Уж я-то успел изучить реакцию его двойника из своего мира.
— Давай, уже, товарищ оснаб! — С таким же деланным безразличием согласился я, хотя внутренне меня и подтряхивало, но совсем немного. Хотя, а чего мне бояться? Даже если коньки откину — туда мне и дорога! Думаете, я за жизнь цепляться стану? А поживите лет двадцать немощным и даром никому не нужным старым пердуном, и я на вас посмотрю: останутся ли у вас еще какие-нибудь желания, кроме, как лечь и спокойно издохнуть? То-то же! — Действуй! — произнес я вслух. — А то задолбало уже, сидеть здесь, как какому-то уродцу в клетке!
— Не волнуйся, Старик, ничего плохого с тобой не случится, — пообещал Петр Петрович, потирая ладони. — Опыт у меня в Менталистике большой, еще со времен царя батюшки…
— А мне вот что интересно, товарищ оснаб, — решил спросить я, пока еще, так сказать, при памяти, — в лагерях тоже побывать довелось? Как и вашему двойнику?
— Значит, и у вас революционная власть по тому же пути прошла? — вопросом на вопрос ответил Петров.
— Значит, пришлось-таки по делянам с топором походить? — Сделал я соответствующие выводы.
— Ну, не с топором, и не по делянам, — хмыкнул оснаб, — но баланды лагерной похлебать пришлось вволю.
— А слинять за бугор в двадцатом? Да с тем же Деникиным? Ведь вы, товарищ оснаб, если не ошибаюсь, и события этого мира как-то образом взаимно повторяют мою реальностью, входили в состав его контрразведки? — Я неожиданно для себя вновь перешел на «вы» со старым командиром и впоследствии — очень близким другом.
— Ну, если вы так хорошо знаете моего двойника, я думаю, ответ вам заранее известен, — холодно отбрил меня Петров. — Если коротко: я — русский! И я, не побоюсь этого слова — патриот!
— Да, командир, ты точно такой же! — довольно заключил я.
— Позвольте теперь и мне поинтересоваться такой осведомленности о моей личной жизни…
— После войны я служил под твоим командованием, товарищ летнаб. Сначала в МГБ СССР, потом в КГБ СССР… Я был последним, командир, с кем ты общался перед смертью… — Из моего глаза, побитого катарактой, выкатилась одинокая слезинка и пугливо спряталась в глубоких морщинах. Не должен настоящий мужик раскисать, но, сука, мой голос предательски дрогнул. — И я был первым, кто бросил ком земли на крышку твоего гроба…
Петров недолго «переваривал» мои откровения:
— Значит, это ты меня хоронил? А как же моя семья? Дети? Внуки-правнуки?
— Да не было у тебя никакой семьи. — Хоть мои слова и прозвучали жестко, но, правда, она иногда такая злобная сука. — И детей, внуков и правнуков тоже никогда не было. Бляди — были. И нормальных баб тоже хватало. Но в основном бляди.
— Но у тебя же получилось, Старик? — с какой-то потаенной надеждой спросил оснаб.
— Получилось, — ответил я. — Но супружница моя, Глафира Степанна, за счет службы моей до срока в могилу сошла… Переживала сильно, вот и надорвалась, бедная… — На глаза вновь навернулись слезы, ведь до сих пор не могу забыть красавицу мою. — А твоя жена, командир — это наша гребаная служба. А семья — управление контрразведки! Или я не прав, товарищ оснаб?
В ответ Петров лишь согласно кивнул, а я вслух пропел несколько строк незабвенной «Казачьей» Розенбаума:
— Только шашка казаку во степи подруга, только шашка казаку в степи жена…
— Что это? — каменное лицо Петрова неожиданно дрогнуло. Видимо эти простые строчки что-то задели в его душе.
— Одна из песен моего мира, командир.
— Спой, — неожиданно попросил он.
— А че не спеть? Спою. Только певец из меня аховый…
— Ничего, — устало произнес Петр Петрович, — мне в жизни и не такое слушать приходилось…
— Най-най-най-на-на-а-а! Под зарю вечернюю солнце к речке клонит, — прокаркал я надтреснутым дрожащим голосом, с трудом вытягивая мелодию. — Всё, что было — не было, знали наперёд.
Петр Петрович прислонился головой к каменной кладке каземата и устало прикрыл глаза. Его лицо умиротворяюще расслабилось, и он облегченно вздохнул, словно ждал этого момента долгое время. Бетонная стена, отгораживающая мои мысли от колдовского Дара оснаба, дрогнула и развеялась, словно утренний туман в хорошую погоду.
«Давай, дружище, смотри! — мысленно сообщил я ему, и он услышал. — Гляди! Гляди внимательнее! У меня от тебя нет никаких тайн!»
— Только пуля казака во степи догонит, — продолжал напевать я вслух, — только пуля казака с коня собьёт. Только пуля казака во степи догонит, только пуля казака с коня собьёт.
Я вновь почувствовал, как легкий ветерок пронесся у меня в голове, ласково охлаждая мое воспаленное сознание. Но ветер постепенно набирал силу, засасывая меня в стремительно расширяющуюся воронку. И, несмотря на то, что эта набирающая скорость воронка существовала лишь в моем воображении, я чувствовал, как она резво ввинчивается в глубины моей памяти…
Один миг, и я оказался в Государственном кремлевском дворце, куда меня лет десять назад, этакий сморщенный древний огрызок былой, но великой эпохи, буквально под руки притащили на ежегодный концерт, посвященный Дню милиции. И именно в тот день мне вживую довелось послушать Сашку Розенбаума. Послушай и ты, так сказать, в оригинале, товарищ мой оснаб.
Я чувствовал, что Петрович, так же, как и я, поплыл от этого грубоватого хриплого Сашкиного баритона. И в это момент наши сознания окончательно слились. Теперь он мог узнать обо мне всю подноготную, но и мне многое стало доступно из его воспоминаний. Не все, конечно: кое-какие уголки его сознания были накрепко заперты и защищены похлеще иного банковского сейфа. Ну, так и должно быть — некоторые секреты нашей работы должны умирать вместе с нами, а тем более никоим образом не достаться нашим врагам!
Я, словно наяву, переживал ярчайшие моменты жизни моего учителя, соратника, боевого товарища и друга: сопливым юнцом я тискал выдающиеся прелести доступных горничных и таскал их по очереди на сеновал, боясь, как бы отец случайно не застукал; я со всем прилежанием исследовал открывшийся дар «осенённого», истязая себя болезненными тренировками до потери сознания и последующих жутких головных болей; первый чин и первые погоны; первые награды и первые поражения; я скакал на взмыленном жеребце, рубая окровавленной шашкой направо и налево, уже не разбирая лиц, друзей и врагов…
«Мозговой вихрь» продолжал раскручиваться все стремительней и стремительней, мешая в одну кучу куски моей биографии и жизненные вехи оснаба. Он остановился в тот самый момент, когда я последним, но точным ударом забил шариковую ручку в ухо гребанного насильника…
Глаза вновь застлало предсмертным туманом, а пробитые обломками поломанных ребер легкие горели огнем. С пузырящейся кровавой пеной на устах я сделал последний судорожный вдох и ухнул в кромешную бездну безвременья…
Смерть стылой шершавой кистью смыла боль. Я попытался вздохнуть, но не смог — в воздухе я больше не нуждался. Пришло понимание, что это конец. Однако, к моему изумлению, способность мыслить и здраво размышлять меня не покинула. Я мыслю, следовательно, я существую, — вспомнил я известное изречение Рене Декарта[18]. Значит, наше бренное существование, что бы там не утверждали воинствующие атеисты, не заканчивается с нашей смертью. Я умер, но вместе с тем продолжаю существовать!
Серый туман забвения постепенно развеивался и, наконец, исчез совсем. Я стоял под пронизывающим ветром на одной из вершин сверкающих ледяным великолепием гор. Внизу, у подножия горы, насколько хватало глаз, расстилался заснеженный вековечный лес с огромными деревьями-исполинами. И сквозь этот лес неспешно и величественно двигался на коне настоящий богатырь-великан в доспехе, похожем на вооружение древнерусского воина. Самые высокие деревья едва достигали его сафьяновых сапог с приподнятыми носами, покоящихся в гигантских стременах.
«Выше леса стоячего, ниже облака ходячего», — всплыли из памяти строчки русской былине о сказочном великане Святогоре, что по многочисленным поверьям некогда жил на высоких Святых горах. Его могучую поступь не выносила сама Мать — Сыра Земля, она сотрясалась, когда он спускался со своих гор, леса колыхались, а реки выходили из берегов.
Я пробежался взглядом по суровому, но спокойному лицу богатыря, заросшему по самые глаза густой пегой бородой, заиндевевшей на морозе и покрытой сосульками. На правом плече богатыря сидел такой же гигантский, как и он сам, нахохлившийся сокол. Колоссальных размеров конь был тоже под стать своему хозяину: такому под копыта лучше не лезть — растопчет и не заметит. Великан медленно приближался ко мне. И вскоре его голова, увенчанная огромным остроконечным шлемом, задевающим медленно ползущие по небу облака, поравнялась с вершиной горы, на которой я стоял.
Великан шумно вдохнул кристально чистый морозный воздух и гулко проревел, обдав меня клубами теплого дыхания, мгновенно превращающегося в пар:
— Давненько в Святых горах русским духом не пахло! За какой надобностью пожаловал, человече? Кто таков есть: как звать-величать?
От его рева заложило уши, а со склонов ближайших гор сошло несколько небольших снежных лавин.
— Ильей зови, Святогор-батюшка! — подстроившись под велеречивость могучего исполина, крикнул я что было мочи. — А за какой надобностью здесь, то мне и самому неведомо!
— Отрадно слышать, что не забыли меня на Руси! — довольно прогудел Велет. — Ну, раз дело ты не пытаешь — прокатишься со мной? Повеселишь старика новыми байками? Тоскливо мне в одиночестве… — Плечи Святогора поникли. — Не с кем, даже, словом добрым переброситься…
— Отчего ж не прокатиться-то? — Я долго не раздумывал над предложением былинного великана, поскольку совсем еще не пришел в себя после недавней смерти. Может быть, разговор с ним прольет хоть какой-то свет на мое дальнейшее существование. — С превеликим довольствием!
— Добре, Ильюша! Полезай тогда ко мне на плечо! — И великан подставил к отвесному краю раскрытую огромную, что ковш гигантского экскаватора, ладонь. Я без промедления ступил на нее, и богатырь поднес меня к своему левому плечу. Сокол подозрительно взглянул на меня выпуклым глазом с яркой желтой радужкой, и что-то недовольно проклокотал. Размерами сокол явно превосходил меня раза этак в два, если не больше, так что долбани он своим острым клювом — от меня и мокрого места не останется.
— Уймись уже, Вострогор! — Великан потрепал нахохленного сокола по встопорщившимся перьям. — Вздремни, старый друг — ты это заслужил.
К моему огромному изумлению величественная хищная птица послушалась своего хозяина и, покрепче впившись монструозными когтями в прочные звенья кольчуги, засунула голову под крыло.
— Вот так и живем, Ильюша, уж который годок, — громыхнул великан, направляя своего исполинского коня в закрытую низко-парящими облаками «бездонную» расщелину.
«А то и тысячелетие», — мысленно хмыкнул я. Вот уж не думал, что с таким чудом доведется встретиться. Мы опускались все ниже и ниже в глубину горного разлома, куда не всякий подготовленный альпинист отважится бы спуститься. А вот конь Святогора уверенно ступал по, казалось бы, абсолютно непроходимым местам. Достигнув самого дна ущелья, гигантский конь неожиданно споткнулся и встал, как вкопанный.
— Что же ты, волчья сыть, да травяной мешок, спотыкаешься? — незлобиво ругнулся великан, перевешиваясь через голову коня.
Я ухватился за кольчужные кольца бармицы шлема, чтобы не свалиться в пропасть. С большим трудом удержавшись на месте, я успел заметить препятствие, перегородившее дальнейший путь. Поперек ущелья лежал открытый исполинский каменный гроб, через который могучий конь Святогора не желал переступать. К тому же гробу была прислонена такая же огромная каменная крышка.
— Вот так преграда чудная! — произнес великан, спрыгивая с коня. Отвесные стены ущелья сотряслись от его могучей поступи, осыпав каменной крошкой с головы до ног. Он поднес ко мне ладонь и опустил на землю. — Как думаешь, Ильюша, кому во гробе этом лежать суждено? — спросил он меня.
А тут и думать нечего — великовата мне «кольчужка»-то!
А вот Святогор, по-видимому, так не считал:
— А ложись-ка ты, Ильюша, во гроб, да померяйся: не придется ли впору тебе эта каменная домовина?
Н-да! Похоже, деменция у старика процветает пышным цветом. Тут даже невооруженным глазом видно, что не мой это размерчик. Все происходящее начало отдавать еще большим сюром, чем это казалось ранее. Похоже, что вот так выглядит мой личный ад. Либо это яркие предсмертные галлюцинации, и мой умирающий мозг генерирует их со страшной силой. Но почему именно древний великан, Святые горы и былинный гроб? Ладно, чего расстраивать старика? Я перевалился через толстый каменный бортик и улегся в исполинском гробе. Таких, как я, тут можно целый взвод поперек уложить.
— Не ладится тебе, Ильюша этот гроб — он в длину длинен и в ширину широк, — многозначительно произнес Святогор.
Алилуйя! На третий день Зоркий глаз заметил, что в тюрьме не хватает четвертой стены![19] — подумал я, вылезая из каменного ящика.
— А и мне примериться время пришло, — торжественно произнес Велет, тряхнув смерзшейся в сосульки бородой. Он ссадил с плеча сокола на луку седла, снял перевязь с мечом и полез в гроб.
«Ну, вот, совсем другое дело, — проскочила мысль, — словно опытный гробовщик мерки снимал!»
— И в длину по меры и в ширину как раз! — поерзав и, устроившись поудобнее, довольно произнес Святогор. — Ай же ты, Илья, да покрой‑ка крышечку — полежу в гробу я, полюбуюся!
К этому, в общем-то, все и идет, наконец доперло до меня, чем закончится этот сюрреалистический былинный сюжет. Плавали, знаем! Его даже в школе проходят.
— Эх! — Я поднапрягся, пытаясь сдвинуть с места массивную каменную крышку. Да хрен там — тут только краном поднимать!
— Мельчаете, людишки! — недовольно буркнул великан и, приподнявшись в гробу, одним движением могучей руки натянул каменную плиту на себя.
Едва только крышка заняла соответствующее ей положение, как щель между крышкой и гробом словно заросла.
Ну, вот, началось…
— Ай же ты, Илюшенька! — заворочался внутри «сросшейся» в единое целое домовины былинный исполин. — Мне в гробу лежать да тяжелешенько! Мне дышать‑то нечем, да тошнешенько! Ты открой‑ка, Илья крышечку гробовую, да подай‑ка мне да свежа воздуху!
— Не могу, Сятогор-батюшка! — крикнул я, обходя по гроб кругу, пытаясь найти хоть одно небольшое отверстие. — Слаб я и немощен, против тяги такой!
— А-а-а! — взревел плененный великан и принялся биться внутри захлопнувшейся «мышеловки».
Гроб затрясся, заходил ходуном. Чудовищные удары заставляли его подпрыгивать, но крышка стояла незыблемо. Лишь в одном месте, возле изголовья, образовалась небольшая трещина. Разбушевавшийся великан, наконец, затих, и я сумел приникнуть к этой трещине.
— Ты как, Святогор-батюшка? Жив ли?
— Ты разбей-ка, Ильюша, крышечку моим мечом! — попросил меня Святогор.
Я с сомнением оглянулся на огромный меч, едва ли не превышающий размером весь мой рост.
— Не подниму я его…
— А ты прильни, Ильюша, к трещине — передам я тебе часть силушки своей немерянной! И сможешь тогда с моим мечом совладать!
Я припал к трещине лицом, а Святогор обреченно выдохнул. Могучим напором воздуха меня снесло с ног к самым копытам коня, голова закружилась, что я на несколько мгновений совсем потерял всякую ориентацию. Наконец, собрав волю в кулак, я справился с головокружением и поднялся на ноги. Охренеть! Незабываемые ощущения! Сила, наполнившая мои старые и дряблые мышцы, била фонтаном! Хотелось прыгать, орать… Да я сейчас легко мог разрушать горы и вырывать с корнем столетние деревья! Я подошел к перевязи и легко выдернул из ножен исполинский меч. Подошел к гробу и с размаху опустил сверкающую в лучах морозного солнца металлическую полосу на каменную поверхность домовины.
— Бздзинь! — Меч с возмущенным звоном и искрами отскочил от крышки гроба.
Что должно было произойти дальше, я, примерно, представлял. Так и случилось: в месте удара, прямо сквозь шершавый камень «проросла» металлическая полоса железного обруча, который сковал каменный гроб еще крепче. Второй удар — вторая полоса. Третий — третья. После седьмого удара я остановился, хотя не запыхался ни на грамм! Волшебная, почти божественная сила, клокотала и требовала выхода из моего старческого организма.
— Задыхаюсь я, Ильюша: наклонись-ка ко щелочке, я дохну еще разок на тебя и передам тебе всю силушку великую. Может, тогда сумеешь расколоть домовину проклятущую.
И что вы себе думаете, я повелся на этот развод, как сопливый пацан! Старческий склероз, он такой — чем должна была закончиться эта история, я напрочь забыл. И наклонился… Дохнуло на этот раз из гроба такой откровенной мертвечиной, что мои ноги враз подкосились. Я стек по стенке на дно расщелины, и сознание мое помутилось.
— Не кляни меня, Илья, что дохнул я на тебя «мертвым духом», — услышал я напоследок глухо доносящий из гроба голос Святогора. — Пойми одно — так надо! Что уже мертво — умереть не может! А вот возродиться для новой жизни и блистающих побед русского духа…
Я не расслышал последних слов исполина: мои взор вновь застлал серый туман преисподней, а в груди постепенно разгоралось уже позабытое пламя нестерпимо-острой боли.
Меня болезненным рывком вырвало из воспоминаний, навеянных «мозговым штурмом» оснаба, словно рыбешку из привычной среды обитания, подсеченную умелым ловцом. Я хватанул воздух раскрытым ртом и сморщился от боли в груди. Твою мать! «Позитивных» ощущений от «поездки» в прошлое совсем не было: сплошные кровь, боль и страдания. Болезненная пульсация в груди постепенно стихала, кровавый туман, стоящий перед глазами, рассосался, и я смог оглядеться.
— Командир? — шепнул я сухими, потрескавшимися губами. — Кино понравилось?
Но ответа не последовало. Я, как сумел, навел «резкость» единственного видящего глаза.
— Твою мать! Командир! Ты чего? — Оснаб, привалившийся к стене бился в конвульсиях, раздирая себе грудь ногтями. Тягучая слюна, пузырящаяся в уголках его губ, стекала по подбородку и капала на деревянную лавку, отшлифованную до блеска тысячами жоп. Ноги подергивались, а раскрытые остекленевшие глаза, выцветшие до белесого состояния радужки, невидяще пялились в противоположную стену. — Охрана!!! — истошно заверещал я, окончательно срывая голос. — На помощь! Человеку плохо!
Дверь резко бухнула об стену, и в камеру ворвалось двое вооруженных автоматами Федорова солдатиков. Один из них резво взял меня на мушку, а второй кинулся к трясущемуся в припадке Петрову.
— Товарищ офицер?! Что с вами?! Товарищ офицер… — Солдатик прикоснулся к плечу оснаба, отчего тот съехал по стене и ощутимо хрястнулся лбом о край лавки. Хорошо, хоть до крови кожу не рассадил!
— Не видишь, дебил, — громко засипев, «вскипел» я, брызжа слюной — плохо ему! За врачом беги, дятел! За Медиком-педиком, или кем там еще!
— Андрюха, держи контрика на мушке! — бросил товарищу солдатик, смещаясь в сторону двери. — Если что — стреляй в башку! Не раздумывай! Я ща… — И он скрылся в коридоре, грохоча подкованными кирзачами по каменному полу каземата.
— Не дергайся, сука! Пристрелю! — зловещим шепотом пообещал мне солдатик, передергивая затвор.
— Да куда мне, болезному, с подводной лодки-то деться? — Я устало уперся макушкой в прохладные прутья решетки. Сил трепыхаться не осталось никаких. Да и все, что мог, я уже сделал.
Буквально через пару-тройку минут в камеру ворвался тяжело дышащий майор, толкающий перед собой растерянного старшего лейтенанта, а последним вполз в каземат побагровевший генерал-лейтенант в расстегнутом кителе.
— Егоров! Лечи! — выкрикнул Засядько, подталкивая старшего лейтенанта к подергивающемуся Петрову, к этому времени почти что сползшего с лавки на пол.
— Откинется товарищ оснаб — все под трибунал пойдем! — предупредил Медведев оперативников. — Это ж надо было додуматься оставить его одного с этим… Сенькой! — Он кинул полный злобы взгляд в мою сторону. — Держи его сынок под прицелом, не выпускай! — предупредил Никифор Васильевич солдатика. — Если дернется — вали сразу и наглухо! Это приказ!
— Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант! — не моргнув глазом, отрапортовал рядовой, явно окая.
Тертый, собака, из Вологды, небось? Курок спустит, особо не задумываясь. А генерал-то, генерал? Ишь, как раздухарился! Рожа кровью налилась, хоть прикуривай от нее! Видно не хило жопу припекло — того и гляди апоплексический удар хватит. Ну, а мне, в общем-то, откровенно посрать на все его угрозы. Я и так, и так не жилец. Жаль командира, если помрет — ему еще жить и жить! Аж сколько страна и служба потеряет, лишившись такого ценного во всех смыслах кадра. А без него у меня и вовсе нет никакого будущего…
Тем временем Егоров с майором удобно разложили оснаба на лавке. Старший лейтенант расстегнул ему оставшиеся пуговицы на френче, которые тот не оторвал в припадке. Только после этого «недоделанный» Медик положил руки оснабу на виски и закрыл глаза. Я с интересом наблюдал одним глазом за его действиями. В прошлый раз, когда он взялся меня лечить, я ничего толком и рассмотреть не успел. Не до этого было.
Теперь же я отчетливо видел, что руки майора окрасились ярко зеленым свечением, цвета молодой весенней листвы. И это свечение постепенно проникало в кровеносные сосуды оснаба (вены и артерии тоже явственно засветились), разнося вместе с кровью живительное волшебство по всему организму. Ага, вот оно, значит, как действует. Хотя, все равно нифига не понятно! Минут через пять мертвенно бледное лицо командира, «разукрашенное» сеткой светящихся зеленоватых сосудов, порозовело. Конвульсии прекратились, а дыхание выровнялось. Он глубоко вздохнул и открыл глаза, вновь вернувшие утраченные краски жизни. Егоров оторвал от его висков руки и помог сесть.
— Товарищ оснаб, — едва не сбив Егорова с ног, кинулся к нему генерал-лейтенант, — с вами все в порядке?
— Все в порядке Никифор Васильевич, — слабым голосом произнес Петров. — Почему вы здесь?
— Вам плохо стало, товарищ оснаб, — пояснил майор, — вот старший лейтенант Егоров вас и подлечил. А что случилось-то?
— По-видимому, не рассчитал своих сил… — немного подумав, выдал свою версию случившегося Петр Петрович. — Затеял слишком сильное и глубинное сканирование мозга задержанного. Результат оказался печальным…
— Да это все диверсия престарелого контрика! — Генерал-лейтенант рубанул рукой, враз полыхнувшей жарким пламенем, от которого шарахнулись по стенам Егоров с майором. — Поставить этого Сеньку к стенке, а после труп спалить к еб…ням! Чтобы, сука, и пепла от него не осталось!
Ух, ты, а генерал-то наш, тоже Сенька? Вернее, Силовик! И, похоже, что пиромант. Хренов!
— Никифор Васильевич, вы сейчас всех нас спалите ненароком! — воскликнул Петров. — И так не провернуться… Погасите огонь! Сейчас же!
Пламя мгновенно опало, не успев причинив никому особого вреда. Хотя несколько моих жиденьких волосков скрутились от жара. Хорошо, хоть харю не обжег!
— Спасибо вам всем за помощь, товарищи, но я вынужден требовать, чтобы вы вновь оставили нас наедине, — непререкаемо заявил оснаб.
— Петр Петрович, побойтесь Бога! — воскликнул красный от волнения генерал, даже вспомнивший о Боге. — А если он опять вас…
— Да, вот еще что… — словно вспомнив о чем-то важном, поспешно произнес Петров, — прошу освободить товарища Старика из клетки Кюри и снять с него все индивидуальные блокираторы.
— Кого? Товарища Старика? — Не поверил в услышанное собственными ушами Медведев. — Товарищ оснаб, я рекомендую вам хорошенько подумать, прежде…
— Товарищ генерал-лейтенант! — «Лязгнул металлом» слабый голос оснаба. — Вы забываете, какими полномочиями меня наделил Народный Комиссариат Обороны? И лично Верховный Главнокомандующий — товарищ Сталин! Выполняйте приказание!
— А! Делайте, что хотите! — Медведев нервно махнул рукой, с которой соскочили и тут же погасли в воздухе несколько искорок, и в глубочайшем раздражении выскочил прочь из камеры.
Майор отключил активацию защитной клетки, собрав в очередной раз неиспользованную энергию в кристалл, и ворчливо заметил:
— Егоров, снимай свои цацки с товарища Старика, а то понавесил тут «соплей»… Хрен разбересси!
Минут десять лейтенант Егоров снимал с меня свои шнурки-ремешки с амулетами, возвращая утраченные чувства, как всего тела, так и отдельных его частей, и конечностей.
— Ох, тыж е…ическая сила! — Заскрипел я зубными протезами, когда меня накрыла уже подзабытая боль отмороженных рук-ног, и застарелых стариковских болезней, типа артрита-радикулита. Но, по правде сказать, чувствовал я себя вполне сносно, по сравнению… Во что даже не верилось. Неужели вмешательство недоученного старшего лейтенанта сумело так поправить мое здоровье, как его не смогла поправить вся медицина моего отдаленного будущего? Вот, в чем вопрос? Надо будет поинтересоваться у командира: реально ли попасть на прием к настоящему Медику-Силовику, а не «студенту» с едва-едва прорезавшимся даром.
Дождавшись, когда мы вновь останемся наедине, я полюбопытствовал:
— Ты как, товарищ оснаб? Что с тобой произошло?
— В общем-то, ничего страшного, — нашел в себе силы улыбнуться мой старый боевой товарищ, — я попросту умер…
— Что? Тоже умер? Прямо, как я?
— Вот именно — прямо, как ты, — кивнул оснаб. — Связь, установившаяся между нами, оказалась слишком сильной… И момент твоей смерти мой организм перенес, как свою собственную! Я действительно чуть ласты не склеил! Вот не доводилось мне допрашивать оживших мертвяков! Не существует в Менталистике такой практики. Бывали случай, когда ментально допрашиваемый преступник отъезжал в мир иной… Но столь тесной связи при допросе, я думаю, ни у кого не возникало… Наш с тобой случай уникален, Старик! Я на нем еще докторскую защитить сумею, старая ты развалина! Странно, но я рад видеть тебя… друг…
— Наконец-то! — с облегчением выдохнул я. — Передо мной мой настоящий командир! Как там у меня в башке? Много интересного нарыл? — изнывая от нетерпения, спросил я Петрова.
— Многое… Я проследил до самой твоей смерти, — ответил оснаб. — Не все, конечно, запомнил, но… Это просто немыслимо! Ты действительно из будущего! Я должен срочно доложить об этом руководству! Ты летишь со мной в Москву!
— А после… После моей смерти тебе что-нибудь удалось рассмотреть? — Больше всего меня интересовал момент моей встречи со Святогором, и мнение командира по этому поводу.
— Последнее, что я увидел и пережил, это как ты забил какой-то странный карандаш в ухо фашистскому прихвостню! До сих пор понять не могу, почему они у вас так открыто разгуливают по улицам и насилуют советских девушек?
— Я как-нибудь расскажу тебе об этом, — пообещал я. — С шокирующими твою «ранимую» психику подробностями! — Я не удержался и подколол вновь обретенного друга и соратника.
— Поверь, Старик, расскажешь и еще не раз! — Оснаб ехидно усмехнулся. — И не только мне! Но уработал ты тех двоих ублюдков вполне профессионально! — похвалил он меня между делом. — С учетом твоих возрастных ограничений и отсутствию нормального оружия — это был настоящий подвиг! За такое награждают…
— Ага, — кивнул я, хрустнув шейными позвонками, — награждают. Посмертно… Ну что, товарищ оснаб, продолжим? — Я постучал указательным пальцем себе по лбу.
— Я пас, — качнул головой оснаб. — Боюсь, что в следующий раз могу действительно умереть. Да и ты тоже не железный! Сто два, говоришь, исполнилось?
— Так точно, товарищ оснаб! Сто два…
— Охренеть, какой ты, оказывается, древний кусок засохшего говна! — заразительно рассмеялся оснаб, на этот раз подколов уже меня. — Да еще и затвердевший до каменного состояния!
Вот! Вон оно! Именно такого командира я всегда любил и уважал!
— Ай-я-яй! И это мне говорит настоящий и образованный аристократ? Офицер? Белая кость, голубая кровь? Как так вышло, что господин Головин, потомственный дворянин, князь, а ругается, как портовый грузчик? И к сведению: из засохшего говна получается отличное удобрение!
— Вот, значит, как? — укоризненно покачал головой оснаб. — Тебе многое известно? Мы действительно были очень близки в твоем мире… Но это не значит, что надо кричать о моем происхождении на каждом углу! — сурово отчитал он меня. — Не то время ты выбрал, Старик. А что касаемо твоего вопроса: «как так вышло?» — после лагеря и не таким соловьем запоешь!
— Виноват, товарищ оснаб! — признал я свою ошибку. Суровое время, действительно, диктовало свои особые условия. — Так, значит, больше не полезешь ко мне в черепушку?
— Если и повторять попытку, то только под надзором опытного Силового Медика, — ответил Петров. — Чтобы в случае чего успели реанимировать…
— Черт! А я надеялся внести ясность в этот вопрос… Ну, что со мной после смерти случилось? А то я в ваших магиях-шмагиях нифига не смыслю.
— Однако Силовой потенциал у тебя будь здоров! А насчет возрождения из мертвых тебе никто ничего не пояснит. Ты — уникум! У нас кроме Иисуса никто из мертвых не воскресал. А с тех пор почти две тысячи лет прошло… Так что со свидетелями, сам понимаешь, беда!
— Понятно, что ни черта не понятно!
— А ты просто расскажи, вместе обмозгуем, — предложил Петров.
— Знать бы, что рассказывать… — Я задумался. О сюрреалистическом «былинном мире» Святогора я решил умолчать. Мало ли, может это действительно посмертные глюки были. Хотя антураж места моего последующего воскрешения говорил совсем об обратном. А вот о том, как я пришел в себя, о странных фрицах и о странных созданиях — об этом стоило поведать моему командиру. Ведь не просто так нацики из СС затеяли эту возню, да еще и на нашей территории в Уральских подземных шахтах. — Я вообще смутно помню этот момент… Полный сумбур… Дезориентация… Страшная боль в груди… — Я неосознанно положил руку в район сердца. — Вот тут… Словно мне вспороли грудную клетку и вырезали сердце…
— Где ты очнулся? — задал вопрос Петров. — На карте можешь показать?
— Могу показать, где вышел из подземных катакомб. Я это и вашему Рогову предлагал… Нехорошо, как-то, с ним вышло… Не хотел я его… Я ведь даже и не знал, что могу такое сотворить… — Порывисто и сумбурно отвечал я. — Честно говоря, до сих пор в это не верю.
— Успокойся, товарищ Старик! Тебе ли не знать, что иногда так бывает, когда от наших же рук, действий или бездействий гибнут наши же товарищи? Переставай наматывать сопли на кулак и продолжай!
— Есть, продолжать, товарищ оснаб! — Действительно, что это я раскис и стал таким сентиментальным?
— Как выглядели те подземные катакомбы? — продолжил сыпать вопросами командир.
— Я очнулся в огромной пещере, — прикрыв глаза, я начал восстанавливать в памяти события того дня, благо опыт был. Нужно только сосредоточиться. — Её стены переливались и сверкали в свете факелов и электрических фонарей. Мне доводилось посещать подобные места, командир — это похоже на соляную выработку, типа Верхнекамского месторождения калийно-магниевых солей. В центре пещеры установлен огромный каменный саркофаг, или гроб, опоясанный металлическими полосами… — Вот этот гробик — один в один похож на тот, в котором испустил дух былинный великан Святогор.
— Подожди, — прервал мое повествование Петр Петрович, — саркофаг тоже соляной?
— Нет, — мотнул я головой, — саркофаг явно выполнен из другого материала, чем стены пещеры. И у меня сложилось впечатление, что немцы его просто выкопали — половина саркофага утопала в соли. Похоже, что гроб покоился в этой пещере целую прорву лет.
— Есть идеи, что в нем могло содержаться? — поинтересовался оснаб.
— Огромный великанище, судя по размерам, — усмехнулся я, не без оснований предполагая, что он в нем действительно есть.
— Все может быть, Старик. С помощью враждебной Магии иногда оживают такие жуткие чудовища, что и словами не описать… Мы еще очень мало знаем о мире, в котором живем. Продолжай!
— Я плохо помню… когда я полностью пришел в себя — все было уже кончено… Трупы фрицев… растерзанные и переломанные, словно старые детские игрушки… Одна тварь… Я даже не могу нормально её описать… Что-то типа гигантского паука, только собранного из кусков… человеческих… костей… мяса… Такое вообще возможно?
— Возможно, еще как возможно — это высшая Некромагия, — ответил оснаб. — Некрос-арахноид, одно из самых распространенных Умертвий, поднимаемых Черными Жрецами СС. Собирается из человеческих останков. Чем больше тел и выше Силовой уровень Жреца, тем мощнее создание. Выходит, что в уничтоженной тобою группе присутствовал как минимум один Жрец.
— Сомневаюсь, что это именно я их уничтожил…
— Хорошо, пусть будет условно уничтоженных тобой, — согласился оснаб. — Что можешь сказать об уничтоженных фрицах?
Я прикрыл глаза, стараясь как можно четче представить картинку разгрома:
— Все в форме горнопехотной дивизии СС «Норд». Из старших офицеров: один — оберштурмбанфюрер, и один, вот прям как ты — без каких-либо знаков различия. И сдается мне, что это он был в их теплой компании за старшего… Да! И еще там был один из наших, но опознать его я не смог бы при всем желании — там вместо лица сплошное месиво…
— Так-ак-так, — задумчиво постукивая по столу кончиками пальцев, произнес оснаб. — Если принять за отправную точку, что ты возродился в нашем мире на месте своего двойника из нашего… Ну, другого логического объяснения у меня попросту нет, выходит, что это и есть та самая диверсионная группа эсэсовцев, которую мы ищем. Дежурный! — крикнул он, вызывая охранника.
— Слушаю, товарищ офицер! — в камеру заглянул тот самый солдатик, что целился в меня давеча.
— Зови сюда генерала с майором! — распорядился он. — И пусть подробную карту с собой захватят.
— Вот… Вот здесь я на узкоколейку выбрался из леса! — Мой кривой палец с раздутыми от артрита суставами, уткнулся в расстеленную на столе карту.
После душевного разговора с моим бывшим командиром, и освобождения от всяких там магических приспособ, мне реально так получшело! А уж усилия старшего лейтенанта Егорова — так и вовсе мне десяток мелких болячек снесли! Так что я теперь прям молодец-огурец! По настоянию генерал-лейтенанта Медведева мы всем скопом перебрались из тесной подвальной камеры в кабинет майора, прямо к остаткам трапезы. Вот уж где я оторвался не по-детски, набивая пузо вкуснейшей перловкой с тушняком — настоящая солдатская «шрапнель», «дробь шестнадцать» или «кирза»! К слову сказать, сварена было преотменно! Поэтому и метал я ее, как утка, практически не жуя.
Генерал, правда, нет-нет, да и бросал в мою сторону подозрительные взгляды, но больше не булькал. Видимо полномочия, которыми был наделен Петр Петрович, были отнюдь не пустым звуком.
— А вот здесь меня ваши сотрудники и приняли. — Палец переместился по отмеченной на карте линии узкоколейки, рядом с которой стояла пометка «с. Филькино». — Все сходится, товарищи?
— Сходится, товарищ Старик, — подтвердил мою выкладку майор, которого оснаб уже успел просветить, как ко мне обращаться — именно в этом месте вас и приняли мои орлы.
— А теперь внимательно наблюдайте, — я взял со стола карандаш с линейкой и, делая поправки на масштаб, принялся высчитывать и чертить прямо на карте свой лесной маршрут до одного из предгорий, где я выскочил из мрачных соляных подземелий на белый свет. — Вот примерно в этом районе, — я обвел ручкой небольшую область, — и находится тот самый вход. Думаю, что обнаружите его без труда…
— Так, майор, теперь слушай вводную, — взял слово оснаб, — твоя задача — найти этот выход, кровь из носу! И обеспечить его круглосуточную охрану!
— Людьми поможем, не сомневайся! — заверил его командующий.
— Как подойдет подкрепление, возьми с собой самых-самых! — продолжал распоряжаться Петр Петрович. — Силовиков побольше…
— Да где же их взять-то, товарищ оснаб? — пожаловался майор. — Знаете же, что все для фронта…
— Никифор Васильевич, поможешь? — Оснаб уперся немигающим взглядом в генерала. — Ведь в этих шахтах еще выжившие эсэсовцы могут обнаружиться. Либо твари… Предположительно двух Жрецов товарищ Старик уничтожил, но мало ли…
— К-хм… — Кашлянул в кулак генерал-лейтенант. — Постараюсь выделить… немного… но не обессудь, товарищ Петров, сам знаешь, у меня еще свои задачи…
— Будем рады любой помощи, товарищ генерал-лейтенант, — обрадовался майор.
— Значит, ваша задача — обнаружить пещеру, в которой нацисты проводили обряд! И вот тут вы должны любой ценой не допустить повторного проникновения в нее врага! Боюсь предположить, что скрываю её недра, но то, что фрицам там, словно медом намазано — факт! Постараюсь, как можно быстрее, прислать к вам соответствующих специалистов из столицы. Ответственность, сами понимаете — эта находка может оказаться настоящей бомбой! Не хватало нам здесь, в тылу, повторения «Волынского Капища»[20]!
Пока оснаб утрясал насущные вопросы, меня основательно разморило после обильной обжираловки. Я уселся в самом дальнем уголке кабинета и под размеренный речитатив офицеров с удовольствием дреманул. Как бы то ни было, но я был жив, в какой-то мере дееспособен, накормлен, напоен и обогрет. О дальнейшей своей судьбе я предпочитал не загадывать…
— Товарищ Старик! Товарищ Старик! — Кто-то назойливо потряхивал меня за плечо, вырывая из сладкого сна.
— А? — Я открыл глаза — надо мной склонился старший лейтенант Егоров.
— Товарищ Старый, вам пора, — произнес он, недвусмысленно указывая на выход.
— Охохонюшки-хо-хо, — по-стариковски поворчал я, пытаясь подняться на онемевшие подрагивающие ноги, — дела наши скорбные!
Хоть и подлечил меня старлей, но от своего возраста не убежать! Как был старой колошей, так ею и остался. Егоров, видимо проникнувшись состраданием к моим сединам, подхватил меня под руку и осторожно поставил на ноги.
— Спасибо, сынок! — от всей души поблагодарил я мальца. — Сам видишь, мое дело стариковское — помереть бы уже, да недосуг…
— Ну, скажете тоже, товарищ Старик! — фыркнул старший лейтенант. — Мне бы ваш резерв… — мечтательно произнес он. — Два Жреца… А ведь по Силе даже Младший Жрец равен едва ли не целому мотострелковому батальону! Нет, никак вам нельзя помирать, товарищ Старик! Никак нельзя!
— Ладно, Егоров, постараюсь до победы дотянуть — вон ты меня как здорово починил!
— Да не, это так — баловство одно. Вот товарищ оснаб вас в столицу доставит — там вами настоящие Медики займутся…
— И что, они ушедшую молодость тоже возвращать умеють? — ехидно поинтересовался я, ковыляя к двери на негнущихся ногах. Сапоги, выданные майором, которые мне удалось натянуть на распухшие ноги, противно шлепали широкими голенищами по моим худым голяшкам.
— Нет, увы, — печально протянул старший лейтенант, — молодость возвращать еще пока ни один Силовик не научился. Хотя, читал я как-то, еще до войны, статейку одну в научном журнале. Даже автора статьи помню — Александр Александрович Богомолец[21], Медик-Силовик, академик! Так вот он реально считает, что реальный срок человеческой жизни куда как больше, чем существующий на данный момент! Согласно его теории, обычные граждане, не сумевшие пробудить в себе Силы, могут легко дотянуть до ста тридцати — ста пятидесяти лет! Ну, а Силовики — и того больше!
— Надо будет пообщаться с этим твоим Богомольцем, — усмехнулся я, выбираясь на улицу.
— К сожалению, он не мой, — вздохнул Егоров, — он наш, Советский… Я бы тоже пообщался, только, кто же меня к нему допустит? К такой-то величине?
— Эх, Вася-Василек! — Я хлопнул старшего лейтенанта по спине. — Какие твои годы? Главное — правильную цель перед собой поставить! И тогда можно хоть горы свернуть!
— И то, правда! — обрадовано воскликнул Егоров. — Вот закончится война, обязательно учиться пойду!
— Егоров, кончай лясы точить! — крикнул майор, о чем-то перетирающий у штабного автомобиля с высоким начальством. — Товарища Старика уже заждались!
— Действительно, ехать пора, — согласился с майором Петр Петрович, пожимая руку майору, а затем и подошедшему старшему лейтенанту. — Я на вас надеюсь, товарищи! — произнес он напоследок.
— Не подведем, товарищ оснаб! — заверил его майор. — Распоряжения уже доведены до личного состава, буквально через пару часов будем готовы к выдвижению к охраняемому объекту.
— Никифор Васильевич, ну и вы…
— Помощь будет, товарищ оснаб, — подтвердил генерал-лейтенант. — Ну и вы там, в Ставке Верховного Главнокомандующего, о нас не забывайте! Хоть и в тылу, но одно дело делаем — Родину защищаем! А теперь поспешим, — он взглянул на часы, — на аэродром пора.
Всю остальную дорогу я банально проспал: сначала на мягком заднем сиденье штабного автомобиля, а потом на груде каких-то мешков в большом военном транспортнике Ли-2, на котором нас с командиром в срочном порядке доставили в Москву. Посадили самолет на Чкаловском военном аэродроме. По выходу нас уже дожидался «Черный воронок» — Горьковская «Эмка», который и в моем мире вовсю использовался органами ОГПУ-НКВД для перевозки всякого рода заключенных и задержанных. Вот и я сподобился, наконец, для такой вот «незавидной» роли. Да и в рот компот! Чего мне терять? По пути «не отошел» — уже в радость! Хоть на столицу из окошечка погляжу…
Я без возражений вновь уселся на заднее сиденье. Рядом — товарищ оснаб, впереди два мордоворота в штатском, один из которых за рулем. А когда отъехали от самолета, сзади и спереди пристроились еще две «Эмки». С эскортом, похоже, прокатимся. Не иначе, высоко оценили меня товарищи… Хотя, было б с чего. Если и есть у меня энта неведомая Сила за душой, то, как её пользовать-то? Я ить теперь, как та обезьяна с гранатой — и самому бы не убиться, да и других по-дурости в расход не пустить, как капитана Рогова…
— О чем задумался, товарищ Старик? — выдернул меня «из кокона» наружу Петр Петрович.
— Да вот думаю, что не помер — уже хорошо! — признался я. — А что дальше — сплошные потемки. Е просветишь на этот счет, товарищ оснаб? Хочется успеть какую-никакую пользу еще принести. Ну, пока опять на тот свет не призвали, — я хрипло хохотнул. Ведь от того призыва, сам знаешь, не отвертеться, не откосить…
— Не прибедняйся, товарищ Старик, — на этот раз усмехнулся уже Петр Петрович, — получилось же у тебя один раз от Старухи убежать? Получилось! Таким достижением у нас никто похвастать не может! Так что крепись, Илья Данилович, слишком ценный ты для страны товарищ!
— Я бы рад, — развел я подрагивающими руками, — только годы мои не те — давят, мочи нет! — Я реально чувствовал, как меня растрясло — поясница стала колом, теперь и нормально разогнуться не смогу. — Я и из машины-то сейчас самостоятельно выйти не смогу, — признался я командиру, — заклинило спину… Радикулит, будь он неладен! Грыжи, протрузии и прочие болячки. На кладбище мне лет двадцать как прогулы ставят. Пора мне «со святыми упокой»…
— Не спеши, на кладбище всегда успеется! — оптимистически заявил оснаб. — Мы тебя сейчас к Кремлевским эскулапам доставим, а они кого хошь враз на ноги поставят!
— Поживем — увидим, товарищ командир, — произнес я, уставившись в пролетающие за окном столичные виды.
Да, такой Москву я и забывать начал, хоть и прожил здесь почти всю жизнь. Резало глаз практическое отсутствие транспорта, и вездесущих дорожных заторов, ухо подсознательно ожидало шума непрекращающегося гудение клаксонов. Нет кричащих вывесок, навязчивых реклам и «елочной» иллюминации. Время небоскребов Москва-Сити еще где-то там, далеко за границей временного горизонта. Да и сама столица в этот небезопасный военный период старалась быть как можно более серой и незаметной: даже купола церквей сменили цвет, а на рубиновые Кремлевские звезды надеты чехлы. Мавзолей на Красной площади было не узнать, как, впрочем, и саму площадь, застроенную псевдо-домами. Даже на Москве реке были расположены баржи с постройками, имитирующими объекты недвижимости. Оно и понятно, здесь главное — сбить с толку пилотов вражеских бомбардировщиков. Не дать им легко обнаружить и повести прицельную бомбардировку самого сердца страны. Но, как я знал из своего прошлого, бомбы нет-нет, да и залетали на территорию Кремля. Однажды бомба попала в Большой Кремлевский дворец, пробила крышу и потолок Георгиевского зала, упала на паркет и, к большому счастью, не взорвалась. Если бы произошел взрыв, то Благовещенский собор и часть Большого Кремлевского дворца с Георгиевским залом превратились бы в руины.
Конечно, главный объект Московского Кремля, на который нацелены все экипажи немецких самолетов, — корпус № 1, где работал… вернее работает Сталин. Но в моей реальности попасть в него немцам так и не удастся. Лишь одна из бомб разрушит здание рядом. Это, кстати, будет самым серьезным разрушением в Кремле с самым большим количеством жертв, если правильно все помню. Память-то у меня тоже того, серьезно устаревшая. Вроде бы в Арсенал бомба попала, разрушив чуть не треть здания. Погибло тридцать человек, а из них тринадцать вообще не нашли. Ну и раненых с полсотни…
— Приехали, товарищ Старик, — сообщил оснаб, когда мы прокатили сквозь патруль на Спасских воротах и въехали на территорию Кремля, — тут у нас небольшая амбулатория для руководящих товарищей расположена. И дежурный Медик вас сегодня обязательно осмотрит.
Когда автомобиль затормозил у одного из зданий, я ожидаемо не смог выйти из салона на улицу — спину так прихватило, что хоть волком вой. Пока оснаб с водителем пытались меня эвакуировать из салона, второй охранник успел пригнать двух солдатиков с носилками, которые и должны были меня затащить внутрь так называемой «амбулатории».
— Ёпть! — выдохнул я, когда меня все-таки удалось выковырять из железной скорлупы «черного воронка» и уложить на носилки. Боком, поскольку распрямить меня так и не смогли. При любых попытках придать моему телу более-менее ровное положение, меня простреливали такие чудовищные боли, что в глазах темнело!
— Стойте! Что же вы творите-то! Изверги! — Неожиданно остановил потуги моих «мучителей» чей-то командный, но полный сострадания возглас. — Оставьте его в покое, сейчас же!
Я почувствовал, что к моему лбу прикасается чья-то крепкая и прохладная ладонь, даруя избавление от острой боли в спине.
— Спи, дедуля! — Мягко приказал тот же голос, и меня словно добрым наркозом попотчевали — улица закрутилась стремительным «вертолетиком», словно я основательно перебрал спиртного. — А вы, товарищи! Ну? Иметь же голову на плечах нужно! Помрет же старик! А сдается мне, что вы не за эти его в сюда привезли, чтобы в Кремлевской стене захоронить?
— Владимир Никитич, мы же осторожно пы… — донесся до меня, словно удаляясь, виноватый голос командира.
Владимир Никитич? Знакомое… сочетание… где же я… его… слышал… — И все, на этом моменте я окончательно вырубился.
Сколько времени я пребывал в беспамятстве на этот раз я тоже сказать не могу. Но очередное пробуждение оставило только приятные ощущения: давненько я не просыпался, чтобы у меня что-нибудь не болело, не ныло или не постреливало. А на этот раз — словно заново родился! И такое прямо живительное тепло по всему организму растекается… Хотя, может статься, что если ничего не болит — то и умер уже? И такое, кхе-кхе, проходили… Как же узнать-то, а? Я открыл глаза — ух, ты, вроде катаракта поменьше стала! Даже кое-что уже могу и этим глазом рассмотреть! Не так чтобы особо, но общую картинку ухватить могу, а не только размытые тени!
Я покрутил головой, осматриваясь: небольшая палата, кирпичные выбеленные стены, жесткая металлическая кровать-кушетка, на которой и покоилась моя «истерзанная нарзаном», а точнее — неумолимым временем старческая тушка. Рядом с кроватью — небольшая деревянная тумбочка. Так же возле кровати стоял металлический штатив для капельницы, с закрепленной перевернутой бутылочкой с какой-то жидкостью. Причем жидкость в бутылочке слабо светилась мягким «солнечным» светом. И эта светящаяся субстанция маленькими дозами вливалась в меня по тонкой трубке. Я даже чувствовал, как с каждой каплей мое состояние стремительно улучшается. И в теле такая «приятная гибкость» образовалася, какой я уж лет тридцать не чувствовал! Чего это, интересно? Чай, не наркота какая? Побольше бы в меня такой жижи влили б, глядишь и последние мои денечки веселее бы пробежали…
А в районе ног такое тепло животворное ощущается, как будто я в раннем детстве в мягких овчинных чунях на печке лежу. Я слегка приподнял голову с подушки, на чуть-чуть — больше не могу — мышцы на слабой старческой шее голову совсем не держат. Блин! Ну, прям как младенец новорожденный. Аж самому противно! Но что поделать — возраст! Буквально через пару мгновений голова опять рухнула на подушку, но все что нужно я уже успел рассмотреть. А зрение мое, ведь действительно намного лучше стало! Ну, на том самом глазу, которым я еще что-то вижу. Так вот, перед самым мои носом, обнаружилась крепкая такая задница, обтянутая белым халатом. Аппетитная такая, ядреная, что твой орех! Женская ессно, чего бы я на мужскую жопу заглядывался? А здесь, прямо руки зачесались отвесить смачного такого поджопника, да еще и ухватить, сжать в своей крепкой ладони эту сочную булочку, так чтобы пальцы впились в подкожный жирок, а потом гладить по бархатной нежной коже…
Стоп!!! — Мысли в голове заполошно забегали. Да такого желания я не ощущал уже хренову тучу лет! Да и не только желание… Я со сладким ужасом и замиранием сердечной мышцы почувствовал шевеление… Мама мия! Это чего они в меня напихали? Да в тех местах никакой «жизни» уж лет тридцать как не водилось…
— Ой, дедуль, а вы проснулись? — отвлек меня от «забытых ощущений» мелодичный голосок.
И чего-то там «колдовавшая» над моими обмороженными ногами дохтурша, разогнулась, а после повернулась ко мне лицом, лишив радости созерцания своей выдающейся упругой прелести. Ан нет — с другой стороны прелести оказались ничуть не хуже, чем с обратной! К тому же их у нее целых две!
Пальцы мои помимо воли начали сжиматься, а руки потянулись к этим… податливым, но упругим… Да что же они со мной сотворили-то, ироды?
— Что с вами, дедушка? — заботливо спросила меня прелестное молодое создание, годившееся мне, наверное, в пра, а то и в праправнучки, неверно истолковав мой порыв. — Да, руки у вас забинтованы…
Ох, тыж! А я со всей этой катавасией и не заметил, что на настоящее мумиё похож — весь в бинтах! И рожа моя, похоже, тож перемотана?
— Вас восстанавливающей мазью пришлось едва ли не с головы до ног покрыть, — сообщила невольная «обольстительница» моих старческих дум и чресел. — Обморозились вы сильно, дедуля. А над вашими ногами сам Владимир Никитич почти двое суток убивался! Если бы не он… Без ног бы остались! Некроз! Полное омертвение как внешних, так и части внутренних тканей! А он… Он настоящий волшебник! Гений Силовой Медицины! — В глазах молодой докторицы так и светилось самое настоящее обожание и преклонение этим неведомым мне «гением».
— Владимир Никитич? — проскрипел я своим слабым и дребезжащим стариковским голоском, продолжая бессовестно пялиться на ну очень добротные, или как говорила молодежь, там, в моем мире, зачетные сисяндры!
— Да-да, сам профессор Виноградов[22] вами занимался! — сообщила меж тем девушка.
Точно! Виноградов! Академик Виноградов! Или еще не академик? Вот оно знакомое сочетание имени и отчества. Так это ж, вроде как личный врач Сталина… Ох, мать твою! С такими людьми пересечься довелось!
— Повезло вам, дедушка, — продолжила «распекать» меня докторица, — что Владимир Никитич вас случайно во дворе встретил. Ну и как так можно было себя до такого состояния довести? Вам, почитай, не двадцать лет! Да и в двадцать лет с таким обморожением конечностей…
— Сто два мне, внучка, стукнуло! — натужно засмеявшись, произнес я, старясь не так откровенно исходить слюной, глядя на аппетитную молодуху.
— Сколько? — охнула, не поверив, девчушка. — Сто два?
— Увы, мне и ах! — развел я замотанными руками. — Похоже, столько не живут…
— Ну, дедушка, не впадайте в уныние! Не все еще потеряно! — Она заливисто засмеялась, отчего её крупная грудь под белым халатиком, аппетитно заколыхалась.
Да твою же дивизию! Мои забытые реакции вновь очнулись от давней спячки, и в паху опасно потяжелело. Блин, даже интересно, способен ли я еще на что-нибудь такое-разэтакое?
— Побегаете еще не один годок! Владимир Никитич в состоянии и настоящего мертвеца на ноги поставить!
Ну, это ты, красавица, хватила, — мысленно усмехнулся я, — раз умерло — так умерло… Хотя в этой странной реальности возможно многое из того, что я сказкой считал. Вот и самого-то рыльце в пушку.
— Ну, это как про меня сказано! И краше в гроб кладут…
— Поправим мы ваше здоровье дедушка! Будете молоденьким козликом еще скакать! — И она положила свою ладошку мне на грудь.
— Ох, внучка, твои слова бы, да Богу в уши! — Я растянул губы в улыбке, хотя под слоем бинтов её и не заметно.
— Зря вы так, дедушка, на Бога уповаете! — укоризненно покачала головой девчушка. — Ведь нет его! Нигде! Ни на небе, ни на земле! Все это эксплуататоры-аристократы и выдумали, чтобы рабочий и крестьянский люд в кабале и «черном теле» держать. Человек — вот настоящий венец природы! И высшая степень его развития — Силовики! Они такие чудеса способны сотворить — никаким Иисусам и не снилось!
— Ой, внучка, староват я для таких диспутов…
— Учиться новому никогда не поздно, дедушка! — наставительно произнесла она. — Даже в сто два года! Наука сейчас, знаете, какими семимильными шагами развивается?
Я мотнул перемотанной головой.
— Вот закончится война, пройдет еще лет двадцать-тридцать, когда на всей земле коммунизм построим, — добавила она с воодушевлением, — сто два года не будет казаться чем-то таким… не достигаемым…
Ага-ага, плавали, знаем! Ни через двадцать, ни через тридцать, ни даже через сто лет коммунизм не построить! Даже в отдельно взятой стране! Не достигло еще человечество такого уровня, когда каждому по потребности, а от каждого по способности! И, похоже, не достигнет этого состояния никогда!
— Я тут статью в научном журнале читала, — продолжала щебетать девчушка, — что ресурс обычного человека лет на сто пятьдесят рассчитан! А то и больше.
— Ох, не доживу я, красавица, до тех благословенных времен, — с сожалением прокаркал я. — А так хотелось бы взглянуть на эти времена хоть одним глазком. Он у меня к тому всего лишь один остался!
— Это вы о катаракте своей? — уточнила улыбающаяся докторица.
— О ней, родная, о ней падлюке!
— Да не переживайте вы так! — успокоила меня девчушка. — Как только ваше общее состояние придет в норму, можно будет попробовать избавить вас от этого неприятного заболевания. Это же не некроз с полным отмиранием тканей. Тут я и сама могу попробовать…
— И что же это моя прекрасная ученица собралась пробовать? — раздался от дверей уже знакомый мне голос.
Занятые интересной беседой, мы с молодой докторшей промухали появление в палате еще одного персонажа — выдающегося врача, или, как тут принято, Медика-Силовика Владимира Никитича Виноградова. Известный врач оказался плотно сбитым уже не молодым мужчиной, лет пятидесяти-шестидесяти, точнее определить я оказался не в состоянии. При здешнем развитии магической медицины ему вполне могло быть и много больше. Хоть и не могли Силовики возвращать ушедшую молодость, но поддерживать стареющие организмы в оптимальном состоянии, думаю, научились. Однако в памяти всплыло громкое «дело врачей-отравителей» моего мира, во время которого в 1952-ом году был арестован и сам Виноградов. На тот момент ему было, если мне не изменяла память — под семидесятник. Точно, ровно семьдесят! Вот ведь какая странная штука — старческая память: что было вчера или час назад, хрен вспомнишь, а события из детства, или, там юности, ну прямо сами перед глазами встают.
— Ну-с, как наш пациент, Анечка? — пощипав кончики седоватых усов, залихватски закрученных кверху, словно у гусара, поинтересовался Виноградов.
— Просто замечательно, Владимир Никитич! — с придыханием произнесла Анечка, пожирая глазами своего кумира. — Он очнулся с полчаса назад.
Да, блин, деточка, вижу, что запала на старого профессора. Но ведь не обломится тебе ничего… Хотя, чего это я так опрометчиво сужу? Мало ли случаев, когда престарелые пердуны: профессора, да академики, молоденьких девчонок-медичек-ученичек с превеликим удовольствием пользуют? И женятся на них, бывало… И детей заводят, когда по всем понятиям уже в белые тапки наряжаться пора. Так что мне ли судить?
— Ну что, милейший… — Виноградов сделал паузу, ожидая, что я назовусь.
Интересно, что ему на мой счет успели наговорить?
— Старик, — произнес я. — Называйте меня Стариком, или товарищем Стариком, уважаемый Владимир Никитич.
— Ага! — отчего обрадовался Виноградов. — Вы здесь, так сказать, инкогнито?
— Можно и так сказать, — ответил я в тон старому профессору. Не такому старому, как ваш покорный слуга, но все-таки.
— Что ж мне остается только принять правила игры, — не стал спорить Виноградов. — А на мой счет, я гляжу, вас уже Анечка просветила, товарищ Старик?
— Да кто же вас не знает, товарищ Виноградов? — решил я подсластить ему «пилюлю». — Я был просто поражен, что мной занялись именно вы.
— Вам просто повезло, голубчик! — воскликнул Владимир Никитич. — Не наткнись я на вас во дворе… — слово в слово повторил он рассказ девушки. — И где вы так умудрились обморозиться, товарищ Старик? Такое ощущение, что вы босиком на льду в мороз несколько часов простояли.
— Двое суток, — прокаркал я. — Практически босиком по снегу… Мороз минус тридцать… Ноги ветошью пытался обматывать, но это не сильно помогло…
— И где же вас так угораздило? — заинтересовался Виноградов. — Весна…
— В Ура… в Рипейских горах дело было, — слегка приоткрыл я перед ним завесу тайны. — Большего, увы, сказать не могу — секретная информация!
— Понимаю, понимаю… — задумчиво произнес профессор, положив руку мне на грудь и слегка прикрыв глаза.
Я почувствовал, как от его руки разбегается по всему моему телу некая «вибрация», только не ярко-зеленого, цвета молодой листвы, как у Егорова, а насыщенно-лазурного, как у ленивой морской волны. Это он мне так текущий диагноз ставит? Если да, то у них до развития всякого диагностического медицинского оборудования типа томографов-кардиографов никогда дело не дойдет.
— Ну, что ж, — убрав руку, довольно произнес Медик, — ваше состояние вполне удовлетворительное! Однако повязки пока снимать рановато — до завтра побудете у нас в роли этакой египетской мумии фараона…
— Хорошо, доктор, побуду еще для вас Тутанхамоном или Аменхотепом.
— Похвальные знания в египтологии, товарищ Старый. Только давайте уж обойдемся без Посмертных Проклятий, — на полном серьезе произнес он, сплюнув через левое плечо. — Вскрытие гробницы Тутанхамона едва не привело к глобальной катастрофе для всего Египта! Ну, об этом много писали в свое время. Вам ли не знать?
Ек, он чего сейчас, серьезно? Проклятие Фараонов? Этот безумный, безумный мир!
— Ну-да, ну-да! — поспешно кивнул я. — Помню, как такое забудешь? А как вы считаете, — неожиданно я решил немного похулиганить, — вскрытие гробницы Тамерлана перед самой войной…
— Не будем об этом, товарищ Старик! — мягко, но настойчиво заткнул меня Виноградов, бегло переглянувшись с Анечкой. Докторица даже с лица немного сбледнула. — Это не наше с вами дело! Хотя, на ваш счет я ничего сказать не могу. Но впредь попрошу в нашем присутствии такие темы не поднимать! — сурово припечатал Владимир Никитич. — Для этого специальные органы у нас имеются!
— Простите, профессор! Брякнул, не подумавши! — Пошел я на попятную. Ну, его в задницу, такие шутки. Если я за себя не боюсь, так стоило хотя бы о других подумать. Ведь им легко и прилететь может! Время-то суровое. И если Посмертные проклятия имеют в этом мире реальные последствия… Головой думать надо, старый ты, дебил! — Больше такого не повториться! — поспешно заверил я Медика.
— Вот и ладненько! — Вновь повеселел Владимир Никитич, а Анечка облегченно выдохнула. — Лучше скажите мне, как практикующему Медику и не слабому Силовику, как вы с таким мощным резервом… Я даже затрудняюсь определить его величину, — как на духу признался Винорадов, — а такого со мной никогда не было… Как вы умудрились, дожив до вашего почтенного возраста, не инициировать ваши возможности, как Силовика? Вы поймите, это не праздный интерес! Человеческий организм, а особенно организм осененных… э-э-э Силовиков, подлежит скрупулезному изучению! Только так можно выяснить причины, по которым у одних дар просыпается, а у других — нет.
— А не все ли наши способности от Всевышнего, Владимир Никитич?
— Ну, уважаемый, этим вы озвучиваете официальную позицию Русской Православной Церкви… И не только её — это общая религиозная доктрина. И Христианство, и Иудаизм и Ислам придерживаются именно озвученной вами точки зрения. Но нет! Нет! И нет! Это я вам как ученый говорю! В исходной точке всех человеческих способностей, одной из который и является оперирование Силой, стоит именно человек! Ни бог, ни дьявол тут абсолютно, ни! При! Чем! Только человек! А религия — это всего лишь предрассудки!
— И опиум для трудового народа! — закончил я его мысль.
— А вот это абсолютно здравомыслящая позиция! — согласился со мной Виноградов.
Конечно, а как еще? Мы же в СССР! А ведь именно осенью этого, 1943-го года, по личному распоряжению Сталина при СНК СССР будет создан Совет по делам Русской Православной Церкви. Ни сказать, чтобы с этого момента для нее наступят золотые денечки, но враждебность и давление власти на церковников основательно ослабнет. Поживем, как говориться, увидим.
— Так вот, — вернулся к мучившему его вопросу Виноградов, — как вы умудрились столь долгое время прожить без инициации? В истории не зарегистрировано ни одного случая пробуждения Силы после сорока лет? А вам — сто два года, уважаемый Старик!
— Я бы с радостью рассказал, Владимир Никитич, как оно такое недоразумение со мной произошло… Но… не знаю, могу ли поделиться с вами этим секретом?
— Хм… — Не на шутку призадумался Виноградов. — Давайте повременим делиться секретами, товарищ Старик. А то еще залезем с вами, куда не следует. Я, вроде бы, и не совсем посторонний человек в наших запутанных «коридорах власти», и секреты хранить умею. Но не в свои дела предпочитаю не вмешиваться!
Оно и понятно — личному врачу Сталина многие секретные вопросы «по карману». И совать нос не в свои дела тоже вполне себе позиция. Только не защитила она тебя, товарищ Виноградов от тюремного каземата в пятьдесят втором. И если бы товарищ Сталин не помер бы скоропостижно, то валить бы тебе лес, уважаемый профессор, где-нибудь в районе вечной мерзлоты… А то и к стенке поставили бы. Судьба, она такая — в одночасье своим неприглядным местом повернуться может. Хотя, для этой реальности может и по-другому все сложится. По крайней мере, мне очень этого хотелось бы.
Стук во входную дверь отвлек нас с профессором от «душевной» беседы.
— Заходите! — Слегка повысил голос Виноградов.
Дверь приоткрылась и в мою «палату» (хотя думается мне, что это просто чистенькая такая камера, да еще и со всеми мыслимыми и немыслимыми степенями защиты от таких вота «Сенек») заглянул Петр Петрович.
— Разрешите, Владимир Никитич? — поинтересовался оснаб, осторожно проходя внутрь.
— А что же вы, Петр Петрович, как неродной? — усмехнулся Виноградов. — Это ведь ваш «пациент»!
— Э, нет, Владимр Никитич! — вернул ответную любезность оснаб. — Пока он в таком виде — это ваш пациент. И я никоим образом не хочу вмешиваться в его лечение! Как он, кстати? — Внимательный взгляд командира прошелся по моим бинтам.
— Так вы сами у него спросите, — ответил Медик. — Он вполне себе в памяти. И на данный момент его здоровью и жизни ничего не угрожает. Разве что возраст…
— А как же все это? — Оснаб изобразил жестом повязки по всему телу.
— Ах, это! — правильно расшифровал выразительную пантомиму особиста Владимир Никитич. — Еще денек пусть поносит эти «вериги» — восстанавливающая мазь. Очень сильно повреждены кожные покровы из-за сильнейшего охлаждения организма. Я вообще не понимаю, как вам его из Сибири удалось доставить живым. Организм очень сильно изношен. Я сделал все, что мог, — развел руками Виноградов. — Дедушка старенький, а я, к сожалению, не господь Бог!
Не знаю почему, но слова доктора пробудили из «небытия» моего мозга именно эту песню из моего мира, отчего запавшую мне в душу. И не придумав ничего лучшего, я хриплым и прерывающимся голосом запел:
Когда я, наконец, замолчал, в палате установилась мертвая тишина, разбавляемая лишь моим слегка надсадным дыханием. Давненько я так глотку не драл.
— Какая песня… слова прямо за душу берут… — шмыгнув носом, прошептала Аннушка. — И мелодия такая… печальная… Я такой песни не слышала. А чья она, дедушка? Кто написал? А исполнил? — вопросы посыпались из молодой медички прямо как из рога изобилия. — А перепишете мне слова, я девчонкам из амбулаторки напою…
— Ну и зачастила, красавица! — слегка восстановив дыхание, произнес я с легким укором. — Прям Трындычиха, вот ей-ей! Хоть отдышаться дай!
— Ой! — пискнула девчушка, прикрыв рот ладошкой. — Простите, меня, глупую, дедуля!
— Никакая ты не глупышка, просто кровь молодая, горячая в тебе прямо кипит! А вот у меня, что у рыбы подледной — дохлая, густая и холодная…
— Скажете тоже, дедунь! Я ж Медик, как-никак, и о крови, всяко, побольше вашего, знаю! — напустив на себя донельзя умный вид, заявила девчушка.
После этого недвусмысленного заявления Виноградов громко и весело рассмеялся:
— Ох, и язва ты, Аннушка! Уела-таки старика! И не стыдно тебе?
— Молодец! — похвалил я девушку. — Так мне и надо! А то нате, состроил из себя важного специалиста по кровяным тельцам. А вы, Владимир Никитич, не стыдите её. Пущай своим ходом хотя бы до ваших седин дорастет, а там, глядишь, и поумнеет. Кровь ведь, она не только химическим составом различаться может! В ней ведь, и частицы души нашей, бессмертной, циркулируют!
— Нет её, никакой души! — сжав с хрустом кулачки, возразила девушка. — И бога нет! И рая! — Этот атеистический порыв чудесным образом преобразил милую мордашку девушка: щечки заалели, глазки сверкнули — революционная фурия во всей красе, право слово. — Я вообще не понимаю, как вы, настоящие коммунисты, можете на полном серьезе рассуждать о таких вещах? — продолжала яриться девчушка.
— Нет Бога… — проскрипел я, лукаво ухмыляясь под бинтами.
— Вот же… Вот! — Тут же подхватилась деваха. — Нет Бога!
— Кроме Аллаха, — неожиданно добавил я, — а Моххамед — пророк его!
И тут вся остальная компания, включая оснаба и Виноградова, громко заржала.
— А ну вас! — обиженно заявила Аннушка и, покраснев, стремительно выбежала из палаты.
— Ай-я-яй, товарищи! — укоризненно просипел я. — Довели-таки до белого каления студентку-комсомолку-спортсменку и просто красавицу!
— Ничего страшного, — утирая выступившие от смеха слезы, произнес Виноградов. — Иногда полезно на жизнь и под другим углом взглянуть — очень, знаете ли, горизонты расширяет!
— Владимир Никитич, так нам с товарищем Стариком уже можно «поработать»? — обратился он к Медику. — Дело срочное, не терпящее отлагательств…
— Насколько «обширной» предполагается эта «работа»? — поинтересовался Виноградов, немного знакомый с жесткими принципами работы контрразведчиков. — Планируете ментальные воздействия? Какой степени?
— Да, планируем, — не стал скрывать Петров. — Воздействия первой степени, а, возможно, и высшей…
— Ну, если желаете дедушку доконать, — нервно потер руки Владимир Никитич, — можете начинать прямо сейчас… Я, конечно, сделал все, что мог, но и вы поймите — старику сто два! Вы представляете себе, что это такое? Честно говоря, я против таких воздействий даже на более молодых товарищах… Сто два года! Немыслимо! — Никак не успокаивался профессор.
— Товарищ Виноградов, я поставил перед руководством вопрос о рассмотрении вашей кандидатуры для включения в рабочую группу по делу товарища Старика. Вы понимаете, информация, которую нам нужно получить из его головы — не просто важная, а архиважная! Естественно, что ментальное воздействие должно производиться при поддержке опытного Медика-Силовика, желательно высшей категории…
— Что касаемо меня — я не против, — ответил Виноградов. — Случай очень интересный, можно сказать — уникальный! Руки чешутся провести полное обследование уважаемого Старика. Но… как посчитают там… — Он стрельнул глазами в потолок.
— Э! Ребятки, вы хоть мне объясните, чего от меня-то треба? — недовольно проворчал я. А чего с меня взять? Эх, старость — не радость! Так хоть поворчать вволю. А то ишь, взяли моду, без меня меня женить!
— С вами, товарищ Старик, будут работать наши Менталисты… — пояснил Виноградов.
— Это эти, штоль, Мозголомы?
— Да, именно Мозголомы, — слегка поморщился Виноградов. — Видимо ученому не нравилось неофициальное «народное» название Менталистов-Психокинетиков. — Очень опытные и ответственные товарищи. И все бы ничего, но ваш преклонный возраст вызывает у меня некоторые опасения…
— Сыграть в ящик могу? — прямо спросил я.
— В смысле — умереть? — переспросил профессор. — Легко! И более молодые и сильные не выдерживали длительной работы с Менталистами. Это очень опасный процесс товарищ Старик!
— Я готов, Владимир Никитич! — Я уже давно все для себя решил. — Если информация в моей голове позволит хоть на чуть-чуть приблизить конец войны — моя древняя тушка в вашем полном распоряжении!
— Хорошо, — подумав, согласился Виноградов. — Но только не сегодня! Еще день отдыха и спокойного сна позволит хорошенько разгрузить ваш мозг…
— Спать не хочу! — Я попытался возразить профессору. — Вот ни в одном глазу! Выдрыхся за двое суток…
— Это вам только кажется, — усмехнулся Виноградов, закрывая мне глаза ладонью. — Кажется…
Мгновенно нахлынувшая сонливость резко подавила бурлящую во мне активность. Да что же это такое? — Хотел я выругаться, но никаких сил попросту не осталось. Потяжелевшие веки налились чугуном и… И умиротворяющий покой вновь принял меня в свои распростертые объятия. Спал я без задних ног, крепко и без сновидений. А ведь интересная способность у местных эскулапов — погружать в сон. Этак для операций им и никакой наркоз не нужен! Да и вообще, может, они и операций никаких не делают, а лечат даже самые страшные болезни простым «наложением рук». Либо как пресловутые хилеры, раздвигающие плоть руками. Надо будет поинтересоваться этим вопросом на досуге…
Проснулся я в той же «палате», только на этот раз уже полностью лишенным бинтов. Рядом на стуле обнаружился довольный и улыбающийся Виноградов.
— Ну что, голубчик, как мы сегодня себя чувствуем? — участливо поинтересовался Медик.
Однако у меня сложилось такое впечатление, что он о моем здоровье знает больше вашего покорного слуги.
— Словно в рай попал! — произнес я, с удовольствием потягиваясь.
И ведь ни капли не покривил душой — чувствовал я себя просто замечательно. Хотя еще вчера считал, что лучше просто некуда.
— Отлично! — Виноградов вновь залихватски подкрутил острые кончики усов. — Но большего для вас я, к сожалению, сделать не смогу!
— Да куда уже больше… — Я поднес к глазам свои руки, освобожденные от бинтов, и едва не охренел от увиденного (к слову, мое зрение тоже стало еще острее. Без очков, конечно, читать не смогу, но, в общем — поразительное чувство!): с рук сошли все старческие пятна-лентиго[24]! Кожа светлая и чистая, ушла «скрипучая» сухость и даже морщины слегка рассосались!
— Ну, и как вам? — Владимир Никитич выглядел как сытый кот, обожравшийся сметаны «от пуза».
— Можно… зеркало? — немного несмело попросил я.
— Ох, ты ж! Об этом-то я, как-то, и не подумал! — Даже немного расстроился профессор, хлопнув себя широкими ладонями по коленкам. — Сейчас сестричку кликну, — он оторвал зад от стула, намереваясь выйти за дверь, — у девушек всегда сия штуковина под рукой найдется…
— Не надо, Владимир Никитич! — Остановил я его стремительный порыв. — Не суетитесь — мне с лица воду не пить! Да и женихаться поздновато… Кхе-кхе… — Я попытался скрыть за мелким и дребезжащим смехом свою полнейшую растерянность. Кто ж знал, что они тут так могут? Я, конечно, не Ален Делон, но все-таки… — Так что успею еще насмотреться!
— Как знаете, товарищ Старик, — согласился профессор, опускаясь обратно на стул.
— Вы мне вот что лучше скажите, товарищ дохтур, — я нарочно коверкал слова — именно так, по-моему, и должен разговаривать столетний старикан, да и мне веселее, — я тут надысь штуковину одну, дюже антиресную, обнаружил, о которой давным-давно позабыл…
— Что обнаружили? Какую штуковину? — Не понял моих намеков Виноградов.
— Ну… ту самую… — глупо ухмыляясь, я стрельнул глазами в самый «центр» накрывающей меня простынки, — которая стариканам, типа меня, только малую нужду справлять и помогает.
— Вы хотите сказать… — До профессора потихоньку начали доходить мои намеки. — У вас либидо повысилось?
— Еще как повысилось, профессор! — порывисто воскликнул я. — Временами прямо… колом стоит! Особенно, когда ваша Анечка надо мною медленно так наклоняется и…
— Кхм… — Смущенно кашлянул профессор, обрывая готовую сорваться скабрёзность с моего языка и, тоже бросив беглый взгляд на указанное место.
— Ни-ни, — поспешно покачал я головой, сейчас нормально все! По-старому…
— Хех! — Профессор почесал седеющую голову. — Не ожидал такого… хм… эффекта.
— А что вы со мной сделали-то, Владимир Никитич, если не секрет? И знайте, что если я вам для таких вот испытаний еще понадоблюсь, готов! Как пионер готов!
— Я, в общем-то, ничего особенного не сделал, — пожал плечами Медик. — Немного подстегнул гормональные процессы. Однако, учитываю общую изношенность организма, это не должно было дать такой потрясающий эффект… Говорите, колом стоит?
— Натурально колом! — уже ничуть не смущаясь, похвалился я доктору.
— Интересно-интересно… — задумался профессор. — Думаю, со временем мы выясним причину такого необычного процесса…
— Еще бы, Владимир Никитич, если вы научитесь еще и управлять этим процессом — у вас от клиентов отбоя не будет! Насколько я знаю, еще никто пока у вас не научился потерянную молодость возвращать. Но хотя бы так… Представляете? Ведь там, — теперь уже я стрельнул глазами в потолок, — тоже не молодеют!
По загоревшимся глазам Виноградова я понял, что от открывшейся вдруг перспективы у него даже дух захватило. Ну, да — старческое мужское бессилие — еще та проблемка. Любви все возрасты покорны! И все нормальные мужики её всегда хотят, особенно плотской, и даже если тебе сотня с хвостиком! И имя того, кто сумеет решить эту извечную проблему — отольют в золоте на века! Ну, это я уже утрирую, конечно.
— И я, как никто другой, это отлично понимаю, — согласился со мной Виноградов. — Но, давайте отложим эту проблему в сторону. До лучших времен. С вами вообще много странного… — признался Владимир Никитич. — Ваше появление в нашем мире, происхождение, состояние, Силовой резерв — все это не вписывается…
— Простите, Владимир Никитич, — прервал я Медика, — а откуда вам известно о моем появлении? Это секретная информация! И Петр Петрович…
— Ах, да! — вновь звонко хлопнул себя по ляжкам Виноградов. — Я совсем забыл вам об этом сообщить! Пока вы спали, меня назначили куратором вашего «проекта» по медицинской части. Именно я буду следить за вашим состоянием здоровья во время работы Менталистов.
— Здорово! Я очень рад, что это будете именно вы, Владимир Никитич! — И я не лукавил, меня как будто огромный груз свалился. Я уже успел ощутить все прелести «общения» с Виноградовым. Хоть умереть я и не боялся, но и задержаться на этом свете еще хотелось. А если я еще сумею и пользу, какую-никакую, государству принести — так и вообще, умру с чистой совестью.
— И вот еще что, товарищ Старик, — произнес Виноградов, — я не знаю, каким образом вы обрели ваши способности Силовика, но в вашем организме я вижу ряд странностей…
— И каких же? — поинтересовался я. Чем больше я о себе «возрожденном» сумею узнать, тем лучше.
— Ну, во первых, — начал загибать пальцы профессор, — это величина вашего резерва…
— А что с ним не так? — спросил я, нечаянно перебив профессора.
— Да все не так! — не обратив внимания на мою бестактность, воскликнул Виноградов. — Нам так и не удалось определить его хотя бы примерную вместимость! Пока вы спали, сюда было доставлено новейшее оборудование…
— И? — Я даже приподнялся на локтях и вытянул шею, чтобы не пропустить что-нибудь важное.
— Погорело оборудование, — огорошил меня профессор.
— Опять мощности не хватило? — спросил я, намекая на самую первую попытку замера моего неизвестного мне резерва. Надо будет хоть уточнить, что это такое, и с чем его едят.
— В этом-то как раз странность и заключается — до критической точки замеры так и не дошли, но оборудование, тем не менее, вышло из строя.
— А вы как думаете, Владимир Никитич, — поинтересовался я, — с чем это может быть связано?
— Не знаю, я не технарь, — пожал плечами Виноградов, — и в этих новомодных машинках не разбираюсь.
— Но ведь есть какие-то предположения на этот счет? — продолжал я «выдавливать» информацию из профессора.
— Предположения есть, — качнул головой Виноградов, — и только… Возможно, все дело в том, что вы, с таким-то резервом, до сей поры не инициированы. Но это сугубо мнение специалиста производившего замеры вашего резерва.
— А у вас, значит, иная точка зрения?
— Да, — согласно произнес профессор, — вы правы. С этим как раз и заключается вторая странность — это ваш Источник…
— Хех, знать бы еще, что это за штуковина такая — источник? — Почесал я свой плешивый затылок.
— Интересный вопрос… — задумался на мгновение Виноградов. — Как бы попроще вам объяснить… Понимаете, товарищ Старик, нашей наукой этот вопрос до конца не изучен… Есть много теорий на этот счет, но ни одна из этих теорий на сто процентов не была подтверждена практически. Церковные догматы возводят происхождение всех, так называемых «Даров» непосредственно к Богу. Но ни одного физического доказательства существования этого самого Бога, увы, предоставлено не было. Наша революционно-советская наука объясняет все способности оперирования Силой только возможностями человеческого организма. Силовики, по мнению некоторых моих товарищей, есть, не что иное, как следующая ступень развития хомо сапиенс — человека разумного, в хомо футурус — человека будущего.
— Интересная точка зрения, Владимир Никитич, — улыбнулся я во все свои тридцать два вставных зуба. — А вы как сами считаете?
— Интересная, не спорю, — согласно кивнул Виноградов. — А я, как настоящий ученый, всегда ставлю под сомнения, не подтвержденные практикой теории. Кое-какие мыслишки по этому поводу тоже имеются, но обнародовать их на данном этапе считаю преждевременным!
— Очень правильная позиция, товарищ Виноградов! — согласился я с его доводами. — Не говори «гоп», пока… Так что там с моим источником? Какие проблемы? — напомнил я профессору.
— Так вот, о вашем источнике, — потер ладошки Виноградов. — Раз наша официальная наука считает возможность создания Силовых конструктов — возможностью наших биологических организмов, а именно его высшую нервную деятельность, следовательно, источник преобразований Силовой энергии располагается нигде либо, а именно в районе головного мозга.
— Пока звучит логично, — согласился я, подталкивая профессора к дальнейшим рассуждениям.
— Логично-то логично, и все предыдущие методы оценки это подтверждали, — не замедлил продолжить свою «просветительскую речь» Владимир Никитич, — но именно с вами этот «фокус» не удался! Ваш Источник преобразования Силовой энергии находится отнюдь не в районе головного мозга…
— Профессор, только не пугайте меня! — шуточно «взмолился», сложив руки лодочкой перед грудью. — Неужели в заднице?
— Ох, товарищ Старик! — фыркнул, не сдержавшись, Владимир Никитич. — Ну и шуточки у вас! Конечно, нет!
— Тогда где? — уже на полном серьезе потребовал я ответа.
— Ваш источник преобразования Силовой энергии находится в районе вашего сердца!
— Сердце? — переспросил я, удивленный таким ответом.
— Именно, товарищ Старик, — подтвердил Медик, — сердце! Этим самым фактом вы перечеркиваете всю предыдущую логику моих, так сказать, коллег!
— А что, у всех остальных этот источник в районе мозга расположен?
— Да, у большинства Силовиков Источник расположен именно в районе головного мозга. Еще расположение Источника изредка фиксировалось в районе спинного мозга, но такие случаи очень редки. И вообще, за все время изучения различных Источников, они ни разу не находились вне Центральной нервной системы. Ваш случай просто уникален!
— А как вы определяете местоположение этого Источника? — поинтересовался я, так, на всякий случай. Мало ли какая информация пригодится.
— Медики-Силовики его просто видят… не всё, конечно, но встречаются. В основном Медики.
— Как видят? — не успокаивался я.
— Ну, например вы, товарищ Старик, в состоянии улавливать визуально собственные Силовые конструкты?
— Конструкты? Это магию, что ль?
— Да, магию. Вот когда вы заморозили того бедолагу капитана…
— Я не хотел! — При воспоминании о том нелепом случае, на душе вновь «заскребли кошки». Я действительно не хотел, да и вообще на тот момент совершенно не разбирался в этом вопросе.
— Успокойтесь! — проникновенно произнес Виноградов. — Вас никто не обвиняет в содеянном, и не собирается обвинять в будущем! Это очень распространенная вещь, когда неопытный и необученный, да еще и не инициированный вовремя Силовик спонтанно выплескивает смертельную формулу… Да, гибнут люди… Это печально! Но это не повод изводить себя приступами самоедства!
— Да, понял я, понял, Владимир Никитич! — произнес я с тяжелым вздохом. — Чай не маленький, и на свете пожил. Товарищей боевых терял — как без этого… Но вот чтобы так… щемит у меня на душе…
— А вот в этом случае я вам ничем, уважаемый, помочь не могу, — он виновато развел руками.
— Справлюсь, Владимир Никитич, — ответил я. — Это просто на старости лет я таким сентиментальным стал. Раскис, расслабился… Ить, думал, только и помереть мне осталось… А оно, вона, как обернулось! И еще, а если я опять чего-нить незнакомое, но дюже убойное колдану?
— Не получиться, — покачал головой профессор. — Не в этом помещении, оно как раз для таких случаев и подготовлено!
А то, кто бы сомневался? Значит, я правильно вычислил: кто бы меня без страховки, да в самом Кремле на «вольных хлебах» оставил. Охрана, чай, не просто так харчи прожирает, но и отрабатывает их с лихвой.
— Фух! — облегченно выдохнул я. — Сразу дышать свободнее стало!
— Ну что же, я рад, что с вашим физическим, да и психическим состоянием все в порядке! — Улыбнулся профессор. — Сейчас вы плотно позавтракаете, а потом вами займутся наши доблестные Менталисты. А то они уже заждались…
— Прямо копытом бьют? — Ехидно прищурил я один глаз, тот, который не видит нихера.
— Бьют, — не стал скрывать Виноградов, — но, уж, извольте подождать, дорогие товарищи особисты!
— Владимир Никитич, вот прямо не нарадуюсь я на вас!
— Полноте, товарищ Старик, — отмахнулся от моих восторженных дифирамбов Виноградов, — я ж не изверг какой вас на голодный желудок в руки наших Мозголомов отдавать!
— Мне бы еще папироску выкурить… А, товарищ Виноградов? — слезно попросил я профессора.
— Курение вред! — наставительно произнес профессор общеизвестную истину.
— А некурящих нет! — Я постарался свести все в шутку. — Да и много ли мне осталось небо коптить, товарищ доктор? Думаю, что хуже мне уже не будет.
— Найду я для вас папиросы, — пообещал Виноградов, выходя из палаты.
Обещания свои он выполнил: и накормил, и напоил, и покурить принес! Целую пачку «Герцеговины Флор»! Я даже спрашивать не стал, где он её достал — ведь каждому известно, что это — любимая марка папирос товарища Сталина. Он её и папиросами курил, и трубку набивал именно этим табачком. Нет, другой табачок он тоже, нет-нет, да и покуривал: мог, не брезгуя, затянуться отечественной папироской, болгарщину тоже уважал. Одним из предпочитаемых сортов был американский Edgewood Sliced. Но самым любимым, по воспоминаниям современников, близко знавших вождя, была все-таки марка «Герцеговина Флор», изготавливаемая по специальному заказу.
В общем, выкурив с огромным удовольствием папироску на сытый желудок, я приготовился к дальнейшей, не слишком приятной во всех отношениях, экзекуции. Первым ко мне Владимир Никитич запустил моего «старого» друга и командира, еще «по той жизни» — товарища Петрова.
— Ну и как себя сегодня чувствует товарищ Старик? — полюбопытствовал оснаб, покосившись на невозмутимого профессора.
— Просто превосходно, товарищ командир! — залихватски отрапортовал я, поднявшись со стула и положив одну ладонь на плешивую макушку, а второй шутливо «отдав честь». — К любым подвигам во славу Отечества — готов!
К этому времени я уже давно выбрался из кровати, и был одет в военный френч защитного цвета без знаков различия, похожий на повседневную одежку оснаба. Правда головной убор мне так и не выдали, видимо, посчитав ненужным.
— Ну что ж, — произнес Петр Петрович, — тогда начнем! Товарищи, заходите!
В мой однокомнатный «лазарет» вошли двое сотрудников в стандартной форме Госбезопасности. Первым — целый полковник, плотный и дородный мужик, склонный к полноте, лет пятидесяти, с толстыми красными щеками, свисающими на скулы, подобно собачьим брылям. Второй — майор, наоборот — худой и бледный, словно холерная немочь или поднятый из гроба мертвец, с тусклыми запавшими в черепную коробку глазами. Вот, блин, подобралась команда, хоть картины с нее пиши! Но, руководству все виднее, если человек на своем месте и пользу государству приносит. А как там они выглядят со стороны — дело десятое.
— Товарищи, знакомьтесь! — произнес оснаб. — На ближайшее время ваш подопечный — товарищ Старик…
Ага, только я бы поточнее выразился — подследственный! И не важно, даже, как ко мне относится командир. И что он там такое в моей голове высмотрел. С этими товарищами, а судя по тому, как на меня зыркнул своими снулыми, как у дохлой рыбы глазами, майор — нужную информацию они из меня, разве что клещами тащить не будут. И то, только потому, что в этом мире есть другие, более действенные методы.
— Майор Мордовцев! — слегка наклонил голову тощий.
Хех, а эта фамилия более бы подошла мордатому полковнику…
— Подошла бы, — неожиданно по-доброму усмехнулся щекастый полкан, — но папа, «к несчастью», у меня был Капитоновым! Полковник Капитонов! Вячеслав Романович! — И он сунул мне плотную руку для рукопожатия.
«Мля, как же неудобно-то!» — мелькнула в моей голове мысль, когда я пожал протянутую руку.
— Да вы не тушуйтесь, товарищ Старый! — продолжая улыбаться, произнес полковник Капитонов. — По сравнению с некоторыми деятелями, с коими мне довелось… «сотрудничать» в последнее время, вы просто душка! — И он весело мне подмигнул.
Молодец, полковник! Уважаю! Настоящий профи! Раз, и мгновенно создал о себе совсем иное мнение, чем я себе навыдумывал. А я ведь и даже и не почувствовал того момента, когда он проскользнул мне под черепушку! Действительно, экстра-класс! Ничуть не хуже командира, «работу» которого я тоже в первый момент не почувствовал. С таким человеком мы точно сработаемся!
— Обязательно сработаемся, товарищ Старый! — А вот и черед майора настал.
Мои мысли, выходит, и для него, словно на блюдечке с золотой каемочкой. И захочешь, хрен спрячешь от таких «мысленных волкодавов» в хорошем смысле этого слова.
— Майор Мордовцев, Евгений Кузьмич! — коротко представился он, протянув мне руку в свою очередь.
Пожав узкую, холодную и худую ладонь майора, рукопожатие которого оказалось на редкость жестким и крепким, несмотря на всю его субтильность, я произнес:
— Буду только рад, товарищи! Но на всякий, так сказать, пожарный, предупредить хочу — не обижайтесь на старого дурака, если что! И не спешите обвинять во всех смертных грехах! Ведь я — по сути, старое дитя, взращенное иной реальностью… Вам ведь раскрыли, с кем придется работать? — Я бросил вопросительный взгляд на оснаба.
— Не волнуйтесь, товарищ Старый! — Незамедлительно отреагировал на мой вопрос полковник. — Всю имеющуюся в наличие информацию мы получили.
— Ну, тогда с Богом! — скорее по привычке, произнес я.
— Если вам это важно, товарищ Старый, то с Богом! — и, не подумав надсмехаться, либо проявлять какую-нибудь левую революционную бдительность, серьезно отозвался Вячеслав Романович. — Мы можем приступать, Владимир Никитич? — Полковник вопросительно взглянул на Виноградова.
— Да, можете, — утвердительно качнул головой профессор. — Пациент в хорошей форме… если можно так выразиться, — со вздохом добавил он.
— В каком смысле, Владимир Никитич? — насторожился полковник Капитонов. — Есть противопоказания?
— Еще какие! — фыркнул Медик. — Дедушке сто два года! Не забыли, товарищи офицеры?
— Так точно, Владимир Никитич, не забыли! — словно на плацу отрапортовал Вячеслав Романович.
Что-что, а почтение к профессору в голосе полковника было, хоть отбавляй. Уважают здесь Медика, причем, по-настоящему уважают, даже мне видно невооруженным глазом, пусть и одним.
— Все будет в лучшем виде, товарищ Виноградов! — Поддержал коллегу по цеху майор Мордовцев.
— Ох, братцы, отчего-то неспокойно у меня на сердце, — признался особистам Владимир Никитич. — Не всякий молодой такое воздействие выдержит, а тут…
— А вот для этого вы и здесь, товарищ Виноградов! — подключился оснаб. — Таких Медиков на всю страну — единицы! И, если уж вы, лучший из лучших, не сумеете ничего сделать… Тогда нам остается лишь одно — развести руками, — произнес напоследок Петров.
— Ребятки, кончай базар! — гаркнул я громко. — Мы тут Родину спасаем, или где? Ну, даже если и помру… Вы, главное, башку мою распотрошить, как следует, успейте! Авось, и пособят чем мои знания… Я-то, ребятки, как мы фрицев гребаных на острый кукан насадили, один раз уже видел! И флаг наш на Рейхстаге и штандарты их поганые под ногами наших парней на Красной площади… Хоть и не был я там лично, но кадры эти намертво в меня впечатаны и Вечным Огнем на веки-вечные выжжены… Это же… — Голос мой прервался от нахлынувших воспоминаний, а по морщинистым щекам побежали слезы. — Это же — День Победы! И на меня настоящим образом нахлынули образы тех далеких дней. — Смотрите ребятки, — сдавленным голосом произнес я. — Ведь вы же можете? Можете, да?
— А можно и мне? — Сильно волнуясь, произнес профессор.
Переглянувшийся с майором полковник утвердительно кивнул:
— Подойдите поближе, Владимир Никитич… Нужен тактильный контакт.
Профессор живо, словно молоденький парнишка, подбежал к группе особистов и застыл рядом. Майор Мордовцев наложил ладонь на его глаза, и закрыл свои.
— День Победы, — прокаркал я своим скрипучим голосом, — как он был от нас далек…
Я постарался выплеснуть в этом своем коротеньком «порыве души» абсолютно добровольно отданного в «надежные руки» под музыку композитора Давида Тухманова и слова Владимира Харитонова, одновременно всю ту радость и боль этого дня — Дня Победы, что сумел пронести через всю свою долгую жизнь. Отдал всего себя, без остатка! Как на фронте! Как и в тяжелые послевоенные годы! Как и в последний день своей прошлой жизни! Ни о чем не жалея! Я сделал все, что смог! И, если потребуется отдать свою жизнь за Родину и сегодня, вот прямо сейчас — я буду почитать это Великой Честью! Честью настоящего мужчины и патриота! И совсем неважно, что это не мой мир! И не моя это страна! И не моя это война! Свобода и справедливость в любом мире дорогого стоят, их не грех и кровушкой окропить…
Воспоминания схлынули, оставив привкус горечи на губах и тяжелую тяжесть на сердце, ведь я знал, чем закончится славное существование Великой Страны, сломавшей хребет непобедимому злобному зверю — военной машине Вермахта. Как её развалят те, кто был поставлен на её защиту и был обязан оберегать от новых напастей не только свой народ, но и весь мир! Как вновь, сначала робко, а потом совершенно не боясь последствий, начнет поднимать голову и цвести пышным цветом национализм в отдельно взятых странах, как начнут тявкать и разевать безразмерные глотки всякие забугорные твари, пытаясь оторвать от павшего гиганта кусок пожирнее, как будут пытаться уничтожить все, что нам дорого… пытаясь стереть, опоганить и опошлить даже саму память о наших славных подвигах! Но, сука, не на тех напали! В родном мире и без меня справятся, а уж в этом постараюсь предупредить…
Я вынырнул из воспоминаний и без сил упал на жесткое сиденье стула. Ноги отчего-то стали ватными и совсем не держали. Сердце колотилось, как заполошное, но никто, даже Медик Владимир Никитич, не обращал на меня внимания. Все присутствующие в моей маленькой палате неподвижно застыли, словно соляные истуканы, не проявляя никакой активности. По щекам профессора Виноградова и полковника Капитонова бежали влажные дорожки слез. На скулах оснаба нервно дергались желваки от судорожно сжатых челюстей. Даже из-под закрытых век майора Мордовцева пробивалась скупая мужская слеза. Мои воспоминания никого не оставили равнодушными — они просто разили наповал.
— Это… немыслимо… — выдохнул Виноградов. — Как такое могло произойти? Ведь вы… вы победили?
— Победили, — произнес я с горечью в голосе. — Но меньше, чем через пятьдесят лет Советского Союза не стало…
— Немцы всей своей мощью не смогли сломать! А какие-то американские буржуи…
— Купили с потрохами, — продолжил я его мысль, — за гребаную булочку с котлетой и модное шмотьё, называя все это громким словом — Свобода! А на деле все это вылилось в банальный грабеж, годы нищеты и унижение для бывшего советского народа!
— Да как же вы допустили?! — Грохнул всей мощью своей луженой глотки полковник Капитонов.
— Как-то так, товарищ полковник… — понуро ответил я, потупившись. — Как-то так… И во всем этом есть и доля моей вины…
— У-у-х! — Хрустнул костяшками пальцев в сжавшихся кулаках Вячеслав Романович. — Такую страну прое…али! Поставить бы гадов к стенке… Да только не дотянуться нам до вашего мира!
— Вы главное теперь свой не прое…ите! — Я поднял голову и, не мигая, впился взглядом в глаза полковнику. — За работу, товарищи офицеры?
— Теперь точно не прое…ем! — Колыхнувшийся воздух от мощного рыка Капитонова разметал остатки седых волосков на моей плешивой голове. — Ты уж постарайся, товарищ Старик, всю правду о тех днях до нас донести… А мы уж постараемся сделать все возможное, чтобы тот сценарий не повторился!
— Я весь ваш, товарищи Мозголомы! Весь, до самого распоследнего винтика в моей пустой головешке!
— Уж мы постараемся, товарищ Старик! — заверил меня полковник. — Вам даже ваш старческий склероз не поможет — вытащим всё!
В просторном кабинете Сталина в этот поздний час было тихо и пустынно, как на забытом и заброшенном кладбище. Но это, наоборот, даже радовало усатого хозяина просторного кабинета — именно в такие часы он мог, хотя бы ненадолго, но перевести дух. Бросив беглый взгляд на стену, где висела огромная карта СССР, сплошь покрытая военными пометками с текущей ситуацией на фронтах, Иосиф Виссарионович задумался: не так давно закончилась Сталинградская битва, окруженные войска Паулюса практически уничтожены, планирование следующей стратегическую операцию в самом разгаре. Необходимо, использовав замешательство немцев, освободить Донбасс и Харьковский промышленный район. Однако спешно подготовленные зимой операции «Скачок»[26] и «Звезда»[27] из-за нехватки Силовиков, техники и общей измотанности войск «технично» завершить не удалось. К тому же Вермахт сумел быстро подтянуть резервы и остановить советское наступление. Тем не менее, благодаря этим операциям Красная Армия уже к нынешнему лету, по всем прогнозам, должна выйти на важные стратегические рубежи Курской дуги, что, возможно, позволит кардинально переломить дальнейший ход войны. Надежды, планы, возможности… И вот оно, доказательство, пусть и косвенное, что они, на данный момент, двигаются в правильном направлении.
Верховный Главнокомандующий закрыл пухлую папку и тяжело поднялся из-за стола. Прихватив материалы с собой, он прошел мимо шкафов с книгами, прикоснулся к стоявшему на подставке большой глобусу в дальнем углу и положил закрытую папку на край совещательного стола, ближнего к входной двери. Пройдя к окну, Сталин остановился, поднял с подоконника трубку и принялся неспешно набивать её табаком, выкрашивая его из папирос лежащей тут же на подоконнике коробки «Герцеговины Флор». Он раскурил трубку от обычной спички, хотя мог легко воспламенить табак «одним взглядом» — простенькой формулой огня, но не стал — привычка еще с тех давних пор, когда Сила в нем еще «не проснулась». Он глубоко затянулся и выпустил дым в отрытое окно, откуда тянуло благодатной вечерней свежестью, пахнувшей свежими, едва проклюнувшимися листочками. Дым привычно проник в легкие, насыщая кровь никотином и слегка расслабляя задумавшегося вождя — содержимое толстой папки основательно выбило его из равновесия! Да и кого бы ни выбило, если знать наперед, что дело всей твоей жизни буквально спущено в унитаз…
Раздавшийся стук в дверь оторвал Иосифа Виссарионовича от тяжелых дум.
— Иосиф Виссарионович? — В кабинет вождя заглянул его личный незаменимый помощник — товарищ Поскребышев.
— У вас что-то срочное, Александр Николаевич? — поинтересовался у вошедшего секретаря Сталин, выпустив в воздух клуб ароматного дыма.
— Прибыл товарищ Берия, — доложил Поскребышев. — Ему подождать?
— Пусть зайдет! — распорядился вождь, вновь глубоко затягиваясь.
— Слушаюсь, товарищ Сталин! — произнес Поскребышев, выходя из кабинета.
— Добрый вечер, Иосиф Виссарионович! — Первым поприветствовал Хозяина Берия.
— Проходи, Лаврентий Палыч! — кивнул Сталин, так же приветствуя верного соратника. — Садись…
Берия без дополнительных указаний опустился на стул, возле которого на столе лежала толстая папка. Он всегда умел угадывать невысказанные пожелания вождя… Берия владел и основными навыками Силовой Менталистики, но применять их в присутствии Сталина никогда бы не решился. Еще только войдя в кабинет, он лишь по одному выражению лица всесильного Верховного Главнокомандующего понял, что случилось нечто очень серьезное, сумевшее пробить холодную невозмутимость усатого хозяина кабинета. Однако ни о чем таком, что могло настолько взволновать вождя, он не знал. И это было очень… некомфортно. К тому же Энергетические Потоки в кабинете Сталина были настолько взбаламучены и насыщенны недовольными эманациями Внеуровневого Силовика, что прямо-таки тяжелыми гирями давили ему на плечи, не давая нормально вздохнуть.
Сталин неторопливо попыхивал трубкой, а Лаврентий Палыч почти физически ощущал, как с каждой затяжкой трубки Хозяина «отпускает». Градус напряжения в стремительно падал, и Берия, наконец, сумел вздохнуть полной грудью.
«Откуда же у него столько Сил?» — уже в который раз за последние годы посещала Наркома Внутренних Дел СССР эта крамольная мысль, которую он защищал такой «Стеной Отчуждения», за которую не должен был пробиться ни один Мозголом. А если бы пробился кто, то мозг Берии попросту бы выгорел дотла, не доставив «любопытствующим» радости покопаться в его самых потаенных мыслях. — «И все-таки? Откуда такая поразительная Мощь? Ведь Он даже не удосуживался сплести хотя бы самое слабое подобие Силового конструкта? И ведь как подавляет…»
Наконец, выпустив очередную струю дыма, Сталин, как-то по-хитрому прищурился и произнес:
— Готов удивиться, товарищ Берия?
«Фух, отпустило!» — с облегчением выдохнул Лаврентий Павлович, понимая, что вождь окончательно успокоился. — «Главное, чтобы походя не размазал»! — Но такие вот «Силовые всплески» случались с Хозяином довольно редко, только в самых крайних случаях. — «Что же произошло на этот раз?»
— Готов, товарищ Сталин! — взвешенно отмеряя слова, ответил Берия, невозмутимо взглянув на руководителя СССР сквозь прозрачные стекла песне. — А есть чему удивляться, Иосиф Виссарионович?
— Читай! — небрежно бросил Сталин, сделав последнюю глубокую затяжку — в трубке уже явственно клокотал выкипающий под высокой температурой вязкий никотин.
С улыбкой проследив за погрузившимся в чтение Берией, Иосиф Виссарионович принялся неспешно выбивать и чистить свою любимую трубку. После приведения курительных принадлежностей в идеальный порядок, Сталин, поглядывая время от времени на читающего соратника, вернулся на свое место. Откинувшись на спинку кресла, он с застывшей на лице улыбкой продолжал наблюдать, как «вытягивается» во время чтения предложенных документов лицо Берии.
— Джандаба![28] — неожиданно эмоционально воскликнул Лаврентий Палыч. — Никитка Хрущев? Быть того не может! Простите, товарищ Сталин! — он тут же поспешно извинился. — Это же б…
— Договаривай, Лаврэнтий, договаривай дорогой! — усмехнулся вождь, неожиданно перейдя с Берией на «ты», что делал тоже только в исключительных случаях и только с самыми близкими людьми. И в его речи явственно слышался сильный кавказский акцент, проявляющийся в минуты сильного раздражения.
— Это же полный бред, Иосиф Виссарионович! Что это?
— Это абсолютно достоверные сведения, Лаврэнтий Павлович, за которые люди, добывшие их, отвечают головой!
— А… как… это… — Берия никак не мог сформулировать свою мысль — дата его собственной смерти до сих пор стояла перед его глазами.
— Кхе-кхе, — смехом, больше похожим на сухой старческий кашель, рассмеялся Сталин, — не ожидал, что тебя по приказу Никитки Хрущева после моей смерти расстреляют?
— Неужели нашелся еще один «провидец», типа фигляра и прохиндея Мессинга?
— Нэ напрягайся зазря, Лаврэнтий, — произнес Сталин, улыбка которого начала напоминать Берии тигриный оскал, — все равно не угадаешь!
— Не томи, Иосиф Виссарионыч! — Берия рванул тесный ворот рубашки, не заметив «на нерве», как тоже перешел с вождем на «ты».
Но Сталин милостиво не обратил на эту вольность никакого внимания, да и Берия был насквозь своим — из ближнего круга, которым позволялось многое:
— Никакого нового Мэссинга на горизонте нэ возникло.
— Тогда откуда все это? Грядущие даты, события… — Потерялся в догадках Лаврентий Павлович.
— Что, так похоже на правду? — Рябое лицо вождя собралось в морщинки, а от «добродушной» улыбки пахнуло таким лютым холодом и запахом морга, что у Лаврентия в одно мгновение свело челюсти и задергалось в нервном тике левое веко. На зеленое сукно стола посыпались злые колючие снежинки замерзающего дыхания наркома внутренних дел. — Бодиши, генацвале![29] — неожиданно опомнился Сталин, когда Берию начало основательно потряхивать от холода. — Совсэм с этим дэрмом замотался, контрол потеряль… — В речи Иосифа Виссарионовича вновь резко проступил грузинский акцент. — Ты, Лаврэнтий, еще нэ дочитал до наступления настоящей жопы! — резко и грубо заявил он, недобро сверкнув желтыми тигриными глазами.
В кабинете, тем временем, быстро потеплело, и холодные стекла песне Берии мгновенно запотели. Он стащил их с переносицы и, вытянув платок из нагрудного кармана, принялся их аккуратно протирать, время от времени бросая взгляд сквозь стекла на электрическую лампу.
— В чем фокус, Иосиф Виссарионович? — Вновь вернулся Берия к предыдущей теме разговора. — Если это не предсказания, то что? Неужели кто-то из наших Силовиков научился заглядывать в будущее?
— Можешь не гадать, — мотнул головой вождь советской рабочей черни и подлого люда, — бесполезное занятие. Это не наше будущее, вернее, будущее не нашей с тобой реальности, — огорошил наркома Иосиф Виссарионович.
— Не понял, товарищ Сталин, — подобрался Берия, считая, что в очередной раз стал объектом жестокого розыгрыша вождя.
До войны товарищ Сталин не раз «подшучивал» над верными соратниками, и не всегда его шутки бывали безобидными. Однако, после нападения Германии на СССР, такие злобные розыгрыши сами собой сошли «на нет» — не то время. Неужели он опять взялся за старое?
— Помнишь Петрова? — неожиданно спросил Иосиф Виссарионович. — Петра Петровича?
— Сеньку-то, из бывших? — мгновенно уточнил Берия, что-что, а склерозом он пока не страдал. Да и не потерпел бы Хозяин рядом с собой этакого «забывашку». — Бывший оснаб Деникинского штаба…
— Его самого.
— Помню, как же — сам этого дворянчика из лагеря по вашему личному распоряжению выдергивал. Вернуть обратно, товарищ Сталин?
— Не надо — он реальную пользу отечеству приносит… в отличие от некоторых… деятелей, — ворчливо заметил Иосиф Виссарионович. — Не о тебе, Лаврентий сказано! — заметив, как встрепенулся Берия, уточнил вождь. — А то, что дворянчик-аристократишка, так невелика беда — некоторые из наших товарищей тоже «белой кости»: управделами Совнаркома Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич — потомок старинного рода, почивший нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский — хоть и незаконнорожденный, но все ж «голубая кровь», из польской шляхты — начальник ВЧК «железный Феликс» Дзержинский и его преемник Вячеслав Менжинский. Соратница товарища Ленина — Александра Коллонтай. Да и сам Владимир Ильич, хоть и не древнего — но все же — потомственный дворянин! Акцентироваться на этом не стоит, но и забывать — не след! А что касаемо Петрова — действительно ценным кадром оказался! А кадры, как ты, Лаврентий, и сам знаешь, решают все!
— Да, товарищ Сталин.
— К тому же этот Петров — настоящий патриот своего отечества! А в данный момент — это очень ценное свойство!
— Это информация, — Берия прикоснулся пальцами к раскрытой папке, — каким-то образом связана с Петровым?
— Косвенно, но связана…
Берия заинтересованно поерзал — Хозяин не поставил его в известность, какими задачами нагрузил внезапно освобожденного из мест заключения Сеньку-контрика. О его способностях Мозголома Лаврентий Павлович был изрядно наслышан. Но Сталин выдернул его с кичи явно не за этим. А вот зачем? Это до сих пор оставалось загадкой.
— Товарищу Петрову было поручено одно важное и секретное задание, — тягуче и неспешно продолжил вождь, — подготовить экспериментальную группу бойцов, абсолютно невосприимчивых к посмертному Некровоздействию!
— Ох, ты! — не сдержавшись, воскликнул Берия. — Неужели ему это удалось, товарищ Сталин?
Использование погибших бойцов Красной Армии Некромантами врага являлось одной из самых больших проблем этой войны. И дело не было не только в полном отсутствии у Советов специалистов подобного класса, дело было в полном неприятии, как Сталиным, так и высшими руководителями страны самого принципа посмертного использования павших, как противного самой человеческой природе. К слову, и православная и католическая церкви предавали Некромантов полной и безоговорочной анафеме. Ведь для создания Некротических конструктов требовалась отнюдь не Сила, требовалась настоящая Жизненная Энергия — Прана. Именно для её получения и дымили трубы многочисленных крематориев и круглосуточно «работали» газовые камеры концлагерей. Лишь массово уничтожая себе подобных, можно было собрать достаточное количество Праны для «оживления» Некротических монстров.
— Удалось, Лаврентий Павлович! — довольно произнес Сталин. — Если нам удастся внедрить эту, поистине революционную, разработку на уровне войсковых объединений — мы лишим противника существенной силовой поддержки! С этого момента они смогут использовать только своих мертвяков!
— Это просто отличная новость, товарищ Сталин!
— Это секретная новость, товарищ Берия! — Строго посмотрел на соратника Иосиф Виссарионович.
— Так точно, товарищ Сталин! — Берия прекрасно понимал ценность подобного открытия для дальнейшего хода войны. — Только я не понимаю одного: причем здесь оснаб Петров и сведения из будущего… э-э-э… иного мира?
— Один из бойцов экспериментальной группы Петрова — лейтенант Илья Резников был захвачен диверсионной группой СС и подвергнут некоему Темному Ритуалу.
— Как? — Глаза Берии вылезли на лоб. — Кто допустил? Ведь вся секретность…
— Виновные уже предстали перед справедливым судом, — не дрогнув не единым мускулом на лице, перебил наркома Иосиф Виссарионович. — Но сейчас не об этом: в результате Ритуала на месте молодого лейтенанта странным образом возник сильно постаревший Илья Резников — пришелец не только из будущего, но и из другого, альтернативного мира! Мира, очень близкого нам, это близость прослеживается по самым важным событиям и датам странным образом совпадающим в наших мирах! Первая Мировая, Революционное Восстание, Гражданская, Вторая Мировая… Наши миры — как братья-близнецы, отличаются совсем незначительно, но, тем не менее, отличаются.
— Какое же основное отличие, Иосиф Виссарионович? — поспешно спросил Берия, полностью превратившись в одно большое ухо, пока вождь переводил дух после длительного монолога.
— Какое, говоришь? — усмехнувшись, переспросил он. — Там нет Силы, Лаврентий!
— Не может быть! — ахнул нарком.
— Может, товарищ Берия! Может! Сила в том мире полностью отсутствует как класс!
— А может, её просто не научились использовать? — С ходу выдал предположение Лаврентий Павлович. — Не «пробудились» Силовики?
— Сомнительно, Лаврентий, очень сомнительно…
— Почему, Иосиф Виссарионович? — с потаенной обидой произнес Берия — он всегда переживал, когда вождь не ставил ни во что его мнение.
— Тот «пришелец» — старый Резников из будущего, мгновенно «пробудился»! — Тут же снял все невысказанные «претензии» Хозяин. — Непонятно каким способом, наши специалисты до сих пор пытаются вытащить у него из головы эту информацию, он умудрился уничтожить остатки диверсионной группы эсэсовцев из Аненербе, в составе которой был минимум один Жрец-Некромант! Его Силовой Резерв на уровне Высших руководителей страны — уже сжег два Силомера!
— Могучий Силовик… — задумчиво произнес Берия, размышляя над словами вождя. — Масса полезной информации… Слишком хорошо, чтобы быть правдой, товарищ Сталин! Не думаете, что это «засланный казачок»?
— Думал, — не стал лукавить Хозяин. — Размышлял… Кто, по-твоему, способен на такую необычную «игру»? Абвер?
— Я бы не скидывал их со счетов раньше времени, товарищ Сталин! — высказался Лаврентий Павлович.
— Это «пришелец» прошел такую проверку у лучших Мозголомов, которая даже некоторым нашим наркомам не по плечу…
Неожиданно раздавшийся утробный гул, прервал доверительную речь Сталина. А буквально через несколько мгновений пол кабинета содрогнулся. Дернулись стены, по потолку стремительно побежала длинная змеящаяся трещина, засыпая зеленое сукно стола раскрошенной штукатуркой. За окном завыли сирены, темное небо за окном разукрасилось Силовыми Щитами противовоздушной обороны. Силуэты Сталина и Берии заискрились личными индивидуальными Силовыми Панцирями.
— Что за черт?! — недовольно выругался Хозяин, резко поднимаясь на ноги. — Очередной налет? Или диверсия?
Я стоял перед дверью в кабинет Сталина слегка напряженный. Да что там — ноги нещадно подрагивали и ходили ходуном! Кто бы что ни говорил о Виссарионыче, но он был, безусловно, выдающимся государственным деятелем! Чрезмерно жестким или справедливым? Кровавым тираном или Отцом всех народов? Конченным параноиком или… Да чего я? Об этой хрени тонны макулатуры написаны, куда мне-то со своим свинячим рылом, да в Калашный ряд? Доморощенные историки не одну тонну копий переломали в своих никчемных спорах! И, буквально у каждого, свое собственное и единственно верное мнение, которое, как ни пыжься, хрен оспоришь! Но лично мне на старости лет мнится, что ни одно поистине великое деяние никогда не обходится малой кровью! Великие свершения и ужасные преступления зачастую идут рядом, рука об руку… Попробуй глобально изменить мир и остаться белым и пушистым… Хренасе у тебя чего выйдет! И не надейся, что время и история расставит всё по своим местам — плавали, знаем!
А вот в той жизни мне так и ни разу не удалось нашего доблестного генералиссимуса даже издали повидать. Пока, правда, он еще и не генералиссимус… Глупые, конечно, мне в голову мысли лезут в такую-то минуту…
— Товарищ! — окликнул меня Поскребышев, которому, видимо, надоело наблюдать, как я бездумно яйца в штанах перекатываю. — Заходите! Товарищ Сталин вас ждет!
— Кх…м! — Прочистил я глотку, мысленно перекрестился и толкнул дверь.
Картинок и фотографии этого кабинета я немало повидал в своей прошлой жизни, да и фильмы военные нет-нет, да посматривал. Так что представлял, что меня за этой дверью ждет. Из обстановки, ессно… И не ошибся: посредине вытянутой комнаты, стены которой были обшиты темными деревянными панелями — длинный стол, крытый плотным зеленым сукном. Карта на стене с цветными стрелочками наших и вражеских позиций. Книжные шкафы, большой глобус в углу. Несколько стульев вокруг стола, один из которых оказался занятым хорошо знакомой мне по фотографиям и портретам личностью — на нем восседал никто иной, как сам нарком внутренних дел СССР, товарищ Берия, Лаврентий Палыч. Сидел, улыбался и поблескивал стеклышками своих незабвенных очечков-пенсне.
С другой стороны стола, напротив наркома, сохраняя ледяное спокойствие, несмотря на присутствие в кабинете первых лиц государства, сидел мой бывший командир (по тому еще, потерянному мною миру) — оснаб Петров. Едва я зашел в кабинет, он мне незаметно подмигнул, стараясь приободрить. Спасибо, родной, век не забуду! Мне, прямо, полегчало на душе — настроение повысилось, согбенные сутулые плечи развернулись… Ну, насколько позволил прострел меж лопаток… Да я еще тот бравый старикашка! Хрен меня просто так об коленку сломаешь! Но в присутствии Сталина и Берии, все равно, сука, отчего-то ссыкотно…
Сталин до моего триумфального появления, видимо, задумчиво прохаживался по кабинету туда-сюда. Одет он был в свой «легендарный» френч защитного цвета. На ногах — широкие коричневые брюки, заправленные в идеально начищенные мягкие кавказские сапоги. Ростом он был чуть пониже моего, и это с учетом, что я за свои неподъемные годы несколько стоптался, усох и сгорбился. Это раньше-то, в молодости, я был ого-го-го, метр восемьдесят пять без каблуков! Это сейчас я так — как скрученный засохший стручок… В общем, невысокого росточка оказался товарищ Сталин. Плотный. Рябой — следствие перенесенной оспы, как в народе говорят: черти на роже горох молотили. Вот одного только понять не могу, раз уж у них тут такая прямо таки волшебная медицина, чего ж они самому товарищу Сталину харю-то не поправили? Ну да ладно, будет оказия, поинтересуюсь. Ну, а так — все при нем! Настоящий Виссарионыч, хоть портреты с него пиши!
Слегка раскосые, искрящиеся неведомым мне весельем, желтоватые глаза вождя пробежались по моей нелепой фигуре, когда я вполз на своих, подрагивающих от излишнего возбуждения, негнущихся артритных «ходулях» (а как еще их называть? Ведь, вроде бы, ноги и твои, да только ты им не совсем уже и хозяин). Иосиф Виссарионович остановился и провел рукой по своим, зачесанным назад, густым темным волосам, в которых побивалась седина.
— Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий! — напыжившись, как индюк, умудрился выдавить я. В спине что-то громко хрустнуло от усердия придать своей сутулой спину большую «вертикальность» и вытянуться «во фрунт». — Полковник Рез… — выдал я по накатанной «привычке», вбитой годами службы в МГБ и КГБ, а после неожиданно «завис». Какой я, нахрен, полковник? Какой, к чертям, службы? Здесь, в этом безумном мире «меча и магии» я — никто! Да и зовут меня — никак…
— Что же вы замолчали, товарищ Резников? — добродушно усмехнулся Иосиф Виссарионович. Видимо ужимки такой древней развалины выглядеть бравым офицером его нимало позабавили. — И вам желаю здравствовать, уважаемый Илья Данилович! — Сталин сделал несколько стремительных и пружинистых шагов, так не вязавшихся с его образом и возрастом, в мою сторону и протянул руку. Вот так просто! Мне! Сам! Иосиф Виссарионович! Как равному! И я пожал его крепкую ладонь, спокойно, корректно, но и осознавая все значение этого рукопожатия.
— Спасибо, товарищ Сталин! — Мой голос окончательно сел, хорошо, что еще «петуха» не дал. Вот это был бы конфуз! Но сердце и без того грозило проломить грудную клетку, давление зашкалило — сами понимаете важность момента!
Когда Верховный отпустил мою руку, я пошатнулся. Ноги совсем заклинило, ни туды, твю медь, ни сюды! Да еще, похоже, что и спину защемило. Сталин ловко подхватил меня под локоть, не давая свалиться на пол.
— Простите, товарищ Сталин… — виновато просипел я. — Годы, тудыть их в коромысло!
— Это вы меня извините, товарищ Резников, — произнес вождь, помогая мне добраться до ближайшего стула, на который я и «упал» со страшным хрустом в суставах, но с большим облегчением. — Кто не уважает старшего, тот сам недостоин уважения! Еще раз извините, Илья Данилович, что сразу не предложил вам сесть!
— Товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович… разрешите обратиться? — Попытался приподняться со стула, но был мягко остановлен вождем, положившим руку мне на плечо.
— Сидите, Илья Данилович. Внимательно вас слушаю!
— Просьба… у меня… одна…
— И какая же? — заинтересованно произнес Сталин.
— Илья Данилович Резников, одна тысяча девятьсот двадцатого года рождения, — набравшись смелости, произнес я, — погиб… даже два раза… погиб… и в том мире… и в этом… Не могу я больше под этим именем жить… права не имею… Нет больше Ильи Даниловича Резникова! То, что мертво, умереть не может! — Припомнил я последние слова Святогора. — А я, вроде как, еще могу…
Уж не знаю, чего там Виссарионыч предполагал, но я, очевидно, сумел его удивить.
— Хм… — озадачился он, поглаживая усы. Кстати, в этом мире его «сухая» левая рука[30] была вполне себе дееспособна, видимо, результат тутошней «волшебной» медицины. — И как же к вам обращаться, уважаемый?
— Я — старик, и этого у меня уже не отнять, — пожав плечами, ответил я. — В работе с товарищем Петровым, мы использовали псевдоним — Старик.
— Старик? — Сталин внимательно взглянул мне в глаза. — И не поспоришь… Я бы и не против, только есть одно небольшое возражение… — И он сделал небольшую паузу, на которую я и попался, как рыба на крючок:
— Какое, товарищ Сталин?
— Иосиф Виссарионович, — поправил меня вождь.
— Хорошо, Иосиф Виссарионович, — послушно кивнул я.
— В нашем кругу — старых революционеров, — слегка прикрыв глаза, словно вспоминая что-то давно позабытое, произнес Сталин, — партийные клички и псевдонимы, становились, едва ли не вторыми именами… А иногда и первыми… Их было много, приходилось часто менять. Но каждый псевдоним оставался здесь! — Он гулко стукнул себя в грудь кулаком. Ленин, Сталин, Камо, Серго, Коба, Старик[31]…
Черт побери! Как же я это я умудрился забыть? Ленин! Партийная кличка Ульянова-Ленина — Старик!
По моей реакции Сталин уже обо всем догадался, но, тем не менее, продолжил:
— Вы уже поняли, что Старик — это псевдоним, партийное прозвище Владимира Ильича. И я думаю, что будет не совсем этично его дублировать. Может быть, вы выберете другое?
— Да, товарищ Сталин, — я обезоруживающе улыбнулся, — дал маху. Старость — не радость. Склероз… Может быть «дед»? Нет, постойте! Хоттабыч[32]! Пусть будет Хоттабыч!
— Хоттабыч? — с удивлением посмотрел на меня Сталин.
— Так точно, товарищ Сталин! Хоттабыч! — Я решил настоять на своем выборе.
— Не поясните, товарищ… Хоттабыч? — усмехнулся в усы Сталин, занимая свободный стул рядом со мной. — Неожиданно. Очень оригинальный выбор псевдонима.
— Так все просто, Иосиф Виссарионович, — мне скрывать было нечего, — в моем мире жил да был один писатель — Лазарь Лагин[33], не знаю, существует ли он в вашем…
Сталин быстро взглянул на Берию, и тот утвердительно кивнул:
— Лазарь Иосифович Гинзбург. Псевдоним — Лазарь Лагин. На данный момент военкор газеты «Красный черноморец» политуправления Черноморского флота.
Вот, черт, а он-то откуда?.. Значит, не врали современники, что Лаврентий Павлович обладал просто феноменальной памятью! Практически фантастической! А ведь он никак к этому молчаливому вопросу вождя не мог заранее подготовиться. И, поди ж ты — сразу ответил! Теперь понятно, отчего этого «неприметного человечка» так ценил Иосиф Виссарионыч. Значит, и в этом мире писатель Лагин вполне себе существует. Сейчас узнаем, а здесь он свою книжку написал или нет?
— Есть и у нас такой писатель, — Сталин вновь обратил на меня свое внимание. — Признаюсь, не читал.
— Да разве вам до этого, Иосиф Виссарионович? Детская же книжка…
— А как же? — Сталин изумленно приподнял брови. — Каждый правитель должен, да просто обязан знать, чем живет и дышит его народ! А особенно дети! Ведь они — наше будущее! И именно им придется его строить, когда нас с вами не станет… — Неожиданно вождь нахмурился, и я, даром, что не их хваленый Мозголом, понял, что же его так расстроило — не иначе, откровения о моем, не таком уж и далеком, будущем. Коммунизьм ребятки так и не построили…
— Так чем же вас привлекла эта детская книжка, товарищ Хоттабыч? — поинтересовался Сталин, немного «оттаяв».
Ага! Процесс-то пошел! Уже сам Иосиф Виссарионыч меня Хоттабычем повеличал.
— Не знаю, как у вас, товарищ Сталин, а в нашем, насквозь немагическом мире, это сказка о добром почти четырех тысячелетнем джинне, обладающим и повелевающим очень могучими силами…
— Силовик, значит? — прищурился, словно сытый кот, Иосиф Виссарионович. — Ну, раз Силы пробудились?
— Ну, выходит, что так, — развел я руками, — хотя, он, вроде, как и с рождения такой был. В нашем-то мире никаких волшебных или потусторонних Сил не существует. Хоть от Бога, хоть от Сатаны, да и хоть бы и от самого Дарвина[34]. Поэтому — сказки.
— Кхе-кхе, — Весело кашлянул Иосиф Виссарионыч, — занятный вы собеседник, товарищ Хоттабыч! У нас волшебные джинны тоже только в сказках существуют. До сей поры никто с ними воочию не встречался. Волшебный старик, значит? — Ехидно прищурив один глаз, поинтересовался он, улыбаясь.
Видеть весело улыбающегося Сталина, сидящего рядом, это я вам скажу полный разрыв шаблонов!
— Так точно, товарищ Сталин! — Я расплылся в ответной улыбке. — Мне, хоть и не четыре тыщи лет, как Гасану Абдурахману ибн Хоттабу, но старикан, как говорится, на лицо! И здоровье, и морщины, седина и плешь — все в наличии! Ну и ребята ваши мне тут растолковали, что я, вроде как, тоже типа волшебник-колдун-кудесник… Как его… — Я пощелкал пальцами в воздухе, пытаясь вспомнить мудреное старое слово, но гребаный старческий склероз оказался сильнее.
— Окудник? — подсказал Сталин.
— Точно! Окудник! — обрадовано воскликнул я. — Извините, ярко выраженный старческий склероз, товарищ Сталин! Осталось только научиться этими вашими Силами управлять… Вот, и вылитый старик Хоттабыч получится!
— Обязательно научим, товарищ Хоттабыч! — Вновь улыбнулся Иосиф Виссарионыч. — И инициацию по всем правилам проведем — грех такими кадрами разбрасываться!
— Ох, — печально вздохнул я, — боюсь вас расстроить, товарищ Сталин, но надежды на меня нет никакой. Опасаюсь, что «доходов» от меня не дождетесь — расходы одни…
— Это отчего же? — участливо поинтересовался Сталин.
— Таки возраст, Иосиф Виссарионыч: со дня на день в белые тапки переобуться могу.
— Ну, это вы слишком просто захотели от нас отделаться, товарищ Хоттабыч! — на полном серьезе заявил Иосиф Виссарионович. — Спокойно умереть — это совсем не наш путь, правда, Лаврентий Павлович? — отчего-то спросил вождь наркома внутренних дел.
— Так точно, товарищ Сталин! — тут же отозвался верный соратник. — В такой трудный для страны час просто умереть — непозволительная роскошь для настоящего патриота! Особенно для такого потенциально мощного Силовика!
— Вот! Очень правильная позиция! — Сталин энергично рубанул рукою воздух рукой, и меня натурально едва не размазало по стулу — словно металлический рельс на плечи упал! От вождя хлестануло такой мощью, а он этого «всплеска» даже и не заметил вовсе! А меня едва не в дугу согнуло и со стула снесло!
— Ох еп… — Давление мгновенно исчезло, а Иосиф Виссарионович кинулся мне на помощь. — Медика ко мне! Срочно! — Зычно крикнул он, а я успел заметить «краем глаза» исходящую от него слабую «вибрацию» пространства. Видимо, продублировал голосовой приказ какой-нибудь колдунской примочкой. Вождь опустился рядом со мной на колени и бережно приподнял мою голову с ковра. — Держитесь, товарищ Хоттабыч — сейчас Медик будет! Простите, великодушно — забылся, «зажегся» и выплеснул…
— Не стоит… переживать по такому… мелкому… поводу… — С отдышкой произнес я. Интересно, размозжил он мне все кости, или нет? — Мне одно… так и так помирать скоро… А все, что я мог — ваши Мозголомы из меня вынули…
— Отставить помирать, товарищ полковник! — жестко приказал Сталин и мне, отчего-то, страстно захотелось выполнить этот недвусмысленный приказ. И ведь звание мое вспомнил…
— Есть, отставить… помирать, товарищ Верховный Главнокомандующий! — просипел я, завозившись на ковре. Но сил, чтобы подняться, не хватило.
— Вот, совсем другое дело! — Иосиф Виссарионович положил ладонь на мой затылок, и от него пошел ко мне слабенький поток лечебной Силы, несравнимый даже с воздействием лейтенанта Егорова, не говоря уже о возможностях профессора Виноградова. Да, не Медик Виссарионыч, ой не Медик! Но мне слегка полегчало — спасибо и за это. — Вы нужны своей стране! — продолжал тем временем «забалтывать» меня Сталин. — Вы знаете, что потенциальный Силовик с Резервом, подобным вашему, сопоставим с целым танковым полком?
— А то и дивизионом, товарищ Сталин! — донесся до меня голос Петрова.
— Ну, это смотря, в какой специализации инициироваться. — Это уже Берия.
— Слышал, товарищ Хоттабыч? — произнес Сталин, пристально глядя мне в лицо. — Не время умирать!
— Так я бы с радостью, товарищ Сталин… — От такого напора первых лиц государства я несколько растерялся. — Но… я же… Я старый, выживший из ума хрыч… Натворю еще делов с этой вашей Силой…
— А я в вас уверен, товарищ Хоттабыч! — непререкаемо заявил Иосиф Виссарионович. — Да где носит этого Медика, бозишвили[35]? — по-грузински выругался Сталин, одновременно с открывающейся дверью.
Незнакомый Медик мгновенно подбежал ко мне и приложил руки, окрасившиеся салатного цвета «излучением», к моей многострадальной голове, снимая боль с моих, «побитых жизнью», нервных окончаний.
— Что так долго? — немного резковато спросил вождь, «гипнотизируя» желтым тигриным взглядом слегка «сбледнувшего» с лица Медика.
И готов поставить что угодно, в глазах Сталина «плясали» самые настоящие разряды молний. Воздух сгустился до плотности киселя, что вновь стало тяжело дышать, несмотря на все манипуляции пользующего меня целителя.
— Виноват, товарищ Сталин! — Несмотря на бледность, Медик не потерял присутствия духа. — Если не снимете Давление, я ничем не смогу помочь этому пациенту! — авторитетно заявил он, однако побледнел еще сильнее. Может, от профессиональных усилий, не знаю? Но мужик явно боевой, перед самим Виссарионычем не спасовал! Респект и уважуха ему, как мелкие сопляки в моем мире любили говорить.
— Джандаба![36] — вновь резко выругался по-грузински вождь. Надо же, как его проняло! Я читал, что по-грузински он ругался только в самом сильном волнении, да и то среди своих. А здесь, при мне, уже который раз…
Воздух вновь свободно заструился, проникая в расправившуюся грудь. В глазах прояснилось, и скованная болезненным спазмом спина, наконец-то, заработала.
— Извините, товарищи! — повинился в очередной раз Иосиф Виссарионович (немыслимое дело!), помогающий на пару с врачом мне подняться и занять прежнее место. — Усталость свое берет… — Вокруг глаз вождя «нарисовались» темные круги, веки набрякли, и проступили грузные «мешки», лицо посерело и уже совсем не напоминало того «гостеприимного» хозяина, который несколько минут назад встретил меня на пороге кабинета. Это ж, какую силу воли нужно иметь, чтобы так держаться?
— Вам бы отдохнуть, товарищ Сталин… — заикнулся, было, Медик. — Поспать, хоть немного! Нельзя только на одних только «Освежающих формулах» столько времени держаться! Это я вам ответственно, как Медик заявляю! Если не меня, так хоть Владимира Никитича, послушайте! Надорветесь…
— Да понимаю я все, Поликарп Вельяминович, — устало произнес вождь. — Вот закончу с делами… и посплю… часок-другой… Торжественно обещаю! — Лицо Иосифа Виссарионовича на секунду просветлело, однако, его выражение, говорило, что выполнять это свое обещание он не сильно-то и торопится. Ох, как я его понимаю! Тоже, бывало, сутками не спали, и на фронте, и позже… Служба, иной раз, такой задницей оборачивалась, что только держись!
— Вы всегда так обещаете, Иосиф Виссарионович! — недовольно покачал головой Медик.
— Сегодня точно вздремну, — повторил обещание Сталин. — А вы можете быть свободным, товарищ Мицкевич. Если еще понадобитесь товарищу Хоттабычу — мы вас обязательно пригласим!
— Со мной уже все в порядке, Иосиф Виссарионович! — заверил я Верховного Главнокомандующего. — Больше медпомощь не понадобится!
— Тогда ступайте, Поликарп Вельяминович!
— Слушаюсь! — отозвался Медик. Он по-военному четко развернулся на каблуках и вышел за дверь.
— Итак, продолжим, товарищ Хоттабыч? — произнес Иосиф Виссарионович, перебравшись на свое место во главу стола.
— Так точно! — отрапортовал я по примеру покинувшего кабинет Медика по-военному коротко.
— Это хорошо… — Сталин подтянул к себе папку с моим «делом», взял в руки перьевую ручку и, окунув её в чернильницу, вывел на серой картонной обложке: «СС/ОП[37]: позывной Хоттабыч». После чего передал её Берии. — Это тебе, Лаврентий Павлович, изучай на досуге! — При слове «досуг» уголки губ Берии дрогнули в едва заметной усмешке. Ну, да, знаем мы, какой там у него досуг — небось, тоже, как в песне: «покой нам только сниться». А со сном и у него, думаю, не меньшие проблемы, чем у товарища Сталина. — Здесь только самые «сладкие» выжимки, — дополнил вождь, — «основное блюдо» запросишь у товарища Петрова.
— Слушаюсь, товарищ Сталин! — кивнул Берия.
— Основательно изучишь полученный материал, — продолжал отдавать распоряжения Верховный Главнокомандующий. — Поверь, там еще есть чему удивиться!
— Куда уж больше? — Уже в открытую усмехнулся Берия. — Меня Никитка Хрущев расстрелял!
— А мой, так называемый, «культ личности» — развенчал с ошеломительным успехом! — Хохотнул уже Сталин, весело скалясь крепкими и ослепительно белыми зубами, совсем не вязавшимися с его возрастом и привычкой заядлого курильщика.
Но мне было и без слов понятно, что скрывается за его напускной бравадой. Ой, чувствую, не поздоровится кому-то! И очень сильно не поздоровится!
— Но это все — тьфу, тлен! — Сталин взял в руки трубку и начал нервно ее теребить. — Плевать, что там про нас с тобой наплели наши потомки! Не это главное, Лаврентий!
— А что же, Иосиф Виссарионович? — задал Берия сам собой напрашивающийся вопрос. Сталин специально для этого сделал театральную паузу в нужном месте. И Берия быстро «просек», что требуется от него вождю. Он понимал его, можно сказать, с полуслова, полувзгляда, полужеста, за что его и ценил стареющий правитель.
— Дэло всэй нашэй… — в речи разволновавшегося вождя вновь «проснулся» жесткий кавказский акцент, — и не только нашей, Лаврэнтий — дэло тысячи тысяч пламэнных бойцов-рэволюционэров, гэроев, нэ щадивших сэбя на фронтах гражданской войны, в борбэ с кулачьем, контрэволюцией и откровэнным бандитизмом, нэ щэдящих своих жизнэй и в этой кровопролитной войнэ… — Голос Сталина дрогнул и прервался.
В воздухе откровенно похолодало. Блин, не нужно ему так волноваться! Он если не нас, так себя угробит! Сталин даже глаза прикрыл, пытаясь справиться с обуревающими его чувствами. Я отчетливо видел, как вокруг него разворачивает настоящее буйство разноцветных стихий и энергий — той самой волшебной Силой, которой он оказался наделен сполна. И если эти Силы вырвутся из-под его контроля, мне уж точно хана придет! А как Берия с товарищем оснабом «выплывут» — хрен его знает? Их возможности защиты мне неизвестны.
— Простите, товарищ Сталин, — Я с трудом поднялся на ноги и виновато склонил перед ним голову, — что похерили будущее такой великой страны! Готов принять любую кару! — решительно произнес я, прочно утвердившись, наконец, на своих подрагивающих ногах.
— Ты-то здэсь причем, товарищ Хоттабыч? — Мой неожиданный демарш сумел на некоторое время отвлечь Сталина от формующегося вокруг него маленького Армагеддона. Разноцветные энергетические всполохи, окутывавшие фигуру вождя, слегка умерили свой пыл и начали постепенно гаснуть один за другим. В кабинете потеплело.
— Как причем, товарищ Сталин? Это и мое время тоже! Я жил… служил… но видимо плохо… и ничего не сделал, чтобы предотвратить…
— Садитесь, товарищ Хоттабыч, на свое место. — Вождь устало двинул рукой, указывая на стул. — Что мог сделать одинокий старик, не имеющий ни сил, ни средств, ни, в конце концов, никакого влияния в высших эшелонах власти? — Иосиф Виссарионович, наконец, успокоился, и вновь заговорил практически без акцента. — Устранить этого, вашего, Горбачева? Или Ельцина? — Угу, а на память Виссарионыч точно не жалуется — вон, как лихо все фамилии запомнил. — Или того и другого разом? — не останавливался глава государства. — Бесполезная трата усилий! Хотя, допускаю, что у такого специалиста, как ты, все бы получилось в лучшем виде. Причина не в этом… Нет! Вы, там, у себя, в будущем, потеряли что-то очень важное… Что-то, что позволяло сердцам настоящих патриотов биться в едином темпе! Что сплачивало нас всех в единый железный кулак для жесткого отпора врагу! Что взращивало героев, способных без раздумий отдать свою жизнь за счастье своих детей, своего народа, своей страны!
— Я понял, о чем вы, товарищ Сталин! — Я поднял голову и взглянул в его глаза, продолжающие искрить «электрическими» разрядами.
— Нет, товарищ Хоттабыч! — Сталин поднялся со своего кресла и впился ответным взглядом в мои глаза. — Ты не сейчас это понял — ты знал это все свою сознательную жизнь, боец! Любовь к своему Отечеству, к Родине — подчас стоит невыносим дорого! И платить за эту, подчас безответную любовь, приходится потом, кровью и самой жизнью! Не так ли, товарищ оснаб? — снизив накал своего патриотического выступления, пробравшего меня аж до самого мозга костей, вполне миролюбиво поинтересовался вождь.
— Так точно, товарищ Сталин! — согласился с главой государства Петр Петрович. — Проверено на себе!
— Уф… — Сталин вновь устало опустился в кресло.
— Иосиф Виссарионович, — обеспокоенно произнес Берия, — вам действительно отдохнуть нужно!
— Сейчас, Лаврентий Павлович, закончим с этим вопросом — и пару часов выкрою… — Значит, так, — Сталин вновь собрался и начал отдавать распоряжения, — на тебе, товарищ Берия глубокий анализ причин, что привели в мире Хоттабыча к таким непоправимым для Советского Союза последствиям!
— Слушаюсь, товарищ Сталин!
— Мы не должны допустить сей чудовищной вакханалии, и глумления над всем теми светлыми и чистыми замыслами, к которым мы, не жалея ни сил и ни жизней, идем наперекор всему капиталистическому миру! В нашем реальности этого не должно случиться! Ни! Ког! Да! — жестко произнес он по слогам.
— Абсолютно согласен, Иосиф Виссарионович! — бесстрастно ответил Берия, но его глаза за стеклами песне тоже зажглись каким-то красноватым потусторонним блеском. У меня даже мурашки от этого вида по спине пробежали. — Сделаю все возможное и невозможное!
— Я знаю, Лаврентий, ты сможешь! — Кивнул Сталин и перевел взгляд на моего бывшего командира. — Товарищ оснаб… Петр Петрович…
— Слушаю, товарищ Сталин! — Оснаб почтительно поднялся со своего места и замер в ожидании дальнейших распоряжений.
— Да садись, уже, Петр Петрович! — отмахнулся от него главнокомандующий. — Здесь все свои! А твою военную выправку я уже имел счастье наблюдать неоднократно!
— Слушаюсь! — Петр Петрович чинно опустился на свой стул.
И все это у него вышло так чинно-благородно, что я засмотрелся, а затем мысленно «расплевался»: вот же, мля, да он, похоже, в военной форме и родился! Белая косточка себя за версту выдает! Мне, сиволапому мужику, так никогда не суметь! Печально, но факт…
— Значит, с тобой, Петр Петрович, поступим следующим образом, — продолжил выдавать «инструкции» Иосиф Виссарионович, — все свои дела по разработке спецподразделения «Ахиллес» передашь Лаврентию Павловичу.
— Слушаюсь, товарищ Сталин! — ответил оснаб.
— «Ахиллес»? — Брови наркома приподнялись. — Похоже, что эта разработка мимо меня прошла, Иосиф Виссарионович?
— Да, — согласно кивнул Сталин. — Именно для этого мы вернули на службу товарища оснаба — его очень интересные рацпредложения меня весьма заинтересовали. Но теперь, Лаврентий Павлович, это твоя головная боль! Изучи, как следует… Это — очень важная и перспективная разработка! Некроманты врага — наша головная боль! Разработка, конечно, еще довольно «сырая», доведите её до ума, товарищ Берия, как вы это умеете.
— Не сомневайтесь, товарищ Сталин! — ответил нарком. — Обязательно доведем!
— Я на вас надеюсь, товарищ Берия! А вы, Петр Петрович, с сегодняшнего приступаете к обязанностям постоянного куратора товарища Хоттабыча. Ваша задача: в кратчайшие сроки максимально раскрыть его Силовой потенциал! Как? Думайте сами — голова у вас отлично работает, я уже успел в этом убедиться. Продумайте все, что потребуется для его социализации в нашем, практически незнакомом товарищу Хоттабычу, мире…
С потока на стол неожиданно рухнул большой кусок штукатурки. Который, ударившись о столешницу, разлетелся на маленькие кусочки. Я поднял глаза, прищурился (хоть и стал лучше видеть, но без «мощных окуляров» все равно, что слепая курица), вид потолка и стен, разукрашенных змеящимися трещинами и отвалившейся штукатуркой, меня попросту шокировал. Это же кабинет главы государства! Верховного главнокомандующего!
— Что, товарищ Хоттабыч, удивлены состоянием моего кабинета? — ехидно поинтересовался Иосиф Виссарионович.
— Еще как, товарищ Сталин. — Скрывать этот факт от проницательного вождя было бесполезно. — А что случилось?
— И вы еще спрашиваете? — Сталин расхохотался. — Ведь это вы тут… так скажем, немного нахулиганили…
— Я? — Моему изумлению не было предела. — Когда?
— Товарищ Сталин, разрешите? — вмешался в ход беседы оснаб.
— Слушаю.
— Товарищ Хоттабыч не в курсе произошедшего…
— … — Изобразил удивление на лице Иосиф Виссарионович.
— Он в тот момент находился в искусственной коме, под наблюдением профессора Виноградова, — пояснил Петр Петрович. — Так, по соображению Владимира Никитича, легче перенести болезненное вмешательство наших Мозголомов. При попытке ментального проникновения в глубины подсознания товарища Хоттабыча, произошел глобальный выплеск Силы, повлекший за собой это маленькое локальное землетрясение.
— Вы серьезно? — От услышанного я был просто шокирован. — От моего воздействия сдвинулись тектонические плиты?
— Похоже, что так, товарищ Хоттабыч, — произнес Сталин. — А какова причина настолько глубокого воздействия на мозг наших сотрудников? — тут же поинтересовался он.
— Некоторые моменты существования товарища Хоттабыча до сих пор нам недоступны, — отчитался оснаб. — Особенно те, что произошли с ним сразу после смерти, а так же после воскрешения. Понимает, товарищ Сталин, если мы разберемся в первопричине — это будет настоящий прорыв! — возбужденно произнес он.
— Прекрасно понимаю, товарищ оснаб. — Согласно кивнул вождь. — Но рисковать жизнями людей и нашей столицей — не позволю!
— Мы просто не ожидали подобного эффекта, товарищ Сталин! — чеканя каждое слово, произнес Петр Петрович.
— И это я тоже понимаю, — согласился с доводами оснаба вождь. — Но впредь… — И он погрозил Петрову пальцем.
— Так точно, товарищ Сталин! — ответил оснаб. — Учтем на будущее!
— Все! На сегодня достаточно! — произнес Иосиф Виссарионович устало приваливаясь к спинке кресла. — Вы свободны, товарищи
— Подъем, старая, ты, калоша! — Веселый голос командира вырвал меня из блаженного сновидения, в котором я, как в забытой далекой молодости обихаживал сладкую, как патока, медичку Аннушку. — Солнце уже давно встало!
— Вот черт неугомонный! — проскрипел я, продирая слипшиеся веки. — Такой сон не дал досмотреть!
— Чего показывали-то? — полюбопытствовал оснаб, присаживаясь на табуретку рядом с моей больничной шконкой.
— Того самого показывали, — ворчливо отозвался я, поднимаясь на кровати и опуская босые ноги на пол, — чего я, по причине преклонного возраста, давно лишен!
— Ох, тля! Бабы, что ли, снились? — «Виновато» потупился Петр Петрович, но по его хитрому лицу было видно, что нисколько не раскаивается в содеянном, а попросту мысленно ржет и морально «издевается» над своим старым, даже ошень-ошень старым другом.
— Бабы, как есть бабы… — Я недовольно покосился на Петрова. — Всю малину мне обломал, гад!
— Ничего, позже досмотришь. — «Обнадежил» меня оснаб.
— Ага, держи карман шире! — Я покрутил головой и пошевелил плечами, разминая затекшие мышцы. — Здесь повтор киноленты по просьбам трудящихся не прокатывает! Засранец ты, командир… Ладно, ты молодой засранец — не разбираешься еще совсем в «колбасных обрезках»! Прощаю! — великодушно произнес я, окидывая взглядом свою комнатушку.
Да-да, проснулся я и на этот раз в том же самом лазарете, где вот уже несколько дней меня активно пользовали товарищи Мозголомы. Именно сюда я и вернулся после той, можно сказать эпохальной встречи с легендарными товарищами Сталиным и Берией.
— Это я-то молодой? — возмутился Петров. — Да мне шестой десяток скоро…
— Ну, я и говорю, — непочтительно перебил я своего куратора, — совсем еще дриста желторотая, штаны на лямках! — Ох, как же мне не хватало такой вот «шуточной» пикировки после его смерти. С нашим-то уровнем напряжения и адреналина на службе, такие вот шуточки и подколки действуют не хуже любой психологической разгрузки. Ну, еще и нажраться в хлам когда-никогда. — Ох, а это что за хрень? — Удивился я, когда увидел на подвешенные к ручке дверей плечики с форменным кителем полковника НКГБ СССР. Новенькие погоны так и сверкали в лучах весеннего солнца, пуская зайчики по стенам моей палаты.
— Это не хрень, товарищ Хоттабыч! — сурово произнес оснаб. — Это — военная форма! И попрошу относиться к ней с должным почтением! — жестко отчеканил он.
Ну-да, ну-да, это преклонение перед военными регалиями у потомственного офицера-аристократа, с несколькими поколениями служивых в роду, впитано с молоком матери. Действительно, чего это я? Видать, выживаю потихоньку из ума.
— Виноват, товарищ оснаб! Исправлюсь! — ответил я, вталкивая ноги в шлепки, стоявшие возле кровати.
— Цени оказанное тебе доверие, товарищ полковник.
Подволакивая ноги, и шлепая задниками тапочек по заскорузлым старческим пяткам, я добрался до формы и снял вешалку с ручки.
— Ох, мать моя женщина! — не сдержался я, когда развернул форму лицевой стороной к себе. Вся «грудь» кителя была увешана орденами и медалями… Моими… Заслуженными кровью, потом и лишениями! Еще там, в моем родном мире…
— Как?.. — прошептался я негромко. В горле от нахлынувших воспоминаний и чувств вновь встал комок, а в носу предательски защипало… — Откуда?..
— Оттуда. — Оснаб приподнялся со стула и легонько постучал указательным пальцем по моей плешивой голове. — Руководством было решено вернуть тебе все награды…
Я пробежал взглядом по наградам еще раз: Орден Отечественной войны первой степени, два Ордена Красной Звезды, медали, уж и не упомню все… Вот только серебряного юбилейного ордена, выпущенного в восемьдесят пятом, в честь сорокалетия Победы, не было.
— Правильно мыслишь, Хоттабыч! — улыбнулся Петр Петрович. — Восстановили только те ордена и медали, аналоги которых существуют в нашем мире. — А ты, оказывается, настоящий герой, старина!
Вот же ушлый жучара! Опять в моей голове, как у себя в кладовке шурует! Закрыться, штоль?
— Отличная идея! — одобрил мою невысказанную мысль оснаб. — Способность закрываться от Менталистов-Мозголомов тебе просто необходимо развивать. Чем больше тренируешься — тем лучше работает! В идеале: нужно всегда ходить с подобной мысленной защитой! А еще лучше — это научиться генерировать фальшивый поток мыслей. Иначе твою защиту на раз вычислит даже самый слабенький Мозголом!
— Это, как это? — тут уж я натурально опешил. — Фальшивый поток мыслей? Скажешь тоже! У меня же не две башки, как у Тяни-Толкая Чуковского!
— Если сильно постараться — сможешь! — безапелляционно заявил Петров. — Судя по тому, как ты быстро настрополился защищать «стеной» свое собственное сознание — зачатки Мозголома у тебя имеются.
— Чего? Я — Мозголом?
— Не только, — покачал головой оснаб. — Ментальный блок, «Холодец», а вчера ты еще и землетрясение в центре Москвы умудрился устроить! А этого, на моей памяти, никому не удавалось! Вообще, подобное проявление Силы — большая редкость! Если не сказать точнее — уникальность! Ты — разноплановый Силовик, такое бывает довольно часто. Обычно максимум способностей проявляется в какой-нибудь одной области, которую каждый Силовик старается развивать. Все остальное можешь считать «счастливой» прибавкой, этаким призом.
— Бесплатный бонус, как любили говорить торговцы в моем мире. А я кто?
— Это можно будет сказать только после прохождения инициации. Чего зря гадать, и бежать впереди паровоза?
— Пожалуй, ты прав. — Я согласно кивнул и положил китель на кровать. — А как этот, фальшивый поток мыслей развивать? — вернулся я к интересующей теме. Он уж очень мне не хотелось, чтобы кто-нибудь, без моего согласия, копался у меня в черепушке.
— Вот вроде ты и дед-пердед, а спешишь, как прыщавый въюнош, со взором горящим, — усмехнулся командир.
— Так потому и спешу: сколь мне того времени осталось?
— Возможно, ты и прав, — задумчиво произнес оснаб.
— Ты мне «на пальцах» объясни, — попросил я. — Хотя бы принцип работы этой хреновины.
— Прямо так на пальцах?
— Угу! — Я поспешно кивнул.
— Сложно. — Выдавил улыбку оснаб. — У нас еще найдется на это время. Я сам тобой капитально займусь! — Он улыбнулся, но уже более хищно.
Да, плавали — знаем! Этот запросто может все соки выдавить на тренировках. И выдавит, уж будьте покойны! Но сколько раз я в трудных ситуациях эту науку с благодарностью воспринимал — по пальцам хрен пересчитаешь.
— А для тренировки навыка, который пригодится впоследствии, могу посоветовать один примитивный способ, который ты точно в состоянии освоить…
— Это какой? — Я преданно заглянул оснабу в лицо, словно голодный пес, ожидающий своей «дачки» — давай, дескать, не тяни.
— Тебе случалось быть в такой ситуации, когда, прослушав какую-нибудь навязчивую песенку, ты никак не можешь от нее избавиться? — спросил бывший командир, а ныне мой непосредственный куратор.
— А то, иногда такая плешь «привяжется», хоть караул кричи! — согласно закивал я. — И крутиться в башке: круг за кругом, круг за кругом, круг за кругом, словно заезженная пластинка!
— Вот! — Оснаб наставительно ткнул указательным пальцем в потолок. — Это состояние нужно научиться фиксировать! Мелодия, либо песенка, в голове крутиться, но ты же в это время не перестаешь мыслить?
— Нет, конечно! Хотя иногда это очень сильно нервирует!
— Крутящаяся в мозгах навязчивая песенка создает «Ментальный шум», блокируя от проникновения в ваш мозг хитрожопых умников с зачатками дара Мозголома. Но! Она таки блокирует, создает помехи, и уже так просто считать информацию слабому Силовику будет не под силу! Он «услышит» лишь крутящуюся в твоей голове навязчивую мелодию!
— Офигеть! — произнес я, опускаясь на кровать. — Никогда бы не подумал…
— Молодец, раз дошло! — довольно произнес Петр Петрович. — Такое состояние является слабым подобием, некоей «предтечей» навыка «фальшивого потока сознания».
— Могу посоветовать после закрепления навыка «Ментального шума», попробовать воздвигнуть «стену» и «вынести» навязчивую мелодию за её пределы. Чтобы опытные Менталисты, продавившись сквозь «шум» на нее натыкались. Но, думается мне, что все закончиться только этим «шумом». Профессионалов своего дела ты этим, конечно, не проведешь, — он улыбнулся, — но таких спецов на самом деле очень и очень мало! И большинство из них задействовано в службах ГБ или состоит на учете.
— То есть, — переспросил я, — на бытовом уровне это маловероятно?
— Совершенно верно! Однако, учитывая твой потенциальный резерв мощного Силовика, хрен его знает, кто захочет этой ситуацией воспользоваться.
— Понятно — нет ничего нового в мире, даже в другом!
— Бдительность! Бдительность! И еще раз бдительность, товарищ Хоттабыч! Не время расслабляться!
— Враг, сука, не дремлет! Значит и нам недосуг!
— Очень правильный подход, — похвалил меня между делом командир. — Опытного спеца срезу видно!
— Опыт не пропьешь… Кстати, — хлопнул я себя сухой ладошкой по лбу, — готов проставиться по поводу своего возвращения на службу, командир! Традиция жеж…
— И? Какие проблемы? Боишься не осилить стопку-другую?
— Не-е-е, — замотал я головой. — Это дело мне только густую кровь чуть-чуть разгонит… Но профессор Виноградов явно не будет в восторге.
— А мы ему не скажем, — заговорщически прошептал оснаб, косясь на входную дверь. Не дай Бог, промухаем главного кремлевского Медика! — Так в чем проблемы, товарищ Хоттабыч?
— Да как-то «поиздержался» я… — Натянув на рожу печальную «маску Пьеро», затянул я жалостливым голоском профессионального попрошайки. — Не местные мы, от поезда отстали! Помогите, люди добрые, кто, чем может! И лучше, если это «чем» будет сорокоградусным «зеленым змием».
— Слушай, тебя хоть сейчас на паперть выставляй! — не сдержался и «покатился» от смеха оснаб, глядя на мою вытянутую «кислую» харю.
— Месье, же не манж па сис жур! Гебен мир зи битте этвас копеек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы![38]
— Ну и произношение у вас, Киса! — произнес Петров, вновь «складываясь» от смеха. И, кстати, а почему бы вам не назваться Кисой?
Это он чего, надсмехается, сволочь? — А вот мысли свои я уже закрыл непроницаемой стеной: дружба дружбой, а табачок — врозь. Со своими тараканами в голове я как-нибудь сам управлюсь.
— Произношение у меня идеальное! — делано возмутился я вслух. — Французский — вполне, а немецкий — так тож настоящий нижнесаксонский диалект! А насчет Кисы Воробьянинова, так он же опустившаяся донельзя старорежимная мразота! Даром, что дворянин! Куда ему до Хоттабыча?
— Ну-да, ну-да… — Покивал оснаб, погрузившись в какие-то собственные мысли. — А вот с языками у тебя действительно все отлично обстоит. Особенно с немецким! И это здорово, старина!
— На своей войне натаскался, — пояснил я. — Частенько фрицев допрашивать приходилось, да и, случалось, диверсиями баловался в тылу врага.
— Да, знаю, — согласился оснаб. — Еще пригодятся эти знания!
О! Точно! Постоянно забываю, что меня тут капитально так «выпотрошили». И вся моя жизнь записана и запротоколирована. Конечно, записать все подробности никаких протоколов не хватит. Но вот общая инфа по вашему покорному слуге — для ГБ теперь открытая книга.
— А с со средствами у тебя никаких проблем нет! — Он поднял с пола потертый кожаный портфель, набитый чем-то, что его бока натуральным образом раздулись. — Держи! — он суну мне в руку небольшую пачушку потрепанных купюр. — Это аванс — на денежное довольствие ты поставлен!
Я покрутил деньги в руках и положил рядом с собой на кровать:
— Хорошо! На проставу хватит!
— А теперь, давай-ка займемся тем, для чего я собственно и пришел. — Значит, все «наградные» побудут пока у меня, — сообщил он, показав мне перетянутую аптечной резинкой пачку документов, — у тебя их все равно хранить негде! Ты не беспокойся, все оформлено чин-чинарем… Ага, вот где оно… — наконец, произнес Петр Петрович, обнаружив в «бездонном» чреве портфеля искомое. — Держи!
В мою подставленную ладонь легла красная книжица с «серпасто-молоткастой» звездой и аббревиатурой НКО под ней. Еще ниже — «Главное управление контрразведки „СМЕРШ“». Эх, давненько я не брал в руки такое вот удостоверение — почитай с 1946-го года! Твою же медь, как ностальгией пахнуло! Я развернул удостоверение и уставился на свою старую и обрюзгшую физиономию. Это когда они успели меня запечатлеть? Да я на снимке еще и в полковничьей форме, которую первый раз сегодня увидел? Ай, молодца, ребятки, прямо на ходу подметки режут! И мне это нравиться! Именно так надо работать…
А вот то, что я прочитал, подвергло меня очередному ступору:
— Полковник Абдурахманов? Гасан Хоттабович? Вы это серьезно?
— А чего ты хотел? — хохотнул Петров. — Ты на подпись в удостоверении глянь!
— Ох ёп! Личная подпись наркома обороны СССР товарища Сталина?
— А то! Назвался груздем — полезай в кузовок и цени оказанное доверие! Мне ради этого дела даже детскую книжку пришлось раздобыть и прочитать…
— Ничего, командир, тебе полезно немного развлечься! — Я вновь включил ворчливого старикана.
— Занятная история, — согласился со мной оснаб, — не пожалел, что прочел!
— То-то же! — продолжал я ворчать. — Окультуриваться надо! И какой я теперь, по-твоему, национальности с такими-то данными? Джинн, шайтан, марид или араб?
— Ну, зачем же так? Ты русский…
— Да договаривай уже, командир, думаю, что легенду под меня вы уже проработали.
Оснаб вновь залез в свой пухлый портфель и выдернул из него стандартную папку на тесемках.
— Изучай! Теперь это твоя настоящая биография. Наши люди, там, где нужно, все устроят.
— Обязательно изучу. — Я даже спорить не стал: легенда — это основа! — А в трех словах?
— Абдурахманов, Гасан Хоттабович, одна тысяча восемьсот сорок первого года рождения. Сирота, настоящих родителей не помнит. Беспризорником усыновлен бездетной парой азербайджанцев Абдурахмановых… Короче, Хоттабыч, сам прочитаешь! — неожиданно возмутился Петров, я ж к тебе секретарем не нанимался?
— Обязательно прочитаю, товарищ оснаб… — Я ехидно улыбнулся. — Только это: один глаз у меня не видит — катаракта, черт бы её побрал, а на втором близорукость минус 10! Очки бы мне, командир…
— Черт! — выругался Петр Петрович. — Прости старина, у меня, похоже, после нашего ментального общения, возник небольшой когнитивный диссонанс[39]. Все время считаю, что это я тебя старше…
— Ух, тыж, командир, откуда таких умных словов набрался? Твой двойник о таких выражениях и не слыхал, наверное.
— Так я ж высокоранговый Менталист, — пояснил Петр Петрович. — Тут хочешь, не хочешь, а полный курс психиатрии и еще всего до кучи корячится. Работа с мозгом штука тонкая! Если хочешь расти в Силе — учись, паши и лезь из кожи!
— И как, получается? — Я прищурил свой мутный глаз.
— А ты еще не понял — твой куратор один из лучших Мозголомов в стране! — с гордостью заявил Петров.
— Да понял, понял я, Петрович! В общем, устроили вы мне веселую жизнь! — тяжко вздохнул я. Но это так, на самом же деле жить — здорово! Даже такой старой развалиной, как я. А если еще ты, к тому и нужен… своей семье, детям-внукам, Родине… То жизнь становиться во стократ радостнее!
— Очки я тебе сейчас раздобуду, — пообещал Петров, — легенду заучишь! Зазубришь, что бы от зубов отлетало! Вернусь, проверю! — Оснаб поднялся со стула и пошел к двери.
— Не учи ученого! — вновь проворчал я. — Правда, память у меня нынче, что решето. Но я приложу все усилия! Торжественно обещаю! — И я осалютовал командиру «пионерским приветом».
— Да, и на сладкое, — остановился, взявшись за ручку двери Петров. — Полковником контрразведки тебе быть до завтрашнего дня…
— А что завтра? — Кольнули меня нехорошие предчувствия.
— А с завтрашнего дня, Гасан Хоттабович, вы — курсант Силовой спецшколы Красных командиров!
— Взвод, подъем! Построиться во дворе!
«Черт! Но за что мне это, Господи?» — Мысли, взбаламученные резким и противным голосищем старшего наставника Силового отделения Московского Краснознаменного училища имени Верховного Совета СССР[40] по фамилии Болдырь, выдернувшего меня из сладкого ночного забвения, не отличались ни радостью от того, что я еще не помер, ни дружелюбием — поскольку именно сейчас мне хотелось удавить своего ненавистного мучителя. — А ну, пошевеливайтесь, тюлени ластобрюхие! — продолжал надрываться наставник, стоя с донельзя начальственным видом в проходе между двухъярусными кроватями нашей казармы.
Какие, нахрен, ластобрюхие? Из какого источника он черпает эту «вселенскую мудрость»? Но наставника эта несуразность нисколечко не смущала!
— Последний, вышедший на построение, сегодня чистит общественный уличный нужник! — прокричал напоследок Болдырь, выходя из казармы.
Что ж, вполне себе мотивация, поскольку именно общественным, да еще и уличным нужником пользуются кто ни попадя, но в основном курсанты. Сами понимаете, как они им пользуются! Общественный нужник, это вам не нужник для комсостава и преподавателей! Вот там все действительно чинно-благородно! И прицел ни у кого не сбит, и мимо цели при бомбометании никто промахивается, и подступы к вожделенному «очку» никто и не подумает минировать!
— Ох-ох-ох! Что ж я маленьким не сдох? — уже привычно проворчал я, погружаясь в шум и гам, в тяжелый запах кислых портянок и сапожного крема. Здравствуй, казарма, как же я по тебе «скучал»! Вокруг вскакивали со шконок, стремительно натягивая на себя форму, молодые курсанты военного училища, отныне — мои «верные соратники» по Силовой «учебке».
Как же со мной такое произошло? — спросите вы. А я вам отвечу — пить меньше надо, дорогие товарищи! Посидели мы надысь, отмечая мое просто «триумфальное» возвращение на службу. По-тихому посидели, тесным кружком: я, да командир, да товарищей Мозголомов пригласили — полковника Капитонова и майора Мордовцева. Отличными мужиками оказались ребятки, даром, что день через день в чужих «черепушках» копаются.
А посторонние мыслишки переворачивать-перетряхивать, эт, я вам скажу, похлеще, чем в чужом исподнем рыться! Чаянья, надежды и проклятия, самоотверженность и предательство — все для искусного Мозголома как на ладошке! Сам-то я сколько раз себя ловил на всяких крамольных думках… О руководстве, о справедливости, о жизни… Как в своем прошлом, еще в том, родном мире, когда на нары присел, в принципе ни за что… были мыслишки разные… чего скрывать-то! Так и сейчас… И если бы вместо Капитонова с Мордовцевым гад какой попался — так бы можно было все повернуть-вывернуть, что на тех же нарах и пришлось бы остаток жизни куковать! А то, еще и лоб зеленкой! Так-что понимаю я их — служба! Неприятно, противно подчас, а то и тошно! Но долг, он превыше всего! Терпи боец!
Звали на отметку и профессора Виноградова. Наш великий эскулап как ярый хранитель клятвы Гиппократа, ессно, не одобрил сие веселое мероприятие, однако, быстро согласился. Чем меня несказанно порадовал! Хотелось отблагодарить этого замечательного человека, столько для меня сделавшего. За время, проведенное в его «лаборатории», мое здоровье неслабо так поправилось! Я уже себя не столетней развалиной ощущал, а минимум этаким девяностолетним «живчиком»! А то восьмидесятидевятилетним! Хоть сам Владимир Никитич и утверждал, что такое в принципе невозможно. Просто мое физическое состояние постепенно достигает оптимального значения для моего реального возраста — болячки-то он мне подлечил, а дальше сам организм начал работать несколько эффективнее. Ну, да Бог с ним! А вот чувствовал я себя на самом деле лучше с каждым днем!
Но обрадовался я рано — перед самым началом нашей дружеской попойки, уважаемого профессора неожиданно дернули на самый «верх» по личному распоряжению товарища Сталина. Вот ведь незадача! Но отряд не заметил потери бойца… На самом-то деле очень даже и заметил, но жизнь-то продолжается! Виноградов заверил, что как только освободиться — сразу к нам… Однако, что-то у него там не срослось, и лицезреть «великого и ужасного» Медика, поддавшегося искушению «зеленого змия», нам так и не довелось. Возможно, что будь он рядом, и не произошло бы того самого конфуза… Ведь именно из-за него, я и оказался на сегодняшний в солдатской казарме в роли банального «духа» и был вынужден состязаться в скорости «подъема» с курсантами военного училища, прямо-таки пышущими молодостью и здоровьем.
В общем, нажрались мы вчера с товарищами офицерами в хлам. Ну, поймите и вы, робяты, стресс снимать нужно! А служба у парней — не сахар! Врагу такой не пожелаешь! Война ж! Общий градус подозрительности зашкаливает, так что жопу некоторым неслабо так припекает! А ответ на вопрос: вражина ты, аль вредитель-диверсант, или просто не в то время «погулять вышел», может только опытный и сильный Мозголом дать! Из тех, в ком у руководства нет никаких сомнений. Вот и мечутся ребятки и ночь-полночь, и день-полдень, не зная отдыха и сна. Ведь таких спецов на весь союз — раз-два и обчелся! А сегодня им отдых решили дать в виде поощрения за нашу «совместную работу». А так глядишь, может и орден какой вручат… И, как по секрету сообщил мне командир, «связка» полковника Капитонова и майора Мордовцева — вообще лучшая! Они просто ювелиры Мозголомного процесса! Смертность при работе этой связки — практически нулевая! А вот у других товарищей с этим процессом не все так гладко выходит. Вот поэтому и боится «простой народ» Мозголомов до желудочных колик и нервной трясучки. Боится и ненавидит этих «улыбчивых» ребят со стилизованной металлической эмблемой в форме головного мозга на петлицах.
А водочка в роли седативного препарата очень даже и недурственно зашла! Даже, «ошень и ошень» неплохо. Где-то в обед нашу орденоносную компанию, в том числе и вашего покорного слугу, облаченного в новенькую отутюженную полковничью форму со всеми восстановленными в этом мире регалиями, отвезли в какой-то приличный ресторанчик. Все на высоком, можно сказать «номенклатурном», уровне: отдельный кабинет, молоденькие симпатичные официантки, выпить-закусить… Хот я сомневаюсь, что в это заведение пустят обычного смертного, тут даже от метрдотеля за версту НКВДешной «выправкой» несет! Я-то знаю, у меня глаз наметан, пусть и один, но зато — алмаз! А второй, за который Аннушка взялась, как и обещала, тоже постепенно прозревать стал! Так, глядишь, скоро буду зырить в оба! Берегись, кто не спрятался — уже смогу рассмотреть!
В общем, потихоньку-помаленьку, под холодное и горячее, под душевный разговор, и не рассчитал своей дозы дедушка, как, впрочем, и остальные участники сего приятного процесса. Ну, приятного до поры до времени — следующее утро, бесспорно, расставит все по своим местам… А в тот момент — эх! Понеслась душа в рай! И когда уже все окончательно окосели, полковник Капитонов неожиданно поинтересовался между делом: какая-такая дальнейшая судьба, ждет такого колоритного «свежеиспеченного» полковника контрразведки, за которого обязательно надо выпить! Выпили.
Ну и оснаб сказал: «что полковником я хожу до завтрашнего… ладно, до послезавтрашнего дня», поскольку завтра мы всем калганом будем помирать! Если, конечно, не подтянем какого-нибудь Медика для снятия похмельного синдрома, либо Владимир Никитич сжалиться. Выпили и за Владимира Никитича, и за всех Медиков — спасибо большое, что они есть!
— А потом, — поднявшись со своего места, произнес командир, слегка покачиваясь, — достопочтенный дедушка-полковник Гасан Хоттабович Абдурахманов отправится курсантом в Силовую спецшколу Красных командиров! Где будет постигать все «тайны мироздания» нового мира и обретать Силу…
Майор Мордовцев, если и удивился, то вида не подал, а вот полковник Капитонов неожиданно мне «посочувствовал» заплетающимся языком:
— Та… рищ ос… наб… Петя (после совместной работы и общей попойки всеми присутствующими решено было перейти на «ты»), не совестно ли… тебе…
— Не понял? — Оснаб перевел осоловелый взгляд на полковника. — Какие претензии?
— Не совестно ли… тебе… — продолжил Вячеслав Романович, сделав усилие по сводению разбегающиеся глаза в кучу и беря себя в руки. — Такого дряхлого старца, да на общих основаниях с молодыми лоботрясами в учебке по плацу гонять?
— На каких общих? — Вяло отмахнулся от полковника командир. — С чего ты взял? Ты за кого меня вообще принимаешь, Слава? Никогда… слышишь, никогда во мне не сомневайся! На общих… он подумал… Да что я… совсем бездушный злодей… чтобы немощного дедушку непосильными упражнениями… н-насмерть у-у-морить?
— Извини… Петя… — повинился полковник.
— Завтра… Ах, да — уже послезавтра, — продолжил оснаб, — зайдем с Хоттабычем к начальнику училища — генерал- майору Семен Иванычу Младенцеву и все вопросы на месте решим… Все с Хоттабычем нормально будет! Не переживай, Слава!
Полковник тоже встал и, перегнувшись через стол, обнял Петрова.
— Ты мужик… Петруха! Уважаю! Мы все тут мужики! — И троекратно поцеловал его в бритые щеки. — И Младенцев — тоже мужик! Поймет…
— Знаю, его, — расслабленно кивнул майор Мордовцев, вмешиваясь во взаимные признания. — Иваныч — вот такой мужик! — И он оттопырил большой палец на руке. — Не зря звездой героя награжден! Он в самом начале войны со своими курсантами на подступах к Москве так уперся… Хрен фрицы скровырнули! А ты, Хоттабыч, действительно по плацу свое давно отбегал — не выдержишь такой нагрузки! — Все собравшиеся согласно закивали. — Учись лучше потихонечку Силой управлять…
— И чо? В меня тут, похоже, никто не верит? — Струящийся в венах алкоголь сделал свое дело — я, да и все собравшиеся окончательно утратили рассудок и «чувство меры». — Думаете, отойдет дедушка в мир иной на полосе препятствий? Думаете, не сдюжит старый солдатской муштры? А вот хрен вам всем! — Я скрутил из пальцев фигу и показал её персонально каждому сидящему за столом. — Дедушка еще любого молодого за пояс заткнет!
— О, как Хоттабыч раздухарился! — заржал оснаб. — Не наливайте ему больше! А то еще…
— А забъемся? — Я протянул ему через стол свою раскрытую ладонь. — Сколь там времени ты мое первоначальное обучение планировал?
— Не меньше месяца, — ответил оснаб, — а в идеале пару-тройку…
— Спорим, что выдержу не менее месяца на общих условиях!
— Да ты, Хоттабыч, реально охренел! — хохотнул Капитонов. — Помрешь же!
— Посмотрим! — с воодушевлением, подпитанным изрядной долей горячительно, ничуть не сомневаясь, произнес я. — Что нас не убивает — делает сильнее! Не так ли, товарищи офицеры? Ну, командир, принимаешь? Или слабо!
— А и принимаю! — Звонко хлопнул меня по руке оснаб. — Выдержишь неделю… Нет, хотя бы три дня — признаю, что был не прав! Что ты все еще орел!
— То-то же! — довольно ухмыльнулся я, падая на свое место за столом.
Да, если бы я был трезвым, да и остальные тоже, никогда бы этой ситуации не случилось. Ну а потом — не съезжать же? Или мы не мужики?
Я откинул грубое одело в сторону и поднялся с кровати. Соперничать с молодыми здоровыми лбами, мне было не то, что тяжело, а просто нереально. Да, дал маху дедушка, когда подписался на эту авантюру! Никогда и никого выпивка до добра не доводила! Напился, расслабился, вот и получил «салом по сусалам». И ведь сам, первым, «в бутылку полез»! Можно, конечно, признать свою неправоту. Но ведь я слово дал! А я, сука, упёртый! Лучше сдохну, пытаясь доказать… Но хрен отступлю! Не дооценили меня, ребятки… Ох, недооценили!
С утра, когда в палату заглянул профессор Виноградов, я валялся на кровати практически в полной отключке — ни рыба, ни мясо! Голова разваливалась на куски, во рту явно ночевала целая дивизия кошек, по всей вероятности, гадившая прямо там же. Владимир Никитич пришел в ужас, мгновенно оценив мое текущее состояние. А оно у меня было такое… как будто его совсем не было — хуже не придумаешь.
— А вы, батенька, оказывается недурственно так вчера отдохнули? — морщась от запаха перегара, заполнившего небольшое помещение моей «больничной палаты», произнес профессор Виноградов.
— А-а-а… — просипел я пересохшим горлом, хватаясь за голову.
— С чем вас и поздравляю! — Продолжил весело «глумиться» Медик.
— Пить… — С трудом разлепив пересохшие губы, шевельнул я заскорузнувшим языком, превратившимся в грубый наждак.
— Пейте… «больной»! — Владимир Никитич сменил гнев на милость и плеснул в стакан воды из графина, стоявшего рядом на прикроватной тумбочке.
Я, сделав титаническое усилие, оторвал от подушки голову, в которой «поселился» отчаянный молотобоец и, судя по интенсивности, с которой он фигачил молотом внутри моей многострадальной черепушки — явно передовик производства. В глазах профессора плясали веселые чертики, когда он наблюдал за моими болезненными ужимками. Да-да, так мне и надо! Надумал старый хрыч с молодыми состязаться… Еп! — В памяти всплыл туманный эпизод моего спора с оснабом. Ой беда-беда, огорчение! Как же это я так опарафинился перед товарищами офицерами? Все водка треклятая, будь она проклята!
Виноградов подождал, пока я утолю жажду, а после сжалился над бедным старикашкой, страдающим тяжкой формой похмелья — излечил практически одним прикосновением! Вот нельзя было сразу так? Понимаю — назидательный процесс! Все прямо по Павлову![41] Но старого пса переучивать — только время зря терять!
Натянув на негнущиеся ноги солдатские «галифе» защитного цвета, я ловко намотал портянки и воткнул ноги в кирзачи. А Владимир Никитич красавчик, куда лучше мои копыта стали работать после его вмешательства! А ведь и вовсе лишиться мог! Пока мои великовозрастные детки боролись с портянками (а у меня опыт — хрен пропьешь), я, громко похрустывая суставами, натянул гимнастерку, подпоясался ремнем и пошкандыбал со всей возможной скоростью, развиваемой моим престарелым организмом, к выходу. И неплохо так, вроде, разогнался…
Но, несмотря на все усилия, тут меня молодые оболтусы и сделали! Пока я, скрипя суставами, как несмазанный железный дровосек, спускался по ступенькам высокого крыльца, меня и обскакали абсолютно по всем параметрам. А один из «сослуживцев», этакая, сука, мелкая, но очень говнистая вошь, как бы ненароком даже зацепил меня носком своего сапога под пятку. Я запнулся и, потеряв равновесие, едва не рухнул. А если бы загремел, то рассыпался бы как ветхий шкилет из кабинета биологии, и собирали б таи мои косточки по всему плацу! Благо Надюшка (Да-да, на весь взвод у нас оказалось три девушки с проснувшейся Силой) меня под руку придержала, а то точно растянулся бы дед на потеху честной публике!
— Спасибо, внучка! — благодарно выдохнул я, восстанавливая утраченное было равновесие.
— Не за что, дедушка! — добродушно ответило прелестное создание, ослепительно улыбнувшись. — Это все Колька Варфоломеев — урод, каких поискать…
— Курсанты Нефёдова и Абдурахманов! Кончай базар! — Оторвал нас от милой беседы грубый оклик старшего наставника Болдыря. — Успеете еще пообщаться — вы сегодня на пару драите общественный нужник! — Зычно объявил он. — Встать в строй!
Ну, мы с Надюшкой и поковыляли… Вернее, я поковылял, а она, по доброте душевной продолжала поддерживать меня под локоть — дедушка-то старенький, того и гляди развалится… Да, из-за той самой подлой подножки мы с сердобольной девчушкой оказались последними на построении.
— Развели тут богадельню… Хренову! — недовольно фыркнул старший наставник, наблюдая злым взглядом за нашей «сладкой» парочкой. — Курсанты… мля… Тьфу, смотреть и то противно! Абдурахманов, и чего тебе спокойно на печи не сиделось? — продолжал докапываться до меня Болдырь. — Слез зачем-то… Тебе помирать не сегодня-завтра, а туда же?
— Так точно, товарищ старший наставник! — «бодро» откликнулся я. — На кладбище уже лет двадцать прогулы ставят! Никто и не думал, что Сила проснется…
— А тебе сколько, старикан? — перебил меня Болдырь. — Семьдесят? Или все восемьдесят?
— Сто два, товарищ старший наставник! — Я даже грудь колесом попытался выпятить, но не срослось.
— Едрить-колотить! — Только что и смог выдавить наставник.
А курсанты весело загудели.
— А-а-атставить! — рявкнул Болдырь, и все смехуёчки стихли. — Ра-аняйсь! Сми-ирна!
Заняв места в строю «согласно купленным билетам», мы подверглись тотальному досмотру со стороны придирчивого начальства. Этот гад с красным квадратным лицом, пышными фельдфебельскими усами и такими же фельдфебельскими замашками спуску не дал никому. Под разнос попали все, а не только мы с Надюшкой. У этого гимнастёрка пузырем, у того ремень «провис», хоть кулак туды толкай, то грудь «не торчит» (придирка только для мужиков, девчушки во взводе подобрались всё на редкость фигуристые!), то спина колесом. С этим-то все ясно — камень в мой огород и спина у меня намного колесее, чем у других курсантов.
Досталось и тому засранцу, что мне подножку подставил, это крысеныш портянки по-человечески наматывать не умеет! Вот и торчал незаправленный кусочек ткани из его сапога. В общем получили всё сестры по серьгам!
Разхреначив в пух и прах нашу разношёрстную компанию, занятия у нынешнего набора курсантов-Силовиков начались всего лишь неделю назад, так что я и не сильно опоздал, остальные тоже еще не успели как следует втянуться, и определив каждому индивидуальное наказание, чтобы жизнь малиной не казалась, Болдырь скомандовал:
— На первый второй, расчита-айсь!
— Первый-второй, первый-второй… — быстро побежало по ряду.
— В две шеренги… ста-а-анавись!
Не без огрехов, но взводу быстро удалось перестроиться в два ряда. Да, со строевой тут явные проблемы, и это было отлично видно по багровеющей на глазах физиономии старшего наставника.
— Нале-о! — Пошла следующая команда. — Вдоль плаца ша-агом арш! Левой! Левой!
И мы усердно загрохотали кирзачами по старой, мощеной булыжником площадке.
— Правое плечо вперед! — рыкнул мини-командующий, и взвод слаженно «повернул».
Ну, это только казалось, что он слаженно повернул, а на самом деле все построение сбилась к хренам и превратилось в полную неразбериху. Я не мог без слез смотреть на клокочущего праведным гневом Болдыря. Так-то его понять можно — всучили пару десятков абсолютных неумех и профанов в военном деле, да еще в придачу трех девок, да одного старого, «почти на вынос», хрыча — вот и воспитывай, как знаешь! А по внешнему виду старшего наставника можно с уверенностью сказать, что он в армии, едва ли не с пеленок. Явно начинал еще в той, старой «золотопогонной», да еще, по ходу, из самых низов карабкался! До унтеров выслужился: фельдфебель, как есть фельдфебель! И все происходящее вокруг действо, его основательно так корежит. Поток отборной, трех-четырех, даже пяти-шестиэтажной матерщины, которым наставник костерил курсантов на чем земля держится, лился «живительным бальзамом» на мои уши! Таких ошеломительных конструкций, я, если и слышал, то очень и очень редко. Жаль, тетрадки и карандашика с собою нет, я бы записал, поскольку на собственную память не возлагаю больших надежд. А такого спеца еще поискать…
Наконец строй выправился и вновь загремел сапожищами по плацу. А во время этой неразберихи, мелкий ушлепок, тот самый, который мне перед построением подножку подставил, так вхреначил мне каблуком по ступне, что прямо ногу отсушил! Есть у меня «смутные подозрения», что он это все специально делает. То ли дедушки допечь хочет, толи хрен его знает? Ну ничего, разберемся с сопляком как-нибудь…
— Взвод, песню запева-ай! — скомандовал Болдырь, а мои «однополчане-сокурсники», грохнули нестройными голосами:
«Черт возьми, а я уже совсем позабыл, что на свете была такая замечательная песня!» — Только подумалось мне, а мелодия и слова — вот они! До чего же избирательна человеческая память! Я с удовольствием присоединился к «хору» однокурсников, прихрамывая в такт мелодии отдавленной ногой, но продолжая внимательно поглядывать по сторонам — не хотелось бы попасть впросак еще разок!
А вот кто-то и не совсем готов: выхватив в строю недовольную рожу моего недавнего «обидчика», подметил я. И не то, чтобы в бой, а даже и нормально общаться с «рабочей чернью» не желает! Не знаю, как обстоят дела в других отделениях училища, а на Силовом наблюдается явное засилье товарищей курсантов, которые, при ближайшем рассмотрении, оказываются и не совсем чтобы и товарищами. За проведённое в учебке время, со вчерашнего дня, я нимало сумел разузнать о своих однокурсниках. Оказывается, основная масса свежепробужденных Силовиков «моего набора», являются, преимущественно, детьми комсостава РККА и высокой партийной номенклатуры. Их родители в основном — бывшие Сеньки, перешедшие по идейным соображениям на сторону Советской власти, типа моего незабвенного командира. А вот их детки (не все, нормальных больше), уже и не совсем «идейные». И все бы ничего — никаких проблем, но снобизм, пренебрежение и высокомерие, демонстрируемые в открытую и без всякого зазрения совести, несколько, так скажем, напрягают… И особенно — тот самый Колька Варфоломеев, что по заверениям Надюшки — урод, каких поискать, сын «могущественного» замнаркома! По слухам, прямо-таки, самой правой руки товарища Берии! Вот и снесло у мальчонки пилотку от вседозволенности. Поглянь на него, каков мажорик? Ну, ничо — дедушка еще расставит все и всех по «своим местам».
А из «обычных» крестьян — «подлого люда», как говорят в этом мире, на моем потоке всего пятеро, включая Надюшку, которая вообще — круглая сирота. Вот такой интересный расколбас получается в этом перекошенном Магией мире: очень редко в простых (не аристократических) семьях, пробуждаются потенциальные Силовики. Сплошная генетика, тудыть её в коромысло! А если взять, да и поскрести того крестьянина, с пробудившийся вдруг Силой, то кто даст гарантию, что с его мамашей, или бабулей не покувыркался в свое время какой-нибудь «осененный барчук»? Вот то-то! И так и так выходит, что появление «на свет» нового Силовика — большая удача. Потому-то они, пробужденные, из-за своей редкости в Союзе на вес золота — у врага того добра хватает с лихвой! Однако, гоним мы их потихоньку со своей земли! И в хвост, и в гриву! Объяснить, почему?
Продолжая наматывать круги по плацу, мы грянули припев:
Да уж, веселья — хоть отбавляй. Потихоньку от тяжести кирзовых сапог начали ныть дряблые мышцы на ногах и загудели отбитые о твердую и кривую брусчатку старческие пятки. А Болдырь все никак не желал успокаиваться, продолжая гонять взвод кругами по плацу. Но, ничего, прорвемся! Надо же доказать командиру, да и товарищам особистам-Мозголомам, что, не взирая на почтенный возраст, я — все еще тот самый боец, которого товарищ оснаб, только нашего мира, самолично воспитал! Держись, Хоттабыч! Держись, старичок!
Я пел, и память моя раскрывалась неожиданным образом — по крайней мере, в моем мире слова этой песни не были пустым звуком: осенью 1941-го года из личного состава командирского училища был сформирован отдельный курсантский полк, численностью чуть более полутора тысяч человек. Этот полк, состоящий почти полностью из зеленых пацанов, участвовал в боях под Москвой и не позволил врагу, посягнувшему на нашу землю, прорваться к столице!
Мы оттарабанили припев, но неудовлетворенный «проходом» старший наставник погнал нас еще на круг:
Подвиг курсантов Московского Краснознаменного училища имени Верховного Совета СССР в октябре сорок первого года на дальних подступах к Москве — одна из ярчайших и трагичных страниц битвы за Москву. Спешно брошенный в бой на волоколамском направлении, курсантский полк под командованием начальника училища — полковника Семена Ивановича Младенцева, задерживал на каждом рубеже по несколько дней немецкое наступление на Москву, выигрывая время для похода резервов и восстановления организованной обороны Западного фронта. За успех было заплачено дорогой ценой половина бойцов и командиров личного состава полка погибли. Однако и врагу был нанесён огромный урон: курсанты уничтожили более двух тысяч гитлеровских солдат и офицеров и подбили около двадцати танков и три бронемашины! Слава героям, как живым, так и павшим! Вечная слава!
— продолжали драть глотку «слегка скуксившиеся» курсанты.
— Не слышу воодушевления! — Перекрикивая разноголосицу, к этому моменту напоминающую протяжные «песни бурлаков» [43], прокричал старший наставник. — Не вижу огонька в глазах!
Спросонья, да без жратвы, какое, нахрен, воодушевление? Но это я так, бурчу по-стариковски. На самом деле не время для нытья! Война… А если бы этих «мажориков» да прямо завтра и в бой? Вот-вот, куда им до тех героических пацанов? А с их командиром — начальником училища, ныне генерал-майором Младенцевым, мне выпало счастье вчера лично познакомиться! Отличным мужиком оказался Семен Иваныч — абсолютно простым, душевным и открытым — даром, что цельный генерал, а в придачу — Герой Советского Союза! Таким и должен быть настоящий командир, если перефразировать Лермонтова к нынешним условиям: слуга отчизне, отец солдатам! Недаром именно ему доверили такое ответственное дело — ковать комсостав своей стране! Он — на самом деле на своем месте, хотя, знаю, постоянно просится на передовую…
— Стой! Раз-два! — наконец скомандовал старший наставник. — Напра-о!
Взвод развернулся, на этот раз боле менее четко — всем хотелось поскорее отделаться от въедливого наставника, и, наконец, умыться и пожрать.
— Слушай мою команду… — Болдырь пробежался недовольным взглядом по кислым лицам курсантов. На мгновения задержался на моем «невозмутимом» лице (а чего? «Марку держать» я до сих пор умею!), покачал головой и усмехнулся в пышные усы. — Оправиться всем! Хари недовольные сполоснуть! Завтрак через… — он взглянул на наручные часы, — пятнадцать минут! Построение здесь же! Опоздавших никто ждать не будет! Обойдетесь без жратвы! Но и без наказания… — напоследок «подсластил» он пилюлю.
Ага, дураков-то нет на голодный желудок до самого обеда таскаться. На этот раз на построении будут все! Некоторые ради этого и с места не сойдут, наплевав на «водные процедуры».
— После завтрака у вас начинаются вводные занятия, — сообщил старший наставник, — по Силовой…
— Ох, ты! — выкрикнул кто-то из толпы, не дождавшись конца фразы. — Неужели инициировать будут?
— Куда тебе инициироваться, Шапкин? — Нервно дернул щекой Болдырь. — Ты в строю в ногу попасть не можешь! А туда же: когда инициация? — передразнил он покрасневшего до корней волос курсанта. — Ходить сначала научись, потом уже на Силу рот разевай! Силовик… Хренов! Шапкин, я понятно объясняю?
— Так точно, товарищ старший наставник! — обескураженно отозвался крепкий вихрастый паренек, потупив взор. — Я больше на коне привык, чем в строю… — попытался он оправдаться, но Болдырь резко его одернул:
— Курсантам слова не давали, Шапкин! За нарушение — присоединишься вечером к компании Абдурахманова и Нефедовой. Сообразите там… на троих! — И наставник обидно хохотнул.
От же «унтерское хамло»! Но в армии по-другому нельзя! Дай слабину и каждый начнет заниматься своим делом, наплевав на приказы командования. К дисциплине нужно привыкать, ребятки! А этот Шапкин — Тимоха, как донесла разведка в лице Надюшки, названный в честь своего деда — ныне генерал-лейтенанта Тимофея Тимофеевича Шапкина, а в не столь уж и отдаленном прошлом — подъесаула[44] царской армии на должности командира сотни в Донском казачьем полку, и к тому очень могучего Сеньки-Силовика.
Нормальный пацанчик, так охарактеризовала бы своего сокурсника Надюшка, родись она лет на пятьдесят — семьдесят попозже. Ну, раз нормальный, значит найдем общий язык, и «мочить» в сортире не будем! Хотя, и придется туда вечером заглянуть…
— Значит, повторяю для тех, кто в танке! — произнес старший наставник. — После завтрака у вас занятия по истории Силового дела! После — физкультура и рукопашный бой! А дальше посмотрим, что от вас останется к концу дня! Все понятно?
— Так точно, товарищ старший наставник! — разом взревели курсанты, почуяв какую-никакую свободу и манящий запах, идущий из кухни.
Некоторые курсанты, так никуда и не пошли, продолжая топтаться на плацу, в ожидании похода в столовку. Ну и ничего, что харя не мыта, а вот пропустить утреннюю пайку не хотел никто. Я же решительно заскочил (если так можно выразиться при моей черепашьей скорости) в казарму, схватил рыльно-мыльные принадлежности, опасную бритву и направился к уличной «умывальне». Возле длинного ряда клапанных рукомойников уже толпились мои более быстроногие сослуживцы, повизгивали девчушки — вода с утра казалась едва ли не ледяной. Но свободных мест еще было в достатке — видимо штат предусматривал куда более значительное число кадетов.
Так, перво-наперво, побриться! Пока к моей отросшей за ночь седой грубой щетине не успел приколупаться старший наставник Болдырь. И вот ведь какое странное дело, на голове волос практически совсем не осталось, а щетина на роже с каждым годом становиться все «жирней» и многочисленнее! И сбрить её начисто из-за многочисленных морщин, избороздивших с возрастом мое лицо, все сложнее и сложнее. А уж опасной бритвой, зажатой в подрагивающих руках — та еще задачка. Но я справился! Теперь зубы. Оглядевшись по сторонам, и убедившись, что никто из присутствующих не смотрит мне в рот, я вытащил свои вставные протезы. Осторожно, стараясь не травмировать психику плескающихся рядом девчушек, я сполоснул их под струей воды из рукомойника и основательно прошелся по ним щеткой и зубным порошком, чтобы блестели, как у кота яйца! Затем набрав воды в беззубый рот, основательно прополоскал полость. Сплюнув, я с удивлением уставился на основательно покрасневшую воду. Нет, десна у меня уже давно кровоточат, на это я внимания и не особо обращаю. Но в этот раз что-то уж очень много крови, и десна в одном месте основательно так саднит! Еще раз оглядевшись (ну и кому нужен старый пердун?) я залез пальцами в рот. Нижняя десна на месте когда-то присутствующих там центральных резцов — единичек, основательно припухла и отзывалась странной болью.
Бляха муха! — едва не закричал я, когда почувствовал подушечкой пальцев в ранке два твердых и абсолютно лишних там «предмета». У меня чего, зубы растут?
Зубы… Нет, правда, настоящие зубы? Я неверяще елозил заскорузлыми пальцами по воспаленной десне. — Как такое вообще возможно? Неужели воздействие профессора Виноградова имело настолько сильный эффект, что даже зубы начали расти? Нет, что-то не складывается шарада! Я явно помню его заявление на этот счет, что он только приблизил состояние моего организма к идеальному… для столетнего старикана. А скажите на милость, вы когда-нибудь встречали столетнего старикана с идеальным здоровьем, у которого зубы наново отрасли? А вот, и я не встречал! Одним словом, странностей — хоть отбавляй!
— Гасан Хоттабович! — окликнул меня звонкий голосок. — Вы так на построение опоздаете! — Эт Надюшка меня из ступора вывела. Беспокоится девчонка за старика. А сердечко у нее действительно золотое. — И без завтрака останетесь!
В тот первый день, когда я только появился в учебке, именно она первой за меня вступилась, когда группка малолетних мажориков под предводительством того самого крысеныша — Кольки Варфоломеева, вздумала прикопаться к беспомощному старику. Кхе-кхе, конечно, но откуда ей было знать, дедушка вполне в состоянии заткнуть рот любому отморозку, и, возможно, навсегда. Но в тот момент нарываться я не стал, вполне хватило гневной Надюшкиной отповеди, и недовольного бурчания остальных сослуживцев-курсантов. Однако в открытую, кроме Надюшки, никто с Варфоломеевым бодаться не решился.
— Да не связывайтесь вы с этими уродами, — посоветовала девчушка, когда «мажорики», вдоволь нахохотавшись над моим донельзя «смешным» видом, отвалили восвояси, — у Варфоломеева, говорят, отец — правая рука самого наркома внутренних дел товарища Берии!
От, напугала ежа голой задницей! Но я предпочел не умалять её заслуг, по досрочному избавлению моей тушки от третирования «бандой» отмороженных щенков, а просто вежливо поблагодарил:
— Спасибо, внучка! Выручила старика!
— А вы как к нам попали, дедушка? Вам ведь лет, наверное, семьдесят…
— Сто два, красавица, недавно стукнуло.
— Сто два? — Девчушка ахнула и закрыла рот ладошкой. — Столько же… — Она неожиданно осеклась.
— Да договаривай уже, — усмехнулся я, — столько не живут. Я уже привык.
— Я не хотела вас обидеть, дедуль! Простите! — пискнула девчушка, стремительно ретируясь.
Вот так и познакомились.
Я отвернулся, стремительно засовывая вставную челюсть на место: негоже ей меня беззубым пердуном с голыми деснами лицезреть! Я и так на рожу не подарок, а ж без зубов — и подавно! Бр-р-р! Самому тошно! Но стоило поспешать — не гоже на построение опаздывать. К тому же отчего-то засосало в животе… Давненько я не ощущал такого зверского аппетита. Чудны дела твои, Господи!
Рассовав по карманам умывальные принадлежности и бритву (бежать в казарму уже не было времени), я вернулся на плац. Едва успел: страждущие горячей пищи уже переминались, выстроившись в шеренгу. Едва я занял свое место, появился старший наставник:
— Для принятия пищи за мной шагом а-арш!
И мы почапали следом за Болдырем извилистой змейкой. Хорошо еще, что глотки драть не заставил. Столовая ничего особенного из себя не представляла: много столов с расставленными на них оловянными чашками, ложками и кружками. Тут же, с краю каждого стола — кастрюли с половниками, наполненные свежесваренной «молочной» кашей, нарезанный хлеб, и даже — эка невидаль-то в военные-то годы — немного сливочного масла. За стол, рассчитанный на четверых курсантов, уселась уже наша, ставшая неразлучной «спайка» — я и Надюшка. Третьим сосдом на этот раз оказался «приговоренный» к вечернему наказанию по очистке нужника — внук бывшего сотника царской армии Тимофей Шапкин. Четвертой к нам подсела Зоя Абросимова — дочь довольно известного архитектора, с которой у Надюшки завялись вполне дружеские отношения. Ну что ж, для начала очень неплохая компания подобралась! И довольно симпатичная, если брать нашу женскую половину.
Я подождал, пока молодежь навалит себе каши в тарелки. Надюшка, было, дернулась поухаживать за немощным стариком, но я отрицательно мотнул головой: не надо, дескать, сам справлюсь! Она понятливо кивнула и занялась своей порцией. Я с горочкой наложил себе каши и потянулся за хлебом, когда кто-то неосторожно толкнул меня в сутулую спину. Я покачнулся, но устоял. Бросил взгляд на стремительно удаляющегося засранца — одного из прихвостней Варфоломеева. Вот же зараза! Все успокоиться никак не может! Надо будет провести с ним «воспитательную» беседу… Как-нибудь, в ближайшем будущем. И плевать, что наши с ним физические кондиции сильно разняться: я — старый, немощный и медлительный старик, а он — молодой, быстрый и брызжущий здоровьем парень. И не таких уделывал «на раз»! Правда, тот последний раз и для меня стал действительно последним. В очередной может так и не подфартить… Да и плевать! Поставить на место этого мелкого негодяя и подлеца — эта задачка мне вполне по силам!
Я развернулся обратно к столу и с удивлением уставился на свою тарелку, в которой барахтались, пытаясь выбраться на волю из горячей каши, несколько усатых прусаков. Тараканов, етить! Это он, значица, мне этого добра от «щедрот» сыпанул? Думает, что старичок голодным останется? В общей кастрюльке на столе ничего и не осталось — я последним вычерпал из нее остатки каши.
— Ой, мамочки! — Едва ли в унисон взвизгнули девчушки, рассмотрев, что там такое барахтается в моей тарелке.
Со стороны мелких пакостников донесся презрительный смех. Едрен-батон, такое ощущение, что я в ясли попал! Ничего тупее я себе и представить не мог. У них что, совсем с мозгами проблемы?
— Надо доложить старшему наставнику! — сжав маленькие кулачки, яро заявила Надюшка. — А если он ничего не предпримет — к самому начальнику училища пойду! Это уже начинает переходить всякие границы! А вам, Гасан Хоттабович, я сейчас новую порцию на кухне попрошу… — Она подскочила со стула так быстро, что я едва успел схватить её за руку.
— Постой, красавица! Не кипятись! Это же такая мелочь! — Знала бы она, в каких ситуациях за свою столь долгую жизнь мне пришлось побывать, и какой херней питаться. — Не гоже пищей перебирать в такое-то тяжелое время! Что тут такого, пара таракашек? — Я начал цеплять барахтающихся прусаков по очереди обратной стороной ложки и сбрасывать на пол, давя их с хрустом грубой подошвой сапога. — Вот и вся проблема, ребятки-девчатки… И неча начальника училища по таким пустякам отрывать!
Я знал, о чем говорю, ведь мне уже один раз довелось пообщаться лично с этим героическим человеком. Мы с командиром завалились к нему в кабинет вчерашним утром — на следующий день после глобального похмелья, раскатавшего нашу маленькую компашку в один большой ноздреватый блин! Ну, приврал дед, на целых четыре блина. Не знаю, как там лечились мои «собутыльники», но я на профессора Виноградова едва ли не молиться начал, когда он одним мановением руки вернул здоровье, утраченное в неравной битве с зеленым змием. Так что в кабинете генерал-майора Младенцева, засветив на КПП свои красные корочки, мы появились бодрые, с веселым огоньком в глазах, благоухая одеколоном на выбритых до состояния «попки новорожденного» щеках.
— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! — улыбаясь, заглянул в кабинет начальника училища оснаб, прикоснувшись кончиками пальцев к козырьку. — Разрешите?
— Товарищ оснаб! — Улыбнулся в ответ бравый и еще совсем не старый генерал. Голос у него был низкий и мощный, таким только боевой шум и перекрикивать. — Петр Петрович! Заходи, дорогой! — Семен Иванович поднялся из-за стола, и вышел встретить гостей. — Товарища своего зови! — Генерал заметил и бравого старика, спрятавшегося за широкой спиной оснаба. — Нечего и ему под дверью топтаться!
По его реакции на наше внезапное появление, я понял, что командир и начальник училища хорошо друг друга знают, и находятся явно в теплых и дружеских отношениях. Мы прошли и селись на предложенные хозяином кабинета места.
— Знакомься, Семен Иванович, — произнес Петров, снимая фуражку и приглаживая слегка вспотевшие волосы — на улице стояла несвойственная данному времени года жара. — Гасан Хоттабович Абдурахманов! — представил он меня начальнику училища.
— Младенцев, Семен Иванович, — пробасил генерал, как-то странно на меня поглядывая. — Уважаемый Гасан Хоттабович… — продолжал пристально вглядываться в мои черты лица Младенцев. — А мы с вами раньше нигде не встречались?
Ну, я-то с ним точно не встречался, не было у меня в той жизни контактов с товарищем генерал-майором, даже общих точек соприкосновения на фронтах — и тех не было.
— Увы, нет, — вместо меня ответил Петр Петрович. — Гасан Хоттабыч долгое время проживал в одном отдаленном селении, покуда не пробудился…
— Да нет же! — перебил его начальник училища. — Я его точно видел! У меня отличная память на лица… Постой… — Он неожиданно нахмурился и прищурил глаза. — Точно он! Гасан Хоттабович, а вы, случайно, не родственник Илье Резникову?
Твою мать! Память у генерала на лица действительно феноменальная! Признать в скукожившемся, обрюзгшем и морщинистом старике молодого крепкого парня… Выходит, мой двойник тоже проходил обучение в этом же самом училище? А если еще и на Силовом отделении? Выходит, он что, тоже пробудился?
— Нет, Петр Петрович, да ты сам посмотри! — никак не хотел униматься младенцев. — Вылитый Резников, только постаревший лет на пятьдесят!
Ага, это он меня хорошо еще оценил. Неужели я настолько стал лучше выглядеть?
— Поверь, Семен Иванович, ты ошибаешься! — бесстрастно произнес оснаб. — Может, и есть какое-то сходство, но я не улавливаю…
— Петр Петрович, не темни! Ты же Резникова хорошо знаешь — сам отбирал! А после у меня целый взвод курсантов и потенциальных Силовиков увел! А они еще даже и инициацию не успели пройти!
«Угадал, значит! — подумал я — Выходит, что тот самый экспериментальный отряд полностью состоял из потенциальных Силовик, не прошедших инициацию. Следовательно, подготовить невосприимчивых к Некровоздействию противника бойцов возможно только из людей с Даром, не прошедших инициацию!»
Я не боялся, что Петр Петрович услышит мои мысли, поскольку в последнее время я пользовался его советом, и усиленно тренировался постоянно держать «Стену отчуждения». На весь день меня, конечно, не хватало, но несколько часов мои мысли были недоступны никому, кроме меня. И время удержания «Стены» постоянно росло.
— Пацаны ведь еще совсем! — И не подумал отцепляться от Петрова начальник училища. Оснаб перед нашей встречей, как оказалось, дал начальнику училища меткое, точное и очень определение — настоящий «отец солдатам». — Только Резникову из них через двадцатку перевалило… — Младенцев неожиданно сурово взглянул на моего командира, затем застегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке и поднялся на ноги. — Что с моими ребятами, товарищ оснаб? — потребовал объяснений от Петрова Семен Иванович.
— Товарищ генерал-майор! — Петров тоже вскочил на ноги. — Вы даете себе отчет, — Петр Петрович перешел на «сухой» и насквозь официальный тон, — какую информацию пытаетесь сейчас из меня выбить? Ответить на твой вопрос могут сейчас только в Ставке Верховного Главнокомандующего!
Лицо бравого генерал-майора дрогнуло, исказилось на мгновение, отразив душевные муки, обуревающие начальника училища. Но он практически мгновенно справился с ними, вернув лицу прежнюю уверенную непоколебимость. Кремень мужик!
— Петр Петрович, ты же высокоранговый Мозголом… — неожиданно глухо произнес Младенцев. — Загляни мне в голову, выверни там все наизнанку… Ты же отлично знаешь, что я не предам… ни словом, ни делом…
— Знаю, Семен Иванович, знаю! — произнес товарищ оснаб, возвращаясь на место. — Потому и разговариваю с тобой, а не в Особый отдел сопровождаю.
Следом за Петровым тяжело опустился на стул и сам генерал-майор:
— Скажи хотя бы одно… Живы?
И столько было в этом голосе затаенной надежды, что даже я — глухая тетеря, её самим сердцем расслышал.
На его вопрос командир не ответил, а лишь печально и медленно покачал головой.
— Совсем никого не осталось? — продолжал сопротивляться неизбежному генерал-майор, словно это были его собственные дети.
— Прости, Семен Иванович… — Оснаб понуро уставился в столешницу, — не доглядел…
— Вечная память! — громыхнул генерал майор.
— Вечная память! — откликнулся этом оснаб.
— Вечная память… — прошептал я вслух одними губами, а мысленно добавил:
…тебе, Илья Данилович Резников! Спи спокойно, герой! Я отомщу за тебя! И за всех невинно погибших в этой чудовищной войне! Помоги мне, Господи… или кто бы ты ни был в этой святой мести!
Семен Иванович тем временем открыл сейф и достал из него бутылку марочного грузинского коньяка «ОС» двенадцатилетней выдержки. Я узнал его по желтой этикетке с коричневыми надписями. Доводилось такой пробовать. Следом за бутылкой появились из сейфа и граненые стаканы, в которые генерал-майор щедро разлил сразу всю бутылку:
— Помянем! — произнес он, поднимаясь на ноги.
Мы встали, разобрали стаканы и замолчали. В тишине было слышно, как в металлическом плафоне настольной лампы громко жужжит муха, разбуженная жаркой погодой. Неожиданно муха вырвалась из «плена» и стремительно спикировала прямо в стакан товарищу генералу. Он, даже и глазом не моргнув, выдернул насекомое из спиртного и одним махом влил спиртное в себя.
— Земля им пухом! — выдохнул он.
Когда опустевшие стаканы были убраны обратно в сейф, мы закурили.
— Ты хоть скажи, Петр Петрович, как они погибли? — наконец разорвал затянувшееся тяжелое молчание Семен Иванович. — Я не спрашиваю, чем они там у вас занимались и какие задачи ставило перед ними руководство… Я в это не лезу…
— Пали геройски, — ответил оснаб, — в неравной битве с диверсионной группой врага, в составе которой было минимум два эсэсовских Жреца! Один из которых Некромант! Представляешь, что было бы, просочись эта группа в наш тыл?
— Какие были парни! — сокрушаясь, произнес генерал-майор. — Все как на подбор! Не то что нынешняя шантрапа! Все из наших рабоче-крестьянских семей! С крепким понятием политики партии и товарища Сталина!
Ага, а о настоящем происхождении Петрова генерал-майор похоже не в курсе.
— Знаю, Семен Иванович! — согласился Петров. — Знаю — самолично каждого отбирал! И не подвели парни! Хоть и сами все полегли, но и враг не сумел тайно на нашу территорию просочиться…
— Вот, я и говорю, что душа за этих ребят болит! Ноет… и днем, и ночью… как проклятущая! Как тогда… в сорок первом… под Москвой… Скольких мы еще оставил в холодной земле? А ведь им… — Младенцев обхватил голову своими огромными ручищами, — еще бы жить и жить!
— Еще многих, Семен Иванович… Очень многих… Но мы победим, и наши потомки будут помнить вечно их имена!
И эту информацию товарищ оснаб отнюдь не с потолка взял! Сколько лет минуло, а потомки до сих пор помнят имена своих предков-героев и подвиги, совершенные ими во имя мира на земле! И все они, все до единого, ежегодно выходят на торжественный парад в лице своих детей, внуков и правнуков в составе Бессмертного полка во всех уголках земного шара! И память о них будет жить вечно в наших сердцах!
Семен Иванович как-то странно посмотрел на командира:
— Ты так говоришь, товарищ оснаб, как будто точно что-то знаешь об этом.
— Извини, Семен Иванович…
— Понимаю… секретная информация… Но мы же победим?
— Победим, товарищ генерал-майор! И в этом нет никаких сомнений!
— Каких парней теряем! — воскликнул Младенцев. — Каких парней! А эти… из нового набора пробужденных — тьфу! — Начальник училища скривился, как будто проглотил мерзкого слизняка. — И где только насобирали таких?..
— Неужели все так плохо, Семен Иванович? — участливо поинтересовался Петров.
— Ты не представляешь, как! — немного нервно воскликнул начальник училища. — Это просто какая-то инертная амфорная масса! Без внутреннего стержня! Без стремления чего-то достичь! Такое ощущение, что им навалить на все с высокой колокольни! Прямо-таки скажу — с откровенной гнильцой нынешний набор Силового отделения!
— Прямо-таки все? — не поверил Петр Петрович.
— Да нет, конечно, — покачал головой генерал-майор. — Это я так утрирую и ворчу — и нормальные есть. Но это — самый слабый из всех наборов! В основном — дети высокой партийной номенклатуры и военачальников, которые из тех… бывших Сенек. Почему же наших ребят так мало пробуждается? Настоящих пролетариев «от станка и от сохи»?
— Ты же прекрасно знаешь, Семен Иванович, как обстоят дела с этой проблемой. Против генетики не попрешь! В семьях дворян с «белой костью» и «голубой кровью» количество пробужденных на порядок выше, чем в рабоче-крестьянских! А уж в древних аристократических — на два, а то и три порядка выше!
— Да знаю я об этом! — Отмахнулся от оснаба генерал-майор. — Прослушал курс лекций в Академии Генштаба о генетике и естественном отборе пробужденных!
— И что вынес? — прищурившись, поинтересовался оснаб. — Если учесть, что в тебе самом Сила проснулась.
— А то и выходит, — недовольно буркнул генерал-майор, — что все мы — Силовики, в прошлом, далеком и не очень, незаконнорожденные отпрыски всяких там аристократических гнид!
— Неприятно, но факт, — согласился с выводами Младенцева Петр Петрович.
— Так что же мне с этими «сынками» прикажешь делать? — пожаловался оснабу генерал-майор.
— Как что? — Брови оснаба удивленно взметнулись. — Готовить настоящих Силовиков! Без страха и упрека!
— Хорош издеваться, Петр Петрович! — с укором произнес генерал-майор. — Сам-то с чем ко мне на этот раз пожаловал? Таких парней, как я тебе в прошлый раз отдал… — Его лицо опять на мгновение омрачилось печалью. — В общем, нет у меня больше таких! И не проси!
— Семен Иванович, не переживай — не за этим я к тебе, — поспешил успокоить разволновавшегося начальника училища оснаб.
«Вот ведь, бравый вояка, суровый и героический генерал, а так за своих курсантов переживает! Реально, как за родных детей! С таким напарником, я бы хоть сейчас в разведку!» — подумалось мне.
— Знаем мы вас… контрразведку, — протянул Младенцев, слегка неприязненно. — Никогда в прямую не скажете… И зачем же?
— Вот, — Петр Петрович указал на меня, — нового курсанта тебе привел!
Семен Иванович после этой фразы даже поперхнулся от изумления.
— Курсанта? — откашлявшись, произнес он. — Ты уж меня прости, Петр Петрович, я ходить вокруг да около не привык! Ты где курсанта увидел? Это ж старый дед, который от любого чиха, того и гляди, развалится! Не в обиду вам, уважаемый Гасан Хоттабович, сказано, — положив ладонь на грудь, с уважением к моим сединам произнес он.
— Да не, товарищ генерал-майор, — ничуть не обижаясь, ответил я, — вы не переживайте — я уже привык! Я ж реально дед! Настоящий старый хрыч! И можно по-простому — на «ты». Мы ж не гордые, чай не баре какие!
— Прости, отец, а тебе сколько лет? — полюбопытствовал начальник училища, приняв «правила игры».
— Хех! — Я улыбнулся — ну а как же? Слишком часто в последнее время у меня этим вопросом стали интересоваться. И дня не проходит, чтобы не полюбопытствовали. — Сто два, товарищ генерал майор.
— Сто два? — вновь поперхнулся Младенцев. — Я догадываюсь, что глобальная нехватка Силовиков, как на фронтах, так и в тылу подталкивает к принятию таких решений… Но… Но это же не повод ставить в строй совсем уж древних стариков?! — горячился начальник училища. — Ты как знаешь, но я категорически против! Не выдержит твой… Блин! Да он реально столетний дед! Вы не понимаете, товарищи дорогие, на что меня толкаете? А вы, Гасан Хоттабович, что молчите? Вам на тот свет поскорее захотелось?
— Ну, не особо и хотелось, — неопределенно пожал я плечами, — могу еще лет сто пожить.
— Зря вы так, Семен Иванович, — произнес оснаб, вновь вынимая из кармана пачку папирос, — недооцениваете нашего старичка. Он намного крепче, чем кажется! — Петров зажал папиросу зубами и прикурил. — К тому же, его здоровьем занимался сам профессор Виноградов!
— Личный Медик товарища Сталина занимался лично никому не известным стариком? — не поверил Младенцев.
— Уж поверь мне, Семен Иванович — сам! — подтвердил оснаб. — В общем, давай не будем спорить — все уже решено! Принимай и ставь на довольствие.
— Хорошо, — скрепя сердце, — согласился начальник училища. — Сейчас определю новоявленного товарища курсанта в командирское общежитие…
— Твои курсанты-Силовики там же обитают? — неожиданно поинтересовался Петров, выпуская в воздух струю табачного дыма.
— Хех, нет — этих архаровцев еще дрессировать и дрессировать нужно! Пусть в солдатской шкуре хоть немного походят! Вот когда наставники с них дурь-то повыбьют, а ума немного прибавится, тогда и подумаю, как с ними дальше быть.
— Не боишься, что их родня высокие пороги обивать станет, заваливая всех и вся слезливыми жалобами?
— Плевать! — рыкнул генерал-майор. — Дальше фронта не сошлют! А я так и так постоянно рапорты подаю, чтобы меня туда, куда погорячее послали! Ну не могу я в такой серьезный для страны момент на печи с мамками-бабками, малолетками, да стариками отсиживаться! Когда вот он, передо мной, живой пример! Не так ли, Гасан Хоттабович!
Неожиданно проснувшийся в моей душе хулиган, заставил пропеть слегка измененные строчки известного всему Союзу «Марша советских танкистов»:
Ну, рифма экспромтом вышла так себе, но хотя бы в размерность попал.
Наверное, на целую минуту, если не больше, генерал Младенцев, как, впрочем, и товарищ оснаб, натурально выпали «в осадок». Такой «выходки» от маразматического старичка никто из них и не ожидал. А затем стены кабинета содрогнулись от громкого, почти до истерики, ржания двух здоровых мужиков, с лужеными глотками.
— Ох, Гасан Хоттабович, — утирая выступившее от смеха слезы пудовым кулаком, произнес Младенцев, — ох уморил… Размажут, значит, всех Силовики-старпёры?
— Так точно! — по-военному ответил я. — Будет приказ — размажут всех! И фрицев, и их прихвостней! Да так, что и следа от них не останется!
— Я же говорил, Семен Иванович! — продолжая сдавленно похохатывать, вмешался в разговор командир. — Хоттабыч — боевой старикан! Давай уже, оформляй его!
— Уговорил, красноречивый! — Генерал-майор поднял трубку с телефонного аппарата, установленного на его столе. — Дежурный, — произнес он, в микрофон, — младшего лейтенанта Копылова ко мне! И старшего наставника Болдыря! Ну, вот сейчас явится наш «каптенармус» выдаст обмундирование. Ну, и в командирское общежитие пристроит…
— Семен Иваныч, дорогой, не надо командирского общежития! — неожиданно возразил оснаб. — Гасан Хоттабович решил проходить обучение в училище на общих условиях! И жить он будет в казарме, вместе со всем потоком будущих Силовиков!
— Вы еще скажите, что он вместе с ними еще и физподготовкой заниматься будет, и строевой и рукопашным боем…
— Все так, Семен Иванович, все так. — Согласно качнул головой Петров.
— Я вообще уже ничего в этой жизни не понимаю! — воскликнул в очередной раз «выпавший в осадок» генерал-майор. — Делайте, что хотите, товарищ оснаб! Но знайте, что я напишу подробный раппорт! Не хочу оставаться крайним, если с товарищем Абдурахмановым случится непоправимое…
— А вот это — правильный подход, товарищ генерал-майор! — одобрил решение Младенцева Петр Петрович. — Обязательно напишите! А ты, Хоттыбыч, сдай удостоверение. — А это он уже мне. — Здесь оно тебе не понадобиться. Пока будет храниться у меня.
Пока я вытаскивал из кармана красную книжицу, дверь кабинета кто-то постучал.
— Да! — крикнул Семен Иванович.
Дверь открылась и внутрь вошел очень невысокий, коренастый «вояка», лет пятидесяти с «несколько» выпирающим из-под ремня животом. Его уморительные попытки встать по стойке «смирно», вызвали в меня невольную улыбку.
— Товарищ генерал-майор, младший лейтенант Пасичник, по вашему приказанию прибыл!
— Вольно, Николай Богданович, не пыжься! — Видимо, ужимки немолодого «каптенармуса» тоже нимало забавляли генерала. — И живот не втягивай — он у тебя все-равно меньше не станет! Я тебя за другие достоинства ценю!
Я задумался: отчего этот, уже немолодой «завхоз», существует в чине младшего лейтенанта? Он же явный прапорщик! Ну, максимум — старший прапорщик! Ах, да, запоздало припомнил я, ведь до семьдесят второго года в Красной, а затем в Советской армии звания прапорщика попросту не существовало.
Пасичник облегченно выдохнул, а его внушительный живот стал еще объемнее:
— Есть вольно, товарищ генерал-майор!
— Вот что, Николай Богданыч, — Младенцев усиленно пытался скрыть улыбку, — бери-ка ты нового курсанта. Поставь его на довольствие, подбери обмундирование… Да, сам знаешь, не мне тебя учить, Богданыч, ты в этом деле настоящий дока.
— Сделаем, Семен Иванович, — отозвался польщенный завхоз, — у нас, значица, пока с довольствием проблем не наблюдается.
— Так исполняй! — распорядился генерал-майор.
— Так это, Семен Иванович, а где он? Ну, курсант, значица?
— Вот он! — Начальник училища махнул рукой в мою сторону. — Курсант Абдурахманов…
— Так это… значица… — принялся тупить завхоз. — Оно, конечно, вам виднее… Это ж натуральный дед! За что его так, значица? — Посыпались вопросы из начхоза, стало быть и его проняло не по-детски! — Он же явно на ладан дышит…
— Отставить разговорчики! — Жестко отреагировал на словоизлияния младшего лейтенанта Младенцев. — Начальству виднее, кого в строй, а кого — «со святыми упокой»! Забирай Курсанта Абдурахманова, и уё… Чтобы, в общем, все как по штатному расписанию!
— Так точно, товарищ генерал-майор! — Вновь попытался вытянуться в струнку Пасичник. Вышло еще уморительнее, чем в первый раз. — Пойдем, что ль, «курсант», — вздохнул он, с жалость глядя на мою морщинистую физиономию, — будем на тебя обмундирование, значица, подыскивать…
Я поднялся со своего места, сдерживаясь, чтобы не закряхтеть по-стариковски и следом за начхозом вышел из кабинета начальника училища.
Оставшись наедине с Семеном Ивановичем, оснаб вновь закурил.
— Много куришь, Петр Петрович, — заметил Младенцев, однако тоже выбил из пачки папиросину и прикурил её.
— Много, — согласился Петров, глубоко затягиваясь. — А куда деваться? Вот война закончится — брошу… А теперь, Семен Иваныч, слушай внимательно и запоминай, что я тебе скажу…
— Я уже понял, что с этим дедом не все так просто, — произнес Младенцев.
— А ты думал у меня совсем буденовку сорвало? — усмехнулся оснаб, в несколько больших затяжек расправляясь с папиросой.
— Да кто вас контрразведчиков знает? — «Парировал» генерал-майор. — Стараюсь не лезть в ваши многоходовые «игры»!
— И правильно делаешь, старичок! — Подмигнул генералу Петров. — Теперь, что касаемо Абдурахманова…
Младенцев затушил папиросу в пепельнице и навалился локтями на стол:
— Внимательно слушаю, товарищ оснаб!
Петров вместо ответа подвинул красную корочку, лежавшую на столе к генералу:
— Ознакомься для начала.
Генерал взял удостоверение контрразведчика в руки и развернул его.
— Выдано полковнику Гасану Хоттабовичу Абдурахманову? — воскликнул он, разобрав содержание. — Петр Петрович? Какого хрена все это значит? Чтобы полковник контрразведки как обычный курсант от наставников огребал? Да еще и на общих… — Младенцев даже задохнулся от возмущения. — Что за игры вы тут решили устроить? Немыслимо… Полковник…
— Успокойся, Семен Иваныч, — спокойно произнес Петр Петрович, — ты самого главного еще в удостоверении не увидел…
— Да на что тут еще смотреть? — в сердцах громыхнул Младенцев. — Ты понимаешь, что я заслуженного полкана, как щенка по полосе препятствий гонять должен! — Продолжал кипятиться генерал-майор.
Петров невозмутимо переждал пока стихнет поток возмущения, а после произнес:
— Ты посмотри, кто ему эту корочку выдал.
— Народный комиссар обороны И.В… — Младенцев даже поднес удостоверение поближе к глазам, надеясь, что ему показалось. Но ничего не изменилось. — Сам? — Даже его трубный голос несколько подсел.
— Сам, — подтвердил оснаб. — Ты, Семен Иваныч, часто видел, чтобы Хозяин подобные корочки собственноручно подписывал?
Младенцев даже сказать от изумления ничего не смог, а лишь отрицательно мотнул головой.
— Всего открыть я тебе не могу, сам понимаешь уровень секретности. Но дедок этот, ох, как непрост! Он лишь недавно пробудился, а уже таких дел сумел наворотить… Меня, как ты понимаешь, назначили его личным куратором. Руководством поставлена задача: в кратчайшие сроки инициировать старика…
— Ну, до этого я и сам уже допер, — немного успокоившись, произнес генерал. — Раз ты его ко мне притащил — значит нужна инициация. Но почему у меня-то, Петр Петрович? Разве у контрразведки своих мощностей нет?
— Таких как у тебя — нет! У вас тут все, можно сказать, поставлено на поток — пробужденных собирают чуть не по всей стране. А в Особом отделе — лишь единичные.
— Логично, — согласился генерал-майор. — Какой у нас срок на инициацию?
— Вчера.
— Вы там чего все с ума посходили? — Вновь занервничал Младенцев. — Это невозможно! Да еще и такой древний кандидат…
— Семен Иванович, мы с тобой оба на службе! Приказ об инициации Хоттабыча пришел с самого верха! Выше некуда! Пойдем по самому жесткому и быстрому варианту!
— Загубим деда… — вздохнул Младенцев, укоризненно глядя на оснаба. Но, как настоящий офицер, он понимал, чем может грозить неисполнение приказа. К тому же, идущего с самого верха.
— Он крепкий старик… — попытался немного разрядить накаленную обстановку произнес Петров.
— Какой у него Резерв? — осознав, что деваться некуда, по-деловому уточнил начальник училища.
— Величина Резерва неизвестна, — с каменным выражением лица произнес Петр Петрович.
— Вы что же, вашу мать, даже произвести замеры не удосужились?
— Замеряли. И неоднократно. Только дорогое оборудование пожгли.
— Теперь понятно, отчего такая спешка, — прошептал генерал-майор. — Появление на нашей стороне нового внерангового Силовика может кардинально переломить ситуацию на фронте и спасти тысячи жизней! Приблизить победу…
— Теперь понимаешь всю важность ситуации, товарищ генерал-майор?
— Будем работать, товарищ оснаб. Каким у него был первоначальный выплеск Силы при пробуждении?
— Неизвестно, — ответил Петров. — Могу только сказать, что диверсионная группа, уничтоженная полковником Абдурахмановым при пробуждении, имеющая в своем составе двух Жрецов Аненербе и одного Некроарахноида была размазана «в кашу»!
— Подожди-ка, диверсионная группа… Два Жреца… — Сложил два плюс два генерал-майор. — Это все-таки Резников, твою мать! Что же вы с ним сделали, ироды? — заревел Младенцев, поднимаясь со своего места и нависая на оснабом.
В кабинете явно запахло озоном, а розетки заискрили. В глазах генерала проскочили электрические разряды, а во вздернутой вверх руке с шелестом возник ослепительный Перун, разбрасывающий по сторонам изломанные молнии.
— А ну прекратить истерику! — рявкнул Петров, подскочив со стула. Его стремительно выцветающие глаза, впились немигающим взглядом в лицо начальника училища.
Генерал попытался разорвать связь с бесцветными глазами оснаба, но ему не удалось даже повернуть голову в сторону. Да он даже моргнуть не смог! Зрачки Петрова практически слились с белком и начали светиться.
— Отпусти Силу! — глухим замогильным голосом произнес оснаб, и трепещущая в руках генерала молния начала постепенно гаснуть, пока не исчезла совсем. — Сядь!
Младенцев плюхнулся задницей на стул, а его рука бессильно опала, стукнув костяшками о столешницу. Сполохи в глазах генерала так же погасли, но он все никак не мог оторвать взгляд от светящихся глаз высокорангового Мозголома.
— Охолонул, Сёма? — продолжая удерживать генерала под контролем, устало поинтересовался оснаб.
Его глаза, хоть и потерявшие в интенсивности свечения, но так до сих пор и не пришедшие в норму, продолжали гипнотизировать Младенцева «пустыми бельмами» без радужки и зрачков. Лоб генерала стремительно покрывался крупными каплями холодного пота. Капли собирались в ручейки, скатывающиеся меж бровей, чтобы после звонко разбиться о темную полировку столешницы.
— Если можешь соображать — кивни! — произнес Петр Петрович.
Семен Иванович заторможено кивнул, не отрывая взгляда от слабо светящихся глаз Петрова.
— Вот и ладушки! — выдохнул оснаб, на мгновение прикрыв глаза веками.
Едва между «собеседниками» прервалась незримая связь, генерал пошатнулся и, тяжело дыша навалился грудью на стол. Когда его «гость» в очередной раз распахнул веки, пугающие бельма напрочь исчезли — глаза оснаба теперь ничем не отличались от обычных человеческих глаз.
— Ты чего творишь, Семен Иванович? — мирно спросил Петров, однако за искусно закамуфлированным спокойствием оснаба фонило явное напряжение. — Что это ты сейчас устроил? Бля, как сопляк-малолетка, право слово! — Не сдержался и выругался оснаб, чего обычно себе старался не позволять. — Ты боевой генерал, Сёма! Герой Советского Союза… на мгновение! Ты охренел совсем, что ли? А если бы я не успел? А если бы ты меня пришиб? Ты понимаешь, что бы с тобою было?
— Как же, пришибешь вас, Мозголомов… — буркнул красный, как вареный рак, — Младенцев, утирая пот рукавом. — Небось, заранее все мои реакции просчитал?
— На том и стоим, Семен Иваныч, на том и стоим, — не стал возражать Петров.
— Так это все-таки был Резников… — Уставившись взглядом в столешницу, напыженно буркнул Младенцев. — Ты знаешь, Петр Петрович, я юлить и в ваши эти особистские бирюльки играть не приучен…
— Ага, то-то правду матку так и режешь! — усмехнулся Петров.
— Я же не дурак, Петя — два плюс два сложить еще могу!
— Ты не дурак, Сема, — покачал головой оснаб, — я дурак! Проговориться и допустить такую нелепую оплошность, — продолжил он в ответ на невысказанный вопрос генерала, — мог только полный профан! Похоже, старею, Сема… — На лицо Петрова набежала тень.
— Не прибедняйся, Петр Петрович, — наконец-то расслабился и улыбнулся генерал-майор, — и на старуху бывает проруха! Я хочу знать, что случилось с Ильей!
— Значит, так… — задумчиво произнес оснаб, «пожевывая губами». — Не отстанешь по-хорошему?
— Ты меня знаешь, товарищ Петров! — вновь набычился Младенцев.
— Я тебя предупреждал! — Оснаб резко перегнулся через стол, схватил рукой генерала за крепкую «бычью» шею и рывком приблизил его голову к своему лицу. — В глаза мне смотри, Сема! Внимательно смотри! Глаза Петрова ослепительно вспыхнули, погружая генерала «в прострацию». Оснаб подтянул рукой голову Младенцева поближе и привалился к ней — «лоб в лоб».
— Тащ генерал-майор, разреш… — В оставшуюся приоткрытой после ухода начхоза Пасичника дверь заглянул старший наставник Болдырь. — Ох, ё!.. — От открывшейся картины у него нервно дернулась щека. После чего старший наставник потихоньку ретировался, прикрыв за собой дверь до упора.
Наконец оснаб вновь прикрыл глаза и отпустил шею генерал-майора. Младенцев «желеобразным киселем» оплыл на стуле, словно из генерала вытянули костяк, и буркнул что-то невнятное сквозь сжатые зубы.
— Что, не понравилось, товарищ генерал? — хриплым голосом произнес Петр Петрович.
— Да уж, приятного мало! — наконец шевельнулся на своем месте Семен Иванович. — Все-то у вас Мозголомов не как у людей! — попенял он оснабу, потирая кончиками пальцев виски. — Все через боль, сука, и страдания… Брали бы лучше пример с Медиков!
— Ох, Семен Иванович, это не боль — боль будет впереди! — многозначительно пообещал оснаб.
— Еще мучить будешь, товарищ оснаб? — нездорово поморщился Младенцев, голова которого от «вмешательства» Петрова болезненно пульсировала.
— А то как же? — Хищно оскалился оснаб. — За знания надо платить, товарищ генерал- майор! Тебе ли не знать?
— Спасибо, что не отказал, Петр Петрович! — от души поблагодарил оснаба Младенцев.
— Подожди еще благодарить… — Глаза оснаба вновь выцвели, однако светиться в этот раз не стали.
— Твою мать! — Скрипнул зубами Семен Иванович, хватаясь руками за голову. — Ну и сука же ты, оснаб… А-а-а! — Его тело выгнулось дугой от пронзившей голову чудовищной боли, терпеть которую не было никаких сил, но Младенцев терпел.
— Не мы такие — жизнь такая! — произнес оснаб, когда его глаза вернули себе нормальный цвет радужки.
— Ага, — усмехнулся генерал-майор, — маме моей это расскажи! Ты чего ты со мной на это раз сотворил? — морщась, и потирая раскалывающуюся голову ладонями, спросил начальник училища.
— Поставил тебе «Блок» на эту информацию, — сообщил оснаб. — И захочешь рассказать кому-нибудь, кроме меня — не выйдет! Плохенький Менталист этого блока просто не заметит, среднего уровня — не вскроет, а вот если попадется кто посильней… — Петров замолчал.
— Ну уж договаривай, товарищ оснаб! — ворчливо произнес генерал-майор.
— При попытке взлома «Блока» Менталистом, равным мне по силам, либо превышающим мой уровень — тебе выжжет целый участок мозга, отвечающий за хранение этой секретной информации! Вот тогда точно будет больно, товарищ генерал-майор!
— Умеешь ты осчастливливать, товарищ оснаб, — довольно бодро произнес Младенцев, которого постепенно начало отпускать.
— Ты сам этого хотел! — жестко отрезал Петр Петрович.
— Спасибо, Петя! — бесстрашно глядя в глаза Мозголома, произнес Младенцев. — Мне действительно было нужно это узнать.
— Узнал? — усмехнулся оснаб. — Легче стало?
— Стало, — признался генерал-майор. — Я ценю что ты для меня пошел на такое…
— Аукнется мне когда-нибудь моя доброта, — усмехнулся Петр Петрович, — где-нибудь в районе вечной мерзлоты! Но давай-ка вернемся к нашим баранам, — предложил он Младенцеву. — Вернее к одному — курсанту Абдурахманову!
— А ты знаешь, Петр Петрович, а я даже рад, что это не наш Резников! — признался начальник училища. — Не представляю парня в таком… виде…
— Илья геройски погиб! — произнес Петр Петрович. — Вечная ему память! Это даже возникший на его месте новый Резников прекрасно понимает.
— Так он… поэтому Абдурахмановым стал? — догадался генерал-майор.
— Именно! — кивнул оснаб.
— Черт! Чем дольше живу, тем меньше понимаю! Хотя, вроде бы, все наоборот должно быть.
— Я знаю только то, что ничего не знаю, но другие не знают и этого, — процитировал оснаб изречение, приписываемые историками древнегреческому философу Сократу.
— В яблочко! — усмехнулся Младенцев.
— А этим словам, между прочим, уже несколько тысячелетий! Ничто не ново под луною[45]!
— Действительно, — согласился с Петровым генерал-майор. Был бы верующим, сказал бы — чудны дела твои, Господи[46]!
— Давай ближе к телу, Семен Иванович! — Вернул задумавшегося генерала в «рабочее русло» Петр Петрович.
— Значит, тебе нужно в кратчайшие сроки инициировать деда? — переспросил начальник училища.
— Нам, товарищ генерал-майор! — ненавязчиво поправил собеседника оснаб. — Мои полномочия предусматривают постановку задач неограниченному кругу лиц, если это потребуется для выполнения задания!
— А оно потребуется… — вздохнул Младенцев.
— Уж, извини, Семен Михайлович — служба такая!
— Я вот о чем размышляю, — произнес Младенцев, — ведь у старика уже не первый «Всплеск»?
— Невозможно сказать это с точностью, — покачал головой оснаб. — Если принять за точку отсчета уничтожения группы Аненербе — то не первый.
— А если не первый, то он уже должен был спонтанно инициироваться! Ведь заморозил он того капитана…
— Заморозил, — подтвердил оснаб. — Еще неожиданный и спонтанный «Всплеск» случился, когда мы пытались разобраться, что же на самом деле произошло в самом начале…
— И какой направленности? — Тут же подобрался генерал-майор.
— Тектонико-геологической! — не скрывая кривой улыбки, произнес оснаб. — Всю Москву так тряхнуло…
— А так вот что это за землетрясение было! — воскликнул Младенцев. А мы тут себе всю голову сломали! Хоть и в Подмосковье расположение, а и нас знатно тряхнуло!
— Только его «аура» и после этого осталась «девственно» чистой! Словно он только-только пробудился! А что там произошло в действительности — мы не знаем! Эти участки памяти не открылись даже после вмешательства группы Капитонова-Мордовцева!
— Силен дедок! Теперь понятно, отчего наше командование на тебя так надавило! Ну и задачку ты мне подкинул, товарищ оснаб… — Задумался генерал-майор. — Но жесткая инициация в нашем случае не вариант — не выдержит дед… Хоть ты и уверяешь, что он крепкий старик.
— Но на многомесячные медитации у нас нет времени! — возразил оснаб.
— И это тоже проблема… — Генерал-майор забарабанил пальцами по столу.
— Есть предложения?
— Ну, можно попробовать, постепенно расшатать его психику… — слегка поморщившись, произнес Младенцев. — Не грубо, но методично — не допуская резкого обострения чувств…
— Сколько времени на это потребуется? — «в лоб» спросил начальника училища Петр Петрович.
— Ну… месяц-два, в зависимости от психического состояния старика.
— Две недели, Семен Иванович — больше не могу!
— Месяц, Петр Петрович! Не меньше, если хочешь, чтобы все боле менее нормально прошло… Хотя, какая тут нормальность? Нормальные Силовики месяцами к инициации готовятся!
— Согласен, нормальностью тут даже и не пахнет! Месяц, Семен Иванович! Пойми — больше не могу!
— Попробуем, — не особо горя энтузиазмом, — ответил генерал-майор. — Да где, черт возьми, носит этого Болдыря?
— За дверь посмотри, — улыбнулся оснаб. — Он там мучительно недоумевает, чем таким мы с тобой тут занимаемся.
— А ты откуда?… А, ну да — все время забываю о твоих возможностях. Что, и через стены в чужие головы залезать можешь?
— Увы, — «виновато» развел руками Петров, — служба такая.
— Никанор Фомич! — рявкнул во всю мощь генерал-майор, что даже стекла в окнах задребезжали. — Зайди!
Дверь распахнулась, и в кабинет вошел бравый усатый «фельдфебель»:
— Тащ генерал-майор, старший наставник Болдырь по вашему приказанию прибыл!
— Вольно, Никанор Фомич, — ответил Младенцев, — проходи — садись. Поговорим «без чинов» — все мы тут одно дело делаем.
— Здравия желаю, товарищ оснаб! — В отличие от начхоза Пасичника, старший наставник был «прекрасно» знаком с Петровым и был прекрасно осведомлен, какими возможностями обладает этот неприметный товарищ, в военном френче без всяких знаков отличия. Осведомлен был еще с той, «первой», войны.
— И тебе не хворать, Никанор Фомич! — кивнул, словно ровне, бывшему белому фельдфебелю Петр Петрович.
Именно за такое отношение к «нижним» чинам, и дорожил своим знакомством с оснабом Никанор Фомич Болдырь. Он прошел к столу и занял свободный стул.
— В общем, дело такое, Никанор Фомич, — произнес Семен Иванович, — ты нашего нового курсанта уже видел?
— Это старикана того? — уточнил старший наставник. — Мне Пасичник уже пожаловался. Семен Иванович, ну в самом-то деле — нахрена он нам тута сдался? Я знаю, что пробудился, — предвосхитил ответ начальства старый служака. — Так оно того не стоит при таких сединах — не сегодня-завтра отойдет дедушка в мир иной! Только время и средства зря на него потратим!
— Ну, ты прямо как Пасичник заговорил! — хохотнул Младенцев. — Все бы так, да не совсем…
— А в чем фокус, Семен Иванович?
— А весь фокус в том, Никанор Фомич, что этот старичок-боровичок — потенциальный внеранговый Силовик! Несколько Силомеров спалил, а величина резерва так и неизвестна. Причем, у товарища оснаба есть небеспочвенные предположения, что очень и очень редкой специализации!
— И этого боровичка нужно инициализировать в срочном порядке? — предположил старший наставник.
— Да ты у нас догада, Никанор Фомич? — Безобидно «уколол» старшего наставника Петров.
— Да тут же и особо голову ломать не надо! Только совсем полный идиот не догадается! — фыркнув, парировал Болдырь. — Глядите сами: имеем потенциального внерангового Силовика раз, — он загнул палец на руке, — с неограниченным… Ну, замерить-то таки не удалось, поэтому считаем Резерв условно неограниченным — два! Идет война — три! А появление на фронте нового…
— Все-все-все! — «взмолился» оснаб, выставляя вперед руки. — Достаточно! Семен Иванович, ты откуда такие кадры изыскиваешь? У меня возникло стойкое желание его у тебя переманить!
— Перетопчишься, товарищ оснаб! — эмоционально возразил генерал-майор.
— Шучу-шучу, Семен Иванович! — рассмеялся Петров. — Такого незаменимого кадра и я бы не отдал.
— Так вот, если сложить все эти факты, — продолжил с молчаливого согласия руководства старший наставник, — сразу понятно — срочной инициации не избежать. Только это… я бы аккуратно к этому делу подходил — молодые и сильные при неверном подходе Богу душу отдавали! Лучше б, конечно, ненасильственным путем, через комплекс медитаций… Но со временем у нас, как обычно?
— Какие сообразительные у тебя подчиненные, товарищ генерал-майор! — воскликнул оснаб. — Прямо зависть берет! Времени у нас нет и вправду нет, Никифор Фомич! Выручай!
— Ну, опыт, какой-никакой, в этом деле мальца имеется, — не смущаясь похвалы и зная себе цену, произнес старший наставник. — Думаю, месяца на все про все — хватит.
— Ну, что я тебе говорил, Петр Петрович! — воскликнул Младенцев. — Месяц, не меньше!
— Да и то, с учетом возраста… Очень опасно! — добавил Болдырь.
— Сделаешь? — поинтересовался Петров.
— Постараюсь, товарищ оснаб. — Качнул головой Болдырь. — Перво-наперво, устроим дедуле веселое житье, чтобы жизнь малиной не казалась.
— Только не переборщи, Никифор Фомич! — предупредил Младенцев.
— Не сумлевайтесь, товарищ генерал-майор, — ответил старший наставник, — комар носа не подточит! Так психику раскачаем, любо-дорого будет посмотреть! Начнет потихоньку…
— Вся надежда только на тебя, Никифор Фомич! — проникновенно заявил Петров. — Очень это важный для страны старичок!
— Спасибо за оказанное доверие! — Ответил Болдырь. — Разрешите идти?
— Ступай, — распорядился генерал майор.
Покинув кабинет начальства, старший наставник решил пройтись по расположению и заглянуть в казарму. Настоящая «муштра» для очередного курса потенциальных Силовиков должна была начаться только с завтрашнего дня, а первую неделю Болдырь лишь приглядывался к своим подопечным. В казарме старший наставник накрывшись «Пологом невидимости» оказался свидетелем неприглядной картины: один из молодых призывников — сын замнаркома Варфоломеева, откровенно допекал престарелого «курсанта» — того самого деда, из-за которого и случился в кабинете начальства весь сыр-бор.
Да и вообще, весь нынешний набор оказался откровенно слабым и каким-то гниловатым, что ли… Воспитать из него настоящий бойцов и командиров будет той еще задачей! Не став вмешиваться в конфликт, Болдырь незаметно ретировался, как и появился до этого. Наказать бы этого Варфоломеева! Как следует! Чтобы прочувствовал на своей шкуре, что старость уважать нужно! И плевать, кто там у него отец! Но подумав, старший наставник решил этого не делать — успеется. А вот использовать этот разгорающийся конфликт в своих целях — вполне себе вариант!
Уже покидая казарму, он увидел, что на защиту старика отважно бросилась одна из девчушек — Надежда Найденова. Бойкая девчушка с правильным воспитанием, даром, что круглая сирота. Да и Резерв у нее внушает — отличный выйдет Силовик!
Он остановился возле «беседки» отведенной для любителей табака и, сбросив «Полог невидимости», закурил. Ждать пришлось недолго, вскоре из казармы выскочил Варфоломеев с парой прихвостней и подпевал, и вся веселая гоп-компания, выпучив глаза, помчалась, куда-то в район столовой.
— Курсант Варфоломеев! — окликнул его начальственным рыком Болдырь. — Ко мне!
Стремительно несущаяся по плацу компания замерла, словно её попотчевали «Холодцом». Пока Варфоломеев разворачивался и с недовольным видом приближался к беседке, его соратники куда-то стремительно испарились, словно их и не было. Если бы Болдырь точно не знал, что эти ребятки как Силовики ничего из себя не представляют, то подумал бы, что они тоже воспользовались «Пологом невидимости».
— Курсант Варфоломеев по вашему приказанию прибыл, — едва ли не «через губу», произнес он.
«Вот же охреневшая дриста!» — раздраженно подумал старший наставник, — «ну, ничего, мы еще тебя научим „Родину любить“!»
— Что за скачки в расположении, товарищ курсант! — Спустил на курсанта «всех собак» Болдырь. — Тебе заняться нечем? Так я это быстро устрою! Что за внешний вид? Ты в училище красных командиров, или на курсах благородных девиц? Два наряда…
— За что два наряда, товарищ старший наставник? — Ага, слегка проняло засранца.
— Ты зачем старика обижал? — неожиданно, и совсем «не в тему», спросил Болдырь.
— Так он же старикан, какой из него красный командир? — убежденно произнес Варфоломеев. — Ему в Мухосранске на завалинке самое место, а не в нашем училище!
«Чтобы ты понимал в красных командирах, щенок!» — мысленно усмехнулся Болдырь, а вслух произнес:
— Я тоже не в восторге, курсант! И дорого бы дал, чтобы этого старикана в моем взводе не было — он мне все показатели завалит.
— Вы серьезно сейчас, товарищ старший наставник? — Удивленно захлопал глазами Варфоломеев, явно ожидающий основательной выволочки.
— Более чем, товарищ курсант, более чем…
Окончательно разобравшись с «хитиновыми диверсантами», я с удовольствием навалился на слегка подостывшую кашу. Наворачивая её за обе щеки, прикусывая ломтик хлеба с тонкоразмазанным слоем масла, я обратил внимание, что наша соседка по столу — Зоя Абросимова, практически ничего не ест, а только брезгливо ковыряется ложкой в тарелке. Понятно, девочка-то совсем «не пуганная», выращенная, можно сказать, в «тепличных условиях» в отличие от круглой сиротки Надюшки, которая едва ли не быстрее всех нас управлялась с «веслом»[47]!
Вона, как мечет, ажно за ушами пищит! Молодец, Надюшка, по жизни не пропадет!
— Зря ты, внучка, такой доброй пищей перебираешь! — С набитым ртом прочавкал я, обращаясь к Зое. — А ну завтра в бой? И много ты с пустым брюхом навоюешь?
— Да как вы можете сравнивать, дедушка? Обед и война — вещи совсем не совместимые!
— Ух, ты ж, больно категоричная! — фыркнул я, едва не подавившись. — Вот когда посидишь с недельку на одной водичке, а пустое брюхо начнет такие протяжные «концерты» выдавать, тогда и поговорим. Вот, послушай лучше, чего старый расскажет: служил я как-то, ишшо в молодости, на Дальнем Востоке (нет, ну не говорить же им, что на Дальнем Востоке дедушка в принудительном порядке вкалывал на лесоповале)…
— Это в Русско-Японскую, Гасан Хоттабович? — неожиданно уточнил Шапкин.
Вот ведь «деловой», недаром его дед — серьезный командир! И этот малец со временем далеко пойдет!
— Пущай будет в Русско-Японскую — не суть, — легко «согласился» я, надеясь, что никто из «слушателей» не сопоставит дальнейший рассказ с реальными событиями того времени. — Так вот, остались мы по ранней весне в тайге совсем уж без провиянту… От голодухи так ослабели, даже зверя добыть не могли! Не говоря ужо ни о каких «военных маневрах». Холодно, голодно, цинга тута же… Зубы запросто, а не фигурально, на полку положить можно… И одного лишь Еньку Кима — корейчонка из нашего отряда, никакая хворь, сука, ну никак не берет! Прижали мы его, значит, с ребятами основательно: колись, где еду заховал, гад? Деваться-то ему, стал быть, некуда, ну и повел он нас в лес, значит… недалеко совсем — пару сотен метров… Да и ту сотку с трудом ноги поднимали… Подвел он нас к старому сломанному кедру-великану, что гнил в узком овраге уж не один десяток лет. Вот, говорит, тута еда! По-русски-то не слишком кореец балакал, но понять можно было. Где, говорим, еда-то, баклан?
— И где? — Не выдержал явно заинтересовавшийся моей байкой Тимоха.
— Да вот же! — Оторвал этот сучий выкормышь большой кусок коры, а в мягкой подгнившей и трухлявой древесине короеды кишмя кишат! Толстые, жирные, что твои баварские белые колбаски… только живые!
Зоя судорожно «сглотнула», видимо, очень ярко представив эту картинку и пытаясь погасить рвотный рефлекс. Они и понятно — неженка, настоящей жизни-то, во всей её «красе» и нюхала-то! Да и не только она — весь взвод притих и перестал греметь металлической посудой. Неужели история такая завлекательная?
— И что дальше, Гасан Хоттабович? — выдохнул Шапкин, кадык которого тоже «дергался» время вот времени.
Ну этого хлопца-то, моя правда-матка не размажет? Мне еще с ним вечером общественный сортир вычищать!
— Где? — спрашиваем еще раз. Не скажешь, прямо тут и порешим за крысятничество! Тайга большая — никто искать не будет! Спишут на раз, словно и не было тебя! Да вота же! Вота! — Испугался малец, и прямо из древесного крошева одного короеда и выудил. — Его тоже кушать! Его тоже мясо! — И в один момент пополам того короеда и перекусил! Только лапки с коричневой башкой в руке и остались! Его тоже вкусно…
Ротный спазм сложил девчушку пополам и, закрыв рот рукой, Зоя стремглав кинулась к выходу. Проняло, видать, красавицу. Ну, ничо — хорошим уроком будет! На будущее. Не стоит хорошей едой перебирать!
— И как? — осторожно поинтересовался Шапкин.
— Нормально, — пожал я плечами, — на кедровые орешки похоже. Шкура только плотная. Противная, на первый взгляд. Но жить захочешь — и не так раскорячишься[48]! В общем, на этих-то короедах мы до продовольственного эшелона и дотянули! Ну, из тех, кто не побрезговал… Остальных закопали. Ну, это еще цветочки — один мой приятель, что на северах срок мо… срочную служил, копальхем[49] по голодухе трескал. Но про это — увольте, а то заблюете еще всю столовую, а мне отвечай!
Несмотря на мои тошнотворные байки, Надюшка все так же «методично» продолжала работать ложкой. Вот кого одними историями не проймешь! Видать, и поголодать в свои невеликие-то годы успела. Вернувшаяся в столовую побледневшая Зоя схватила со стола стакан с крепким чаем и залпом его выпила.
— Молодец внучка! — Похвалил я Надюшку. — Война войной, а обед — по расписанию! Понимаешь теперь, красавица, — это я уже Зое, — всю мудрость этого изречения?
— Ну, — замялась девушка, — я постараюсь… понять…
— Мало, кто вспомнит, кто сказал эту известную всему миру крылатую фразу…
— И кто же, дедушка? — Подняла глаза от тарелки Надюшка. — Товарищ Сталин?
— Охо-хо, дела наши скорбные! — по-старчески развздыхался я. — Нисколько не умаляю заслуги товарища Сталина, но изречение сие принадлежит самому натуральному королю Пруссии — Фридриху Вильгельму Первому…
— Так это немцу, что ли? — изумленно ахнула Зоя, прикрыв ладонями рот. — Да и еще и настоящему королю? Вы в своем уме, дедушка? За такие слова можно и… — Она не договорила, видимо, испугавшись не только самих «последствий», но даже и самой мысли о них.
— Действительно, Гасан Хоттабович, — подключилась к подружке Нефедова, отодвинув опустевшую миску, — зачем нам какого-то фрица слушать? Нам их бить, как следует, нужно!
— Эх, молодо-зелено! — вновь по-старчески забрюзжал я. — Умных людей, к примеру, и послушать хоть разок, да на ус намотать — совсем не зазорно! А кто он там: немец, аль король — вообще дело десятое! А Фридриха вообще называли «королем солдат» — так что с военными проблемами он был знаком совсем не понаслышке!
После завтрака оставалось совсем немного времени до начала занятий. Я лишь успел скинуть в казарме бритвенные принадлежности, которые не успел занести утром и «вооружился» химическим карандашом и тетрадкой, которые мне выдал все тот же начхоз Пасичник. Вдруг какую дельную мысль услышу — так и записать будет не грех. Глядишь, где в жизни и пригодится. Однако, судя по названию единственного на сегодняшний день предмета — «История Силового дела», практикой здесь и не пахнет. Но, матчасть, как говориться, нужно изучать со всех сторон! И история здесь абсолютно не повредит! Как говориться, знать истоки предмета — это учиться будущей «профессии» настоящим образом.
Уже через несколько минут все наше отделение расселось за партами в чистеньком учебном классе, расположенном по соседству с казармой. Расселись все по одному — мест хватало. Так-то нас, будущих Силовиков, совсем не густо — полтора десятка душ на весь взвод. А судя по величине класса, здесь вполне могло разместиться и в два, а то ив три раза больше слушателей. Я, по слабости зрения, занял первую парту, напротив доски. Пусть и подогнал мне товарищ оснаб мощные «окуляры», а прекрасная Медичка Аннушка немного поправила слабое зрение и подлечила катаракту, видел я до сих пор так себе. Так что первая парта — самое оно.
Рядом со мной, на соседней парте первого ряда расположились девчонки — Надюшка с Зоей. Абросимова уже немного отошла от моего «леденящего душу» примера о выживании, но её немного смазливая мордашка до сих пор отливала зеленцой. А ведь это была всего лишь красочная байка старого деда! Не приведи Господь ей на деле испытать эти «щекотливые» ощущения! Помрет ведь с голодухи, голуба…
Сразу за мной расположился Тимофей Шапкин — прибивается потихоньку паренек к нашей компании. Пацан, вроде, правильный — не из этих оболтусов-подпевал Варфоломеева, и если с ним поработать, как следует, может, какой-никакой, а толк выйти. Я-то все прекрасно вижу — глаз-то давно наметан!
Ну, а веселая гоп-компания Кольки Варфоломеева, расположилась на «Камчатке», оккупировав последние парты. Они громко шушукались, отпуская сальные шуточки в адрес девчонок. И меня, естественно, не забывая. Я на это спокойно реагировал, на провокации не велся, не позволяя взять чувствам над собой верх. Хотя с удовольствием всыпал бы этим молокососам ремня! Да так чтобы сидеть на жопе спокойно не могли! А вот девчонки не выдерживали особо извращенных «нападок», особенно Надюшка, которая время от времени оборачивалась и грозила малолетним ушлепкам маленьким крепким кулачком.
Но вот, наконец, в класс зашел преподаватель — сухонький невысокий старичок в больших круглых очках с мощными диоптриями. Отчего его глаза, сильно увеличенные линзами, расплылись, казалось, на пол-лица. Прическа моего «коллеги» по возрасту пребывала в полнейшем беспорядке, словно он совсем не заботился о своих седых жиденьких волосенках. Мятый кургузенький костюм-тройка неопрятно топорщился на его костлявой фигуре, придавая старичку слегка нелепый вид этакого «профессора кислых щей» немного не от мира сего.
— Взвод, встать! — при появлении препода зычно скомандовал Шапкин, произведенный в дежурного несколько минут назад старшим наставником Болдырем.
С шумом и грохотом отодвигаемых стульев взвод поднялся, приветствуя учителя.
— Здравствуйте, ребята! — умильно улыбнулся историк. — Садитесь-садитесь — в ногах правды нет!
Курсанты вернулись на места, с интересом поглядывая на старичка, раскрывшего большой «гроссбух», по всей видимости, заменяющий классный журнал и погрузившегося в чтение. По привычке, либо по слабости зрения, «профессор» елозил по строчкам, едва ли не касаясь бумаги, своим, довольно-таки внушительным шнобелем[50].
— Ну-с! — Шустро потер маленькие сухие ладошки историк. — Будем знакомиться, ребятки! Меня зовут Шильдкнехт Вильям Карлович. Доктор исторических наук, доцент кафедры истории…
— Хы-ы-ы! — Донесся громкий шепот с последней парты — один из подпевал Варфоломеева — Егорка Толоконников — сын какого-то не очень значимого партийного «бонзы» — что-то на уровне вторых секретарей обкомов, решил выслужиться перед Колькой. — Карла! Как есть — карла! Да еще и немчура поганая! Сдалося нам его слушать?
Однако престарелый доцент, невзирая на слабость зрения, совсем не страдал отсутствием слуха. Да тут бы и глухой расслышал это явно нарочито-громкий пренебрежительный шепот.
— Молодой человек, — невозмутимо произнес доцент, опустив очки на кончик носа, — карла — это человек невысокого роста, карлик. Если это намек на мой невысокий рост, то это выражение, несомненно, соответствует действительности. Однако, настойчиво не советую вам педалировать этим моим недостатком! Я и обидеться могу!
На этих слова в «группе поддержки» Варфоломеева оскорбительно зафыркали, видимо, не принимая слова престарелого преподавателя всерьез. Дескать, видали мы таких обидчивых! Ладно, поглядим, чем весь этот цирк в итоге закончится? Есть у меня какое-то смутное предчувствие, что старичок-доцент не так прост и нелеп, как это кажется на первый взгляд. Да и абы кого приглашать читать лекции на Силовое отделение училища Красных командиров явно не станут.
— Что касаемо «поганой немчуры»… — продолжил Вильям Карлович, не обращая внимания на ядовитые подхихикивания, продолжающие доноситься с последнего ряда. — Я не скрываю своей национальности, несмотря на военное противостояние моей родной страны против нацистского Рейха! Да-да! — Перекрикивая усилившуюся «возню» после этих слов, продолжил Шильдкнехт. — Вы не ослышались: Советский Союз, и в частности Поволжье России — моя родина! И я, так же, как и вы готов за нее бороться и защищать! Мои предки, как и я сам, вот уже двести лет верой и правдой служат России, невзирая на то, что прибыли когда-то из Германии!
«Интересно, — подумалось мне в тот момент, — а как в этом мире обошлись с Поволжскими немцами после начала войны? После издания Указа Президиума Верховного Совета СССР „О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья“ в моем мире была ликвидирована Автономная Республика немцев Поволжья и произведена тотальная их депортация в отдалённые районы Сибири, Казахстана и Средней Азии».
— Вот и вали в свою Германию, фриц! — злобно прошептал Толоконников.
И это услышали все, и преподаватель в том числе. А вот это настоящий залет, курсант! И я буду не я, если этот сморчок-препод спустит все «на тормозах». Так оно и оказалось, не меняя своего умильного выражения «чокнутого профессора», Вильям Карлович вытянул вперед свою хилую ручонку с растопыренными веером пальчиками. С них сорвался какой-то «желеобразный» прозрачный сгусток, который стремительно преодолел расстояние между партами и натурально прилип к мордашке охреневшего от вседозволенности нахала, размазавшись по всей его поверхности.
Буквально через мгновение кожные покровы лица Толоконникова «дрогнули» и, как будто, смазались и потекли. Великовозрастный нахальный недоросль враз растерял всю свою невозмутимость, испуганно схватившись ладонями за «размягчающуюся» на наших глазах физиономию. Но даже из-под судорожно шарящих по лицу рук было прекрасно видно, что ротовая щель напрочь заросла, словно её никогда и не было! Исчезли губы, заменившиеся сплошной кожаной «заплаткой» растягиваемой в истерике челюстями Егорки. Для неподготовленного неофита — страшно! Даже меня, такого непоколебимого старикана до мурашек проняло!
Да, а профессор, оказывается, еще тот выдумщик! Думаю, что после такой наглядной демонстрации любителей перешептывания и передразнивания на его занятиях не будет. Вон, его дружки приятели, дрисьнули по углам от корефули, словно от чумного! Я еще раз бросил взгляд на мычащего в испуге Толоконникова и сам вздрогнул:
— Мама мия!
Да у него и зенки напрочь заросли! Хулигана еще и зрения лишили! Ай да профессор, ай да молодца! Вот это по-нашему! Такую науку век помнить будешь! И захочется забыть — не забудешь!
Ослепленный Толоконников вскочил со своего места и, отчаянно мыча и размахивая руками, кинулся, куда «глаза глядят». А глядят они, правильно, никуда! Запнушись о лавку он с грохотом сдвинув пару парт, рухнул на пол и начал извиваться, словно насажденный на рыболовный крючок червячок. На шум дверь класса распахнулась, и на пороге появился старший наставник Болдырь:
— Вильям Карлович, у вас все в порядке?
— В полном Никифор Фомич! — мило улыбаясь, ответил доцент. — Учебный процесс в самом разгаре!
— А! — понятливо кивнул Болдырь, брезгливо пробежавшись взглядом по извивающемуся на полу Толоконникову. — Тогда не буду мешать! Продолжайте… — И закрыл за собой дверь.
Наконец, Толоконников, основательно поколотившийся о металлические ножки парт, замер без движения, тихо поскуливая, словно побитый пес. А ведь «профессор кислых щей» мог запросто ему и ноздри зарастить, лишив тем самым доступа воздуха! Последствия, надеюсь, вы сами сумеете оценить!
— Вильям Карлович, а как называется ваша Силовая специализация? — не сдержавшись, полюбопытствовал я.
— Да, в общем-то, в нашем Советском классификаторе, такой Дар даже не упоминается и официального названия не имеет, — пожал сухонькими плечами старичок. — Слишком редок. Пожалуй, я единственный на весь Союз специалист подобного направления. Что касаемо научного сообщества: чтобы хоть как-то классифицировать мои умения, принято называть такое проявление силы заумным словом — «тератоморфизм»[51], а область науки, изучающее подобное преобразование Силы — «тератология»[52]. Хотя первоначально данные термины использовались в совершенно других областях знаний, — добавил Шильдкнехт.
— В истории, а особенно в религии Древнего Египта, мы можем проследить упоминания о подобных проявлениях Силы…
— А что вы конкретно имеете ввиду? — Я решил вытащить из старичка максимум информации о таком расчудесном Даре. Я бы от такого точно не отказался бы!
— Ну, как же, — оживился доцент, видимо оседлав своего любимого конька, — вспомните древнеегипетских богов! Если вам, уважаемый, о них что-нибудь известно…
Это он меня на «вшивость», что ли, решил проверить?
— Многого, конечно, я не знаю, но о Ра, Анубисе и Осирисе мельком слыхивал.
— Поразительная осведомленность в исторических вопросах, — каверзно улыбнулся Вильям Карлович. — А вы, простите, по профессии кто?
— Да уж никто, дед Пыхто! Обычный старый хрыч, — увильнул я от прямого ответа. — А так, при штабе, там, писарем отсиживался[53].
— Ну и ладненько, — не стал вдаваться в подробности Вильям Карлович, — общее понятие имеете — уже хорошо! Мы можем лишь догадываться о событиях, происходящих на нашей планете тысячелетия назад… Но тот факт, что те самые пресловутые египетские «боги» являлись, по всей видимости, никем иным, как могучими высокоранговыми Силовиками, уже давно никем не подвергается сомнению. Не буду забираться в глубокие дебри и подробно рассматривать различные культы животных, и особое к ним отношение многообразных мировых этносов. И без того ясно, что почитание этих культов связано с анимизмом[54] и широко распространено у всех народов мира…
Видимо, взглянув на мое враз вытянувшееся и поскучневшее лицо, доцент понял, что «немного» переборщил с научными терминами и поэтому быстро исправился, перейдя на понятный всем присутствующим в классе курсантам «рабочее-крестьянский диалект».
— Что я хотел этим сказать, — продолжил Шильдкнехт, — что наличие в Египетском, либо каком другом божественном пантеоне, антропоморфных[55] существ, являющихся одновременно как бы и животным, и человеком, этакой смесью живых организмов, явно не обошлось без специалиста-Силовика в области Тератоморфизма… Э-э-э, я понятно объясняю, уважаемый… э-э-э… — уточнил он у меня. — К сожалению, не знаю вашего имени-отчества.
— Абдурахманов, Гасан Хоттабович, — оторвав задницу от стула, представился я.
— Абдурахманов-абдурахманов… — Преподаватель склонился над журналом, вновь уткнувшись носом в серую бумагу. — Гасан… Есть такой! Приятно познакомиться, товарищ Абдурахманов. Вы знаете, мне кажется очень странным полное совпадение вашего имени с главным героем романа писателя Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч», — поделился со мной своими сомнениями историк.
Ага, как же! Так я тебе все и выложил! Однако то, что Шикльдкнехт оказался знаком с творчеством Лагина, не могло не радовать.
— Не далее, как неделю назад, прочитал эту, во всех смыслах замечательную сказку своей младшей внучке. Джин Гасан Абудуррахман ибн Хоттаб… Поразительное совпадение! Не правда ли, Гасан Хоттабович?
— Чего только в жизни не бывает, Вильям Карлович! — Я неопределенно развел руками. — Он Гасан Абдурахман ибн Хоттаб, и я Гасан Хоттабович Абдурахманов. Он старик, да и я тоже на красного молодца совсем не похож!
— Совпадение? — ехидно прищурился историк.
Вот ведь въедливый жучара, не отцепится никак!
— Все может быть, — как можно более «обтекаемо» ответил я. — Однако не исключаю того факта, что писатель Лагин где-то услышал о моем имени и почтенном возрасте краем уха. Так и получился старик Хоттабыч. Если судьба нас когда-нибудь сведет, обязательно об этом спрошу.
— А что не так с вашим возрастом? — поинтересовался Вильям Карлович.
— Так дедуле сто два года! — вместо меня со смехом ответила Надюшка. — Еще бы не заинтересоваться!
— Ох! Вы не шутите, любезная…
— Надежда Нефедова! — представилась Надюшка, тоже поднявшись на ноги.
— Нефедова-нефедова… — Вновь «заскользил» носом по строчкам доцент. — Есть! Нефедова Надежда! — И он поставил «крыж» напротив её фамилии.
— Ничуть не шутит! — хрипло отозвался я. — Сто два — как один день!
— Ваш возраст, любезный Гасан Хоттабович, действительно внушает! — Покачал в изумлении головой Вильям Карлович. — И даже спрашивать не буду — как вы оказались в рядах этих достойных молодых людей… Ну, кроме некоторых… — Он бросил взгляд на замершего на полу Толоконникова. — Которым — наука… Просто так в Силовое отделение училища не попасть… Так вот, — он, наконец, вновь вернулся к теме предыдущего разговора, — чтобы изменить человеческое обличье на, так сказать, допустим, шакалью морду…
— Как у Анубиса? — вклинился я с уточняющим вопросом.
— Да, как у Анубиса, — кивнул старичок, — потребуется неслабое такое воздействие Силовика-Тератоморфа. Я, к примеру, мог бы «вырастить» у этого нахального курсанта пару лосиных рогов…
Класс утонул в хохоте, представив Толоконникова с рогами на макушке.
— Но не буду этого делать! — подождав, пока смолкнут смешки, продолжил Вильям Карлович, пускай ему рога будущая супруга отращивает… — Последние слова доцента вновь потонули в веселом смехе. — А вот на глобальное изменение облика, по типу Анубиса или сокологолового Ра, не хватит мощности моего Источника. Ладно, — Шильдкнехт поднялся на ноги и вышел из-за учительского стола, — считаю наказание вполне достаточным, чтобы кое-кто задумался о своем дальнейшем поведении.
Подойдя к «поверженному» курсанту, доцент присел над ним на корточки и провел левой рукой по безротому и безглазому лицу, словно прилипшую паутину снимал. Опаньки! Вот и «прорезались» потерянные «органы»!
— Ну-с, молодой человек, — произнес субтильный старичок, карикатурно сморщившись от бьющего из окна прямо ему в лицо яркого лучика солнца, — будете еще безобразничать на моих лекциях?
— Нет-нет! Что вы? Нет! — Поспешно залепетал дрожащим голосом Егорка, хлопая вновь обретенными глазами. — Простите дурака, Вильям Карлович! И слова дурного… да и вообще слова… от меня больше не услышите!
— Запомните, дорогие мои товарищи курсанты! — поднявшись с корточек, во всеуслышание объявил преподаватель. — Что с первого взгляда невзрачный и никчемный жалкий человечишка, которого, казалось бы, плюнь и разотри — на деле может оказаться очень опасным противником! Никогда! Запомните! Никогда не грубите неизвестным вам людям! Будьте взаимно вежливы и обходительны друг с другом! Кто знает, что за Сила скрывается за внешне неприглядной вывеской?
Вот молодец, дедок! Как прожарил напалмом «зажравшиеся» душонки! Может, хотя бы сейчас, некоторые и призадумаются…
— Перерыв десять минут! — объявил доцент, подойдя к учительскому столу. — Приведите здесь все в порядок, а после продолжим наши занятия! — Он раскрыл потертый кожаный портфель, лежавший на краю столешницы, и достал из него жестяную коробку папирос «Девиз». — Курите, Гасан Хоттабович? — поинтересовался он.
— С удовольствием составлю вам компанию, уважаемый Вильям Карлович! — произнес я, тоже поднимаясь.
— Угощайтесь! — Доцент поднес ко мне открытую жестяную коробку, откуда я вытащил папироску. — Эти намного ароматнее казенных! — пояснил он.
— Премного благодарствую! — велеречиво ответил я, направляясь к выходу из класса следом за доцентом-коротышкой.
Мы вышли во двор и неспешно продефилировали до беседки, оборудованной лавками и мусорными ящиками для курящих преподавателей, курсантов, начальства и остального «обслуживающего» персонала училища. Приземлившись на одну из лавок, мы с удовольствием задымили. Табак в «Девизе» действительно выгодно отличался от папирос «Дымок», выданных мне начхозом Пасичником.
— Весьма недурственно, Вильям Яковлевич! — после пары глубоких затяжек, похвалил я выбор доцента.
— А! Заметили, как мягко идет? — похвалился доцент, выпуская дым кольцами. — А от этого вашего «Дымка» только глотку дерет — спасу нет!
— Спасибо, что хоть не махру начхоз всучивает! — И не подумал расстраиваться я. — Хотя, на безрыбье и рак — рыба, а махра — курево!
— Ну, с махрой это вы, Гасан Хоттабович, все ж таки передергиваете… — Шильдкнехт неопределенно покутил рукой. — Школа Красных командиров, как-никак. — а не сержантские курсы! — хмыкнул Вильям Карлович. — Папирос на складе хватает. — Он опять с наслаждением затянулся. — Вот ничего не могу с собой поделать, произнес историк, — выпуская дым через ноздри. — Люблю курить! — признался он. — Никак не могу бросить, а мне уж восемьдесят скоро! Домашние ругаются, запрещают… Только на службе и наслаждаюсь… — Он печально вздохнул, припадая к папироске в очередной раз.
— Вот в этом мы с вами схожи, Вильям Карлович, — сто два, а смолю, как паровоз! Только ругаться уже давно некому — всю родню пережил, даже детей…
— Завидую вашему здоровью, Гасан Хоттабович! — произнес доцент. — А вот мне врачи запрещают!
— А как же Силовики-Медики? Они ж любую хворь на раз могут излечить? Или я чего-то не знаю?
— Странный вы, Гасан Хоттабович, — поделился своими измышлениями Вильям Карлович, — вроде и сто лет вам, а в некоторых вопросах совсем не разбираетесь… Как дитя, право слово…
— Да я долгое время в одном горном селении проживал, — выдал я заранее подготовленную легенду. — Можно сказать, в полной глуши. Отшельничал. Вот и одичал немного без людского общения. А в чем проблема-то? Ну, с Медиками?
— Накладно это очень, Гасан Хоттабович, у настоящего Силовика-Медика собственное здоровье поправлять! Я же не видный государственный деятель, чтобы за счет казны… А в частном порядке никаких средств не напасешься! А еще и домашних всегда в добром здравии хочется видеть. Вот и выходит, что надо постоянно крутиться, как белка в колесе. Думаете, я за так в это училище преподавателем подвизался? Я, как-никак, целый доктор наук! Доцент, завкафедрой, между прочим!
— Да, за время моего уединения, в мире, в обще-то ничего и не изменилось! Хоть при царе, хоть при Советах — без средств к существованию долго не протянешь!
— Да, пока это истина, не требующая доказательств, — согласился со мной Вильям Карлович.
— Думаю, что на нашем с вами веку, ничего и не изменится — до обещанного коммунизма не доживем. — подвел я итог.
— До победы бы дожить, — согласно кивнул историк, — а там с чистой совестью и помереть можно! А то, как не будет нас с вами, кто из этих молодых оболтусов настоящих людей делать будет?
— Старший наставник Болдырь — как раз тот, кто нужен! — усмехнулся я, вспомнив усатого фельдфебеля.
— Болдырь, он, скорее, за тело и боевой дух ответ держать будет. А нам, старикам, за кой-чего посерьезнее браться надо — за бессмертную душу!
— Вы действительно считаете, что душа существует? — с интересом спросил я историка.
— Ой ли, Гасан Хоттабович? — рассмеялся доцент. — Только не стройте из себя ярого атеиста! Старого немца Вильяма не провести! Я довольно долго копчу это небо… Поменьше вашего, конечно. Но в людях разбираться я научился неплохо! — Вильям Карлович заглянул мне в лицо, а его глаза, увеличенные мощными линзами, казалось, вывернули меня наизнанку. — И мне отчего-то мниться, что вы точно знаете, так это или нет…
На секунду я подумал, что профессор помимо Дара Тератоморфа, обладает еще и способностями Мозголома, и с легкостью шарит у меня в голове. Однако, «Стена отчуждения», которую я, уже по привычке, держал активированной при любых контактах с «чужаками», стояла незыблемо. И никаким нападкам со стороны доцента Шильдкнехта не повергалась.
— Нет-нет, не подумайте, чего, Гасан Хоттабович! — словно догадавшись, о чем я задумался в этот момент, через чур эмоционально воскликнул Вильям Карлович. — К Дару Мозголома я, к величайшему моему счастью, не имею никакого отношения! Все, сказанное мною ранее — сплошные догадки, некая интуиция, если хотите… Ну а вы невесть что подумали? Не так ли? — И он потешно прищурился.
Что ж, в чем — в чем, а проницательности ему явно не откажешь! Можно сказать, расколол меня «коллега по возрасту».
— Каюсь, натурально подумал, что вы мои мысли, словно открытую книгу читаете. — А вот меня чего на откровенность потянуло? Или я настолько соскучился с общением с себе подобными? Со стариками… А ведь Вильям Карлович действительно к себе располагает! Очень положительный персонаж! Даже слишком!
— Сплошная дедукция и никакого мошенничества! — подмигнул он мне. — А раз так, выходит, что вы действительно умирали?
— А это так заметно? — Я слегка напрягся — о моей смерти в этом мире знали всего лишь несколько человек. И проговориться они явно не могли.
— Нет, — покачал головой Вильям Карлович, — совсем нет. Знаете, я не уверен даже, что в Советском Союзе найдется еще хоть один специалист, способный разглядеть этот нюанс. Понимаете, я долгое время изучал массу древних религиозных культов, отправной точкой которых является умирающие и воскресающие божества: египетский Осирис, финикийский Таммуз, греческий Адонис, скандинавский Бальдр, индийский Митра, да Иисус Назаритянин, в конце-то, концов! Перечислять можно бесконечно!
— И в чем же отличие всех этих богов, от остальных?
— Каждая смерть, и каждое последующее возрождение к жизни, оставляют следы на Божественной Благодати… Или, как сейчас принято её классифицировать в Советской идеологии — на Источнике.
— А вы эти следы, стало быть можете видеть? — риторически спросил я, сделав нехитрые выводы. — И, как минимум, можете видеть сам Источник?
— Похвально, Гасан Хоттабович! — «расцвел» Вильям Карлович. — Вы не перестаете меня удивлять! Ваш мозг, несмотря на почтенный возраст, продолжает оставаться абсолютно ясным и работоспособным! Никакого маразма и старческой деменции! Я хотел бы оставаться таким в вашем возрасте!
«Ага, а ты, дружок, — подумал я, различив в голосе доцента определенные интонации, — совсем не сомневаешься, что доживешь до моего возраста. Но для глубоких стариков такая убежденность и вера „вечную жизнь“ — один из способов не скатиться в жесточайшую депрессию. И Вильям Карлович уверенно использовал эту „психотерапию“».
— У вас еще все впереди, мой юный друг! — Не отказал я себе в «маленькой шпильке» в адрес престарелого доцента.
И мы вместе с ним весело и беззаботно рассмеялись.
Вдоволь насмеявшись, я попытался вернуть доцента в русло нашей предыдущей беседы:
— А я слышал, что видеть Источник могут только Медики, да и то — не каждый встречный-поперечный…
— Да, — согласился Вильям Карлович, — это действительно так. Но видите ли в чем дело: мой Дар, он сродни медицинскому направлению Силового воздействия. Только Дар Медиков позволяет исправить так называемые дефекты, как отдельных органов и тканей, так и всего организма в целом, приближая его к некоему эталонному и идеальному образцу. Я же могу позволить себе работать лишь… — Он немого замялся, видимо, пытаясь подобрать определение, чтобы я побыстрее его понял. — Видоизменяя «внешние» параметры тканей, формируя их в некую новую форму…
— Ничего себе — «внешние»! — Я даже присвистнул от удивления. — «Отрастить» человеку шакалью или птичью башку, да чтобы она еще и функционировала нормально? Что-то вы себя явно недооцениваете, Вильям Карлович!
— В том-то и весь фокус, что нормально функционирующую птичью башку я не смогу, как вы выразились, «отрастить». Резерв не позволит! Я довольно посредственный Силовик, увы! Понимаете, Гасан Хоттабович, — произнес историк, бросая окурок в мусорный ящик, — это все очень сложно объяснить человеку, абсолютно не разбирающемуся в нюансах… Я даже немного теряюсь… Медики, воздействуя на больной организм, приводят его в норму…
— То есть, лечат?
— Совершенно верно! — ответил Вильям Карлович. — Я же, когда воздействую своим Даром, ничем подобным не занимаюсь — я лишь преобразую… Черт, — он нервно пощелкал пальцами, — давайте, для примера, возьмем человека с дефектом зрения.
— Давайте.
— Если бы я, чисто теоретически, оказался способен на серьезные Тератоморфические преобразования, то, даже «отрастив» этому индивидууму птичью башку, я не избавлю его от дефекта зрения! Как не избавлю от любого другого внутреннего дефекта, если бы преобразованию подвергался бы весь организм. Понимаете, теперь, о чем я?
— Похоже, дошло, — покивал я головой. — Если бы вы надумали преобразовать человека с язвой желудка, допустим, в сфинкса[56], то даже после полного «перерождения» язва желудка никуда не исчезнет.
— В яблочко, уважаемый Гасан Хоттабович! — довольно воскликнул историк. — В самую его сердцевину. Так что, вот такой из меня вышел «Медик»… несколько недоделанный… Фикция, и только, — немного уныло закончил он.
— А я бы на вашем месте, уважаемый Вильям Карлович, и не унывал бы ни разу! Да если бы мне достался такой редкий и уникальный Дар… Для меня, право слово, загадка, что вы такими возможностями так безответственно манкируете! Да к вам очереди на недели, а то месяцы вперед выстраиваться должны, как к самым лучшим Медикам Союза!
— Не понял вашего посыла, — неожиданно затупил Вильям Карлович, — не потрудитесь разъяснить?
Я подивился такой дремучей непроходимости этого, в общем-то, очень умного и деятельного старичка. В его-то возрасте совмещать работу в институте, с лекциями в училище и еще неведомо какой хрени, чтобы добыть достаточно средств для комфортного существования своей семьи, само по себе достойно всяческого уважения. Но этот престарелый «деятель» науки даже на склоне лет не понял, что всю жизнь просидел «золотом бочонке», считая свой уникальный Дар лишь никчемным приобретением. Вот что значит отсутствие коммерческой жилки! Да он же — настоящий «комбинат красоты»! Пластический хирург и косметолог в одном флаконе! Да это, поистине, золотое дно! Ну, по крайней мере, в моем мире и в моем времени было именно так — бюджеты в сфере красоты далеко переплевывали бюджеты на развитие комической отрасли! Печально, но это неоспоримый факт!
— Вы знаете, Вильям Карлович, сколько стоит красота? — неожиданно спросил я, чем совсем уже огорошил старичка-собеседника.
— Не понимаю, причем здесь какая-то красота? И причем здесь её стоимость?
— Нет, вы просто задумайтесь: на какие ухищрения идут женщины (да и некоторые мужчины тоже), чтобы выглядеть неотразимо? И сколько же усилий, а в конечном итоге и материальных вложений, стоит женская красота? А увядающая женская красота? — Я пытался планомерно двигать свою мысль к намеченной цели. — Задумайтесь еще и о том, сколько вам будут готовы заплатить стареющие, но пытающиеся вернуть навсегда утраченную молодость, состоятельные матроны?
— А почему они вообще должны мне платить? — продолжал тупить старый немец. — Ведь ни я… ни даже все Медики вместе взятые… Да никто в этом мире не в состоянии вернуть утраченную молодость! — наконец яро возразил мне Вильям Карлович. — Уж мне ли, историку, изучающему проявления Силы, этого не знать! Это все досужие вымыслы и сказки!
— Глядите шире, коллега! Внимательно! — Теперь уже я пощелкал пальцами перед самым его носом. — Никто в мире не может вернуть утраченную молодость? Так?
— Так! — согласно кивнул историк.
— А вернуть лишь видимость молодости? Замаскировать постылое «осеннее увядание» под желанное «благоухание весны»? — Я начал сыпать красочными образами. — Возможно? А, Вильям Карлович? — Но старичок не ответил на мой риторический вопрос, полностью «погрузившись в себя». А Остапа, тем временем, понесло:
— Вы же можете подтянуть обвисшую кожу? И пускай она так и останется старой и дряблой, но выглядеть-то она будет почти как новенькая! Идем дальше: если уж вам под силу вырастить лосиные рога провинившемуся курсанту, то уж поправить форму носа какой-нибудь недовольной сим выдающимся органом «красотке» — вообще плевое дело! Вы хоть представляете, сколько таких «красоток» в одном лишь Советском Союзе? И они все ваши! А исправить какое-нибудь врожденное уродство? Это ж вообще, можно сказать, богоугодное дело! Да что я вам рассказываю, товарищ Шильдкнехт? Вы же умнейший человек, Вильям Карлович! Неужели не сумеете развить эту тему самостоятельно!
Минут пять престарелый немец не подавал никаких признаков жизни, только тихо сопел и фыркал, по-старчески жуя сморщенными губами. Похоже, что и про отложенную на время лекцию для курсантов он забыл напрочь. Я же терпеливо дожидался, сидя рядом на лавочке, когда он выйдет из этой прострации. Даже еще одну папироску выкурить успел. Только на этот раз тот самый казенный горлодерный «Дымок», полученный по ведомости у начхоза.
— Гасан Хоттабович! — В глазах седого историка, наконец, появились хоть какие-то проблески разума. Ну, наконец-то, а то я уж думал все — потеряли старика! — Дорогой вы мой человек! — Вильям Карлович кинулся ко мне с распростертыми объятиями. — Где же вы были все это время? Какие возможности! Какие перспективы! А хотите, я прямо сейчас вас «омоложу»?
— Э, нет, не нужно! — Я поспешно отстранился от воодушевленного историка, готового вот прямо сейчас для меня «горы свернуть». — Я и так в училище, как бельмо на глазу! А если еще и вот так сразу и «омоложусь»? Спасибо, конечно, за предложение Вильям Карлович, но как-нибудь в другой раз!
— Обращайтесь в любое удобное для вас время, Гасан Хоттабович! — Положив руку на сердце, заверил меня будущий советский монополист в области «красоты». — Если получится — я вам по гроб жизни обязанным буду!
— Обязательно получится! — Жизнеутверждающе ответил я. — Вполне рабочая схема.
— Вы очень необычный человек, товарищ Абдурахманов! — восторженно произнес старичок, порывисто хватая меня за руку. — Я очень рад, что судьба свела нас с вами! — Он энергично тряхнул своей почти аскетической ручонкой, но его рукопожатие было необычайно сильным и крепким.
«А этот престарелый недомерок не так уж и хил, как кажется, — с удивлением отметил я. — И в этом мы с ним удивительно похожи. Мы оба не те, кем кажемся на первый взгляд».
— Обращайтесь ко мне за любой помощью и по любым вопросам!
— Вы лучше просветите меня по поводу отметин на Источнике. — Я вновь свернул на интересующую меня тему. Ведь ни один специалист-Силовик, с которыми я «сотрудничал» в этом мире, даже не догадался, что я уже умирал (если бы предварительно не покопался бы у меня в голове). А этот сморчок-профессор прокусил тему, можно сказать, с первого взгляда!
— Ах, да! — опомнился профессор. — Мы же не закончили с этим вопросом, переключившись на довольно занятное обсуждение моей будущей специализации, как Силовика.
Ага, представляю себе эту новую категорию специалистов — Силовиков-Косметологов или Силовиков-Пластических хирургов.
— Так вот, что касается вашего Источника… Кстати, вы знаете о его совершенно нетрадиционном расположении? — спросил меня Вильям Карлович.
— В районе сердца? — Вопросом на вопрос ответил я.
— Так вам уже это диагностировали эту уникальную ситуацию. — Как должное воспринял мой ответ доцент Шильдкнехт. — Тем лучше — меньше объяснять. Так вот, в свое время, занимаясь изучением древних мифов, сказок и легенд, я обратил внимание на одну закономерность, повторяющуюся практически у любого этноса — это наличие божеств, умирающих с завидной регулярность, а затем с такой же регулярностью воскресающих. Ранее, еще до повторного обретения Силы…
— В смысле, повторного обретения? — этот момент я как-то не понял. — А что, они куда-то исчезали?
— Вы меня удивляете в очередной раз, Гасан Хоттабович! При всем вашем знании истории — не каждый товарищ сумеет вспомнить хотя бы пару имен древнеегипетских богов…
— Хм, трудно вспомнить, когда не знал, — пожал я плечами.
— Ну, да, в этом вы правы, — согласился Вильям Карлович. — После четырех классов «церковно-приходской» наивно требовать большего!
— Читать-писать умеют — и то хлеб!
— Та вот, несмотря на все ваши знания, вы удивляетесь абсолютно элементарным вещам!
Да, блин, палюсь ведь не по-детски! Ну, а как мне еще адаптироваться и социализироваться в этом безумном мире. Плевать, пусть что хочет, то себе и думает! Моя задача побыстрее усвоить новый материал, инициализироваться и обрести Силу! А каким способ способом — дело десятое!
— Но это не страшно! — обнадежил меня доцент. — Этот момент мы будем подробно разбирать на моих лекциях! Он входит в программу, подготовленную и утвержденную Наркомсилом.
— Хорошо, я подожду. Так что там с вашими исследованиями?
— Так вот, — стартанул историк прямо с того где и остановился, — ранее, еще до повторного обретения Силы, все эти древние мифы, эпосы и саги считались обычными сказками, не имеющими ничего общего с действительностью! Однако, после того, как Сила стремительно ворвалась в нашу жизнь, эти сказки начали принимать в расчет даже самые передовые ученые того времени. Все наперебой кинулись на поиски древних забытых знаний, и некоторые в этом нимало преуспели! В основном — потомки знатных аристократических семей, как оказалось, «пробудиться» удается в этой жизни далеко не каждому!
— Да, имею некоторое представление на этот счет…
— «Естественный отбор» у вас, конечно, начитывать не будут, но я постараюсь хотя бы вскользь коснуться этого вопроса, — пообещал Вильям Карлович. — Если вам интересна эта тема.
— Буду премного благодарен…
— Не стоит, Гасан Хоттабович! — отмахнулся доцент. — В принципе, если я и отвлекусь, то ненамного. Ох! — Переполошился историк, взглянув на вытащенную из кармана жилетки серебряную луковицу старинных часов. — Нас уже в классе, наверное, потеряли. А об изменениях Источника мы свами сможем и вечерком поболтать за «чашкой чая». — И Вильям Карлович сделал недвусмысленный жест рукой, известный любому алкашу.
— Боюсь, что у меня на вечер немного другие планы…
— Какие же? — разочаровано протянул старичок, которому, видимо, не терпелось отблагодарить меня за подкинутую идею. — Я могу вам помочь?
— Думаю, что вам будет несколько неприятно, — максимально тактично произнес я, — а мне — не совсем удобно. Вечером мне придется грести лопатой, простите, Вильям Карлович, натуральное дерьмо в нашем общественном туалете. Залет и наказание — не это ли квинтэссенция курсантской службы? — философски заметил я.
— Это возмутительно! — Вильям Карлович даже покраснел от негодования. — Заставлять почтенного человека чистить общественный туалет? Да это просто ни в какие ворота… Я сейчас же отправлюсь к начальнику училища генерал-майору Младенцеву! И потребую, слышите! Потребую, чтобы он срочно наказал того ублюдка…
— Вильям Карлович, не надо! — попытался остановить я «раздухарившегося» старичка. — Успокойтесь! Я сам разберусь со всеми проблемами! Уж не мальчик давно!
— Точно разберетесь? — продолжая сердито сверкать глазами за линзами очков, уточнил он.
— Точно! И не надо за меня так переживать! Я и сам за себя постоять умею! Лучше пойдемте в класс — мы с вами и так засиделись.
— Пройдемте, мой друг, — не стал спорить доцент, — надо все-таки вложить немного знаний в некоторые буйные головы!
— Согласен, — произнес я, поднимаясь с лавки. — Ученье свет, а неученых — тьма!
Старичок, весело улыбнулся моей бородатой шутке и его праведный гнев куда-то испарился. Мы вместе неспешно посеменили по направлению к учебной аудитории.
В классе за наше отсутствие навели идеальный порядок: поставили на место сдвинутые парты и лавки, на специальной полочке у доски лежал большой кусок мела и мокрая тряпка, да и сама доска была протерта начисто, без единого белого развода. Что сказать, сумел себя преподнести ученикам Вильям Яковлевич! Прямо как у Пушкина: «Он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог». А уважение в нашем мире (да, в общем-то, и в любом другом) дорого стоит!
Мы расселись по своим местам: историк за преподавательский стол, а я за свою парту. В классе за это время никто не проронил ни слова — стояла прямо-таки гробовая тишина. Ни один из курсантов не желал испытывать на своей шкуре неудовольствие «страшного в гневе» Силовика-Тератоморфа. А то еще и «не расколдует» после уроков!
— Извините, ребятки, за небольшое опоздание! — Сходу извинился доцент, вновь утыкаясь носом в раскрытый журнал. — Несмотря небольшую задержку, я отпущу вас с урока вовремя, как это и предусмотрено расписанием.
Но даже и после этого жизнерадостного утверждения в классе продолжала стоять гробовая тишина — слышно было, как одинокая муха бьется в оконное стекло.
— Что ж, товарищи курсанты, давайте для начала познакомимся. Меня фамилия Шильдкнехт, если кто не запомнил, или у него есть некие трудности с запоминанием имен — запишите! Шильд-кнехт! — по слогам произнес он. — Если перевести с немецкого — это означает «знак воина»!
А ему идет эта фамилия — уж очень «боевой» старичок.
— Вильям Карлович! — продолжил историк. Запомнили, товарищи курсанты? — спросил он.
И весь класс, как один человек, четко отрапортовал:
— Так точно, товарищ Шильдкнехт!
От громкого рева полутора десятков луженых глоток Вильям Карлович недовольно поморщился, но высказывать своего «фи» не стал. Когда перестали дрожать плохо закрепленные стекла в оконных рамах, доцент устроил небольшую перекличку, а после продолжил:
— Я, как вы уже слышали, буду преподавать на вашем курсе дисциплину «История Силового дела». Итак, товарищи курсанты, что же такого важного и не менее интересного может нам дать изучение «Истории Силового дела»? Никто не хочет высказать свои предположения на этот счет?
Но класс стойко молчал.
— Хорошо, — так и не дождавшись ответа, произнес доцент в полной тишине. — До сих пор наша передовая советская наука так и не смогла с точностью установить, чем же на самом деле является, так называемая, Сила. Или, как её еще называли при свергнутом царском режиме — Магия. Либо же, пользуясь официальным термином, используемым различными церковными конфессиями — Божья Благодать…
Занятия у доцента Шильдкнехта ко «всеобщему взаимному удовольствию» продолжились с перерывом на обед до самого вечера, тем самым подвинув запланированную старшим наставником Болдырем физподготовку. Из всего класса только я мог предположить, отчего Вильям Карлович так рьяно пытается вложить знания о своем предмете в наши головы, даже сумев договориться с начальником училища о продлении сегодняшних занятий. Не иначе, что подброшенная мною идея требовала скорейшей реализации. У доцента попросту «руки чесались». Видимо финансовое и материальное положение семейства историка действительно находилось в плачевном состоянии. Иначе, отчего такая спешка? Но, как бы там ни было, я с интересом слушал лекции Вильяма Карловича об истории Силового дела, да и обо всей истории этого мира, куда меня забросила после смерти неумолимая судьба.
Согласно озвученному доцентом материалу, ситуация обретения Силы в этой параллельной реальности складывалась следующим образом: до 1809-го года никто в этом мире не воспринимал Магию всерьез, считая сказки, мифы и легенды о волшебстве лишь досужими вымыслами. По сути, на тот момент, эта реальность ничем существенным не отличалась от моего родного мира. А, возможно, и вообще ничем не отличалось… Я поставил мысленную «зарубку»: в ближайшее время посетить местную библиотеку и полистать учебники по истории до того самого «переломного» момента. И, если мои предположения подтвердятся, и наши миры не будут иметь никаких видимых отличий, тогда именно 1809-ый год станет той самой «точкой бифуркации[57]», после которого наши реальности начали «разбегаться».
В этой же реальности период после 1809-го года начали негласно называть «Эпохой повторного обретения» Силы, Магии, Чудес, или Божественной Благодати — кому как было угодно, а скорее всего — просто выгодно. А «повторного обретения» — потому как при наличии в жизни настоящей Магии, древние сказки, мифы и легенды обрели совсем другой смысл и значение. Ведь с учетом этих, поистине глобальных изменений привычного уклада, выходило так, что древние сказители нисколько не привирали и не выдумывали, описывая просто-таки безграничные возможности Богов-Магов-Героев — этаких могучих Силовиков прошедших дней. Все чудеса, отраженные в «преданьях старины глубокой», «на поверку» оказались, вполне себе, «обыденной» реальностью для «пробудившихся» счастливчиков. Конечно, стирать в пыль горы и поворачивать вспять реки одним мановением руки свежеиспеченные Силовики-Сеньки не могли, да и не умели, но в более мелких масштабах у них все неплохо получалось.
Каким образом так вышло, что про Магию «забыли», либо она временно «ушла» из этого мира, до сих пор бились над разгадкой многочисленные научные учреждения и отдельные ученые индивидуумы. Но к единому мнению они так и не пришли. Одни считали, что существует некая Магическая «цикличность», выраженная в пиках активности и длительных спадах, другие — видели ответ в утрате Древних Знаний, методическом преследовании и уничтожении средневековых магов и колдунов (по сути, и являющихся носителями этих самых знаний) Святой инквизицией и прочими, сходными по направлению деятельности службами различных религиозных конфессий. Да и вообще, общее негативное отношение к различного рода «колдунству-ведунству» было впитано большинством населения земли с молоком матери! Наговоры, порчи, проклятия… Ну, и чего хорошего можно ожидать от окаянных малефиков[58]? Можно даже поаплодировать этому неизвестному средневековому пиар-менеджеру, вложившему в головы необразованных смердов, ненависть и страх к любому проявлению Магии. Даже самому светлому.
Если глядеть широко, в предположениях обеих сторон имелись неоспоримые зерна истины. Но, как оно происходило на самом деле — доподлинно так и не удалось никому разузнать. Однако, вопросы повторного обретения Силы, и «что же случилось на самом деле?» никогда не стояли так остро, как другой, более насущный вопрос: что же такое есть сама Сила? Каковы её «натуральные» физико-химико-биолого-и-еще-незнамо-какие параметры? Какую природу имеет эта пресловутая Сила, которая, несомненно, должна являться энергией?
Я невольно задумался, что же представляет собой понятие «энергия», которое мы так часто и повсеместно используем? Из общего курса физики я помнил, что Энергия[59]— это общая количественная мера различных форм движения материи.
По большому счету, понятие энергии, да и сама идея энергии искусственны и созданы специально для того, чтобы быть результатом наших размышлений об окружающем мире. В отличие от материи, о которой мы можем точно сказать, что она существует, энергия — это всего лишь плод размышления человечества, для обретения возможностей описания различных изменений окружающего его мира.
Для этой физической величины долгое время употреблялся термин «живая сила[60]», введенный еще Исааком Ньютоном. С этой точки зрения Сила, с большой долей вероятности может быть названа именно энергией.
Поэтому, наряду с различными видами остальных энергий: тепловой, механической, электрической, химической, внутриядерной, а также потенциальной энергией различных физических полей (гравитационного, магнитного, электрического), Сила была так же включена в один из разрядов энергий — Силовой.
Как бы то ни было, несмотря ни на что, величину Силовой энергии, благодаря случайно обнаруженным «манускриптам древних малефиков», удалось даже вычислить и замерить, а также создать на основе расчетов несколько примитивных приборов, типа сожженных мной Силомеров. Поговаривали, что покинувший нацистскую Германию Альберт Эйнштейн, уже вовсю трудится в Америке над разработкой своей «Единой теории Силового поля», и вот-вот разродиться великим открытием, способным поставить крупную точку в спорах по поводу происхождения Силы. Но, пока суть, да дело, приходилось пользоваться тем, что есть.
«Благодетелями» человечества, вновь вернувшими в мир Чудеса и Магию, единогласно принято считать братьев Гримм, Якоба и Вильяма — известных на весь мир сказочников, как в этом, так и в моем родном мире. Основная честь первооткрывателя лежала на плечах старшего брата — Якоба, который в 1806-ом году перебрался из Парижа в город Кассель, где проживала его семья. На тот момент германское княжество Гессен-Кассель, было занят французами, провозгласившими Кассель столицей Вестфальского Королевства, но Якобу чудом удалось устроиться на работу из-за отличного знания французского языка. Он получил место библиотекаря, а впоследствии и управляющего личной библиотекой короля Жерома, младшего брата Наполеона Бонапарта, в Кассельском замке.
Во время реставрации помещения библиотеки после пожара 1809-го года, именно Якобу посчастливилось обнаружить тайник, в котором находилось несколько ветхих и древних манускриптов, содержащих забытые Древние Знания. Втайне от всех, они вместе с братом Вильямом взялись за их реставрацию и расшифровку. До нашего времени манускрипты не сохранились, как и не сохранились записки братьев. Лишь какие-то беглые наброски и черновики стали достоянием мировой общественности, да и то, только после их смерти. Но именно эти черновики и записки позволили точно установить, кто стал инициатором всего этого «безобразия», в корне изменившего все мировые расклады. Однако, именно с той поры в эту реальность вернулась настоящая Магия и полновластно проросла во все сферы её «жизни». Каким способом это удалось провернуть двум братьям-сказочникам — так и осталось загадкой.
На этом моменте сегодняшняя лекция и закончилась. Вильям Карлович распустил класс, собирал со стола свои записи, и принялся запихивать их в портфель. Мои сокурсники, едва услышав долгожданное «все свободны», с крейсерской скоростью вылетели из класса. Я же неторопливо поднялся и, по-старчески подволакивая ноги, тоже направился к выходу. На деле, шаркал я сапогами по половицам, едва ли не по въевшейся в мою плоть привычке. Я с удивлением осознал, что больше не испытываю особых затруднений с ходьбой, даже несмотря на тяжеленые кирзачи, «пудовыми» гирями висящие на моих ногах. А ведь не далее, чем сегодняшним утром, все было несколько иначе. Эта мысль, вкупе с прорезающимися зубами, требовала детального и всестороннего осмысления.
— До свидания, Вильям Карлович! — тепло попрощался я со старичком-преподавателем. — Очень познавательный материал! И очень достойное изложение! С удовольствием его послушал!
— У! Не стоит благодарностей! — отмахнулся профессор, пристраиваясь мне «в кильватер». — Это моя работа.
— А может быть, посоветуете еще что-нибудь? На тему древнерусских сказок и легенд, — поинтересовался я, останавливаясь на крыльце. Было у меня огромное желание разобраться с «секретом» былинного велета Святогора. Глядишь, и проскочит где нужная информация. — Типа, для «внеклассного чтения», — уточнил я, — хочу немного разнообразить свой кругозор.
— Могу посоветовать вам ознакомиться по этой теме с трудами Владимира Яковлевича Проппа[61] (Еще один немец? — отметил я про себя. — Не перебор ли?) — «Морфология волшебной сказки» и «Исторические корни волшебной сказки, как предпосылки современных Силовых преобразований». Эти поистине выдающиеся труды есть в вашей учебной библиотеке. Если действительно планируете серьезно изучать Силовые дисциплины — настоятельно рекомендую ознакомиться!
— Спасибо за подсказку, Вильям Карлович! — не забыл поблагодарить я историка.
— Не за что, уважаемый Гасан Хоттабович! Берегите себя! — На том и расстались — доцент исчез за воротами учебки, а я поплелся в сторону столовой, откуда умопомрачительно несло едой — ужин вот-вот должен был начаться.
После сытного хавчика, состоящего из отварной картохи, приправленной зеленым укропом, стакана компота из сухофруктов и пары кусочков хлеба, меня основательно разморило. Благо, что никаких тупых подколок от Варфоломеевских ушлепков на ужине не случилось. А то уж и не знаю, как бы я на этот раз среагировал. Когда я голодный и уставший, ко мне лучше не лезть! А сегодня я основательно устал — давно так не приходилось шевелить мозгами, но новая информация требовала своевременного усвоения!
Я едва не клевал носом, сидя на лавочке в беседке, с блаженством покуривая на сытый желудок. У курсантов до отбоя — свободное время, кроме таких, как я — летчиков-залетчиков, для которых у старшего наставника Болдыря всегда найдется занятие. Меня, Надюшку и Тимку Шапкина с нетерпением ожидал общественный уличный туалет.
— Че, дед, совсем сил не осталось? — вырвал меня из блаженной дремы грубый голос старшего наставника.
Тьфу, ты! Вспомнишь дуболома — он и появится!
Болдырь плюхнулся на соседнюю лавку и тоже закурил.
— Вот скажи мне старый: для чего тебе все это нужно? — Старший наставник огладил рукой пышные усы и сплюнул в металлический ящик для окурков.
— А меня нешто спрашивали? — прикинувшись «ветошью», ответил я. — Я ить и тебя, милок, о том же самом спросить могу: на кой оно мне сдалося, такое вселенское счастье? — Я продолжал усиленно косить под полоумного и давно выжившего из ума старикана. Глядишь, и отстанет, морда фельдфебельская. — Угораздило жа пробудиться на старости лет, товарищ старший наставник! — Продолжал я слезливо сокрушаться дрожащим голоском, без зазрения совести «давя на жалость». Но гребаного сатрапа и дубового солдафона мои стенания ни разу не растрогали. — И не тронули ба, — продолжил я лить крокодиловы слезы, — ежли б не величина чертового Резерву…
— И сколько насчитали? — поинтересовался между делом Больдырь, поглядывая на меня прищуренными глазами.
— Да, — небрежно отмахнулся я, — какие-то косорукие неумехи все время попадались — только две своих машинки почем зря спалили. А о своем Резерве я как не знал, так и до сих не знаю ничо!
— Да уж, картина маслом… — Сдвинув фуражку на лицо, почесал затылок старший наставник. — Косоруких у нас в Рассее всегда хватало: что при бывшей власти, что при нонешней! Говоришь, не повезло тебе, дед? Забрили без твоего желания?
— Как есть, не повело, товарищ старший наставник! Вот ей-ей! — Мелко затряс я головой и «незаметно» перекрестился. — Посмотрел бы я на тя, господин хороший, как бы ты под сраку лет кирзачами плац полировал, а опосля нужники засраные чистил…
— Ну, во-первых: не господин, а товарищ…
«Тамбовский волк тебе товарищ!» — мысленно «поправил» я Болдыря.
— А во-вторых, — продолжил усач, — раз попал, как куря в ощип, будь любезен соответствовать установленным командованием нормативам. Как-то неохота за тебя взыскания от начальства выхватывать!
— Ну, если надо — значит надо… — Я театрально вздохнул и затушил сотлевшую папироску о металлическую стенку ящика. — Бум соответствовать, товарищ старший наставник!
— Верное решение! — одобрил мои слова Болдырь. — А теперь дуй к начхозу Пасичнику, и возьми у него на всех залетных лопаты и ведра! Минут через… — он бросил взгляд на часы, — двадцать к клозету должен золотарь с телегой прибыть. Как все зачистите — можете быть свободными. Все ясно, курсант Абдурахманов?
— Так точно, товарищ старший наставник! — Вот же сука, какой кайф обломал!
Я медленно поднялся с лавки и, продолжая исправно поднимать пыль сапогами, неспешно потащился в сторону вещевых складов — вотчину младшего лейтенанта Пасичника. Отдаляясь от беседки, я прямо-таки физически чувствовал пристальный взгляд Болдыря, сверлящий мне спину промеж лопаток. Чем же я ему так не понравился-то? Походе, действительно, всю «статистику» ему порчу. Ибо другого объяснения такой повышенной кислотности к вашему покорному слуге не находил. А может, он просто говно-человек? А что и такого добра тоже хватает! Не стану лишний раз над этим голову ломать!
— А! Гасан Хоттабыч, проходи дорогой! — А вот с начхозом Пасичником у меня как-то с первого раза все ровно сложилось. Таких вот, как он — веселых балагуров, но вместе с тем рачительных и бережливых хозяйственников, я неоднократно встречал. И что характерно, с каждым из них я себя чувствовал буквально после совсем недолгого общения так, как будто знал всю свою жизнь.
Пасичник встретил меня возле складских дверей с уже подготовленным «клининговым набором»: тремя совковыми лопатами и таким же количеством весьма помятых жестяных ведер.
— Ты, когда это успел набедокурить, Хоттабыч? — Поинтересовался он между делом. — Болдырь так просто никого гавно разгребать не посылает! Для этого надо основательно так «залететь».
— Похоже, Николай Богданович, что у нас ним любовь с первого взгляда, — хохотнул я, примериваясь, как бы половчее перехватить инструмент.
— Оно и видно! — весело подмигнул мне начхоз. — Слушай, а давай я с ним поговорю, — предложил он. — Вроде Болдырь раньше нормальным мужиком был… Но это же ни в какие ворота! Да и неправильно это… А если упрется — хрен больше от меня дождется добряков! И руки я ему больше не подам!
Я пожал протянутую руку начхоза:
— Да не заморачивайся ты, Николай Богданович! Мы пскопские, мы прорвемся[62]!
— А ты чего, Хоттабыч, из Скобарей [63], значица, будешь? — удивился начхоз. — По имени-отчеству, вроде, непохож.
А я вместо ответа напел:
— Веселый ты человек, Гасан Хоттабыч! — Улыбнулся незатейливой песенке младший лейтенант Пасичник. — Действительно сирота?
— Да, — кивнул я, — родителей не помню — усыновили добрые люди, царство им небесное! А то бы и не разменял свою первую сотню…
— Хех, — поперхнулся сдавленным смехом Пасичник, — а ты, значица, и уже и на вторую сотню губу раскатал, сказочник?
— А почему нет, Богданыч? — Подмигнул я начхозу. — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!
— Ты, это, Хоттабыч, значица, забегай на досуге — покалякаем за жись, — недвусмысленно предложил начхоз. Вот блин, второй раз за день напиться предлагают. Неужели настолько все у меня с физиономией плохо? — Да ты не подумай, Гасан Хоттабыч, — улыбнулся он, словно мои мысли услышал, — откровенная пьянь у нас надолго не задерживается. А так, с устатку, двум взрослым мужикам по стопарику перцовки унутрь принять — самое оно, значица! И приятно, и пользительно! Не ради пьянки — здоровья для!
— Эх! — Залихватски махнул я рукой. — Уговорил-таки, красноречивый! Только сегодня, сам понимаешь, недосуг… — Я показательно сгреб лопаты и закинул их на плечо. — Пора — труба зовет!
— Ох, Хоттабыч-Хоттабыч… — повздыхал Пасичник. — А это еще кого принесло? — Ворота вещевого склада училища располагались напротив кованой ограды, опоясывающей территорию учебной части. Сквозь нее было отлично видно, как к КПП подъехал представительный черный автомобиль. — Явно не самый обычный гусак, значица, прикатилси, а птица полетом повыше…
Закралась мысль: а не по мою ли душу сей гонец? Да, не — тут же откинул я её — с оснабом все было оговорено не на один раз, а никаких изменений, типа инициаций, в текущем моменте не происходило. Не с чего меня кому-то «высоколетящему» дергать.
— Пойду, я, Николай Богданович, говно кидать, — со вздохом произнес я. — А чего? Работа не пыльная: бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай!
— Не пыльная, эт верно, — ответил начхоз, — но дюже вонюча!
— А где наша не пропадала! Бывай! — Я качнул расположенными на плече лопатами, подхватил мятые ведра свободой рукой и почапал в самый дальний и глухой угол учебки, где в конце небольшого и сплошь заросшего деревьями и кустами дендрария, располагался общественный туалет. По мере приближения к сему чуду уличной «санитарной мысли», смрад потихонечку нарастал, доносимый ветром до моего неизвестно с какой стати обострившегося обоняния. Так что сбиться с нужного направления я нисколечко не боялся. Но не запах, а кое-что другое заставило меня насторожиться — из ближайшей «зеленки» доносился треск кустов и сдавленное мычание. Что-то мне вся эта левая «суета» откровенно напоминала. Сука, неужели опять? Да за что это все мне?
Я осторожно, чтобы случайно не громыхнуть поставил ведра на землю. Следом отправились две лопаты. Одну я оставил себе — другого оружия у меня не было. Но в умелых руках и она сойдет. Это, конечно, не моя оставленная в родном мире трость, к которой я привык. Лопата и неудобнее, да и тяжелее. А я, покаместь, старый и немощный старик, пусть и с задатками на «ремиссию старости»… Ну, что ж: используй то, что под рукою и не ищи себе другое[65]!
И я, находясь настороже, принялся медленно двигаться на доносящиеся из кустов звуки. Подобравшись поближе, я аккуратно раздвинул ветки, покрытые молодой листвой, и едва не выругался вслух. На небольшой полянке творилось непотребное: долбанутый на всю голову утырок Варфоломеев, навалившись на лежащую спиной на земле Надюшку, одной рукой зажимал ей рот, а второй шарил под форменной курсантской юбкой, пытаясь разжать её судорожно сведенные ножки своим коленом. В «изголовье» стоял на коленях Толоконников, прижимая к земле заломленные над головой руки девчушки, которая, даже отчаянно брыкаясь ничего не могла противопоставить двум уродам.
— Коль, мож, не надо! А? — тихонько заныл Толоконников. — Подумаешь, послала! Пусть её… А? Припугнули чуток, и хватит… Нам же всем потом хуже будет!
— А ты чего, обосрался уже? — злобно прошипел Варфоломеев. — Держи крепче, урод, а не то вывернется! — шикнул он, когда Надюшка резко взбрыкнула в очередной раз.
— Ну её, а? — продолжал ныть Егорка, одновременно всем весом наваливаясь на руки девушки. — Она уже все поняла…
— В следующий раз будет знать, кого можно на х…й посылать, а кого нет! — И не подумал отпускать пленницу Варфоломеев. — Пусть отведает, сучка, настоящего мужского хера! Да и кто здесь за эту сиротину впряжется? Не ссы, Егорка — мой папахен всю эту богадельню запросто вздрючит!
Ну, сука, у меня прямо кровь в жилах вскипела и бросилась в лицо. А я, старый дурень, все еще надеялся, что перебесятся мажорики, да и утухнут сами по себе! Зря, значит, надеялся… Таких только «через кровь и боль» научить чему-то можно! Нет, убивать я их не собирался, но вот сломать пару ребер черенком лопаты мне вполне еще под силу!
Я осторожно, чтобы не трещать сломанными ветками, продрался сквозь густые кусты и, коротко размахнувшись, со всей дури проложил лопатой прямо меж лопаток Варфоломеева. Ну, это для меня оно «со всей дури», а на деле не так уж и сильно вышло. Во всяком случае, дух я из говнюка я так не вышиб.
— А-а-а! — завопил во всю глотку ушлепок, отпуская руку, закрывающую рот Надюшке.
— А-а-а! — присоединилась к нему девчушка, заверещав на неимоверно высоких частотах.
Черт! Да у меня так барабанные перепонки лопнут! Не обращая внимания на визг, я мотнул металлическим совком лопаты, стараясь попасть в бледное и испуганное лицо Толоконникова. А это я удачно попал! Брызнула кровь, утырок вскрикнул, отпустил Надюшкины руки и схватился за свернутый набок нос. Девчушка, почуяв свободу, резко столкнула с себя Варфоломеева и в мгновение ока подскочила на ноги и замерла соляным столбом… Видимо, совсем «потерявшись» от шока.
— Беги, внучка! — заорал я, пытаясь окриком вывести её из транса.
Она вздрогнула и сделала шаг мне на встречу. Ну что за дура-то такая?
— Быстро! Отсюда! — Наконец-то её проняло, и она сквозанула сквозь кусты, как улепетывающий от преследователей заяц.
Ну, вот и ладушки! Мне теперь все полегче будет! И что же за карма у меня такая: молодых девок от обесчещивания защищать?
— Капец тебе старый! — недобро оскалившись, пообещал поднявшийся на ноги Вафоломеев.
Но он стоял, как-то скособочившись, видимо, мой удар по спине все-таки не прошел даром. Рядом с мажориком молча встал и Толоконников, продолжающий зажимать свернутый набок и, как мне показалось, даже слегка «подрезанный» рабочей плоскостью совковой лопаты нос. Сквозь его пальцы просачивались струйки крови, которые пятнали его гимнастерку и капали на свежую траву.
— Опять будешь ныть, что не надо? — Злобно свернув глазами, прошипел Варфоломеев, обращаясь к своему подельнику.
— Он мне, сука, нос свернул… — плаксиво прогнусавил Толоконников. — Как я теперь с таким носом?
— Найду я те нормального Медика… — Варфоломеев подобрался, словно для прыжка.
Я покрепче сжал черенок лопаты в руках: сейчас я еще кому-то зубки-то прорежу́, а то и пару челюстей набок сверну!
— Давай! — резко выкрикнул Варфоломеев, бросаясь ко мне.
И вот тут-то дедушка и проперся! Чего с меня взять, кроме анализов? Проморгал лазутчика-то, пока ожидал нападения с фронта! А пришлось с тыла отхватить! Варфоломеев кинулся ко мне, отвлекая внимания, а еще один из его шестерок, спрятавшийся в кустах, отоварил меня по голове одной из лопат, что я оставил в кустах.
— Бздынь! — Зазвенел металл, соприкоснувшись с моей седой головешкой, которая мотнулась в сторону от резкого и сильного удара. В глазах мгновенно потемнело, а ноги покосились. Я еще пытался упереться в землю своей лопатой, чтобы хоть как-то удержать равновесие — но тщетно! Земля резко приблизилась, когда я ничком на нее завалился.
— Получи, тварь! — услышал я голос Варфоломеева в тот момент, когда на меня посыпались со всех сторон увесистые удары тяжелых кирзачей. — Меси старикана, братва! С меня причитается…
Ребра затрещали, но боли я почти не чувствовал — мое сознание уже почти уехало в «волшебную страну». Блин, но почему же так по-тупому все заканчивается? Я ведь еще и пользу родине мог принести! Еще бы хоть парочку фрицев с собой на тот свет бы прихватить — и то хлеб… А так… подохнуть, как бездомной больной псине от пинков малолетних отморозков? Обидно… до слез обидно… хоть и забыл я, когда в последний раз плакал…
Постепенно пропали все звуки. Отключились все чувства. Только постепенно набирающее «обороты» биение моего, все еще продолжающего молотить сердца, не давало мне окончательно раствориться в бесконечном и необъятном космосе. Не давало успокоиться! Не давало расслабиться! Не давало отключиться! Нервировало, причиняя мне настоящую боль! Вскоре кроме этого ускоряющегося перестука не осталось ничего. Надрывный стук сердца заполонил все вокруг. Он был везде… Он был во мне… И я сам превратился в эту болезненную пульсацию. Звук сердца «перерождался», то превращаясь в рваные ритмы шаманского бубна, то в дикие звуки африканских Там-Тамов, зовущих пустить кровь, дотянуться до врага, хотя бы на последнем издыхании и вонзить зубы в его податливое горло! И когда перестук достиг своего апогея, мое сердце взорвалось огненным протуберанцем, способным зажигать и гасить звезды. Но меня это «взрыв» лишь выбросил в опостылевшую реальность…
Я вновь лежал на сырой земле, скорчившись в позе эмбриона. Вот только на этот раз мои ощущения оказались… какими-то странноватыми, что ли? Мир перед глазами все еще продолжал бешено вращаться, голова кружилась, а во рту чувствовался металлический привкус крови. Но боли не было, хотя ублюдки к этому моменту должны были основательно меня «поломать». Один из них, по-моему, Толоконников всадил со всей дури кирзачом мне по лицу, видимо, стремясь в отместку сломать мне нос… А у меня даже голова от удара не мотнулась! Так, словно резким порывом ветра в лицо дунуло — и всё!
— А! Бля! Больно! — заорал, словно умалишенный Егорка, схватившись руками за отбитую конечность и прыгая на одной ноге.
— Чё орешь, дятел? — Мажорик остановился и, тяжело дыша, накинулся на подельника.
— Нога… — оправдываясь, заныл Егорка. — Словно чугунную чушку приложил!
— Да ты сам, сука, чушок! — обозвал шестерку Варфоломеев.
Пока они препирались, я постепенно приходил в себя, пытаясь определить, в насколько «аховом состоянии» нахожусь в данный момент. После такой интенсивной обработки ногами, я должен был превратиться в кровавую отбивную, не меньше. Но провести ревизию не удавалось — никакой боли я не чувствовал до сих пор. Зато почувствовал другое — мое тело продавливало землю, словно постепенно в нее погружаясь, хотя при моем тщедушном весе такого просто не могло быть! Но оно было! Ладно, позже разберусь… Я попытался собрать все силы в кулак, чтобы перевернуться и встать на ноги, но вместо этого что-то в земной глубине глухо «заворчало», а после этот заброшенный уголок сада сотряс мощный подземный толчок.
Говнюки, с трудом удержавшиеся на ногах, замерли, на мгновение забыв обо мне, и испуганно заозиравшись.
— Это чё? — Отмер первым Толоконников.
— Через плечо! — осадил его Вафоломеев. — Опять землетрясение, как несколько дней назад! А вы уже и в штаны наложили?
Я рывком оторвал свое странно «потяжелевшее» тело от земли, опираясь ладонью о заросшую зеленью свежую дернину. Но вот какое дело — моя ладонь тут же погрузилась в землю по самое запястье, как будто я пытался оттолкнуться от мягкой вспашки. Но земля-то здесь ни разу не мягкая! Утвердившись на коленях, которые тут же принялись медленно утопать в земле, я первым делом высвободил руки, чтобы было чем защищаться.
— Ты посмотри, какой крепкий старикан нам попался? — Не без удивления воскликнул гребаный мажорик в ответ на мои потуги. — Добавить еще? — И он оскалился, засветив свои мелкие «крысячьи» зубки.
— Фофрофуй! — хрипло прошамкал я беззубым ртом (вставная челюсть куда-то потерялась, пока я пребывал в беспамятстве), глядя отморозку в глаза.
Пока мы бодались взглядами, мне удалось подняться на ноги, которые тоже медленно, но неумолимо начали свой дрейф к центру земли. Где-то недалеко уже звучали голоса, кто-то бежал к нам — наверное Надюшка привела «подмогу» в лице наставников и начальства. Осталось продержаться совсем чуть-чуть.
— Ты сам напросился! — взвизгнул Варфоломеев, пытаясь заехать кулаком мне в челюсть. — Хреначь его, пацаны!
И вот его кулак, летящий мне в лицо, вдруг неожиданно заискрил, а после вспыхнул ярким обжигающим пламенем. Чувство опасности взвыло и я, на полном автомате, просто отбил в сторону этот дурацкий по своей прямоте удар ребром раскрытой ладони — бойцом Варфоломеев был просто никаким! А вот то, что произошло дальше, ввергло меня в самый настоящий ступор: рука мажорика в том самом месте, где соприкоснулась с моей ладонью, переломилась и оторвалась, словно была слеплена из дерьма и, орошая все вокруг брызгами крови, улетела далеко в кусты.
Пока Варфоломеев пялился на фонтанирующую кровью культяпку, видимо, пребывая в шоке, двое его подпевал-шестерок испарились с места преступления, словно их никогда тут и не было. Едва они исчезли, кусты затрещали и на полянку вломился взмыленный, словно загнанная лошадь, мужик в форме комиссара государственной безопасности третьего ранга.
— Коля! Сынок! — воскликнул мужик, бросаясь к покалеченному и истекающему кровью мажорику. — Что же… Да что же это… — запричитал он, подхватывая заваливающегося на землю Варфоломеева. — Медика сюда! Срочно!
За комиссаром госбезопасности из кустов на поляну выскочил старший наставник Болдырь, следом за наставником — растрёпанная, но уже пришедшая в себя Надюшка. И последним, кто бы вы думали? Товарищ оснаб, собственной персоной! И я так подозреваю, он все время находился где-то здесь, скрываясь на территории училища.
Едва появившись, Болдырь, слегка подвинув комиссара в сторону, тут же перехватил потерявшего сознание мажорика из рук отца. Затем со сноровкой, выдающей в нем немалый санитарно-боевой опыт, принялся останавливать хлещущую из раны кровь, для начала перехватив окровавленную культю, из которой торчали наружу белые обломки костей, сброшенной с себя портупеей. Оснаб лишь на секунду присел на корточки перед сомлевшим Варфоломеевым, поднялся на ноги, внимательным взглядом впившись в мое «помятое» сапогами отморозков лицо. Видок у меня, наверное, был еще тот — распухший и разбитый в кровь нос, заплывшие глаза и беззубый провал рта, лишенный вставной челюсти. Ну просто воплощение вселенской красоты и мужественности!
Оставив сына на попечение старшего наставника, «освободившийся» от горькой ноши комиссар, тоже поднялся на ноги. И выражение его лица не сулило мне ничего хорошего, даже больше — оно требовало мгновенной и сиюминутной «сатисфакции», а точнее — мести! За мгновение до того, как он напал, его глаза полыхнули жарким огнем преисподней и в мою сторону покатился всепожирающий вал огненной стихии.
— Не сметь! — гаркнул во всю мощь легких оснаб. — Под трибунал пойдешь!
Но остановить огненный ад было уже невозможно! Я собрался с духом, приготовившись сгореть заживо. Земля сначала задрожала, а потом резко всколыхнулась (мне удалось устоять только потому, что к тому моменту мои ноги погрузились в землю почти по щиколотку), да так, что рядом с хрустом вывернуло из земли с корнями громадный тополь, упавший поперек огненного вала. Но это препятствие не остановило огненную стихию, буквально в считанные мгновения от могучего исполина осталась только жалкая горстка пепла.
«Похоже, что это точно конец!» — мелькнула в голове мысль, когда огонь почти лизнул мои седые волосенки, заставляя их скрутиться от жара. Лицо опалило, и я почувствовал, как спекается на губах бегущая из носа кровь. Я закрыл опаленные веки и с силой сжал кулаки, желая, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Земля «с утробным ревом» еще сильнее взбрыкнула, а после все резко затихло…
Товарищ Сталин неторопливо прохаживался по кабинету, заложив одну руку за спину. Во второй руке он сжимал уже потухшую трубку, покусывая и без того погрызенный мундштук. Перед ним навытяжку стояли, полируя глазами пол, словно нашкодившие малолетки, нарком Берия и оснаб Петров.
— Итак, товарищи, — наконец закончил нервно дефилировать по кабинету Хозяин, — нэ прояснитэ ситуацию? Как можно было так позорно обо… — Сталин, собравшийся грубо выругаться, сдержался, и подобрал «более нейтральную» формулировку, — опростоволоситься?
— Виноваты, товарищ Сталин! — не сговариваясь, но в один голос ответили провинившиеся.
— Это очень хорошо, товарищи, — все так же недовольно произнес Иосиф Виссарионович, но Берия, прекрасно разбирающийся в мельчайшей мимике и реакциях вождя (из речи которого к тому пропал жесткий акцент), уже понял, что их с Петровым сегодня «пронесло», — что вы не стараетесь умалить степень своей вины, и не пытаетесь переложить груз ответственности друг на друга… — Хозяин неторопливо занял свое главенствующее место в кабинете и жестом пригласил за совещательный стол подчиненных:
— Присаживайтесь, товарищи — будем разбираться.
Дождавшись, когда Берия и Петров займут свои места, он продолжил:
— Заслушаем для начала товарища Петрова… — Сталин достал из стола распечатанную пачку «Герцеговины Флор» и принялся неспешно набивать трубку. — Вы готовы, товарищ Петров?
— Готов, товарищ Сталин! — Голос оснаба не дрогнул, хотя он прекрасно понимал, что балансирует на самом краю пропасти.
— Петр Петрович, как же так вышло, что Силовое отделение военного училища пострадало настолько серьезно? — не глядя на Петрова, произнес Иосиф Виссарионович, продолжая увлеченно набивать трубку. Петрову на мгновение показалась, что вождя намного больше интересует этот процесс, нежели его оправдания. Но, конечно, на самом деле это было не так — вождь прекрасно умел слушать и анализировать. — По сути — разрушено все! Нанесен непоправимый урон всей Силовой и материально-технической базе! Некоторые уникальные артефакты и вовсе оказались утрачены безвозвратно! А отголоски вашего «локального Армагеддона» прокатились разрушительным цунами по всей юго-восточной окраине Москвы!
— Виноват, товарищ Сталин…
— Это я уже слышал. — Сталин на секунду оторвал взгляд от трубки и взглянул в буквально окаменевшее лицо «специального порученца». — Хотелось бы, какой-никакой, а конкретики. Не правда ли, товарищ Берия?
— Совершенно с вами согласен, товарищ Сталин, — поспешно ответил Лаврентий Павлович. Он знал, что благодушное настроение вождя может в любой момент измениться на кардинально противоположное. А попадать «под раздачу» отчего-то абсолютно не хотелось.
— Выполняя поставленную командованием задачу, — четким речитативом принялся отчитываться вождю оснаб, — по скорейшему инициированию товарища Хоттабыча, не смог предусмотреть всех последствий выплеска его Силы. В результате чего, разрушения, причиненные как училищу, так и близлежащей гражданской инфраструктуре оказались катастрофическими. Готов понести заслуженное наказание…
— Э-э-э, нет, товарищ оснаб! Ваше утверждение, конечно, не голословно, но и не совсем достоверно! — Неожиданно прервал его Вождь, закончив набивать трубку душистым табаком.
Оснаб непонимающе взглянул в его смеющиеся глаза, стараясь как можно дольше сохранить невозмутимость.
— Не пыжьтесь вы так, Петр Петрович! — Сталин отвлекся, раскуривая трубку. — Я прочитал отчеты всех заинтересованных и непосредственно участвующих в произошедшем инциденте лиц, — продолжил он, выпустив клуб дыма. — Согласно рапорту начальника училища — генерал-майора Младенцева, добиться большей безопасности, чем на специально подготовленной территории Силового отделения училища, попросту невозможно. Защитные Формулы и Конструкты, усиленный Защитный Периметр, созданный в лучших «традициях дома Кюри»… Так что советую вам, товарищ оснаб, не брать на себя лишнего! В обращении с Силой никто из нас не может предугадать, во что это может вылиться. Силовиков несуществующего уровня «Бог»[66], среди нас пока еще не наблюдается! Можете поверить на слово бывшему слушателю Духовной семинарии[67]. — И он еще раз с удовольствием приложился к трубке.
— Так точно, товарищ Сталин! Приму это к сведению!
— А теперь расскажите подробно, как вам удалось инициировать товарища Хоттабыча за такой короткий срок? Как я понял из того же рапорта Семена Ивановича, и двух дней не прошло?
— Все верно, Иосиф Виссарионович, — подтвердил Петров. — Тридцать восемь часов на все про все!
— Поразительно. — Сталин одобрительно улыбнулся. — А что за новую методику вы использовали, Петр Петрович? И не попробовать ли нам внедрить её повсеместно?
— Так внедрять нечего, товарищ Сталин — ничего нового и не применяли, — ответил Петров. — Стандартная и не раз оправдавшая себя методика «психического расшатывания» потенциального Силовика… Правда… она слегка… жестковата… и не все инициируемые выдерживают такую инициацию…
— Слегка жестковата, товарищ оснаб? — неожиданно иронично рассмеялся Сталин. — Мне ли не знать, насколько она жестковата? Сам инициировался подобным же способом! Но не так же быстро — не в тридцать восемь часов!
— У товарища генерал-майора Младенцева отличные военспецы! — продолжил свой доклад товарищ оснаб. — Перед самым началом «операции» по инициации товарища Хоттабыча, мы согласовали с ними все нюансы. По предварительным оценкам специалистов, чтобы максимально не навредить старику, процесс должен был занять никак не менее трех-четырех недель… Но… — Оснаб запнулся, не зная, как преподнести Вождю столь нелицеприятную информацию.
— Договаривайте уже, товарищ Петров! — Стерев с лица улыбку, жестко потребовал Иосиф Виссарионович, который и без того уже знал в подробностях обо всем произошедшем в училище [68].
— В процессе «психической» подготовки инициации старшим наставником Болдырем был умело спровоцирован конфликт между товарищем Хоттабычем и группой курсантов, который, к сожалению, вылился в открытое противостояние и…
— Курсанты, говоришь?! — неожиданно эмоционально рыкнул Иосиф Виссарионович. — Будущие командиры-Силовики?! — Воздух резко наэлектризовался и начал ощутимо покалывать кожу. — Честь, совесть и доблесть Красной Армии?! — Побитые сединой волосы вождя встали «дыбом», а усы встопорщились. — Набичвари[69], шайтаны, сволочи, подонки, мрази! — Продолжал «бушевать» Сталин, натурально метая молнии. — Как такая погань смогла пролезть в самое сердце армии — школу Красных командиров?!
Мрачные Берия и Петров сидели тихо, стараясь даже дышать через раз, дожидаясь, пока вождя отпустит «приступ ярости».
— Это уже вопрос к вам, товарищ Берия! Почему тот, кто должен стоять на страже трудового народа, насилует беззащитных девушек? Да еще где? В училище командного состава! Немыслимо!
— Наша недоработка, товарищ Сталин… — потупился Берия, не решаясь смотреть искрящиеся разрядами глаза вождя. — Практически весь набор школы из проверенных семей — дети прославленных командиров Красной Армии, партийной номенклатуры и высокопоставленных сотрудников органов Государственной Безопасности.
— И поэтому проверка «на вшивость» велась спустя рукава? — Потребовал прямого ответа Иосиф Виссарионович, нервно и глубоко затягиваясь табачным дымом. Но Берия видел, что вождь уже сумел взять себя в руки.
— Товарищ Сталин, но вы же знаете о катастрофической нехватке Менталистов! В данном конкретном случае наши сотрудники, не без оснований, постарались высвободить и без того остро недостающие «ресурсы»…
— Вот видите, Лаврентий Павлович, во что может вылиться «экономия» этих самых «недостающих ресурсов»? — Иосиф Виссарионович, конечно же, понимал, всю «тонкость момента» на котором искусно пытался «сыграть» товарищ Берия — специалистов-Мозголомов действительно не хватало, чтобы закрыть все дыры. — А потом эти не распознанные оборотни-шайтаны, занимая командные должности на фронтах, постыдно бегут с поля боя или массово сдаются в плен! Поэтому, настойчиво рекомендую вам, товарищ Берия, навести образцовый порядок в этой области! И изыскать-таки «недостающие ресурсы»! Все-таки Школа Красных Командиров — комсостав своей стране кует! — повторил он строчки известной песни. — А без настоящего, проверенного и преданного комсостава мы с вами, товарищи, далеко не уедем! И тем более — не сумеем победить в этой войне!
— Сделаем все возможное и невозможное, товарищ Сталин! — Берия облегченно, но незаметно выдохнул — первую «атаку» он отразил, но разговор с Вождем был еще далек от завершения.
— И не забудьте разобраться с этими набичвари! Я бы их за яйца подвесил или на кол посадил… А рядом приставил бы хорошего Медика… — Сталин улыбнулся жутким оскалом, а сквозь его тигриные глаза в мир заглянула сама Смерть, вызвав у наркома и оснаба непреодолимое желание провалиться сквозь землю. Только бы подальше отсюда! — Но мы не в средневековье, товарищи. Пусть военный трибунал решит их судьбу, и вынесет справедливое решение! — подытожил он.
— Так точно, товарищ Сталин! — незамедлительно отрапортовал Лаврентий Павлович.
— Продолжим с вами, товарищ Петров. — Вождь «переключил» свое внимание с Берии на оснаба. — Значит, наш бодрый старичок вновь встал на защиту едва не поруганной девичьей чести? И кстати, Лаврентий Павлович, — вновь досталось Берии «на орехи», — не вы ли удивлялись, отчего в родном мире Хоттабыча всяческие извращенцы насилуют советских девушек прямо на улицах?
— Было, Иосиф Виссарионович… — припомнил нарком.
— Так вот у нас, выходит, дела обстоят ничем не лучше! Примите и этот момент во внимание, товарищ Берия!
— Обязательно приму, товарищ Сталин!
— Значит, инициировался он в момент схватки с насильниками? — «Вернулся» к оснабу Иосиф Виссарионович.
— Точно этого сказать сейчас невозможно… — ответил Петров. — Но скорее всего, именно в этот момент. Иначе, как бы он смог одним ударом перебить кости и напрочь оторвать руку Варфоломееву? Я тут прикинул, какой силой должен был обладать такой удар… Вышло нечто немыслимое…
— И в какой же специализации инициировался наш старичок? — Последовал следующий вопрос.
— А вот с определением специализации, товарищ Сталин, у нас возникли определенные трудности… — Слегка «замялся» оснаб.
— И в чем же они выражаются? — поинтересовался Вождь. — По-моему все ясно, если учесть какие разрушения произвело вызванное им землетрясение. Разве не «Потрясатель тверди»?
— Есть большие сомнения, товарищ Сталин, — ответил Петров. — На первый взгляд может действительно так показаться… Однако, специализация «Потрясателя» очень редка. А при детальном изучении материалов, имеющихся на этот счет в нашем Силовом спецхране, я вообще, кроме самого факта «землетрясения» не нашел больше ни одного совпадения… У «Потрясателей» никогда не фиксировалась повышенная физическая сила, такая чтобы одним ударом руку человеку оторвать!
— И каковы же ваши выводы, товарищ оснаб? — заинтересованно произнес вождь, попыхивая трубкой.
— Такое ощущение, товарищ Сталин, — немного подумав, выдал свои предположения на этот счет Петр Петрович, — что эффект «Потрясателя», всего лишь «сопутка» — побочный…
— Эффект «Потрясателя» — побочный?! — не выдержав, воскликнул Берия, подскочив со своего места. — Простите за несдержанность, товарищи, — тут же извинился Лаврентий Павлович, усаживаясь обратно, — я просто боюсь представить: какой же тогда основной?
— Ничего, Лаврентий, прекрасно тебя понимаю! — добродушно произнес Иосиф Виссарионович. — Товарищ оснаб нас с тобой попросту шокировал таким многозначительным заявлением.
— Поймите меня правильно, товарищи! — Оснаб в возбуждении тоже подскочил со своего места. — Это всего лишь мои предположения! Но они небеспочвенны! Смотрите сами: после инициации товарища Хоттабыча, один из… подследственных…
— Ай, джандаба! — воскликнул Иосиф Виссарионович. — Называй уже этих набичвари преступниками!
— Так вот, — продолжил оснаб, — как следует из материалов следствия: один из преступников нанес ему удар ногой в голову и сломал стопу! Хотя до этого он неоднократно наносил ему удары, и такого эффекта не было! Словно «чушку чугунную пнул»! Так же отмечалось, что после того, как Хоттабыч поднялся на ноги, на том месте, где он лежал, осталось углубление в земле. Когда я прибыл на место происшествия, то тоже отметил странность — ноги нашего старичка были по щиколотку погружены в почву. Понимаете — он медленно «проваливался» в землю, продавливая плотную дернину, словно весил не менее нескольких тонн!
— Необычный эффект, — согласился Сталин. — Такого еще на моей памяти не было.
— И самое необычное, если не считать разрушительного землетрясения — он просто «исчез» в момент нападения комиссара госбезопасности…
— А вот и еще один вопрос товарищу наркому, — прервал Петрова Иосиф Виссарионович, — на который, как мне думается, у него тоже нет вразумительного ответа… Как так вышло, товарищ Берия, что комиссар госбезопасности… Целый комиссар госбезопасности, да еще и один из твоих многочисленных заместителей, применяет разрушительный боевой Конструкт в тылу? Причем, не в схватке с врагом? Да еще и в границах, пусть и военного, но все-таки учебного заведения? Что молчишь, товарищ нарком?
— Так… товарищ Сталин… — невнятно проглатывая слова, принялся «объясняться» Берия. — За сына же… — И нервно прикусил язык, когда воздух в кабине Сталина едва не зазвенел, вмиг скованный лютым морозом.
На Вождя было страшно смотреть, ведь о судьбе своего собственного сына Иосифу Виссарионовичу до сих пор было ничего неизвестно[70].
Мороз резко схлынул.
— Сын, говоришь… — тихо произнес вождь, так и «не растаяв». — Мне ли, как отцу, этого не понять? Но кто дал ему право творить самосуд? Если каждый мелкопоместный князек положит прибор на Социалистическую законность в угоду собственным шкурным интересам… За что тогда мы боролись, товарищи? Чем в корне отличаемся от прогнившего царского режима? Выходит — грош нам цена?! И всему нашему государству в целом?!
— Виноват, товар… — Но Иосиф Виссарионович устало взмахнул рукой, не желая слушать оправдания Лаврентия Павловича:
— Продолжайте, Петр Петрович. Что значит «исчез»?
— В прямом смысле слова, товарищ Сталин! — ответил Петров. — Исчез в одном месте, а появился совсем в другом — рядом с напавшим на него комиссаром третьего ранга Варфоломеевым, где и вырубил его… Простите, Иосиф Виссарионович — одним щелчком по лбу…
— Да, я читал в отчете про этот его «щелчок», — кивнул Сталин. — По поводу исчезновения: хотите сказать, что его специализация — мгновенное перемещение в пространстве? — задал наводящий вопрос Иосиф Виссарионович.
— Увы, нет, товарищ Сталин, — покачал головой оснаб. — Думаю, что это…
— Тоже побочный эффект? — предположил вождь.
— Скорее всего, это один из «второстепенных Даров» — у него их «в загашнике» целый пучок! Хорошо нам известными и видимыми, так сказать, не вооруженным взглядом, являются: Ментальные способности, Медицинские…
— Не перечисляй, это я и в отчете смог прочитать! — остановил оснаба Иосиф Виссарионович. — Так с чем же, по-твоему, мы имеем дело?
— Мы не сталкивались в жизни с подобными проявлениями Силы, товарищ Сталин. Но немного поразмыслив, и сопоставив факты, я нашел несколько исторических свидетельств…
— Ну-ка, ну-ка? — заинтересованно протянул вождь. — Поделись наработками.
— Это древнерусский эпос, — ответил оснаб. — А конкретнее — былины о великане Святогоре: он так же обладал недюжинной Силой, его так же не носила Мать-Сыра Земля, он точно также заставлял её содрогаться, когда сходил со Святых Гор, где и проживал. Святые горы — как раз Рипейские, где первоначально и обнаружился Хоттабыч. Тот странный большой гроб, возле которого группа специалистов из Аненербе проводила свой Ритуал. Этот гроб недавно доставили в наш спецхран, где я воочию с ним ознакомился — это большущий каменный ящик, окованный металлическими полосами вдоль и поперек.
— А куда ударит Илья Муромец, тут становятся обручи железные… — Берия процитировал на память строчку из былины.
— Совершенно верно, Лаврентий Павлович! И еще такой момент: ни материал гроба, ни «обручи железные» ни в какую не поддаются воздействиям ни Силовых Конструктов, ни самому прочному алмазному инструменту. Артефакт налицо!
— Значит так, товарищ Петров… — Сталин попытался затянуться, но его трубка уже погасла. — Изложите подробно ваши предположения… Что же нам со всем «этим богатством» делать? Куда двигаться? А потом мы соберемся и детально обсудим. Может быть, к тому времени что-то и прояснится…
— Слушаюсь товарищ Сталин!
— Как себя чувствует товарищ Хоттабыч? — поинтересовался вождь.
— На данный момент он находится под пристальным наблюдением профессора Виноградова, — ответил Петр Петрович.
— Хорошо. Тогда свободны, товарищи…
— Иосиф Виссарионович, — произнес Берия, — еще один момент, если разрешите?
— Я вас внимательно слушаю, Лаврентий Павлович. Отпустим уже Петра Петровича?
— Я бы настаивал на его участии, Иосиф Виссарионович, — возразил Берия. — Это касается товарища оснаба непосредственным образом.
— Что ж, Лаврентий Павлович, если вы настаиваете… — Сталин развел руками.
— Вновь активизировался «Хамелеон»… — доложил Берия. — Нашим специалистам удалось перехватить несколько шифровок. Если раньше мы сомневались, о ком идет речь, то сейчас сомнений не осталось — речь идет о товарище Хоттабыче!
— Лаврентий Павлович, поясните, пожалуйста, Петру Петровичу, кем является этот самый «Хамелеон».
— «Хамелеон» — глубоко законспирированный агент врага, — пояснил оснабу Берия. Причем, окопавшийся, где-то совсем рядом… Едва ли не в высшем эшелоне власти! Поскольку сведения, которыми он снабжает свое командование, являются совершенно секретными. Так, например, ваша миссия по созданию группы «Ахиллес» едва не провалилась. Нам удалось вовремя среагировать… Но это была чистая случайность. Мы не можем вычислить этого сукиного сына вот уже больше года!
— Постойте, но круг посвященных в тайну Хоттабыча необычайно узок! — возразил оснаб. — Утечки попросту не могло произойти!
— Есть еще вариант, — предположил Берия, — уцелел кто-то из диверсионной группы после бойни в Рипеях, устроенной стариком. Уцелел и сумел добраться до Берлина. Шифровка предписывает «Хамелеону» найти подход к нашему старичку! А это огромный шанс вычислить неуловимого «крота»!
— Вы хотите использовать Гасана Хоттабыча вместо наживки? — догадался Петр Петрович.
— Да, — не стал темнить Лаврентий Павлович, — это наш единственный шанс!
— Но сделать это нужно с максимальной безопасностью для товарища Хоттабыча! — подытожил Иосиф Виссарионович. — За работу, товарищи, её у нас непочатый край…
Главное Управление Контрразведки Народного Комиссариата Обороны «СМЕРШ» по Сибирскому военному округу.
Пресс-бюва́р — канцелярская принадлежность, прибор для промокательной бумаги. Состоит из деревянной колодки выпуклой полуовальной формы с гладкой поверхностью, на нижнюю часть которой плотно наклеивается войлок или сукно, и плоской верхней крышки, которые соединяются закрытым головкой винтом по центру.
Сенька (Сеньки) — уничижительное «народное» прозвище аристократических семей (кланов) Российской Империи, обладающих магическими техниками. Официально закрепленный РПЦ термин — «Осененные божественной благодатью». Такие семьи были массово истреблены во время Революционного Восстания рабочей черни и подлого люда и последовавшей за ним Гражданской войны, как социально чуждый класс.
Трость состоит из следующих элементов: ствола (шафта), ручки (или набалдашника), наконечника, также может включать так называемый «секрет».
Окудник — кудесник, волхв, колдун, знахарь, чародей, чаровник, шептун, ведун, волшебник, чернокнижник или ведьмак; затейник, проказник. Окудничать — знахарить, кудесить, портить людей.
Сила — официальное название в СССР проявления магических возможностей. Силовики — люди, обладающие магическими техниками (формулами), аналогично «Осененным божественной благодатью» аристократам.
Коктейль Збарского — препарат, разработанный в данной реальности известным в СССР биофизиком Борисом Ильичем Збарским. В зависимости от введенной дозы этот препарат временно лишает «осененного» магических способностей.
Рипейские горы — соответствуют Уральским горам нашей реальности. В силу ряда причин в мире, куда забросило Резникова, прижилось именно скифское название Уральской возвышенности. Этимология: по оценке лингвистов, «Липа» в имени Липоксай должно соответствовать форме «Рипа» в других, более архаичных скифских диалектах. Это слово можно связать с названием Рипейских гор греко-скифской традиции (Рипа у более ранних, Рипеи у более поздних античных авторов: Гекатей Милетский, Геланик, Гиппократ, Аристотель, Аполоний Родосский). Это хорошо согласуется со скифской концепцией о трех сферах космоса: верхней — небесно-солнечной, нижней — водной или подземной и средней — надземной (символическое название — «Гора»). По мнению ученых, имя Липоксай должно означать «Владыка горы». Тем самым подтверждается скифское происхождение не только представлений о Рипейских горах, но и самого их названия.
Голова профессора Резникова — перефраз названия научно-фантастического роман русского советского писателя-фантаста Александра Беляева «Голова профессора Доуэля».
Энэнен куте — татарское ругательство, аналогичное русскому «блин».
Кутак — татарское ругательство, мужской половой орган.
Авызыгызга текереп сиим — татарское ругательство, обычно произносят тогда, когда ничего не получается и кажется, что жизнь идет по наклонной.
Согласно табелю о рангах Силовиков СССР в зависимости от нескольких переменных факторов (резерва, скорости пополнения, одномоментного силового расхода (или выплеска), установлено десять категорий Силовых операторов. Контролеры Силы относятся к среднему классу.
Труппе (SS-Truppe) — подразделение СС, по численности составлял около армейского взвода — от 18 до 45 человек состоял из трех отделений — шаров (SS-Schar).
Шар (SS-Schar) — подразделение СС, по численности составлял около армейского отделения — от 6 до 15.
В дореволюционной Российской Империи альтернативного мира ранги «Осененных» было принято делить на ступени Дара согласно «Ангельской Иерархии» в следующем (нисходящем) порядке:
Первая степень (Высшая): Серафимы, Херувимы, Престолы.
Вторая степень (Средняя): Господства, Силы, Власти.
Третья степень (Начальная): Начала, Архангелы, Ангелы
https://www.youtube.com/watch?v=gFZlZP_l7Y4
Рене Декарт — 31 марта 1596 — 11 февраля 1650) — французский философ, математик и естествоиспытатель; один из основоположников философии Нового Времени и аналитической геометрии, одна из ключевых фигур научной революции.
Бородатый анекдот.
Волынское Капище — древнее языческое капище, расположенное в Головно, Волынской области Украины. В рамках данной реальности область оккупирована войсками Рейха. С помощью колоссальных человеческих жертв Высшие Жрецы СС сумели «пробудить» от спячки одно из древних языческих божеств, которое было использовано в военных целях против РККА.
Богомолец, Александр Александрович — (1881–1946 в реальности Резникова) — советский патофизиолог и общественный деятель, 7-й президент АН Украины (1930–1946), академик (с 1932) и вице-президент АН СССР (6 мая 1942 — 23 мая 1945) и АМН СССР (1944). Герой Социалистического Труда (1944). Лауреат Сталинской премии первой степени (1941). Александр Александрович Богомолец создал учение о взаимодействии опухоли и организма — это представление кардинально изменило существовавшие в то время представления об опухолевом росте. Основоположник российской и украинской школы патофизиологии, эндокринологии и геронтологии. Основатель первых в России и на Украине научно-исследовательских учреждений медицинского профиля.
Влади́мир Ники́тич Виногра́дов (12 марта 1882 — 29 июля 1964) — советский терапевт, кардиолог. Академик АМН СССР (1944), заслуженный деятель науки РСФСР (1940), Герой Социалистического труда (1957). Лечащий врач Иосифа Сталина. Основные работы посвящены ранней диагностике рака, туберкулёзу лёгких и почек, проблеме сепсиса в клинике внутренних болезней, болезням органов пищеварения. В 1925 г. защитил докторскую диссертацию «Изменения почек при туберкулёзе лёгких». В годы Великой Отечественной войны изучал также проблемы раневой дистрофии, лечения проникающих ранений грудной клетки. В реальности магического мира — один из лучших Медиков-Силовиков широкого профиля. Точно так же, как и в реальности Резникова — личный Медик Сталина.
https://www.youtube.com/watch?v=9Uiom8VfslI
Старческое лентиго — пятна, которые возникают у пожилых людей, особенно на открытых участках кожи, наиболее подверженных солнечному излучению (лицо, плечи, кисти рук). Старческое лентиго, как правило, отличается более крупными размерами, которые могут достигать до 2-х сантиметров в диаметре.
https://www.youtube.com/watch?v=IVwYbP1q2MA
Ворошиловградская операция — наступательная операция войск Юго-Западного фронта в Великой Отечественной войне, проведённая 29 января — 18 февраля 1943 года. Также известна под кодовым наименованием операция «Скачок». Целью советского командования являлось освобождение Северного Донбасса.
Харьковская наступательная операция 2 февраля — 3 марта 1943 года, получившую название «Звезда» по освобождению Харьковского промышленного района и основной железнодорожной магистрали, связывающей центральные области с южными областями европейской части Советского Союза.
Джандаба! — грузинское ругательство, ругательство, восклицание и выражение недовольства, что-то типа «черт побери».
Бодиши, генацвале! — Извини, уважаемый! (грузинск.)
Сталин был «сухоручкой» — это была травма руки, полученная в детстве. По официальной версии, когда маленькому Сосо Джугашвили было всего 6 лет, то он попал под фаэтон (конный экипаж) и получил серьёзную травму левой руки. Эту версию он сам рассказал своей жене Надежде Аллилуевой, а позже и врачам, лечившим его. В истории болезни Сталина стоит диагноз — «Атрофия плечевого и локтевого суставов левой руки вследствие ушиба в шестилетнем возрасте с последующим нагноением в области локтевого сустава». Есть также версия, что травма была получена от того, что маленького Сосо побил его отец Виссарион, но это скорее вымысел. Травма привела к тому, что рука «усохла» и была значительно слабее правой. Отчётливо это видно на кадрах кинохроники — при ходьбе она оставалась неподвижной, прижатой к телу в полусогнутом состоянии, так как полностью не разгибалась, и из-за этого усиливался эффект того, что она казалась короче правой. Дабы не привлекать к этому ненужные взгляды, Сталин всегда носил одежду с длинными рукавами. К слову, это одна из причин, почему Сталин, в своё время, так и не был призван в армию. Но, стоит также отметить, что левая рука всё-таки работала и это видно на фотографиях — он мог держать ею не только курительную трубку, но и винтовку и даже ребёнка.
Друзья и товарищи по петербургскому «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса» звали революционера Ульянова не иначе, как «Стариком». Такова была партийная кличка Ленина в 1893–1895 годах.
Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, или Хоттабыч, — джинн, один из главных героев повести-сказки «Старик Хоттабыч» (1938), написанной Лазарем Лагиным. Хоттабыч — «тощий и смуглый старичок с бородой по пояс». Очень добр, хотя и весьма вспыльчив и горд, любит иногда прихвастнуть. Способен на глубокую и искреннюю привязанность, обладает подвижным и лукавым умом, весьма эмоционален. Ко времени событий повести Хоттабычу было 3733 года (в фильме 1956 года указывается 3732 года и 5 месяцев). Имеет брата, Омара Юсуфа, к которому очень привязан, несмотря на прескверный характер последнего. Судя по данным анкеты, которую он заполнял в эпилоге повести, круглый сирота и холост. О жизни джинна Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба до заточения в сосуде мало что известно. Но из его слов можно заключить, что он был из правоверных джиннов, служил Сулейману ибн Дауду (был рабом его кольца), то есть Соломону, был «владыкой телохранителей из джиннов», повелевающим неизмеримым войском джиннов, шайтанов и маридов. Вместе с братом, Омаром Юсуфом ибн Хоттабом, ослушался Сулеймана и был заточён в глиняном кувшине. Во время событий повести (точная дата не указана) был найден пионером Волькой Костыльковым и выпущен на волю. Принял решение служить своему спасителю. К концу описанных в повести событий увлекся радиотехникой. В фильме Хоттабыч становится цирковымиллюзионистом.
Лазарь Иосифович Ла́гин (настоящая фамилия — Гинзбург; 21 ноября [4 декабря] 1903, Витебск, Российская империя — 16 июня 1979, Москва, СССР) — русский советский писатель и поэт, ведущий представитель советской сатирической, фантастической и детской литературы, автор повести-сказки «Старик Хоттабыч». Псевдоним Лагин — сокращение от Лазарь Гинзбург — имени и фамилии писателя.
Чарлз Ро́берт Да́рвин — английский натуралист и путешественник, одним из первых пришедший к выводу и обосновавший идею о том, что все виды живых организмов эволюционируют со временем и происходят от общих предков. В своей теории, развёрнутое изложение которой было опубликовано в 1859 году в книге «Происхождение видов», основным механизмом эволюции видов Дарвин назвал естественный отбор. Позднее развивал теорию полового отбора. Ему также принадлежит одно из первых обобщающих исследований о происхождении человека.
Бозишвили — сукин сын (грузинск.)
Джандаба — грузинское ругательство, восклицание и выражение недовольства, что-то типа черт побери. Можно послать туда человека (ориентировочно он попадет во что-то среднее между преисподней, адом и еще сотней самых жутких мест).
СС/ОП — Особая папка/ совершенно секретно («ОП», сс/оп) в СССР — высшая степень секретности документа, подлежащего архивации.
Знаменитая фраза Кисы Воробьянинова из Романа Ильфа и Петрова 12 стульев. Месье, же не манж па сис жур! — Господа, я не ел шесть дней! (французск.) Гебен мир зи битте этвас копек ауф дем штюк брод! — Дайте мне, пожалуйста, немного копеек на кусок хлеба! (нем.)
Когнити́вный диссона́нс (от лат. cognitio «познание» и dissonantia «несозвучность», «нестройность», «отсутствие гармонии») — состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений: идей, верований, ценностей или эмоциональных реакций.
Ныне — Московское высшее общевойсковое командное орденов Жукова, Ленина и Октябрьской Революции Краснознамённое училище (МВОКУ).
Павлов, Иван Петрович — советский ученый-физиолог, создатель науки о высшей нервной деятельности. Герой намекает на известную всему миру «собаку Павлова».
Песня «Школа красных командиров». Музыка: обр. С. Баблоева. Слова: Демьян Бедный https://www.youtube.com/watch?v=2Uig0G_FxWY
Намек героя на строчку из стихотворения Н.А. Некрасова «У парадного подъезда»: «Этот стон у нас песней зовется — то бурлаки идут бечевой».
Подъесаул — должность в 17–18 вв. у казаков Малороссии, Запорожья и Слободской Украины и далее обер-офицерский чин в России в казачьих войсках в 1884–1917 гг. С 1884 года соответствовал IX классу Табели о рангах (приравнивался к чину штабс-ротмистра в кавалерии, штабс-капитана в пехоте, лейтенанта во флоте и гражданскому титулярного советника).
Строки из стихотворения «Опытная Соломонова мудрость, или Выбранные мысли из Екклесиаста» Николая Михайловича Карамзина.
Перифраз цитаты из «Поучения» Владимира Мономаха: «Велик ты, Господи, и чудны дела твои. Разум человеческий не может постигнуть чудеса твои».
Весло (жарг.) — в среде военнослужащих; лиц, отбывающих заключение и прочих постоянных коллективов, как правило организованно питающихся в столовых, слово обозначающее (замещающее) столовую ложку.
Цитата из фильма «Особенности национальной охоты».
Копальхен (копальхем) — деликатесное блюдо северных народов. Для приготовления оленьего копальхена душат здоровое животное, не повреждая шкуры. После этого труп погружается в болото и присыпается торфом, закладывается ветками и камнями и оставляется на несколько месяцев (а то и лет). По истечении срока труп извлекается и употребляется в пищу. При употреблении копальхена любой человек, если только он не питается им с детства, получает сильнейшее отравление, которое при отсутствии своевременной медицинской помощи может закончиться летальным исходом от трупного яда.
Слово «шнобель», вероятнее всего, пришло к нам из идиша — (šnobl) «клюв, нос», которое в свою очередь заимствовано из немецкого: Schnabel — «клюв». В русском языке слово «шнобель» считается жаргонным, найти его можно только в словарях арго.
Тератоморфизм (греч. терас — чудо и чудовище и морф — форма) вера в существование анимистических демонов, представленных в виде чудовищ и страшилищ, символизирующих силы земли.
Тератология (греч. терас — чудо и чудовище и греч. логос — слово, знание) — область изобразительного искусства, жанр или тема различных изображений, связанных с архаическими представлениями о фантастических миксантропических (сочетающих черты человека и животного), хтонических (подземных) существах или иного рода чудовищах.
Перифраз цитаты из фильма «Брат» — «Мать писала, на войне был. Да нет, в штабе, там, отсиделся писарем».
Аними́зм (от лат. anima, animus — «душа» и «дух» соответственно) — вера в существование души и духов, вера в одушевлённость всей природы. Анимистические представления присутствуют почти во всех религиях.
Антропоморфизм — одна из форм анимизма — перенесение присущих человеку психических свойств на явления природы (на животных, на предметы), в том числе — представление божества в образе человека.
Сфинкс — в древнегреческой мифологии — чудовище с человеческой головой, лапами и телом льва, крыльями орла и хвостом быка, персонаж легенды об Эдипе.
Точка бифуркации времени-пространства — в фантастической литературе определенный «момент» разделения времени-пространства на несколько потоков, формирующих новые реальности, в каждой из которых происходят свои события. В параллельном времени-пространстве одни и те же герои могут проживать «разные жизни».
Малефик (лат. maleficus, «злодей») — в мистике, человек, предположительно обладающий сверхъестественными способностями от рождения, а также получивший их в результате мистических практик, и применяющий эти способности для совершения преступлений, во зло.
Энергия — греч. ενεργια — действие, деятельность.
Специальный термин «энергия» был введен в 1807-ом году английским физиком Томасом Юнгом и обозначал величину, пропорциональную массе и квадрату скорости движущегося тела. В науку термин «энергия» в современном его смысле ввел Уильям Томсон (лорд Кельвин) в 1860 году.
Влади́мир (Ге́рман Вольдема́р) Я́ковлевич Пропп (в родном мире героя) — советский филолог, фольклорист, профессор Ленинградского университета. Является основоположником сравнительно-типологического метода в фольклористике, одним из создателей современной теории текста.
Знаменитая фраза Николая Кондратьева (акт. Е. Жариков) из фильма «Рождённая революцией. Комиссар милиции рассказывает».
Скобари — обобщённое разговорное название жителей Пскова и Псковщины.
https://www.youtube.com/watch?v=hwBuK1Jbfa4
Цитата из австралийского телевизионного мультсериала по мотивам романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней» (пер. по заказу Гостелерадио СССР, 1981 г.).
В дореволюционной Российской Империи альтернативного мира ранги «Осененных» было принято делить на ступени Дара согласно «Ангельской Иерархии». Если следовать этой логике, то за наивысшим уровнем «Серафим», должен был бы следовать уровень «Бог», которого «не существовало».
В сентябре 1894-го года Иосиф Джугашвили был зачислен в православную Тифлисскую духовную семинарию. В конце мая 1899-го года он не явился на экзамены за пятый год обучения — на тот момент он овладевал абсолютно другой «Библией» — о построении рая на земле, созданной «апологетами» новой религии — Максом и Энгельсом. Поэтому семинарию он так и не закончил.
По воспоминаниям современников Сталин никогда не встречался с людьми, предварительно не подготовившись. Он всегда изучал предысторию и контекст вопроса, который планировалось обсудить. И приходил в ярость, когда докладчики являлись на встречу с ним неподготовленными.
Набичвари — ублюдки (грузинск.)
Яков Иосифович Джугашвили — старший сын И. В. Сталина, старший лейтенант, попавший в плен к немцам в июле 1941-го года. Лишь в самом конце войны Сталину доставят достоверные свидетельства солагерников сына о его судьбе. В мире ГГ Яков Джугашвили погиб 14 апреля 1943 года в концлагере Заксенхаузен. И эта информация известна Сталину из параллельного мира из воспоминаний ГГ.