Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

2105 год по общему летоисчислению

Всякая необычная история обязана начинаться прежде всего с необычной встречи. Причем так начинаются как светлые истории, так и страшные, ужасающие своими последствиями. И если нет никакого желания ввязываться в водоворот событий, то, возможно, стоит запрятаться в глухие земли, затаиться и сделать вид, что нет тебя для этого мира, как и мира для тебя тоже нет?

Впрочем, так и поступали столетиями обитатели маленького графства Офурт. Это был край тысяч рек и тысяч гор, укрытых от всех сосновыми лесами, зияющий оскалившимися черными пропастями, обеленный на вершинах снегом.

Здесь не имелось по-настоящему больших городов. Люди жили в разбросанных крохотных деревушках, промышляя охотой, собирательством, рыболовством и обменом одного скудного добра на другое в поселениях побольше, лежащих вдоль единственного тракта — Офуртского. Веками у них были одни и те же уклады. Не знали они ни о власти бессмертных, ни об искре магии на Юге, ни о разрушительных мировых войнах, ни о том, каким вообще стал этот мир после слияния с миром Хорр. Но было и то, о чем они точно ведали: их леса до сих пор наводняли невообразимые страшные демоны.

И вот мальчик, лет восьми, рожденный в этом забытом крае — Офурте, — пробирался сквозь густые заросли рогоза, устилавшего пологие берега Сонного озера. Жители окружающих деревень поговаривали, что здесь обитали чудовища. И не просто поговаривали — давеча пропал молодой дровосек, ходивший сюда на рыбалку.

Вот только пугавшие селян истории о демонах Уилла, наоборот, привлекали.

Широкополая соломенная шляпа покрывала его черные как смоль волосы. Стоял жаркий полдень, обычный для середины лета. Солнце пекло так, что мальчик то снимал ее, чтобы обмахнуться, то возвращал на нагретую макушку. На ногах его были надеты сандалии, коричневые штаны сшиты из простой, но прочной ткани, а бежевая легкая рубаха изо льна уже испачкалась в траве.

Сегодня утром матушка попросила Малика, своего старшего сына, помочь по огороду, поэтому Уиллу было поручено отправиться на рыбалку в одиночестве.

— Уильям, сынок, ты уже взрослый, — наказывала матушка Нанетта и грозила пальцем, — а потому сходишь на Белую Нивь без брата. Принеси рыбы на шесть ртов — нам на ужин да соседям немного. Уди только на нашей реке — и чтоб ни шагу дальше! Понял?

В тот момент Уилл чуть не завопил от детского восторга, едва не выдав своих намерений, и, конечно же, ослушался мать. Он давно уже миновал реку, текущую возле их деревни, а затем старый сосняк. Теперь он брел дальше по берегу Сонного озера. За плечами его покоился плетеный короб, набитый уловом — ленками и гольричкой, а на плече подрагивала небольшая удочка, вырезанная из прочного и гибкого прута ивы, росшей по берегам горных озер.

Выбравшись из зарослей на полянку, он нырнул под тень одинокой ивы. По берегам озера ивняк рос кучно, но это дерево отчего-то стояло в гордом одиночестве. Лишь пожухлая трава да выжженный солнцем рогоз составляли ему компанию. Укрыв короб с уловом в тени, Уилл освободил от листьев и травы землю, сложил сухие веточки, достал огниво из мешочка на поясе и шустро развел огонь. Пока костерок разгорался, он очистил от чешуи и выпотрошил рыбу при помощи небольшого ножа, который всегда носил с собой.

Вскоре в воздухе поплыл аромат жареной гольрички. После трапезы Уилл прислонился к стволу ивы и принялся беззаботно разглядывать тихую гладь озера, о котором слагали нехорошие легенды. Только ничего страшного он так и не заметил…

Неожиданно послышалось ржание, совсем рядом.

Уилл подскочил как ужаленный и завертел головой, не веря своим ушам. Послышалось? Нет, ржание повторилось, шагах в ста. Тогда он кинулся на звук, раздвинул высокую траву, потом пробрался через рогоз и вышел на другую поляну, меньше предыдущей. Там стояла, пританцовывая, кобыла. Стройная, грациозно водящая шеей из стороны в сторону — она глядела на мальчика бархатными и ласковыми глазами. Темно-мышастые бока ее отливали благородной сталью, а шелковистая грива и хвост были чернее ночи.

Уилл замер от восхищения. Ему показалось, что перед ним дивная иллюзия, мираж и стоит лишь шевельнуться или хотя бы моргнуть, как лошадь тотчас исчезнет. Не веря, он потер глаза. Однако кобыла так и продолжала стоять посреди полянки, довольно ржала и пофыркивала. Тогда он сделал несколько осторожных шагов ей навстречу.

Как же такая чудесная кобыла могла оказаться около Сонного озера? И где всадник?

Мальчик огляделся в поисках хозяина, но кругом не было ни души. И тихо. Даже птицы замолкли… Он подошел еще ближе. Похоже, лошадь никогда не знала ни седла, ни подков. С нее капала вода, а между конских волос проглядывали водоросли.

Она тоже двинулась к мальчику, склонив голову и дружелюбно фыркая. Уилл потянулся было погладить ее, но вдруг замер. В его проницательных глазах промелькнуло подозрение: ему вспомнились страшные сказки. Отдернув руку и медленно, боясь спугнуть животное, он отошел сначала на шаг, потом на два, потом еще и еще… Теперь он взирал на прекрасную кобылу с ужасом. Лошадь этому как будто удивилась. Она тряхнула густой гривой и замерла, глядя на мальчика пронзительно-голубыми глазами. А затем сделала шаг вперед — после чего мальчик отпрянул еще дальше.

— Я знаю, кто ты! — воскликнул Уилл испуганно.

Лошадь заржала и пододвинулась чуть ближе, пританцовывая, топча копытами мягкую землю.

— Нет. Я к тебе не притронусь!

Мальчик отступал в высокую траву, не сводя с кобылы глаз. А та, в свою очередь, неотступно следовала за ним и тоже смотрела немигающим взглядом.

— Не иди за мной! — перепуганно пропищал Уилл, едва не споткнувшись о камень.

Тут лошадь и застыла. Знойный воздух вокруг нее всколыхнулся, как всколыхнулась и сама кобыла. Из ее глотки раздался жуткий визг, а спина ее вдруг провисла, прибившись к земле. Спустя миг от грациозной кобылы не осталось и следа: морда ее удлинилась, оголив кривые и острые зубы, передние ноги скрючились, а задние и вовсе срослись в рыбий хвост.

Чудовище люто завизжало.

Уилл пустился наутек не оглядываясь. Через высокую траву! Прочь от озера к сосновому бору! Чудище мчалось следом, с оглушающим грохотом и треском, сминая все на своем пути; как бы быстро ни бежал Уилл, оно настигало его очередным гигантским скачком. Сверкнула разверстая смрадная пасть с кучей острых зубов. Споткнувшись, мальчик с воплями упал вперед и тут же приложился лбом о камень, да так сильно, что в его глазах потемнело.

Позади послышался очередной визг. Уилл испуганно оглянулся. Чудовище забилось о невидимую преграду совсем рядом с ним, заплескалось черной гнилью. Но все его попытки оказывались тщетны: как бы оно ни щелкало пастью, как бы ни вываливало длинный язык, роняя пену, а мальчик-то отбежал от озера слишком далеко.

— Кельпи… — прошептал Уилл. Его начала бить крупная дрожь. Он обхватил руками колени и разрыдался.

Все в округе притихло, будто вслушивалось.

А кельпи не переставая билась и билась, вопила, рычала и визжала на сто голосов. Плакал Уилл. Чуть погодя демоница все-таки поумерила свой гнев и замерла у невидимой преграды, разглядывая всхлипывающего ребенка. Время от времени она тихо фыркала и лязгала пастью.

Наконец Уилл унял дрожь в коленях и встал, пошатываясь, — он находился под ветвями той самой одинокой ивы, где оставил короб с уловом.

— Кельпи! Ты кельпи… Я читал о тебе в сказках!

Демоница взбрыкнула. Затем завопила гневно и обиженно.

— А я тебя не боюсь!

Уилл вытер лицо от слез испачканным рукавом, а затем неожиданно скорчил рожицу и показал язык.

— Думал, ты страшнее, а у тебя хвост как у гольрички! Ха!

Впервые в жизни Уилл ощутил то самое сладостное чувство — чувство победы! И пусть противник не повержен, но наблюдать за его бессильной злобой ничуть не хуже! Ведь не так давно кельпи должна была схватить его, а вместо этого он сейчас корчит ей рожи.

— Чудище озерное, чтоб тебе пусто было! — не унимался Уилл. — Сиди тут одно, страдай от голода! Гольричка! Или вот погоди у меня. Приду я с удочкой… Поймаю за хвост и зажарю на костре!

Кельпи фыркнула. Развернувшись, она медленно поползла, волоча хвост, в сторону озера. А когда скрылась в зарослях рогоза, то над озером и вовсе прокатился недовольный и обиженный стон оттого, что такая легкая добыча сбежала, а теперь еще и издевается. Напоследок состроив еще одну гримаску, Уильям быстро взвалил на спину короб с рыбой, закинул удочку на плечо и побежал домой. Всю дорогу он оглядывался и пытался унять дрожь в коленках.

* * *

Спустя два года

Стояла невыносимая жара. Над Сонным озером колыхалось душное марево, и всякий зверь, птица или рыба искали спасительную тень. Даже ивы, окружавшие озеро, стояли, склонившись, будто устали от жуткого пекла. И снова трава раздвинулась, и на небольшую полянку ступил мальчик. Это был все тот же мальчик, который два года назад чудом избежал смерти от кельпи. Но зачем он вернулся на то место, где едва не погиб?

Уилл оглянулся заплаканными и опухшими глазами, нашел тот клочок земли, где кобыла ударилась о невидимую стену. Еще раз посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что не ошибся. Снова нырнул в кусты и вернулся с несколькими камнями, которые разложил по границе, чуть ближе к своей стороне, — так, чтобы в запасе оставалось несколько шагов.

— Кельпи, ты здесь? — позвал он негромко и неуверенно.

Ответом ему была звенящая тишина. Уилл сдерживался несколько минут, терпел и, когда понял, что никто не придет, вдруг рухнул на колени и дал волю горьким рыданиям.

— Я просто не знаю… не знаю, куда еще мне идти. Вчера случился пожар в храме Ямеса… И… отец погиб! Его, обожженного, вытащили, когда потушили огонь… И Вларио… Тоже сгинул в этом чертовом пожаре… А мой учитель… Он задохнулся в дыме и не смог выбраться, потому что был почти слеп…

Мальчик прижал руку к сердцу и вновь склонился к земле в громком плаче.

— Такой сильный огонь… Мне никогда не было настолько страшно… Даже когда ты гналось за мной, чудище. Я не знаю, зачем пришел сюда… Не знаю… Матушка ни жива ни мертва, не видит ни меня, ни моего брата… не узнает нас. Знахарка Удда отпаивает ее чем-то и говорит, что матушка не будет никого узнавать ближайшие несколько недель… Нас отправили к дедушке и бабушке в Малые Вардцы… А Малик, он не любит меня и сказал сегодня, что лучше бы сгорел я, а не отец. Мне даже не с кем поговорить о том, что случилось… Линайе запрещают со мной играть, а другие дети называют меня чокнутым.

Мальчик упал на землю, и его стенания разнеслись над озером. Но никто так и не вышел из высокой травы. Он и сам не знал, зачем пришел сюда, где едва не погиб два года назад. Может, случилось это потому, что в деревне его никто не слышал и не слушал; не было ни единой души, которой бы мог он поведать о боли своей утраты. Потому и не нашел он более уединенного места для своего горя, чем Сонное озеро с обитавшими в нем демонами.

Миновал час, а может, и два, прежде чем Уилл успокоился и покинул мир жутких воспоминаний, преследовавших его с самого пожара. Поднявшись, он отряхнулся и, подобно гриму, посмотрел тусклым взглядом на поляну. Все те же заросли сухого рогоза, неподвижные в жарком мареве… Все та же тишина, прерываемая писком насекомых…

Он развернулся и, шатаясь, медленно побрел в сторону дома.

Послышалось ржание.

Уилл оглянулся. Из сухого рогоза вышла та же серая кобыла, с которой ему довелось столкнуться раньше. Со смесью страха и восторга он посмотрел на это прекрасное создание, под личиной которого таился демон. Но горе его утраты сейчас было так велико, что воспоминания об оскаленной пасти, разверстой над его головой, стерлись и уже не вызывали прежнего ужаса.

— Извини, что я пришел. Мне тогда показалось, что тебе одиноко. А теперь и я остался один… — мальчик говорил, скорее, сам с собой. — Я никогда не думал, что Вларио так ужасно умрет… Его тело, оно скрючилось, почернело и… А мой отец и старый учитель… Это ужасно!

Слова встали комом в горле, и он снова разрыдался. А между тем кобыла медленно начала идти к незримой стене, склонив голову, — все ближе и ближе. И взгляд… взгляд у нее был странно неподвижен и напоминал стылую воду. Мальчик же, вытирая рукавом и кулаками глаза, начал пятиться из страха, что стена находится дальше, чем ему кажется. Когда лошадь дошла до невидимой преграды, она фыркнула и развернулась боком, пританцовывая на месте и перебирая копытами, — словно призывала подойти к ней.

— Нет, я не буду подходить к тебе, кельпи. Мне кажется, я хочу умереть… внутри, вот здесь.

Мальчик прижал ладонь к груди. Слезы брызнули на его руку.

— Здесь так сильно болит, что сил нет жить! Но я нужен матушке, потому что отец умер… и теперь мы с Маликом должны кормить семью. Матушка, бабушка и дедушка — они же нуждаются в нас. Я так хотел бы умереть, чтобы увидеться с папой и Вларио, но не могу… Ты ведь тоже одинока, кельпи?

Лошадь мотнула головой.

— А с кем же ты тогда дружишь? У тебя есть семья?

Но она снова лишь мотнула гривой.

Подойдя ближе, к границе, кобыла резко выбросила вперед заднее копыто и лягнула невидимую стену. Однако лишь уперлась во что-то, будто завязнув в воздухе. Тогда она раздраженно взбрыкнула другой ногой. А когда и так не вышло, то, отойдя, она вдруг кинулась всей своей грудью вперед. Уилл с криками отскочил. Ударившись, кобыла то ли завыла, то ли завизжала. Спустя миг, потемнев и скрючившись, уже черный демон уперся в стену обезображенной мордой. Из пасти на сухую траву закапала слюна. Так и простояли они оба как вкопанные, кельпи и Уилл, не отрывая друг от друга взгляда.

Наконец кельпи горестно замычала, развернулась и ушла в сторону Сонного озера, скрывшись в воде.

* * *

Уилл вернулся сюда следующим утром, когда первые солнечные лучи разогнали дымку тумана над озерной гладью. Он уже не выглядел таким заплаканным, как накануне, но темные круги под глазами и уставший взор свидетельствовали о том, что и эта ночь далась ему крайне тяжело.

В этот раз в руке мальчика была небольшая плетеная корзина. Подойдя к границе с невидимой стеной, он внимательно осмотрелся. Убедившись, что ничего не изменилось и камни лежали все там же, Уилл уселся прямо на жухлую траву, достал из корзины книгу и тихонько позвал кельпи. Ничего… Он позвал еще несколько раз, одновременно вслушиваясь в стрекот насекомых вокруг озера, в переливчатые крики птиц где-то далеко в лесу. Ничего не менялось.

Вдруг высокая трава с сухим треском раздвинулась, подмялась — и показалась кобыла. Она чуть помедлила, потом подошла ближе и внимательно посмотрела на мальчика. Тряхнула головой, словно приветствуя.

— Ты пришла, — молвил усталым, но счастливым голосом Уилл. — А я принес книгу сказок о чудовищах и монстрах… Там столько интересных историй! Именно оттуда я узнал и о тебе, кельпи. И там же прочел, что ты подманиваешь людей к себе, а когда они касаются тебя, то, ну, уже не могут уйти. Тогда ты уносишь их в пучину и разрываешь на части!

Лошадь заржала, и ему почудились насмешливые оттенки.

— Два года назад я рассказал своему старому учителю о встрече с тобой. Он тогда ответил, что главное не касаться тебя, кельпи. Ведь иначе ты заполучишь власть над моей душой!

Уилл раскрыл книгу, погладил кончиками пальцев шершавые страницы и перелистнул.

— А еще он обучил меня грамоте три года тому назад. Я же сын жреца! И я смог прочитать эту книгу, что и спасло меня при первой встрече с тобой. Так что, обучив меня чтению, он спас мне жизнь! Вот так…

При мыслях об учителе, а также его обгоревшем теле на глазах Уилла вновь навернулись слезы. Губы его предательски задрожали. Кобыла продолжала неотрывно смотреть на него своими голубыми глазами, и он нашел силы перебороть себя — не расплакался.

— Хочешь, я прочту сказку о тебе?

Он ждал, но лошадь продолжала стоять безмолвно и, казалось, даже не дышала. Тогда он вытер рукавом глаза и принялся искать нужные строки. А найдя, набрал в грудь воздуха, и его еще детский и чистый голосок зазвучал над утренней водной гладью:

— «Когда-то давным-давно жили-были брат и сестра. Они любили друг друга и жили вместе. Брат был хорошим охотником, и все завидовали его ловкости и силе; сестра же была дивной красавицей, чем вызывала не меньшую зависть. Как-то один толстый купец захотел заполучить в жены сестру охотника и принялся свататься к ней, задаривая золотом и серебром. Но сестра отказывала мерзкому купцу, а охотник раз за разом выгонял за порог неудачливого жениха. В конце концов купцу это надоело, и, обозлившись, решил он заполучить красавицу иным способом. Поздней ночью пришел он на пологий бережок озера, высыпал мешок серебряных монет в воду и молвил:

— Водяной дух, взываю к тебе! Помоги мне заполучить прекраснейшую из женщин!

На следующий день свинцовые тучи затянули небо и полился небывалой силы дождь. Сестра охотника вышла снять с веревки белье, как вдруг увидела во дворе прекрасного коня. Не было на нем ни седла, ни сбруи, ни подков. Конь тряс роскошной гривой и бил копытом о землю. Сестра, восхищенная столь чудесной красотой, подошла и прикоснулась к гриве жеребца кончиками тонких пальцев. И тотчас взгляд ее затуманился. Запрыгнула она на спину коня, и тот устремился к озеру, словно ветер. Охотник, заподозрив неладное, выскочил из дома в поисках сестры, но нашел лишь лошадиные следы. Необычные, словно копыта лошади были вывернуты наружу. Они-то и вывели охотника к озеру. Там он увидел платок любимой сестры, покачивающийся на волнах. Не помня себя от горя, охотник бросился в воду, но вдруг увидел в чистой воде серебряные монеты. Тогда он понял, что произошло, и направился в дом толстого купца. Купец, завидя охотника, испугался и рассказал о содеянном прошлой ночью. Охотник приволок его к озеру и кинул в ледяную воду.

— Хотел заполучить мою сестру в жены? Так иди же за ней в пучину!

Купец побарахтался немного и утоп. Так злой дух озера заполучил и красавицу, и толстого купца».

Закончив чтение, Уильям зевнул и поглядел на кобылу. Та насмешливо фыркнула. Опустив голову, она вдруг посмотрела на свои копыта, совершенно обычные конские копыта, потом радостно заржала и затанцевала перед невидимой стеной, поочередно вскидывая ноги.

— Да, я вижу, что у тебя обычные копыта, — понял намеки Уилл. — А может, у всех кельпи копыта вывернуты, а у тебя неправильно стоят? Ну, как у обычной лошади.

Однако лошади это предположение не понравилось — она тут же гневно взвизгнула и, в один миг обратившись в демона, ударилась о незримую преграду, оберегавшую жизнь мальчика. От испуга Уилл подскочил на ноги. Он выронил книгу и выставил руки вперед.

— Извини меня, пожалуйста! Я не хотел тебя обидеть, не хотел, клянусь! Видимо, сказки ошибаются! Больше не буду тебя обижать, прости, — чуть погодя он примирительно добавил: — Может, тебе еще почитать? Тут есть пара сказок о кельпи. Но только не пытайся больше меня съесть, пожалуйста! Я маленький, и бабушка говорит, что очень костлявый, прямо как рыбка ленок… Ты же мной, наверное, даже не наешься… Гляди!

Уильям задрал рубаху и показал торчащие ребра.

Кельпи уставилась на него, а потом вдруг резко фыркнула, подняв верхнюю губу, — словно насмехалась над худосочностью Уилла. Затем она опустилась на землю и сложила под брюхо копыта, напоминающие ласты с когтями.

Уильям обрадовался. Он тоже лег на траву, положил книгу на землю перед собой и принялся читать очередную сказку. На этот раз история была о водяном духе, который унес молодую деву под воду, и та родила ему там детей. Настоящая кельпи в ответ весело фыркала и ржала, порой похрюкивала или даже демонически визжала. Казалось, истории ее невероятно забавляли. Ну а Уилл читал полчаса, час, и, когда очередная сказка почти подошла к концу, он вдруг зевнул и замолчал.

Кельпи резко поднялась с земли. Она посмотрела на мальчика, который сладко заснул, уронив голову на книгу. Затем подползла к невидимой стене, уперлась в нее, высунула язык, облизала свою черную морду и обратилась в обычную лошадь. Постояв так немного, она снова легла, подогнула под себя копыта — и забылась чуткой дремой.

Когда на Сонное озеро спустился полдень и солнце начало сильно припекать, сон Уильяма оборвался. Он проснулся и увидел, как по нему, потному, вовсю ползают муравьи и мошкара. Тогда он медленно поднялся и стряхнул их с себя, а после огляделся — кобыла как сквозь землю провалилась. Да и пора было возвращаться домой. Уилл бережно поднял с земли книгу, смахнул с нее травинки и спрятал в корзину.

— Я вернусь, кельпи. Кажется, я не дочитал сказку… но завтра обязательно закончим! — пообещал он.

Затем он развернулся и, счастливый, зашагал домой.

* * *

Уилл вернулся в дом на краю деревни, где теперь жил с дедушкой и бабушкой. Его матушка Нанетта, окуренная успокаивающими травами, отдыхала у знахарки в Больших Вардах — городке, расположенном рядом с Малыми Вардцами.

Никому он не стал рассказывать о кельпи: ни родным, ни противному брату Малику, ни соседям, боясь прослыть чудным. Лишь два года назад он рискнул поведать старому жрецу Ямеса эту страшную историю о Сонном озере. Будучи человеком мудрым, жрец настоял, чтобы мальчик туда больше не ходил и помалкивал. Но саму тайну сохранил. Ведь он знал, что нетерпимый к нарушениям запретов отец Уилла хорошенько всыплет сыну, который к тому же против воли отца частенько бегал к старику учиться грамоте.

— Это нам грамота нужна, чтобы молитвы нашего бога Ямеса доносить до люда, а люду-то она зачем? Это лишнее искушение демонами. В незнании чистота и непорочность, — часто повторял отец Уилла, тоже жрец.

— Коль дитя тянется, то так и надобно Ямесу, — отнекивался всегда старик. — Читает и читает сказки…

— Еще раз говорю, нет у него нужды в грамоте, — недовольствовал отец Уилла. — Почему вы до сих пор от книжек еретических не избавились? Доколе они целы будут? А если Уильям после сказок за них схватится?

— Ямес все рассудит… Не трожь книжки…

Вот только Ямес рассудил по-своему. Не было суждено продолжиться этим нескончаемым спорам за судьбу мальчика, потому что сгорел храм, сгорел отец Уильяма, вытаскивая утварь, сгорел почти слепой старик-жрец. Мрачной тайной была покрыта причина пожара, но местные искренне верили, что это был дурной знак свыше и для них наступят темные времена…

Поутру мальчик вновь отправился на берег Сонного озера. Безо всякого зова явилась к нему кобыла из высокой сухой травы и посмотрела выжидающим взглядом, будто требуя продолжения недочитанной истории. И Уилл дочитал сказку, как и обещал, изредка поглядывая сквозь незримую стену на кельпи, но та так и оставалась в виде обычной серой лошади.

Теперь каждый день он брал корзинку с книгой сказок и шел к Сонному озеру, читал кельпи, разговаривал с ней, повествуя о своей жизни, а после уходил. Кобыла его всегда слушала. Часто она выказывала свое отношение к очередной истории посредством визга, ржания или фырканья. А порой даже хрюкала — но это только если история ей совсем уж нравилась.

В эти предобеденные часы Уилл чувствовал себя счастливым просто оттого, что на него обращают внимание и слушают. Да и кто слушает — сама кельпи!

Как-то притащил он корзину размером побольше. Уилл выпросил ее у бабушки, обещая насобирать ягод, а сам нырнул в небольшой сад за домом, оборвал спелых яблок и груш и заспешил к озеру. С трудом добравшись до места, он с чувством облегчения опустил тяжелую ношу наземь. Кельпи удивленно посмотрела на него, а затем вопросительно фыркнула.

— Я еще кое-что принес, кроме книг. Ты уж не серчай, но взял не только для себя, но и тебе на угощение! Вдруг тебе понравится то, что едят обычные лошади? В Больших Вардах у некоторых богатеев есть кони. И я не раз видел, как их кормили яблоками и грушами. Наши груши и яблоки-то поменьше будут, не как в долине… Но вкусные, — улыбнулся Уилл.

Он подобрал длинный ивовый прут. Нанизав на него маленькую сочную грушу, мальчик подошел ближе к невидимой преграде, отделявшей его от озерного чудовища. Во рту у него пересохло от волнения, а руки слегка задрожали, когда он протянул угощение. Аппетитный плод оказался перед самой лошадиной мордой, закачался вверх-вниз, на что та лишь фыркнула, но к груше не притронулась.

— Это вкусно, попробуй… Тут такое не растет. Только в садах у нас.

Снова недовольное фырканье.

— Ну пожалуйста… Ты же не только людьми питаться должна… Ладно вурдалаки, эти чудовища только мясо едят, а ты же все-таки лошадь, ну, кажешься ей.

И он умоляюще посмотрел своими проницательными синими глазами, прося исполнить его детское желание.

Кобыла потанцевала на месте, мотнула головой и остановилась, смотря на грушу. Разочарованный Уилл хотел было уже опустить прут, как вдруг она протянула морду вперед, обхватила мягкими губами фрукт и, прожевав, проглотила. Затем чуть хрюкнула. Уже по этому смешному звуку мальчик понял, что лошадь осталась довольна угощением. За время, проведенное на берегу Сонного озера, Уилл успел выучить многие повадки и привычки водяной демоницы и мог определить ее настроение.

— Еще? — спросил он, уже запуская руку в корзину. В этот раз ему попалось яблоко, которое он надел на тот же прутик и снова вытянул его вперед. — Это яблоко. Оно тоже очень вкусное. Может быть, чуть кислее, чем груша!

Стащив губами яблоко с палочки, кобыла похрустела им. Раздалось довольное ржание.

— Яблочко больше понравилось?

В восхищении мальчик схватил корзинку и подтащил ее к невидимой стене. Чуть раскачав, он опустил ее к земле и высыпал фрукты, чтобы те покатились вперед к ногам лошади. Лошадь, довольно пофыркивая, стала собирать их и жевать. Когда ничего не осталось, она красиво мотнула гривой и завалилась на бок.

— Пока не смогу принести больше яблок и груш. Может, нарву в садах Больших Вардов попозже. Здесь у нас, в Малых Вардцах, очень плохая земля! Все деревья слабые и чахлые… Дедушка говорит, что почвы у нас бедные и каменистые, а еще что мало солнышка и тепла. Но в Вардах — это городок в долине — фрукты гораздо лучше растут. Тебе почитать еще, кельпи?

Лошадь радостно фыркнула. Она лежала, удобно устроившись на сухой траве, а ее ярко-голубые глаза были чуть прикрыты. Округлый бок вздымался и опадал. Тогда Уилл умостился поудобнее, раскрыл книгу и принялся читать очередную сказку. Читал он громко и счастливо, потому что был невероятно доволен собой — он покормил саму кельпи! Вот знали бы соседские мальчишки, хвастающиеся тем, что катались на лошадях в долине. Знали бы они… Но Уилл им не расскажет, ведь если раскрыть секрет, то он уже не будет секретом.

* * *

Осень

Так незаметно пролетело лето и наступила осень. Остатки сухого рогоза трепыхались на прохладном ветру, который то резко налетал, то так же резко пропадал — как это бывало в горах, где ветер носился вволю, словно свободолюбивая гарпия. Уилл ступил на поляну и подошел к камням. За все это время он натаскал их еще больше, и теперь невидимая стена имела под собой основание из вполне видимой горки.

Приложив руку к глазам, мальчик сощурился и вгляделся в озеро. Сейчас, по осени, оно проглядывалось от начала до края, видимое как на раскрытой ладони. По его темной спокойной глади, будто по земле, бежала красивая кобыла. Вот она добралась до кромки воды, грациозно сошла на берег и поскакала уже в сторону гостя, вверх по совсем небольшому и пологому пригорку. У самой границы невидимой стены лошадь замедлилась и остановилась, радостно заржав.

— И тебе привет, кельпи, — как-то грустно приветствовал водяного демона Уилл. — Я принес яблок. Мы с дедушкой вчера купили их в Больших Вардах. Он думает, что это я их все ем, поэтому теперь постоянно покупает по яблочку или по два, когда возвращается из города. А вчера вот целую корзинку взяли…

И мальчик высыпал содержимое корзины и подтолкнул палочкой яблочки, которые пересекли стену. Кобыла еще раз радостно заржала и стала стремительно собирать валяющиеся на земле фрукты, счастливо похрустывая.

— Кельпи, я хотел сказать тебе. Ну, что больше не смогу приходить…

Лошадь словно оцепенела. Нависнув над последним яблоком, она подняла уши и вслушалась.

Уделом Уилла было стыдливо опустить взгляд к своим ногам, переминаясь. Он печально произнес:

— Матушка выздоровела — она вернется домой сегодня вечером. Дедушка отправился за ней. Он, ну… Он взял с собой дарены, которыми отплатит бабушке Удде за помощь. И с завтрашнего дня я, как взрослый, начну рыбачить вместе с Маликом на Белой Ниви. Так сказал дедушка… Он стал плох, постоянно кашляет и говорит, что его знобит. Бабушка тоже уже плохо справляется с нашим огородиком, глаза не видят. И теперь я должен как кормилец обеспечивать семью…

Кобыла медленно дожевала последнее яблоко и подошла к невидимой стене, упершись в нее красивым лбом.

— У меня просто не будет времени приходить… Я долго добираюсь до тебя, озеро-то далеко от дома. А в лесах опасно… Тут вурдалаки ходят, а на деревьях чертята сидят, ждут, чтобы голову заморочить, если я вдруг с тропы сойду… Дедушка с бабушкой и так уже не верят мне, что я просто гуляю рядышком с Белой Нивью. Допытываются, где я пропадаю целыми днями. Я им о тебе ни слова не сказал, честно! Но здесь я больше не появлюсь…

На глазах мальчика, которому волей жестокой судьбы нужно было срочно вырасти и стать мужчиной, блеснули слезы. Вплотную он подошел к незримой преграде, не сводя с кобылы грустно-восхищенного взгляда. Та замерла, не шевелясь и не дыша, — лишь смотрела на него своими пронзительно-голубыми глазами.

— Ты такая красивая и грациозная… Хотела меня съесть и сейчас, наверное, хочешь. Но я восхищаюсь тобой, кельпи, ведь ты прекрасна во всех обличьях! Мне… мне тебя будет не хватать… — И Уилл шагнул вперед.

Лошадь по-прежнему стояла неподвижно, пока с ее черной гривы тихо капала вода, а копыта упирались в землю.

Еще шажок, маленький — и его ноги коснулись камней. Он приподнял правую руку, вытянул ее к лошадиной морде, потом в страхе слегка подался назад. Но кобыла, будто чувствуя этот страх, стояла спокойно, умиротворенно, слегка склонив голову вниз и упираясь в стену лбом.

Собравшись с духом, Уильям все-таки коснулся ее самыми кончиками пальцев. По руке будто пробежала дрожь, раздался легкий треск, а может, и не было этого странного треска, и все это лишь почудилось. Но лошадь и дальше стояла, замерев. Он погладил ее теплый нос, раздувающиеся ноздри, но делал это осторожно, в любой момент готовый отпрыгнуть назад.

— Мне так жаль, что ты одинока, кельпи! Я тоже чувствую себя несчастным и одним на свете, но тебе, как мне кажется, куда тяжелее. Ведь у тебя ни матери, ни бабушки, ни дедушки, ни брата. Хоть Малик и очень противный, постоянно обижает меня и заставляет других мальчишек смеяться надо мной, называя зачарованным, он все-таки мой брат. А ты одна, совсем одна!

Кельпи фыркнула, пока его рука продолжала поглаживать ее морду, пропускать сквозь пальцы пряди ее густой гривы.

— Прощай, кельпи!

Уилл нехотя убрал руку и сделал шаг назад. В пальцах до сих пор чувствовалось странное покалывание. Смахнув слезы, он развернулся и подошел к корзине. С поляны он уходил медленно, постоянно оглядывался и вытирал рукавом мокрые глаза. Ему казалось, что в его жизни потух единственный луч света. Как только озеро скрылось из виду за раскидистыми соснами, мальчик дал волю слезам — и они ручьями побежали по его бледным щекам, капая на ковер из опавшей хвои.

А серая кобыла так и продолжала стоять у невидимой стены, слушая удаляющиеся шаги и всхлипы. Наконец, когда стало так тихо, что казалось, будто птицы замолкли в лесу и насекомые подле воды, она вдруг подняла доселе опущенную голову. И сделала шаг вперед, спокойно перейдя преграду, которой для нее теперь не существовало. Пофыркивая, лошадь нарочно раскидала копытами камни, а затем неторопливо побрела вслед за мальчиком.

* * *

Уилл же добрался до крайнего дома в деревне, открыл дверь и вошел. Внутри его уже ждала матушка Нанетта вместе с бабушкой и дедушкой. Воздух был пропитан запахами успокаивающих трав: пахло спокушкой, голубовикой и ясным глазом. Травница Удда передала их про запас и наказала принимать несколько раз в день.

— Внучок, ты где пропадал? — сурово обратилась бабушка к вошедшему внуку. — Мы смотрели везде вокруг деревни, тебя нигде не было.

— Я чуть дальше ходил гулять, бабуль.

Мальчик опустил лицо, чтобы родные не увидели заплаканные глаза.

— Больше так не гуляй, с завтрашнего дня пойдешь рыбачить с Маликом, понял? — сказал дедушка, который раскладывал переданные травницей сборы по равным маленьким пучкам.

— Хорошо, дедуль.

— «Хорошо, бабуль», «хорошо, дедуль»… А чего это ты книгу с собой не взял сегодня, грамотей, а? — перекривлял его старший брат, состроив рожу.

— Не твое дело! — воскликнул обиженно Уилл.

— «Не твое дело, не твое дело»… Бу-бу-бу-бу! Да ничье дело, никому ты не нужен и друзей у тебя нет, малой! — Малик оттянул указательным пальцем нижнее веко и еще раз перекривлял младшего брата.

— Малик, Уильям! Дети, прекратите! — рассердилась Нанетта.

— Есть у меня друг! И лучше, чем все твои дылды! — закричал Уилл.

— Да ладно. И кто же это?

Мальчик открыл было рот, чтобы рассказать о своей волшебной кельпи, но вспомнил, что обещал старику-учителю ничего не говорить. Да и не поверит ему никто… Тогда он замолчал и отвел взгляд. А глаза его снова предательски покраснели: что толку от его дружбы с самим водным демоном, если он больше никогда не увидит его?

— Есть… Но я тебе не скажу, — всхлипнул Уилл и насупился.

Малик засмеялся, схватившись за живот руками. Потом с довольным видом пригладил волосы рукой; ему эта привычка передалась от отца.

— Да нет у тебя никаких друзей, дурило. Лишь фантазии. Одна Линайя тебя терпела. Но хорошо, что ее отец запретил общаться с тобой, потому что ты чокну-у-у-уты-ый!

Уилл вспыхнул и кинулся на брата с кулаками, но его поймал за шиворот дедушка.

— Ты почто буянишь? — сурово спросил он у мальца, который втянул голову в шею.

— Малик первый начал!

Дед погрозил и злобно хихикающему Малику, и раскрасневшемуся Уиллу.

* * *

На следующее утро

Уильям проснулся с серым рассветом. Он вылез из-под льняника и поднялся с пола. Близилась пора Лионоры, посланницы Ямеса и богини осени, — и утренняя прохлада пробирала до костей. Обычно в это время года дедушка не только рыбачил, но и заготавливал дрова на холодный сезон, а теперь здоровье его стало совсем плохо, потому он собирался привлечь к работе внуков.

Войдя в дом, дедушка нарочито громко затопал ногами:

— Так, Уилл, ты проснулся. Буди брата, удочки в зубы и вперед на Белую Нивь! Сегодня пасмурно, так что клев будет хорошим — рыба смелая.

Неудивительно, что Малик мигом проснулся и сонным взором уставился в стену, а Уиллу не пришлось его расталкивать.

— О, раз ты уже проснулся, внучок, то собирайтесь давайте. Малик, научи брата тому, чему учил тебя я! Бегом! Прекращайте болтать с Ямесом!

Братья быстренько позавтракали вчерашней ухой и собрались на рыбалку. Они взяли плетеные короба, удочки и вместе отправились к реке, протекавшей неподалеку от их горной деревни. Там они нашли место со спокойным течением, небольшой глубиной и раскидали опарышей в качестве прикормки.

— Я не собираюсь тебя учить, малой. Учись всему сам, ты же гра-а-амо-о-отный, — озлобленно предупредил младшего брата Малик и отсел от него подальше.

Время от времени рыболовы меняли места, переходили с одного на другое в поисках более удачного клева.

Как более опытный и взрослый, Малик за несколько часов наудил почти полный короб мелкой и относительно крупной рыбешки. К обеду он взвалил ношу себе на плечи и развернулся.

— Сиди тут сам, малой, ты даже половины короба не наловил! Вот как полный наберешь, тогда и приходи домой, — с этими словами, пригладив привычным жестом волосы рукой, грузный Малик пошел к дому.

Ну а Уильям остался один. Вытащив удочку, с крючка которой хитрая рыба только что безнаказанно стащила червя, он насадил другого. Свистнуло удилище — и поплавок вынырнул в небольшой заводи.

Начало припекать солнце, даря последнее тепло одинокому рыбаку на берегу речушки. Чтобы укрыться от зноя, Уилл потянулся за шляпой, лежавшей рядом с коробом, и вдруг увидел подле себя чьи-то босые ноги. Он испуганно поднял глаза. Около корзины стояла девочка с длинными и прямыми черными волосами по пояс, бледная, чуть сутулая, но все же красивая.

— Ты кто? — удивленно спросил он.

Девочка молчала. Она лишь хлопала глазами и наклоняла голову то в одну сторону набок, то в другую, рассматривая Уилла. Тот быстренько вытащил льняную леску с уже пустым крючком, с которого шустрая рыба снова стащила червя, и привстал, чтобы получше рассмотреть молчаливую гостью.

Тело девочки покрывало помятое серое платьице до щиколоток, с которого стекала вода. В ее мокрых волосах проглядывала тина. А глаза… Уилл охнул, когда заглянул в них. На него смотрели не глаза, а бездонные голубые озера, большие, с чуть приподнятыми внешними уголками.

Так дети и глядели на друга. Вдруг девочка фыркнула, но фыркнула не по-человечески, а по-лошадиному. От этого Уилл побледнел и отпрыгнул назад, как встревоженный в траве кузнечик.

— Кельпи? — воскликнул он.

Потоптавшись на месте, девочка закивала и подошла ближе, спокойно ступая босыми ногами по острым камням. В горле у мальчика пересохло от страха. Он быстро схватил короб и потащил его за собой, устремляясь все дальше от реки.

Его соломенная шляпа так и осталась лежать на берегу. Девочка придвинулась к ней, подняла и попробовала отгрызть кусочек белоснежными зубками. Надкусив край, она фыркнула. Потом повертела шляпу в руках и, наконец, направилась с ней за мальчиком, который уже закинул короб на спину и улепетывал в сторону дома — благо до него было десять минут быстрым шагом. Уилл все ждал, что услышит позади громкий визг или демонический лязг челюстей с острыми клыками. Страх целиком овладел им, и он ни разу не оглянулся, пока не очутился у самой двери дома. Только тогда он осмелился посмотреть назад, но никого не увидел…

Дедушка хотел уже пожурить внука за то, что тот вернулся с полупустым коробом, но, заметив перепуганные глаза мальчика, передумал.

Все домашние, кроме Малика, окружили Уилла и стали расспрашивать, что случилось. Он хотел было рассказать о кельпи, но вовремя остановился, вспомнив счастливое время у озера. Вместо этого он поведал выдуманную историю о том, как заметил чью-то тень и очень испугался. Возможно, самого вурдалака или кого пострашнее! От этих слов все вокруг мальчика резко побледнели, а потом принялись успокаивать его, поглаживать по спине и радоваться, что ребенок вернулся домой целым и невредимым.

* * *

На следующий день братья вновь отправились на рыбалку. И вновь Малик еще до полудня набил корзину рыбой и победоносно удалился, обозвав брата неудачником. Уиллу пришлось остаться на берегу заводи, втянув голову в плечи.

Как только старший брат скрылся в лесу за зелеными разлапистыми соснами, послышалось тихое сопение:

— Уфш-ш-ш, уфш-ш-ш…

Дернув от страха плечами, Уилл повернулся. И снова увидел девочку. Она стояла совсем рядом, в каких-то двадцати шагах, и держала в руках его шляпу.

— Ты хочешь меня съесть? — испуганно прошептал Уилл. Он понимал, что каждый день не сможет убегать от девочки.

Подумав, она отрицательно фыркнула, мотнула головой, раскидав по плечам мокрые волосы, и подошла ближе. Уилл напрягся и подскочил с каменистого бережка. Не переставая разглядывать его, девочка вдруг протянула шляпу и замычала. Он, чуть дрожа, сделал шаг навстречу и взял слегка влажный головной убор.

— Спасибо. А в реке топить меня не будешь? — Уилл снова задал вопрос, прикрываясь шляпой, словно щитом.

Девочка странно рассмеялась. Смех получился чистым, звонким, но все равно каким-то нечеловеческим. Затем она подбежала к заводи и прыгнула в нее. Оказалось, вода здесь доходила ей едва выше колена. Попрыгав в воде и окончательно распугав всю рыбу, она вернулась на берег и выжидающе подняла брови.

— Да, да, вижу, что не утопишь. Я думал, ты не можешь покидать озеро…

Уилл все еще не доверял гостье, хотя очень хотел.

Тогда девочка подбежала к нему вприпрыжку, и он вздрогнул, сам того не желая, но остался стоять на месте. Лишь побелел от страха еще сильнее. Девочка ткнула пальцем в грудь Уилла — и он почувствовал легкое покалывание. Потом она показала на себя и изобразила пальчиками движение бегущих ног.

— А-а-а-а. Так ты пошла за мной? — догадался Уилл.

Девочка в ответ радостно закивала. На ее детском лице очень странно проявлялись эмоции: то слишком ярко и глупо, то тускло, и тогда личико казалось каким-то нереальным, словно каменным. Хотя мордашка ее все равно была весьма приятна и мила. А большие, обрамленные густыми ресницами глаза вобрали в себя все тона сине-голубого цвета. Они притягивали взгляд Уилла, а он будто тонул в них, завороженно всматриваясь в бездонную глубину. И невольно поддавался чарам.

— У меня нет с собой книги, кельпи… И яблок тоже нет. Но я могу тебе что-нибудь рассказать. Вот только нужно сменить место, а то ты всю рыбу распугала. Теперь здесь точно ничего не поймать…

Девочка топнула ногой, не желая ждать, и резко повернулась к реке. Ее мокрые волосы хлестнули мальчика по лицу — и он на мгновение очнулся от волшебного сна и отшатнулся. В один миг из заводи на каменистый бережок стала выскакивать, изгибаясь, рыба; сначала ее набралось на короб, потом на два, на три, и, наконец, казалось, Белая Нивь извергла абсолютно всех своих подводных обитателей. Ошарашенными глазами Уильям уставился на огромную шевелящуюся кучу, которая искрила под лучами солнца.

— Кельпичка, спасибо тебе! Я сейчас же расскажу тебе что-нибудь. Вот только нужно их вернуть в реку, мне столько не надо, мне бы полкороба только наполнить… — Он жестом показал на полупустой короб.

Девочка кивнула в ответ — и рыба, как по волшебству, принялась прыгать обратно в воду, пока ее не осталось ровно столько, сколько не хватало, чтобы заполнить корзину до краев.

Уилл быстренько собрал трепыхающийся улов и сел на большой камень. А прямо напротив устроилась девочка и стала ждать начала истории, подтянув коленки к груди. Порывшись в своей памяти, мальчик вспомнил пару сказок, которые точно не читал кельпи на берегу Сонного озера, и принялся с воодушевлением их рассказывать.

* * *

Через пару недель

Уилл и кельпи снова стали видеться каждый день. Однажды они оба лежали на берегу и жевали последние в этом году яблоки, маленькие и кислые.

— Кельпи, а как тебя зовут? У тебя же есть имя? — вдруг спросил Уилл.

Девочка, похрустывая фруктом, покрутила головой.

— Как же так? Как ты без имени живешь?

Девочка фыркнула, и Уилл понял, что ее этот вопрос не очень-то заботит. «Но у всех должно быть свое имя!» — эту мысль он тут же озвучил:

— Кельпичка, у всех должны быть свои имена. Меня, к примеру, зовут Уилл, а отношусь я к людскому роду. Люди обращаются ко мне не «человек», а «Уилл» или «Уильям», это если уж матушка совсем недовольна А вот ты относишься к кельпи, водяным духам, но я не хочу больше звать тебя по общему имени твоих сородичей. Так что тебе нужно обзавестись собственным именем. Непременно!

Дожевав яблоко, девочка задумчиво поглядела своими огромными голубыми глазами сначала на Уилла, а затем пожала плечами и уставилась куда-то вдаль.

— Можно я дам тебе имя? — с придыханием спросил мальчик.

Раздалось одобрительное фырканье. Уилл тут же вскочил, задумался и принялся ходить взад-вперед по берегу реки, сложив руки за спиной. В уме он перебирал все самые красивые имена из тех, что вычитал в книгах, но ни одно из них не подходило для кельпи. И наконец его осенило!

— Кельпичка, я читал как-то об одной королеве из далеких-предалеких земель Гаиврар. Так вот, эта королева отличалась очень бурным нравом. А еще она была настолько грозной, что все ее боялись. После смерти мужа ей удалось собрать разрозненное войско и дать отпор соседнему королевству, которое посягало на ее земли. Она правила очень долго и прославилась как могущественная воительница и свирепая женщина. Ну… так в книге было написано. Вот… Звали ее Вериатель. Как тебе?

Девочка вытянула губы трубочкой и крепко задумалась. Наконец она кивнула. Уилл довольно захлопал в ладоши и провозгласил:

— Звать теперь тебя, кельпи, не кельпи, а Вериатель! Вериатель, повелительница рек и озер, грозная и могучая кельпи!

Тут маленькая демоница не по-человечески расхохоталась, и ее смех эхом отозвался в лесу. Вдруг она подскочила, схватила Уилла за руки и закружила в каком-то диком танце. Теперь уже он весело рассмеялся, стараясь поспевать за подругой, и они вместе помчались вдоль берега, прыгая друг за другом, как обычные счастливые дети.

* * *

Спустя семь лет

— Да что ты опять чепухой занимаешься? Давай рыбу лови! — озлобленно сказал Малик, с трудом поднимая свое грузное тело с земли.

Он, как обычно, наполнил короб до верха рыбой, толкнул своего младшего брата, однако тот уже был выше него ростом и с легкостью сумел отмахнуться.

— Что это? Обувь? — спросил Малик, сматывая леску.

— Да, — коротко ответил Уилл. Он ловко сплетал гибкие прутики и что-то мурлыкал себе под нос.

— Кому же?

— Не твое дело, Малик! Иди домой, отсыпайся, я через пару часов доловлю до полного короба и вернусь.

— Да он у тебя еще пустой, хвастун! Чего ты там до обеда наловишь? Ямесовский болтун! — сплюнул Малик, презрительно смотря на увлеченного делом брата, а после водрузил корзину на спину и зашагал в деревню.

Уилл, будучи уже не ребенком, а семнадцатилетним юношей, остался сидеть на берегу с беззаботным видом. Он радовался весеннему солнцу, пусть и едва гревшему, но ласковому. Радовался шумной песне речушки, которую можно было перейти вброд. Время от времени он поглядывал на удаляющегося брата и, когда тот полностью пропал из виду, достал со дна пустой корзины цветные ленточки. Их он купил на ярмарке пару дней назад, во время весеннего праздника Аарда, специально чтобы украсить плетеные сандалии.

Не успел он еще закончить, как вода в реке вдруг забурлила и вспенилась. Раздался всплеск, и оттуда вышла молодая девушка примерно того же возраста, что и Уилл. При виде Уилла ее красивое лицо расплылось в кривоватой, но радостной улыбке. Подняв платье до самых бедер, она побежала на берег, высоко вскидывая ножки. Почти добежав до друга, она подскочила и очутилась прямо перед его носом.

Взглядом Уилл уставился сначала на босые ступни, затем посмотрел выше, на стройные щиколотки, мельком пробежался по платью и наконец встретился со взглядом голубых глаз демоницы.

— Вериатель, я так рад тебя видеть. Ты как раз вовремя, я почти закончил…

Удивленная девушка склонилась ниже, а ее мокрые волосы упали на руки Уильяма; тот их отодвинул, не прекращая работы.

— Ч-ч-ч-ч, — приложил он палец к губам, — сядь тут рядышком, еще совсем немного — и я закончу.

Однако его, кажется, совсем не слушали. Вериатель уже начала скакать вокруг и заглядывала через плечо, а также сбоку. От нее, ссутулившись, прятали какой-то подарок. Девушке это совсем не понравилось. Она то прыгала вокруг, недовольно фыркая, то размахивала своими изящными ручками и все время пыталась прорваться к спрятанному.

— Готово! — наконец объявил Уилл. — Пару недель их делал. Садись сюда, Вериатель.

Ее не пришлось долго уговаривать. Присев, она тотчас полезла руками к коленям Уилла, где тот что-то прятал.

— Ай-яй-яй… Терпение и еще раз терпение, моя дорогая Вериатель, — весело воскликнул он и быстро перепрятал подарок за спину. — Дай-ка сюда свои ножки. Сначала одну… Да любую.

Ему бесстыдно сунули под нос ступню. Уильям нежно придержал девичью ножку и достал красивые сандалии, украшенные яркими ленточками. Вериатель вытянулась вперед в попытке ухватить их руками, но он пожурил ее и надел сандалию на ножку. Затем то же самое повторил со второй.

— Мне жалко твои ноги. Ты скачешь по острым камням, и порой мне кажется, что тебе больно, так что попробуй поносить сандалии. Я постарался сделать их удобными! Мне пришлось вырезать деревянные колодки по размерам твоих следов на песке, а после отнести их сапожнику, чтобы тот помог мне с подошвой. А дальше я уже сам оплел поверху веточками, корой и украсил ленточками.

Вериатель вскочила как ужаленная.

Поочередно она задирала ноги, чтобы разглядеть сандалии. Потом вдруг довольно завопила и пустилась в пляс, прыгая по окружающим камням, как козочка. Так и плясала она, пока не вспомнила о терпеливо ждущем рыбаке, который все это время с любопытством и удовольствием наблюдал за ее восторгом. Приятно, когда подарок оценили. А Уильям боялся, что сандалии не придутся по душе его босоногой подруге.

Подбежав к нему, она принялась кружить около Уилла. Ее истошные вопли разносились по хвойному лесу, да так громко, что ему пришлось подозрительно оглянуться по сторонам: как бы кто из деревни их не приметил.

— Я рад, что тебе понравилось, Вериателюшка, — смущенно произнес он. — Интересно, а если ты в кобылу обратишься, а потом снова в человека, с сандалиями что случится?

Она застыла. Воздух вокруг нее задрожал, и она вмиг обратилась в красиво гарцующую темно-мышастую лошадь. Еще мгновение — и перед Уиллом запрыгала, извиваясь, демоница с высунутым из зубастой пасти языком; а секунду спустя снова заплясала девица, на ногах которой красовались сандалии.

Тут Вериатель вновь стала серой лошадью и, скакнув боком, остановилась перед Уиллом.

— Ты хочешь, чтобы я залез на тебя? — удивился он.

Кобыла громко заржала, а ее копыта стали отбивать камни. В раздумьях Уильям почесал затылок. Все-таки он знал Вериатель уже более семи лет. Ну не утянет же она его на дно после всего! А вдруг утянет? Наконец, решившись, он неумеючи схватился за гриву и спину и вполз на нее. Однако стоило ему коленями зажать ее бока, как весь мир вокруг смазался — кобыла, как ураганный ветер, помчалась в горы.

Мимо мелькали малые и большие речушки… зеленые деревья, звериные тропы, шумные водопады, грохотавшие над самым ухом… складки гор, напоминающие морщины…

Все оставалось позади так быстро, как и появлялось.

В силах Уилла было лишь прижаться к лошадиной спине, хватаясь за шелковистую гриву, чтобы не свалиться и не разбиться. Тут из-за старых сосен показалось Сонное озеро. Кельпи несла своего всадника прямо к нему! Не успел тот вскрикнуть, как она оттолкнулась от берега в грациозном прыжке. Через мгновение над головой рыбака сомкнулись темные страшные воды, а его грудь сдавило с такой силой, что он непроизвольно выдохнул.

В воде лошадь обратилась в страшного демона. Почувствовав, что коснулся илистого дна, Уилл оттолкнулся от него в отчаянной попытке всплыть. «Обманула, я погиб!» — успел подумать он. Но тут его ухватили за ворот рубахи жуткими зубищами и потянули вверх. Рубаха не выдержала и разорвалась… Тогда кельпи обратилась в девушку и, обхватив руками тонущего, с нечеловеческой силой поволокла его к поверхности озера.

Вынырнув, Уильям судорожно закашлялся, выплевывая остатки воды. Когда он добрался до берега, то, обессиленный от пережитого, упал и принялся хватать ртом воздух, как пойманная рыбина. От его рубахи остались лохмотья, а на ноге грустно телепалась одна сандалия.

— Ты сгубить… сгубить меня надумала… Вериатель? Я же не рыба, чтобы дышать на дне озера!

Он пополз по грязи, приминая остатки окаймляющей берега сухой травы. Ногами он еще был в озере, когда почувствовал, что его не отпускают, придерживают. Тогда ему пришлось обернуться. Пока нос и рот демоницы пребывали в воде, своими голубыми глазами она пристально и неподвижно смотрела на Уилла.

— Чего ты хочешь? — спросил Уильям. Он принялся вытряхивать из волос всякую живность.

Она подплыла ближе, выползла на четвереньках из озера, вскарабкалась на рыбака, сев верхом, и придавила его к земле. Затем резким движением вдруг стащила с себя мокрое платье, обнажив стройное юное тело.

— О-о-о-о, — протянул медленно Уилл. Он понял, к чему все шло, и потому густо покраснел. — Вериатель, но ты же не человек. Как же мы…

Вериатель в ответ на это лишь свирепо фыркнула, разбивая своим фырканьем все возможные и невозможные доводы. Она принялась неистово срывать остатки рубахи и потянулась уже было к штанам Уилла, когда ее остановили просьбами:

— Нет-нет, давай я тут сам. Мне в них еще в деревню нужно вернуться, иначе не поймут… Хотя и так не поймут, но штаны пусть будут целы. Их у меня всего, между прочим, двое.

Приподнявшись, Уилл стащил с себя штаны. Затем неловко обнял девушку. Он принялся поглаживать ее призывно торчащие маленькие грудки, живот и мягкие бедра, боясь спугнуть этот мимолетный счастливый миг. Девушка необычайно смело, в противовес ему, уперлась коленями в грязь и не стала дожидаться, пока ее неопытный рыбак решится…

* * *

Чувство времени стерлось, и Уиллу казалось, что он провалился в дивный сон, длившийся бесконечно. Из этого сна его вернул лишь свежий пронизывающий ветер. Уилл обнял дремлющую рядом девушку, которой, похоже, ветер и холод были нипочем. Затем погладил ее по мокрым волосам, по лицу. Так они и лежали, обнявшись в грязи, чувствуя под собой примятую траву, пока Уилл совсем не закоченел. Тогда он позвал Вериатель, и та с загадочной улыбкой на губах лениво встала, чуть покачивая бедрами.

В темноте Уилл натянул мокрые штаны — и от этого стало еще холоднее. Затем он поискал взглядом свою потерянную сандалию, но, похоже, она была безвозвратно утеряна в глубинах озера. Запели сверчки, и только тогда он понял, что сейчас далеко не полдень.

— Как такое возможно? — удивленно сказал он, вскочив и завертев по сторонам головой. — Только что был день, а теперь вдруг ночь!

И действительно, на лес и озеро опускалась ночь, а в небе зажглись первые и едва различимые, бледные звезды. Вериатель довольно рассмеялась, надевая платье. Сандалии на ее ногах перемазались тиной, и Уилл грустно смотрел на загубленные плоды своего труда. Видя, на что он глядит, Вериатель подпрыгнула, ударилась пяточками о землю — и в тот же миг сандалии стали чистыми и новыми.

— Ты настоящая волшебница, — промолвил Уилл, поеживаясь от ветра. — Может, ты и мне вещи каким-нибудь чудом восстановишь?

Но Вериатель лишь грустно покачала головой. Спустя миг на ее месте уже пританцовывала темно-серая лошадь, грациозно водившая головой.

Рыбак улыбнулся.

— Да, пора бы вернуться. Если честно, я весь продрог. Спасибо тебе, Вериателюшка! Этот день я точно никогда не забуду.

Он взобрался на лошадиную спину; мир снова стерся, однако Уильяма теперь несли по черному старому лесу — и только светлячки со звездами порой выхватывали из тьмы очертания деревьев и отшатывающихся зверей и птиц. Очень скоро он стоял подле своего пустого короба. Обернувшись девицей, Вериатель радостно похлопала в ладоши, и из воды стала то ли выскакивать, то ли вылетать рыба, попадая прямо в корзинку.

Уилл подошел к девушке и, краснея, неловко поцеловал ее.

— До завтра…

После чего развернулся, надел на плечи полный рыбы короб и направился домой, в деревню. Но чем дальше он отходил от демоницы, смотревшей ему вслед, тем сильнее чувствовал усталость — каждый шаг давался все тяжелее.

Маленькая деревня Вардцы была погружена во мрак. Лишь в окошках виднелись точечки света от горящих очагов, да и то не везде. Многие уже спали. Однако в большом каменном доме на окраине уснуть не могли: там переживали за потерявшегося Уильяма. При виде сына, который был грязен, будто болотный черт, матушка Нанетта от испуга сразу взмолилась. Сидящий на лавке Малик и вовсе поперхнулся ухой и зашелся кашлем. Больше в доме никого не было, потому что бабушка и дедушка умерли два года назад.

Шатающийся Уильям опустил тяжелый короб на пол и вежливо поздоровался с матушкой. По выражению ее глаз он понял, что забыл искупаться. А еще его охватила странная, столь непривычная для молодого здорового мужчины слабость, о причине которой он еще не догадался.

— Сынок, что случилось? — спросила Нанетта.

— Просто свалился в реку, матушка, — сказал Уилл. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться о вещевой сундук.

— В Белой Ниви нет такой тины и грязи! — не поверила очевидному вранью Нанетта. — Кто тебя так поцарапал, ты весь истекаешь кровью! Как ты умудрился разбить губы? На тебя напали? Тебя побили?

Уильям опустил глаза и заметил, что выглядит действительно отвратно. Но почему он не обратил на это внимания раньше?

— По камням проволокло, матушка. Сегодня ужинать не буду. Очень устал. Пожалуй, посплю немного.

Шатающейся походкой он прошел мимо притихшего на лавке Малика, который молчал, но с ужасом взирал на пропахшего тиной брата. Уилл добрался до своей скромной лежанки и едва коснулся ее, как забылся непробудным сном. В изматывающих объятиях кельпи он провел почти полдня, а не пару минут, как ему казалось поначалу. Его хитро околдовали, заставив не замечать бега времени, — да и сам он с радостью поддался этим чарам, не видя в своей жизни иного счастья, кроме Вериатель. Неудивительно, что, вконец измученный и обессилевший, он сразу же рухнул спать подле домашнего очага, где тлело всего несколько угольков.

Матушка тотчас побежала к деревенскому вождю Кадину.

Вождь Кадин деловито вошел в дом. Он внимательно осмотрел исцарапанного, покрытого тиной, илом и кровью юношу. Каждую минуту, пока он пребывал возле спящего, с его губ срывались тихие молитвы Ямесу. Затем он приказал привести служителя храма.

Служителем был ворчливый старик, привыкший рано ложиться спать и просыпаться. Поэтому он не обрадовался, когда посреди ночи его растолкали и приволокли к рыбацкому дому. Но стоило ему увидеть спящего, как всю его старческую полудрему как рукой сняло. Он завопил: «Демоны!» И принялся громко начитывать молитвы Ямесу. А Уильям продолжал спать сладким, почти детским сном, и не касались его ни упреки деревенских мужей, ни причитания матушки, ни заунывные молитвы.

Пока над зачарованным рыбаком вели совет, Нанетта потянулась к коробу, чтобы достать оттуда рыбу. Когда она заглянула внутрь, то вскрикнула от удивления. Малик тут же грузно соскочил с лавки и подбежал поглядеть; следом за ним корзину обступили и вождь со служителем. Внутри лежала переливающаяся в свете очага, будто драгоценные камни, форель, причем все рыбины как на подбор были длиною в половину руки взрослого мужчины. Большой удачей считалось поймать хотя бы одну такую форельку, а тут целый короб!

— Вот оно! Колдовство! — воскликнул служитель и со злобой посмотрел на мирно спящего парня. — Он, поди, с демонами связался! Говорю тебе, женщина, сын твой проклят! Вот почему он перестал носить подаяния в храм нашему богу!

Деревня на то и деревня, что на вопли служителя мигом стали стекаться ее любопытные жители. Сначала в дом зашла соседка Ахва, предчувствуя хороший повод для сплетен. Увидев, что происходит у ее подруги Нанетты, она запричитала, заохала и, подняв для скорости юбку, помчалась за мужем и детьми. Те пришли, осуждающе покачали головами и рассказали об Уильяме остальным.

Новость шальной птицей разнеслась по деревне. Густая лунная ночь окутывала мглой дома, однако это нисколько не помешало всем проснуться, дверям захлопать пуще, чем днем, а голосам окрепнуть и сплестись в единый хор. И вот уже каждый успел постоять и попричитать над спящим бедолагой, который не догадывался, какие пересуды его ждут.

— Поди же, с суккубом связался…

— Проклятый теперь, проклятый!

— Ой, поди, что будет с нашей деревней…

— Без отца совсем скатился…

— Люди добрые, а помните, как он уходил один в леса? Вот оно!

Лишь одна сердобольная старушка предположила, что на Уильяма напали вурдалаки. Уж очень не хотелось ей верить в то, что такой красивый и вежливый парень замешан в чем-то нечистом. Однако ее, конечно же, никто не послушал, потому что это объяснение было самым скучным и абсолютно не загадочным.

Так и пролежал Уильям до самого утра, пребывая в мире грез. С рассветом его всячески пытались разбудить. И даже соседка Ахва боязливо толкала его, дабы узнать новые подробности, о которых можно поведать уже в другой деревне, куда она как раз собиралась под якобы благовидным предлогом. Но все было бесполезно… Уилл спал, будто мертвый…

* * *

Проснулся он, когда солнце высоко стояло над макушками зеленых сосен, то есть почти в полдень. Уилл открыл глаза, привстал и охнул от боли. Казалось, его долго били: руки и ноги не слушались, поясница не разгибалась, в бедра отдавало стреляющей болью, а спина вовсе горела пожаром. С трудом ему удалось приподнять руку, чтобы коснуться покрытых тиной волос и перепачканного грязью лица. С удивлением он посмотрел на свои набитые илом штаны, которые едва держались на тощих бедрах.

Дом пустовал — через открытую дверь сочился яркий свет, разгоняя полумрак жилища. Тогда Уильям поднялся с льняной лежанки на плохо гнущихся ногах, достал грубый кусок ткани, которым пользовались в качестве полотенца, вторую и уже единственную рубаху, свежие штаны и вышел наружу к солнечному свету.

Со сжатыми зубами он заковылял к Белой Ниви. Дорога заняла у него в три раза больше времени — будто к его ногам привязали по большому камню, а сам он стал скрученным годами стариком. Никто по пути не встретился ему, да и меньше всего он хотел этого, чтобы ничего не объяснять. То, что в Малых Вардцах, как и в двух соседних деревнях, уже вовсю судачили об этом, он пока не знал.

Наконец Уильям подступил к бережку, куда отовсюду стекались журчащие ручейки и потоки воды, образовывая мелкую заводь. Здесь он всегда купался весной и летом; глубина чуть выше пояса, течение слабое, а дно ровное. С болезненным вздохом он стянул с себя штаны, не переставая посматривать по сторонам — уж так ярки были его воспоминания о вчерашнем дне и истошных воплях своей обычно тихой подруги. Он ждал, что она либо выйдет из воды с бурным всплеском, либо появится откуда-то сбоку, шагах в десяти. Но ее не было.

Уилл зашел в заводь — ледяная вода тут же обожгла его исцарапанные спину и грудь. Не удержавшись, он вскрикнул от боли. Стуча от холода зубами, он принялся поспешно смывать грязь, споласкивать от ила волосы, очищать раны. И уже хотел было выскочить из воды, чтобы окончательно не закоченеть, как услышал тихие шажки.

— Вериатель? — обернулся он.

Нет, на него глядела девушка с черными волосами, заплетенными в косу. На ней было голубое платье такого пронзительного оттенка, какой бывает у летнего ясного неба. Фигуркой она походила на кельпи: такая же маленькая, красивая, стройная и с прелестными округлостями. Но личико ее, в отличие от непроницаемого лица демоницы, было невероятно живым: синие глаза лукаво смеялись, и казалось, что в их уголках пляшут озорные огоньки, а губы то сжимались в бантик, то расплывались в улыбке.

Это была Линайя, та самая, с которой Уильям дружил в детстве, пока не сгорел храм. Будучи человеком набожным, отец Лины почел случившееся карой Ямеса, а потому запретил дочери общаться с чудаковатым сыном погибшего служителя, к которому питал какую-то особую нелюбовь.

— Вериатель? — удивленно переспросила Лина, с любопытством оглядев голого юношу с ярко-красными отметинами. Затем ее щечки запылали румянцем, и она стыдливо отвернулась.

Тут с Уильямом произошло нечто странное. Доселе вся его жизнь была неразрывно связана с Вериателюшкой, и не было для него никого любимее, ласковее и милее. Потому и поговаривали в деревне, еще до события с форелькой, что рыбачок — зачарованный, странный, одинокий… Но сейчас эта безмерная власть над его душой и сердцем, которую он сам вручил демонице на берегу Сонного озера, вдруг истончилась, иссякла и ненадолго пропала. Ясными синими глазами он взглянул на красивую девушку перед собой, причем взглянул будто впервые…

Покраснев, он резво выскочил из воды, уже и позабыв о том, как у него все болит. На бережке он наспех обтерся грубым полотнищем и натянул свежую одежду.

— Я все, — негромко, со смущением сказал Уильям.

— Привет, Уилл! Кто такая или кто такой Вериатель? Хотя мне кажется, что это все же женское имя.

В руках Лины была корзинка с пустыми горшочками.

— Никто…

— А-а-а, понятно! Это то самое никто, якобы протащившее тебя по камням в реке, а потом наловившее тебе полный короб одинаковой форельки? — рассмеялась девушка, насмешливо сверкая глазами.

— Откуда ты знаешь?

— Да об этом вся деревня гудит, а теперь уже и по Большим Вардам, наверное, молва пошла! Тетушка Ахва старается. Вождь Кадин рассказал об этом ночью мужу подруги моей тетушки Маргари, а тот уже через пять минут во всех подробностях изложил все подруге тетушки, а уважаемая Амари тут же прибежала к тетушке Маргари… В общем, за ягодкой пошли грибочки. С утра все только и судачат о тебе да о демонах. Ваш служитель хочет провести обряд очищения и будет вечером молиться за твою душу, правда, без тебя… Он отчего-то сильно недолюбливает тебя, Уилл.

— Ерунда какая! Не было никаких демонов. Упал в реку с обрыва. Протащило по камням. Расцарапало тело. В ил плюхнулся.

— Ну да… А короб, полный огромной форельки? — подняла с недоверием бровь девушка.

— Клев был хороший!

— Ну уж слишком хороший… Так не бывает…

— Ты же сама знаешь, что эта рыба хорошо ловится в пасмурную погоду! А вчера как раз была такая. Ну и прикормки много использовал, сыпанул от души растертых опарышей! Жаль, что Малик ушел к тому моменту…

Линайя помялась с ноги на ногу. Она прикусила нижнюю губу и с сомнением посмотрела на разводящего руками рыбака, причем глаза у него были честные-пречестные. Как не поверить-то?

— Вот, смотри, даже синяк получил здоровенный, когда о камень приложился!

В доказательство он задрал рубаху и показал огромный кровоподтек на пояснице. Здесь обмана не было: он действительно ударился о камень, когда демоница придавила его к земле.

— Ну ладно. Ты меня почти убедил. Хотя царапины все же странные у тебя. Ни в жизнь не поверю, что так ненароком можно спину содрать.

— Я тоже так не думал, но пробовать еще раз что-то не хочется. А ты куда направляешься?

— Относила братьям обед — они рыбачат чуть выше по течению. Сейчас возвращаюсь.

— Надолго в деревне? Помню, ты была тут давненько, вон как выросла. — Уилл посмотрел на красивую женственную фигуру и вспомнил угловатую девчушку, которой она была прежде.

— К отцу серьезные гости прибыли из Офуртгоса на всю весну и лето, так что в моей комнате теперь живет господин Ракфуррсон со своим помощником. А я до осени побуду у тетушки.

— Отчего же твой отец не поселил их на постоялом дворе, которым владеет?

— Ну, вот так вот… Не знаю, — развела руками Линайя.

— Понятно. Давай провожу тебя, что ли… Я и так провалялся до обеда в кровати, мне нужно возвращаться и помогать матушке. Она отчего-то стала хворать в последнее время, особенно ближе к зиме.

— Проводи, — улыбнулась девушка и медленным шагом направилась к лесу. Ее лицо раскраснелось, она вновь прикусила нижнюю губу и замерла, ожидая Уилла, который прихрамывал и держался за поясницу.

Так эти двое и пошли к Малым Вардцам. Вечером Уилла пытали вопросами и служитель, и вождь, и матушка с братом, и прочие жители деревни — причем пытали дотошно. Но тот лишь уперто мотал головой и твердил, что свалился с отвесного обрыва в реку. Поначалу ему не верили, да и кто поверит в такие глупости? Однако находчивый юноша привел любопытствующих к участку Белой Ниви, сильно ниже деревни, где течение было размеренно-спокойным, в воде покачивались водоросли и берег был не каменный, а грязевой. Там он показал подробно, где скатился с отвесной кручи, как его протащило по ней, даже указал на мелкие острые камни. А потом ткнул пальцем в илистое дно, мол, глядите-ка.

Постепенно жители убеждались, что ничего колдовского в том, что случилось, не было. Ну а с рыбой просто повезло. Не все, конечно, поверили, но Уильям хоть немного выпутался из этой прескверной истории.

Вериатель же не объявлялась еще пару зим. Что послужило причиной, Уильям не знал, но сожалел, что лишился хорошего друга. Впрочем, пока Линайя гостила в Малых Вардцах, их детская привязанность друг к другу переросла в нечто большее. Все чаще Уильям думал об озорной Линайе, и порой ему казалось, что он полюбил ее всем сердцем. Но дело было вовсе не в ней, а в том, что демоница просто на время отпустила Уильяма. А он и знать этого не знал и даже не предполагал, что больше не хозяин своей душе и сердцу.

Спустя пару лет кельпи все же пришла к нему. Зимой она явилась из обмелевшей реки в своих красивых сандалиях, загадочно улыбнулась и лишь помотала головой, не желая давать ответы на шквал вопросов. Теперь она стала приходить реже и ненадолго, но тем не менее постоянно. Главным было другое — то, как она теперь смотрела на Уильяма: будто с какой-то нежной теплотой. Уилл не понимал перемены в отношении Вериатель к себе, но чувствовал, что она о чем-то недоговаривает, что произошло нечто особенное после того дня на берегу озера… И сила, с которой Вериатель держала его подле себя, ослабла, словно демоница уже получила желаемое от этого молодого, чистосердечного рыбака…

Спустя шесть лет

Тропа извивалась среди сосен, как ей вздумается, и напоминала этим змейку. Она ползла, ползла все ниже, и Уилл брел по ней, жевал травинку златовика, вместе с тем отрешенно оглядываясь. Он дивился тому, как день сегодня был прекрасен, как чист и светел. Не было ни привычного обнимающего горы хмурого тумана, ни тяжелых облаков — все вокруг хорошо просматривалось.

Пахло горными цветами: златовиком, горицветом, белушкой и дурманящей сон-травой. Эти запахи сливались, и Уилл шел слегка опьяненный ими. Остановившись, он вдохнул полной грудью и посмотрел своим спокойно-светлым взором в небо, готовое вот-вот подернуться сумерками.

Неожиданно сзади прилетел толчок в спину.

— Опять с Ямесом треплешься? — Брат Малик еще раз пихнул его. Затем сказал: — Нам нужно до вечера попасть в деревню, так что пошевеливайся!

— Да, да. Знаю, что старик видел их вчера.

Уилл поправил постоянно сползающую с плеча лямку короба с рыбой.

— Тогда чего встал?

— Думал. Не только о вурдалаках, но и о них тоже…

— И что же ты надумал, грамотей? — съехидничал Малик.

— Они свирепы и сильны, но все-таки уязвимы. Нужно придумать, как их отпугнуть. Или убить.

— В Вардах они были дважды! И в последний раз утащили швею с ее сыном. Кто их отпугнул? Кто убил? Никто! Лучше бы матушке помогал по вечерам, чем книжки свои читал.

— Стало быть, тебя устраивает, что они рыщут вокруг деревни и могут напасть? — Уилл пропустил мимо ушей выпад насчет книг. — В прошлый раз утащили швею из Вардов. А завтра утащат нас?

— Пф-ф, — Малик скривился и сплюнул на землю. — Сель с гор переживали, безрыбье переживали, налог переживаем и это переживем! Видишь вурдалака — прячешься в дом. Всё!

На этом их разговор закончился.

Между тем день посерел, сменился сумерками, а братья продолжали торопливо тащить тяжелый улов, чтобы успеть к дому дотемна. Уилл раздраженно поправил непослушную лямку короба, которая постоянно сползала и перекашивала корзину. «Нужно переплести ее», — мысленно наметил он себе план на вечер.

Вновь и вновь его мысли обращались к словам деда Барка. Дед слыл слегка умалишенным, но, скорее всего, действительно видел вурдалака. По его рассказам, он вышел помочиться ночью из дома и услышал за деревянной оградкой странные шорохи. Ему почудилось, будто в кустах сидел заяц, глодающий его молоденькую яблоню. Он тут же схватил палку и с криками пошел на звук. Повезло, что в тот момент бледная луна выглянула из-за облаков. В кустах, по его словам, он увидел отнюдь не зайца… Нет, это была морда лохматой зверюги, размерами едва больше волка, которая глядела на него из покрытых весенней зеленью веток. У нее был злобный оскал, большие торчащие уши, черные глазища навыкате и нос как у летучей мыши. Сообразив, чем эта встреча может закончиться, перепуганный дед Барка швырнул в вурдалака палкой, а после залетел в дом и заперся там на засов, весь дрожа и продолжая ругаться.

Наутро он рассказывал об этом всей деревне, нервно махал руками и призывал всех быть осторожнее. Тогда вождь Кадин внимательно выслушал старика и попросил всех селян вернуться домой до заката. Именно по этой причине братья и торопились: не хотелось им столкнуться с этим свирепым демоном, который, как известно, охотится по ночам. И охотится часто не один, а стаей. Где видишь одного вурдалака, там, гляди, покажутся и другие…

— Быстрее, почти стемнело!

Малик ускорился, удобнее перехватил лямки короба и снова обогнал Уилла. Он постоянно озирался в поисках угрозы, нервно вглядываясь в каждый темный куст. Всюду ему, трусливому, чудились оскаленные морды готовых к прыжку тварей. Поэтому он часто касался своего горла и представлял, как в эту нежную плоть вгрызутся их клыки, как он умрет страшной смертью. И от таких навязчивых мыслей ему становилось еще хуже.

Уилл поднял с тропы толстую палку. Он помахал ею в воздухе и, вздохнув, стал догонять брата. В отличие от Малика, он не видел в каждом кусте вурдалака, не думал о том, как его тело разорвут, да и вообще относился ко всему куда спокойнее.

Когда они почти поравнялись, справа от тропы вдруг послышался шум. Он нарастал. Что-то затрещало посреди сосен, сокрытое тьмой сумерек. Малик побледнел, затем застыл как вкопанный, поставив ноги пошире и слегка присев. Уилл перехватил удобнее палку и замер. Бежать было бесполезно: до деревни еще полчаса ходу. А шум приближался… От волнения Малик, казалось, перестал дышать и всматривался выпученными глазами в кусты, за которыми трещало. Даже рот его застыл в беззвучном вопле, готовом сорваться с губ, когда понадобится.

Из зарослей стремительно выскочил заяц, перебежал тропу и скрылся в сосняке. За ним следом промчалась лиса, хвост которой вильнул в сумерках. Звери мигом пропали из виду, и звук погони отдалился. Вечерний лес снова затих, и лишь нежно пели светлячки-мацурки.

Братья шумно выдохнули.

— Храни меня, Ямес! — Малик коснулся вспотевшими ладонями лба и пробубнил под нос одну из молитв.

Засунув палку под мышку, Уильям снова перехватил сползающую лямку. Ах, как же ему хотелось уже переплести ее и забыть об этом неудобстве!

Вскоре они добрались до края деревни. Уилл сначала пошел к соседям, чтобы передать по уговору часть наловленной рыбы, затем торопливо зашагал к родному дому. Отворив дверь, он почувствовал запах слегка прокисшей луковой ухи — и желудок тут же напомнил о себе урчанием. А еще пахло сосновыми дровами, и черный дым стелился из очага, где начали поджаривать свежую форельку, нанизав ее на вертел. От всего этого Уильям улыбнулся — это были запахи детства и счастья — и вошел внутрь.

Матушка Нанетта, уже встретившая старшего сына, подошла к своему младшему и, встав на носочки, обняла его. Затем она поправила серый чепец, из-под которого высыпались седые волосы, и, прокашлявшись, встревоженно сказала:

— Ах, Уилл, сынок, я так переживала! Вождь Кадин заходил. Думал, с вами что-то случилось. Почему вы так задержались, дети?

— Поздно отошли от реки, — отозвался Уилл.

Малик к этому моменту избавился от короба и занял место на лавке подле очага.

— Просто кто-то слишком часто треплется с Ямесом, когда нужно идти быстрее. Ноги длинные — а толку как от коротких! — сказал он.

Из угла дома послышалось тихое хихиканье. Это была Шароша — беременная жена Малика. Кинув быстрый взгляд маленьких голубых глаз на Уилла, она пошла помогать Нанетте чистить и готовить рыбу.

Уильям покачал головой и в ожидании ужина присел почитать книгу в ярком свете очага. За свою жизнь он уже так привык к насмешкам брата, что они его практически не задевали. Все-таки Малик — это Малик, и ничего с ним не поделаешь, остается терпеть.

Когда ночь опустилась на деревеньку и все сидели сытые и довольные, встал вопрос о ярмарке.

— Завтра праздник Аарда и большая ярмарка в его честь, прибудут торговцы из других деревень, — начала Нанетта. — Я предлагаю вам, дети мои, вместе пойти в Большие Варды и обменять то, что мы заготовили, на посуду и одежду. У Малика скоро родится первенец. — Женщина с любовью и трепетом посмотрела на большой живот Шароши. — Нужно все подготовить, купить еще ткани и нитей, чтобы мы сшили малышу одежду.

Послышался недовольный ропот:

— Я уже договорился с Эгрером и Большим Пуди.

— Малик, это же твой брат… Вы уже не маленькие. Ради Ямеса, пора быть дружнее! Пойдете вместе! А матушка Эгрера вчера мне говорила, что ее сын и Пудилонг собираются утром в молельню на большую праздничную молитву, так что встретишься со своими друзьями уже в Вардах.

— Я тоже собирался задержаться.

— Ты был там сегодня. Сын, ради бога, не начинай!

— Хорошо, матушка, как скажешь…

Малик раздраженно раскачивался на лавке и поглаживал свои сальные волосы. Тут его взор упал на увлеченно читающего около очага брата, и лицо его перекосилось, а сам он сжал кулаки и стиснул зубы.

— Брат, хмургл тебя побери, да оторвись ты уже от книг! Ты слышал, о чем мы разговариваем, или тебе это не интересно?

— Как ты такое можешь говорить, брат?

— Говорю, потому что вижу!

— Я выбираю книги для ярмарки. Некоторые из них я прочел по многу раз и ничего нового для себя больше не почерпну. Может быть, я смогу продать их или обменять на что-нибудь полезное.

Уилл закрыл книгу, погладил пальцами корешок и бережно положил ее в стопку других, специально отложенных.

Такой ответ устроил Малика, он успокоился, но еще немного побуравил братца недовольным взглядом. А потом добавил, прищурив свои маленькие глаза:

— Главное, чтобы эти бумажки кому-нибудь вообще были нужны, а то зря протаскаешь.

Однако на его выпад снова ответили молчанием, и Уилл поднялся с пола, прихватив оставшиеся книжные ценности, с которыми не собирался расставаться. Он пожелал всем доброй ночи и отправился спать.

«Вчерашний день был явно лучше», — подумал Уилл, когда проснулся от утренней прохлады, зябко передернул плечами и вылез из-под льняника. Огонь в очаге давно потух, и в доме было весьма студено.

Его спальное место располагалось на втором ярусе, под крышей, и попасть туда можно было только через лестницу, расположенную у стены первого этажа. На втором ярусе обычно хранились зимняя одежда, предметы быта, запасные снасти и оружие для охоты. Уильям решил перебраться туда после того, как Малик женился. Он подлатал крышу, чтобы ее не так сильно продувало, и перенес свои скромные пожитки. В доме было две комнаты и два очага — рядом с одним ночевали Малик с женой, а подле второго спала матушка.

Забрезжил рассвет. Спустившись, Уилл наспех съел несколько холодных лепешек, одну вчерашнюю рыбину, подошел к еще спящей матери и заботливо укрыл ее льняником. Затем он взял заранее подготовленную стопку книг, перевязанную кожаной тесьмой, и вышел на улицу.

Густой туман окутывал дома и прятал от полусонного взора окружавшие поселение лес и горы. Где-то вдали еще слышалось пение мацурок.

Малые Вардцы — маленькая деревушка: всего пара десятков дворов и небольшая советная площадь, вокруг которой стояли дома и деревянная молельня. Молельня располагалась особняком от других зданий и была возведена относительно недавно — после того как сгорел храм около Больших Вардов. Ее отстроили из темной хвойной древесины, сделали в два этажа, и на фоне серых каменных домов она смотрелась как пастырь среди овец.

Очень скоро жители деревни должны были проснуться и пойти в молельню, а затем на ярмарку. В молельне они оставляли подаяние для служителя, как правило еду, но могли принести и предметы быта. Служитель благословлял принесшего ему подаяние на удачный день и осенял божьим знамением: он касался ладонью лба верующего и медленно проводил ею по лицу до подбородка, шепча мольбы Ямесу.

Однако Уилл уже более семи лет не совершал подаяний.

Он не понимал, что остановило его в то утро семь лет назад. Было ли это нежеланием мириться с тем, что жрецы Ямеса называли всех демонов порождением зла, или все произошло по другой причине — неясно. Тогда он просто отказался идти с Маликом на утреннюю молитву и с тех пор, как его ни пытались принудить к этому в деревне, в молельне не появлялся.

Именно поэтому Уильям отправился почистить у ручья запылившийся парадный костюм, доставшийся ему от деда. Затем вернулся к порогу родного дома. Там подвязал книги к корзине, взвалил ее на спину и принялся догонять брата, который тоже уже проснулся и демонстративно ушел вперед.

Вдвоем они покинули деревню, нырнули в густой туман и направились по тропе к Большим Вардам. Тропа вела вниз с горы, петляя между сосен, и, идя по ней, привычной и знакомой с детства, Уильям задумчиво шептал самому себе:

— Интересно, вурдалаки, выходит, не любят свет? Бабушка рассказывала, что видела их когда-то у реки, после заката. Дедушка находил следы. В сказках старой Удды они являлись за Непослушным Барти ночью. Да и на Варды тоже напали… ночью… Да, определенно, они, в отличие от чертят, свет не должны любить.

Малик резко обернулся к брату, услышав его бормотание:

— Что ты сказал?

— Я так, сам с собой… Извини, что отвлек. Просто вспоминаю рассказы о нападении на Варды.

— Почему ты все время об этом думаешь? Тебе делать больше нечего? — вспылил Малик. — Лучше бы пораскинул мозгами о том, как нам к зиме подготовиться и пережить ее. У нас с женой скоро будет ребенок, это еще один рот, который нужно кормить!

Лицо его покраснело, и он сдавил пальцами лямки короба. Чтобы избежать очередной стычки, которые происходили редко, но все-таки происходили, Уилл на всякий случай слегка отодвинулся в сторону. Его брат был вспыльчив, но отходчив.

— Успокойся, брат. Я не хочу с тобой ссориться. Да, ты прав. Но то, что случилось в Вардах, может случиться и у нас. Помнишь рассказы бабушки? Как, показавшись единожды у реки, вурдалаки явились уже целой стаей в Колтушки. Я за всех нас переживаю: за матушку, за тебя с Шарошей.

— Я тебе еще раз говорю: не о том ты думаешь. — Малик разжал кулаки, и цвет его лица стал медленно возвращаться к нормальному.

— Извини.

Тут мешковатый Малик приостановился, чтобы дать брату поравняться с собой, затем недовольно поглядел на него.

— За что извини? За то, что матушку постоянно позоришь, нашу семью позоришь? Да ты ведешь себя как… как!.. — Он, похоже, не нашел подходящего слова. И после заминки сплюнул на землю и стал жаловаться: — Ты позоришь нас всех! Знаешь, как мне стыдно каждый раз, когда я отношу утреннее подаяние? Везде я слышу лишь упреки.

— Разве я украл хоть один дарен?

— Да нет. Я тебе о другом. Ты не чтишь наставления предков! Отцов наших не чтишь!

— Разве я хоть слово говорил против матушки или отца, когда он еще был жив?

— Я о другом! — уже более обиженно повторил Малик, будто и сам устал от всего этого. — Я о молитвах и подаяниях… Ну нельзя так. Ты… ты самый умный, что ли? Мне служитель постоянно читает нравоучения из-за тебя. Почему я их выслушиваю?

— Не слушай, вот и все. У старика дурной нрав, его черти за пятки кусают.

Не желая продолжать спор, Уильям пожал плечами и вздохнул. Да и Малик смолчал, лишь снова принял самоуверенный вид, будто и не жаловался вовсе, как малое дитя, касаемо того, что его отчитывают из-за проступков брата. Все-таки они росли вместе, и хотя он и подтрунивал над Уиллом сильнее прочих, да и возмущался его добронравностью громче всех, но другим это позволял лишь в меру. Будто чувствовал, что роднее все равно никого нет… Тем более тяготы они делили поровну.

Матушка Нанетта часто болела и не могла ничем помочь; даже ее ковыряния в огороде не приносили особого результата из-за скудной почвы и плохой погоды, а жена Малика была на сносях. В зимний сезон Офурт был очень жестоким местом: скудная еда, сильные морозы, от которых реки трещали подо льдом. Даже одному здоровому мужчине очень тяжело прокормить три голодных рта. И Малик понимал: в одиночку ему пришлось бы туго. Понимал, хотя и не показывал это из страха, что, перестав осуждать брата, он потеряет уважение остальных поселян и будет ему под стать.

В свою очередь, Уильям, когда ему пожаловались на упреки нынешнего служителя, сам стал с печалью вспоминать старика-служителя, который обучал его в детстве грамоте. Никогда он не слышал от него ни одного упрека — только доброе наставление. «Мы, бедные люди, рождаемся уже мертвыми. Ничего не знаем, никто о нас не знает, ничего не решаем. Тихо живем, тихо умираем». Старик был почти слеп и глух, передвигался с помощью трости, порой что-то забывал, но по большей части разум его был ясен. Он постоянно твердил Уиллу: «Мальчик мой, когда возмужаешь, беги отсюда, иначе так и останешься мертвецом». Повзрослев, ученик и рад был сбежать, ибо грезил мечтами увидеть мир, воочию лицезреть то, о чем читал в сказках, но жизнь оказалась куда более жестокой. Он прекрасно понимал, что, несмотря на всю нелюбовь брата, семья нуждалась в нем.

Туман отступал, сползая с гор, чтобы сгуститься в долине. После недолгого разговора братья умолкли и теперь медленным шагом спускались по тропе именно в долину, вслед за туманом. И хотя справа от них возвышался сосновый лес, слева прятался обрыв, пока едва различимый. Боясь оступиться, Малик и Уильям шли молча и несли на плечах свои коробы.

Наконец лучи солнца рассеяли остатки этого опустившегося на землю облака. А с ним и сонное безмолвие спало с мужчин, и они зашагали бодрее.

— А там людно.

Уилл подошел вплотную к обрыву и посмотрел на расположившийся внизу город. Сверху торговая площадь напоминала муравейник, а люди — крохотных муравьев; их было много, и они двигались в разных потоках между прилавками.

Малые Вардцы, откуда пришли братья, были крохотной копией Больших Вардов: то же кучкование домов вокруг единственной площади, такая же отдельно стоящая молельня, разве что здесь выстроенная более добротно, из камня. Но Варды, в отличие от маленькой деревушки Малых Вардцев, считались полноценным городом, пусть и небольшим — в полсотни дворов. Многие семьи здесь жили весьма зажиточно. А еще в городке имелись таверна, постоялый двор, лавки и даже пункт обмена монет.

— Эй, малой! — вдруг позвал Малик нарочито уверенным тоном.

— Что?

— Слушай, матушка просила передать травы старухе Удде, чтобы та приготовила лекарство.

— Ну и что?

— А я буду занят важными делами. Отнеси травы ты…

Уильям попытался скрыть улыбку, понимая истинную причину просьбы. Из всех проказливых мальчишек старая Удда больше всего не любила именно Малика. Так повелось еще с тех пор, когда семья Нанетты жила около храма. При попытках что-то украсть из ее огорода страдал чаще всего именно старший брат. Несмотря на почтенные годы, старуха была очень подвижной и шустрой, и поэтому удар палкой прилетал незадачливым воришкам, когда его не ждали. «Старая ведьма!» — постоянно кричал в слезах Малик, приходя домой со следами побоев на спине.

— Хорошо. Только, чур, помощь за помощь.

— Это как? — насторожился старший.

— Давай я отдам тебе корзину с товаром, а сам отнесу травы и займусь продажей книг. Встретимся на площади, ближе к полудню.

Малик кивнул.

Когда братья подступили к распахнутым деревянным воротам Больших Вардов, в небе уже ярко светило солнце. Они зашли за ворота и оказались на площади. Здесь всегда проводились ярмарки, тут же голосовали, скандалили, совершали обряды, выбирали и казнили. Иными словами, вся общественная жизнь проходила именно на площади. Посередине нее стоял позорный столб, куда когда-то привязывали особо провинившихся, но на памяти Уильяма таких случаев не было.

Однако сейчас всю площадь занимали торговые ряды, куда съехались ремесленники и перекупщики со всех окрестных деревень и малых городков.

Дважды в год, по весне и осени, здесь проходили такие большие ярмарки, как эта. Их приурочивали к праздникам Аарда и Лионоры — двух из четырех посланников Ямеса, сезонов года. Их очень любили и поклонялись им не меньше, чем самому верховному богу.

В эти два дня в Вардах с шумом отмечали день Аарда. На окна и двери вывешивали вышитые зелеными нитями полотнища из белой ткани — они символизировали обновление, очищение. Жители облачались в праздничные светлые одежды и устраивали гуляния. Юные девицы рвали фиалки, златовики и горицветы, плели из них венки, чтобы затем подарить своим избранникам, выражая симпатию. Это было время признаний в любви, время создания новых семей и зарождения жизни.

Отвязав книги от корзины и отдав ее Малику, Уильям покинул гудящую площадь. Он нырнул в тихую улочку, по которой дошел до самого ее конца. Там, на окраине городка, рядом с заросшим садом, стояла хижина старухи Удды. Ее дом был построен из плоского камня и обмазан глиной, но от времени покосился: крыша просела, а створки единственного окна, заколоченного досками, как и двери, провисли. Вокруг доживали свой век старые яблоньки, за которыми давно никто не ухаживал. А на заднем дворе был разбит небольшой травник — единственное пятно жизни вокруг дома, получавшее хоть какую-то заботу и внимание хозяйки.

Уилл постучал в просевшую дверь.

Послышалось шарканье, и через минуту дверь со скрипом отворилась. Старая Удда, с остатками седых волос на макушке, сгорбленная от прожитых лет, вгляделась в гостя.

— О-о-о, Уильям, мальчик мой! — Ее беззубый рот растянулся в радостной улыбке. — Как я счастлива тебя видеть! Заходи, заходи, я хоть посмотрю на тебя. Ишь, как возмужал!

Уилл, поздоровавшись, улыбнулся ей в ответ. Ему пришлось наклониться, чтобы пройти в крохотную дверь. Сняв с кушака мешочек с травами, он положил его на стол. Собственно, больше класть было некуда. Стол, низкая лежанка, стул и небольшой очаг — вот и вся обстановка домика.

— Бабушка, вам бы дверь починить, а то совсем провисла на петлях. Давайте я к вам зайду с инструментами попозже, через пару дней, и поправлю все…

— Ай! Эта дверь так висит уже лет десять — и еще десять провисит. Не трать свое драгоценное время на этот пустяк! А травы ты принес?

— Да, бабушка Удда, вот же они.

— Где?

— Да вот, — Уилл показал на стол. — Тут, как вы и говорили, черный глаз, поперчник, зимолюбка, ортил-трава. Травы разобраны по небольшим льняным мешочкам. Когда все будет готово?

— Громче говори… А-а-а, поняла. В следующую полную луну. — Удда перебирала травы, подносила их к подслеповатым глазам и нюхала. — А это не черный глаз, а обычный трутник!

Она достала из связки одну травинку, затем с фырканьем бросила в горящий очаг. Наконец она с удовлетворением разложила травы обратно в мешочки и обратилась к гостю, который все это время терпеливо ждал:

— Как здоровье твоей матушки? Как она перенесла эту зиму?

Старуха украдкой посмотрела на возмужавшего Уильяма, его открытое красивое лицо, умное высокое чело и честные глаза. «Эх, повезет же какой-нибудь девице с таким мужем», — подумалось ей.

— Плохо, бабушка, плохо. Эту зиму она перенесла очень тяжело: шла кровь из носа, по ночам просыпалась и не могла дышать. Я переживаю за нее. Боюсь, с каждым годом ей все сложнее переносить болезнь. Весной становится лучше, вот сейчас она почти не кашляет… Но только летом и осенью обычно чувствует себя здоровой. — Уилл грустно посмотрел на лежащие на столе травы и, переведя дыхание, продолжил: — Когда мне было семнадцать, матушка чувствовала себя чуть хуже только зимой да время от времени покашливала. В мои двадцать она уже встречала зиму сильным кашлем, ее то лихорадило, то знобило. Потом вы стали давать травы — и ее вроде отпустило в один год… Но вот сейчас, спустя еще три года, она стала кашлять кровью и говорит, что болит в груди, часто задыхается. Что же будет дальше, бабушка?

Удда с сочувствием посмотрела на него и погладила по плечу, потому что выше, увы, рука у нее уже не поднималась, да и Уильям сильно подрос.

— Мальчик мой, мы не вечны… Рано или поздно все к Ямесу уходим. Меня вот он чего-то не забирает. Все жду и жду, и так каждую зиму. А весной, как потеплеет, вроде и жить снова хочется! Твоя матушка — умница, смогла вырастить двух сыновей после ужасной смерти мужа и потери дитя под сердцем. — У старухи вдруг заблестели от слез глаза, и она вытерла их грязным рукавом платья. — Уильям, ты бы лучше о своем счастье подумал! Ты молод, читать умеешь, у тебя все впереди, а прозябаешь в деревне.

— Как же вы так можете говорить?

— А вот могу! Послушай мудрую бабку!

— Малик же не справится один…

— Справится, справится. Этому лентяю удобно, что ты рядом. Еще и заботы о пропитании своей жены на тебя повесил. Ишь, хорошо устроился! А, поди, если ты сам захочешь невесту завести, так откажут!

Удда нахмурилась. Сердце ее терзалось из-за того, что Уильям отдавал свою молодость, чтобы поддерживать больную мать и грубого брата. Да, жертвовать собой ради матери — благородный поступок. Но ради старшего братца, этого толстого хама, который при любой возможности оскорблял его и дома, и в кругу своих знакомых?.. Удда поняла, что сболтнула лишнего, и в попытке сгладить остроту своих слов она посмотрела на опечаленного Уильяма и сказала:

— Не слушай старую Удду, не слушай. Будем молиться, чтобы твоей матушке стало лучше… Тогда и ты сможешь заняться своей жизнью, мальчик мой!

Они попрощались. А когда провисшая дверь со скрипом закрылась за гостем, Удда тут же прильнула подслеповатым глазом к щели между ставнями и стала подглядывать. Наблюдая за парнем, она качала головой и горько вздыхала, всхлипывая.

— Ох, Нанетта… И сама себя мучишь, и детям покоя не даешь. Какой же долгожданной иногда бывает смерть!

Уилл уходил от дома травницы с тяжелыми мыслями. Он догадывался, что старуха Удда точно знает, как протекает и что делает матушкина болезнь. Догадывался и о том, что жить его матери осталось недолго, от силы год или два.

Чтобы отвлечься, он рассеянно перевесил связку книг на другое плечо и стал думать, кому вообще он может продать их. Да и найдется ли покупатель? В связке лежали всего три книги, которые были ему уже неинтересны: зачитанный до дыр сборник стихов «Соловьи, том второй», «Налоги» и «История северного графства Офурт с 100 по 200 год».

Дома остались лежать «Сказки и легенды Севера», генеалогическое древо королевства Гаиврар «Покровители Севера» и самая сложная, но и самая притягательная для Уилла «Алхимия». Эта истрепанная книжица попала в его руки благодаря случаю. Старый учитель как-то поведал, что ее привез издалека его отец, служитель Фарриа из Влесбурга, для обучения своего сына. Но алхимия сына не заинтересовала, поэтому книга так и осталась пылиться в хозяйственной пристройке, гордо называемой библиотекой. Годами она лежала там, никому не нужная, никому не интересная, потому что и прислуга, и жители, не умеющие читать, считали, что это обыкновенный молитвенник. И только позже она попала в руки к любознательному и пытливому Уиллу.

Несмотря на то что Уилл научился читать еще в детстве, «Алхимия» долгое время оставалась для него непостижимой. Рука писаря, может быть того самого Фарриа, часто делала в книге сокращения, а сам текст состоял из слов, которые Уильям попросту не понимал. Практически каждый вечер он пытался разобраться в ней, делал заметки угольком, стараясь понять логику написанного. Со временем тайны книги стали раскрываться перед ним, и он начал понимать, что имел в виду автор в своих строках, символах и хитрых формулах. Да, Уилл еще не все расшифровал, оставалось много над чем подумать, но это и притягивало его молодой и пытливый разум. Ему казалось, что когда-нибудь он обязательно достигнет успеха и тайны «Алхимии» покорятся ему.

Большинство рецептов и формул из «Алхимии» были слишком заумны, а перечисленных в них ингредиентов Уилл ни разу в жизни не видел и подозревал, что не увидит. Но он сумел отыскать в книге парочку довольно простых рецептов и теперь раздумывал над их воплощением.

— А по сторонам посмотреть не хочешь? — неожиданно раздался насмешливый голосок за спиной.

Уилл обернулся. Перед ним стояла Линайя, его любимая Лина! Она хитро улыбалась, а в ее голубых глазах плясали озорные огоньки. Тут же дурные мысли о болезни матушки на время отступили, и он смог улыбнуться. Тяжело оставаться мрачным, когда перед тобой стоит такой очаровательный, смеющийся чертенок.

— Давно идешь за мной?

— С самой ярмарки. Не зря о тебе говорят, что с Ямесом любишь поболтать. — Она хихикнула и подошла ближе. — Ты надолго в городе?

— Как получится, но нужно успеть вернуться домой до заката. Сама знаешь почему.

Он заметил, что девушка держит руки за спиной.

На Лине было голубое платье, зашнурованное спереди тонкой черной тесьмой, его широкие рукава заканчивались чуть ниже локтя. На тоненьком запястье тускло блестел серебряный браслет. Свои длинные черные как смоль волосы Линайя собрала в несколько кос, а после переплела между собой. Ее нельзя было назвать писаной красавицей, однако было в ней что-то такое, отчего многие сходили с ума.

— А что у тебя в руках? — прищурившись, Уилл попытался заглянуть ей за спину.

Однако та лишь отошла, рассмеялась и одной рукой поманила к себе; другую продолжала прятать.

— Иди за мной, там увидишь!

Она дразнила Уильяма, пока пятилась в сторону сада, и он медленно шел за ней и улыбался. Он ничего не замечал вокруг, кроме этих смеющихся голубых глаз. А в них продолжали плясать озорные огоньки, словно она делала что-то запретное.

Когда они скрылись от посторонних взглядов под сенью яблоневых деревьев, она сделала шаг навстречу и, едва прикусив нижнюю губу от волнения, достала из-за спины венок из фиалок.

— Ты каждый год приходишь на ярмарку в первый день праздника Аарда. И я ждала тебя. Все утро высматривала на площади!

Она надела венок на голову своему избраннику.

Уилл скинул книги с плеча, чтобы заключить девушку в объятия, и принялся жарко целовать ее губы, щеки, лоб, нос и глаза. Он знал, зачем она возложила венок.

— Как я по тебе соскучился! Ты уже устала ждать, когда же я сдержу свое обещание и попрошу твоей руки, чтобы мы могли покинуть этот город вместе. А я, как последний негодяй, все затягиваю с этим моментом, дурю тебе голову.

— Совсем не дуришь…

— Дурю!

— Нет. Я понимаю, твоя матушка хворает, и поэтому мы не можем уехать в Офуртгос. Я готова ждать сколько угодно, Уилл… Но на ожидание больше нет времени… — Она прижалась к нему, крепко обняла, и из груди вырвался вздох, полный печали.

Уилл не на шутку встревожился.

— Я отказываю всем женихам, что приходят свататься в наш дом. Мой отец больше не желает слышать никаких оправданий. Он хочет заключить союз с вождем города и выдать меня за его сына Генри. О, Уилл!

Уилл слегка отстранился.

— За Генри? Я… Да как же так… — Его взгляд стал тверже, в глазах появилась решительность. Он поцеловал ладонь девушки, а после прижал к своему сердцу. — Прости меня. Тебе все это время приходилось врать отцу. Хватит, пора уже перестать прятаться и обманывать! Послушай, завтра я встречусь с твоим отцом и все ему расскажу, а после попрошу твоей руки. Не выдаст он тебя за Генри!

— Нет, не надо!

— Но разве не этого ты хочешь?

— Нет! Если отец узнает, что мы тайно встречаемся уже столько времени, он прибьет тебя… Он… он ни за что не поверит, что ты не касался меня. Уильям, прошу, давай сбежим прямо сейчас! У меня есть накопления! Их хватит, чтобы добраться до Офуртгоса и прожить там некоторое время, пока не найдем работу. Да я хоть прачкой готова быть, Уилл… Только не нужно идти к отцу, умоляю! А твоя матушка… Малик позаботится о ней. Уилл, пожалуйста…

В глазах Линайи больше не плясали веселые огоньки — теперь они были полны слез и отчаяния.

— Нельзя так! Извини, Лина, это неправильно.

— Но мы хуже никому не сделаем…

— Послушай. Не бойся, у нас все получится. Я поклянусь господину Осгоду жизнью, что буду тебе хорошим мужем. Ну беднее наша семья. Ну отказались растить из меня служителя из-за той проказы. И что? Да я все сделаю, чтобы в будущем не опозорить его род! Я люблю тебя.

И он нежно поцеловал ее в лоб, а потом обнял. Так они и простояли молча, пока в Уильяме зрела уверенность в успехе задуманного, а в Лине, наоборот, таяла.

Хрустнули прошлогодние веточки за лачугой бабушки Удды. Раздался звук чьих-то приближающихся шагов. Встрепенувшись, Лина поспешно сняла венок с головы возлюбленного и спрятала за спину. И как раз вовремя — в сад из-за угла выбежал Элиот, ее семилетний брат. Завидев старшую сестру, он воскликнул:

— А-а-а, вот ты где спряталась!

Уилл, отстранившись на пару шагов, поздоровался:

— Привет, Элиот. Как твои дела?

— О, Уилл, это ты, привет! У меня хорошо. Ну, наверное.

Затем мальчик вновь посмотрел на сестру, словно вспоминая, зачем искал ее, и выпалил:

— А тебя дома ждут! Отец ищет, вот! Он отведет нас в Малые Вардцы к тете. Говорит, за ней надо присмотреть!

— Что с тетей Маргари? И почему отец отправляет тебя?

Элиот пожал плечами и снова задумался. Несколько секунд он буравил взглядом Линайю и Уилла, вспоминая, как те подозрительно отпряли друг от друга, а потом, уперев руки в боки, заявил:

— Вообще-то, отец велел приглядывать за тобой, пока ты будешь присматривать за тетей. Говорит, она снова захворала. А мне сказал следить за тобой, вот, чтобы ты «даже рядом не стояла с этим безбожником Уильямом, Ямес бы его побрал»! — Последнюю фразу мальчик произнес басом, явно подражая отцу. Затем он прищурил глазки и лукаво оглядел пару. — Будем считать, что я ничего не видел… Но за это я потом что-нибудь попрошу у тебя, сестричка!

— Талантливый парнишка! Сразу видно, далеко пойдет. Ладно, мне пора на ярмарку. Нужно найти покупателей для книг. Вам бы тоже надо поторопиться, чтобы попасть в Вардцы до заката. Увидимся завтра, Лина… и Элиот, — натянуто улыбнулся Уилл. Он поднял стопку книг, повесил их себе на плечо и бросил многозначительный взгляд на девушку, подразумевая, что не изменил своего решения и на следующий день собирается к ее отцу Осгоду.

Он решительно направился к выходу из сада, однако не выдержал и обернулся, не пройдя и десятка шагов. Элиот шел следом и размахивал палкой, словно сражаясь с какой-то могущественной тварью — может, даже с огнедышащим драконом. Линайя смотрела вслед Уиллу, держа в руках венок и перебирая вплетенные в него цветы. Встретившись взглядом с возлюбленным, она грустно улыбнулась и повесила венок на ветку дерева. Пальцы ее на мгновение задержались на нем, поглаживая нежные лепестки фиалок.

— Ну что ты там копаешься, Лина? — Элиот прикончил своего выдуманного противника, нанеся стремительный смертельный удар, и повернулся к сестре. — Давай быстрее!

* * *

Уилл ускорил шаг и снова вышел на советную площадь. Люди продолжали прибывать на ярмарку; народ торговался, веселился, пил и ел, празднуя день Аарда. Уилл бродил между рядов, ища взглядом хоть кого-то похожего на книжного торговца. В прошлом году ему довелось увидеть одного, но тогда он еще не думал о продаже. Возле одной из лавок он остановился и купил пригоршню сахарных сластей, но, вместо того чтобы съесть, заботливо завернул в льняной мешочек и спрятал в кошель.

Наконец удача улыбнулась Уиллу. На истрепанной подстилке он заметил жирного торговца в желтом кафтане, сидящего с книгой в руках. Судя по старому мулу, потускневшей серьге и одежде, видавшей лучшие времена, дела у него шли не очень, хотя на еду денег явно хватало. Сейчас он спорил со стариком, лицо которого было скрыто за стоячим воротником серого плаща.

Разговор этих двух явно не заладился, потому что вскоре старик что-то проворчал, недовольно размахивая руками, и в конце концов удалился.

Тогда Уилл встал чуть в стороне и принялся рассматривать лежащие на подстилке книги. Томики были в разном состоянии — от хорошо сохранившихся до совсем ветхих, — и, судя по всему, раньше они принадлежали разным людям. «Перекупщик», — подумал он.

Пока Уилл стоял и глядел чуть сбоку, торгаш уже заприметил нового покупателя, выцепил взором стопку книг на плече, и его пухлые губы растянулись в услужливой улыбке.

— Доброго дня, друг! Желаешь продать свои книги?

Уилл коротко кивнул.

— Тогда ты попал куда нужно! Я здесь единственный покупаю и продаю эти сокровища знаний за достойные деньги. Давай взгляну, что ты принес на продажу. — И он протянул руку, ленясь поднять с льняника свое грузное тело.

Уильям радостно снял с плеча перевязь с книгами, освободил от веревок и передал торговцу.

Обслюнявив пальцы, перекупщик склонил заплывшее жиром лицо и принялся листать страницы.

— Ну что ж, все хорошо сохранилось, я вижу, ты был с ними аккуратен. Тут и «Налоги» есть, надо же! Чудесно!

— И сколько вы мне за них дадите?

— За эти три чудесных экземпляра я готов предложить тебе целых два дарена!

— Что? Как два дарена? За два дарена даже в таверне не поесть досыта! — Внутри Уилла все оборвалось.

— А зачем тебе сытно есть? — Торгаш захохотал. — Я тебе предложил хорошую цену. Если ты думаешь, что за эти бумажки дадут больше, то иди в Офуртгос, откуда я и прибыл. Но кто знает, что случится с тобой за пять дней пути. Я слышал рассказы о тварях в этой округе… Ха-ха!

— Они не могут стоить так дешево, ты обманываешь. Там труд писаря, переплет, бумага. Верни их! — Уильям забрал книги и стал снова перевязывать. Он чувствовал себя так, словно его втоптали в грязь.

— Ну, ты можешь поискать здесь еще продавца. Правда, их здесь нет! Книги не нужны тем, кто не умеет читать! Здесь на ярмарке продаются лишь одежда, посуда да народные поделки из дерева. Если ты думаешь, что разворовал какую-нибудь храмовую библиотеку, воришка, и обогатишься, то ошибаешься — хрен цена этим бумажкам. Иди, погуляй, а потом возвращайся и продай книги мне. Тебе, неучу, все равно от них толка нет, а вот на два дарена можно и девку снять.

Понимая, что книги ему все равно рано или поздно продадут, торговец насмешливо посмотрел на сконфуженного Уильяма и принялся чесать брюхо, запустив руку под желтый кафтан.

Уилл же скрежетнул зубами, закинул перевязь за плечо и пошел прочь от наглого перекупщика. Он пробирался сквозь поток идущих навстречу людей, пихался локтями, когда неожиданно чья-то рука опустилась на его плечо. Обернувшись и думая, что это Малик, Уилл, однако, увидел того самого старика в сером плаще, который ранее ругался с торговцем.

— Похоже, и тебя он разозлил своим неуемным хамством, — произнес тот приятным, тягучим голосом.

— Вы же хотели что-то купить у него? — осторожно спросил Уилл, видя перед собой явного иноземца.

— Да. Покажи мне книги. Я хочу взглянуть, может быть, и меня что-нибудь заинтересует…

Старик был спокоен, вежлив и так же вежливо улыбался. Это остудило Уилла, и он почти забыл о торговце в желтом кафтане, понадеявшись, что хотя бы здесь его не обманут.

— У меня есть «Соловьи, том второй». Это сборник поэзии. Потом есть книга по налогам Севера и «История северного графства Офурт с 100 по 200 год». Состояние хорошее. Вот, взгляните, я их хоть и читал, но осторожно.

— Неужели ты умеешь читать? — удивился старик.

— Да, — кивнул Уильям. — Так вам интересны мои книги?

— Вполне. Давай пройдем к моему фургону, он совсем рядом у дороги на въезде в этот славный городок. Дело в том, что у меня уже есть один том «Соловьев», да только запамятовал я, какой именно. Готов предложить тебе по пять даренов за каждую книгу.

Озвученная цена Уильяма вполне устраивала, поэтому он пошел следом за незнакомцем и поравнялся с ним, жадно рассматривая. В речи его слышался явный чужеземный акцент, да и выглядел он чудно.

Зостра был стар, но его возраст определялся с трудом. Загорелую кожу покрывала россыпь морщин, белоснежная седина волос свободно ниспадала на плечи, а крючковатый нос и вытянутое худое лицо придавали облику благородства. Но более всего, конечно, выделялась его длинная борода, состоящая из множества тонких косичек с вплетенными в них монетками.

Одежда его тоже разительно отличалась от той, что носили северяне. Вместо льна и грубой кожи на старике были хлопковые шаровары и рубаха с широкими рукавами. Поверх надет желтый табард — накидка без рукавов. От переменчивой офуртской погоды Зостру защищал поношенный и повидавший многое плащ, но материал, из которого его сшили, казался очень добротным, и Уильям не узнавал ткань. На шее под пышной бородой висела цепочка в виде переплетенных змей.

Все на ярмарке тоже, как и Уильям, неприкрыто глазели на чужеземного старика. Кто-то поглядывал с нескрываемым негодованием и даже злобой, а кто-то — с интересом и примесью легкого испуга.

— Меня зовут Уильям, я рыбак из Малых Вардцев. Это здесь неподалеку, — решил представиться Уилл.

— Зостра ра’Шас.

— Вы издалека, Зостра?

— Я прибыл сюда из Нор’Алтела, очень далекого южного города. Мы с учеником путешествуем на северо-восток, изучая чудеса и секреты этих земель.

Зостра явно никуда не торопился. Он шел медленно, и, как показалось Уиллу, в его походке сплетались величавость и ощущение силы. Толпа обтекала их двоих, как вода камень.

— С самого Юга? Ого! Но какие здесь могут быть чудеса? Разве не южные земли считаются полными чудес?

— О нет, молодой человек. Если ты говоришь о магии, то да, на Юге она практикуется везде. Но я имел в виду не эти чудеса, хотя они и не чудеса вовсе, а обыкновенная наука, которой необходимо учиться. Я вел речь о прекрасных морях, что разлились по всему дальнему Северу, и о тех могущественных артефактах, что могут скрываться здесь…

— «Морях»? Кхм… — Уилл растерялся, не понимая.

— Я имею в виду первозданные моря магии. Что говорит ваш бог Ямес насчет того, как родился наш мир?

— Ну, Ямес попал в пустой мир и увидел лишь голые скалы. Поэтому он создал реки, траву, животных и рыбу, людей, а также четырех посланников, чтобы те следили за этим миром и оберегали его от злых демонов, — ответил Уилл и, оглядываясь, признался: — Хотя, если честно, я в это не верю. Мне кажется, не все демоны злые…

— Похвально, что стараешься думать головой, а не преданиями. Да, не все демоны — озлобленные создания, как это любят себе представлять северные люди. Многие из них вполне миролюбиво сосуществуют в наших южных городах. А что касается того, почему мир сейчас такой, каков есть… то дело, конечно же, не в Ямесе и, думается мне, не в наших праотцах. Очень давно наш мир слился с другим миром, Хорр, где и обитали демоны. Место слияния наших миров, можно сказать «шов», находится далеко на Севере. Именно здесь была прорвана ткань мироздания, и именно здесь разлилось море магии, откуда явились демоны, уязвимые и слабые, не готовые к материальности и осязаемости нашего мира.

— Но демоны… они же считаются самыми могущественными существами… — Уилл недоверчиво посмотрел на южанина, снова не понимая и половины из того, что тот говорил.

— Таковыми они стали позже, но изначально у них не было даже материальной оболочки. Поэтому они старались приспособиться, сливаясь с населявшими наш мир существами и более всего — с людьми. Так они создавали себе тела, проводили обряды, и в конце концов каждый из демонов занял свою нишу либо растворился в Неге, она же магия, которая попала к нам вместе с населявшими ее демонами. Так что начало всему нынешнему мирозданию было положено именно на Севере. Но из-за тех чудовищных землетрясений, что потрясли континент, образовались труднопроходимые северные горы и залив Черная Найга, разделивший наши материки. Очень много людей и нелюдей бежало на спокойный Юг, который трясло не так сильно. Так что сейчас Юг — это оазис жизни и науки. А здесь, на Севере, еще царствуют старые порядки… Да и шанс найти артефакты прошлых эпох тут намного выше, чем на перекопанном вдоль и поперек Юге. И… хм… — Старик, кажется, вспомнил что-то. — Да, старые демоны прячут свои артефакты-конструкты исключительно на Севере, куда не дотягивается рука алчных южных магов.

Взгляд Зостры прояснился, и он наконец обратил внимание на своего спутника.

— Что же ты, молодой человек? Где ты научился читать? Признаться, я удивлен, что мне удалось встретить в этой глуши грамотного жителя, да еще и простой профессии.

— Кхм, — Уилл покраснел. — Мой отец был служителем при храме. Там меня и обучили грамоте и счету.

— Где же ты взял книги?

— В библиотеке после пожара. Сгорел храм, народ растащил все уцелевшее по домам, ну а я решил взять книги. Они все равно никому были не нужны.

— Весьма поразительно, откуда в прихрамовой библиотеке могли взяться столь разнообразные труды. Но что же, вот мы и на месте, — сказал старик.

Увидев неподалеку фургон, Уилл ощутил разочарование оттого, что такая интересная беседа слишком скоро подошла к завершению. Как же так, таинственный южанин, явно мудрец, спокойно рассказывает о мироздании ему, простому рыбаку с Севера! Да он бы слушал и слушал!

Повозка стояла на лужайке под сенью вековых сосен. Рядом с ней нервно вышагивал по хвойному ковру мальчик лет десяти, такой же смуглокожий, как и Зостра, одетый в шаровары и жилет, поверх накинут серый плащ. Он был черноволос и полноват. В темных глазах мальчика читалась тревога.

— Мастер! Я уже начал волноваться!

Он заметил учителя, подбежал к нему и с почтением поклонился. На Уилла он поначалу подозрительно покосился, а потом поприветствовал простым кивком.

— Амай, открой фургон, будь добр. И посмотри, какой стихотворный том «Соловьев» лежит на полке слева от мешка шинозы.

Зостра погладил кобылу, которая паслась там, где кончались сосны, потом подошел и присел на облучок. В это время, откинув полог фургона, ученик запрыгнул внутрь. Взору Уилла открылось содержимое: множество алхимических ингредиентов в мешочках и стеклянных формах, куча книг, свитков — от всего этого разбегались глаза. Голодный до знаний, он рассматривал все, что мог увидеть: стеклянную посуду странных форм, непонятные названия на корешках закрытых книг и иллюстрации на открытых; диковинные устройства, назначения которых он не понимал, но очень хотел бы узнать. Не выдержав, он подошел чуть ближе.

Зостра заметил этот жадный взгляд и рассмеялся:

— Уильям, да, я смотрю, ты охоч до знаний!

— Извините. Это было нехорошо с моей стороны.

— За что извиняться? — Зостра с интересом рассматривал молодого рыбака, ему понравилось это открытое и умное лицо. — Если у вас, северян, любознательность порицается, то у нас на Юге это считается за высшую благодетель. Тебя что-то заинтересовало?

— Хм… Да. Вы сказали, что у вас есть шиноза?

— Да, — поднял бровь старик, хитро улыбнувшись. — А ты о ней что-то знаешь?

— «Алхимия» тоже была в той прихрамовой библиотеке, — ответил Уильям. — А скажите-ка, Зостра, могу ли я обменять все свои книги на пару цалиев шинозы? Я читал в книге, что на Юге шиноза, она же горючка, ну, как алхимический ингредиент очень дешева.

— Ты прав. Но здесь она достаточно редкая. Зачем тебе шиноза, парень? Ты знаешь, что она может быть очень опасна в неумелых руках?

Уилл кивнул.

— Да, она разрывается при касании огня. Если рядом с лошадью поджечь полцалия шинозы, то останки лошади можно будет соскребать с верхушек деревьев. Я читал об этом, там так и написано. Именно поэтому она мне и нужна.

Тут из фургона наполовину высунулся ученик Зостры, он был озадачен:

— Мастер, я не понимаю, о каком томе «Соловьев» вы говорите? Я не могу ничего найти, и простите меня, но я не помню, чтобы вы вообще увлекались поэзией, и уж тем более северной!

Теперь уже настала очередь Уильяма удивленно глядеть на Зостру ра’Шаса, который недавно говорил совсем обратное. Но тот лишь раздраженно махнул рукой.

— Уже неважно, забудь про «Соловьев», Амай. Принеси мне пустой мешок: нужно пересыпать шинозу.

Ученик принялся помогать. Видя, что ему отсыпают куда больше, чем два цалия, Уильям скромно заметил:

— Но здесь намного больше того, что я просил.

— Не переживай, шинозы у нас в достатке, а расход ее на эликсиры весьма невысок. Спасибо тебе за то, что порадовал старика свежей литературой для долгой дороги.

— Вы слишком добры ко мне, — благодарно поклонился Уильям. — Я желаю вам удачи в поиске того, что вы ищете.

— Я тоже тебе желаю удачи, мой новоприобретенный друг. Да осветит солнце твой путь. И хоть тропы твоей судьбы сокрыты от меня туманом неизвестности, но мне кажется, что дороги наши еще пересекутся. — Зостра обернулся к ученику и приказал на неизвестном рыбаку языке: — Запрягай Павейю! Нам пора отправляться в путь.

Развернувшись, Уилл направился назад к советной площади. Был полдень. Он вспомнил, что ровно в этот час договорился встретиться с Маликом, и потому прибавил шаг.

Довольный приобретением, он так спешил, так торопился, что даже не чувствовал пристального взгляда, провожавшего его всю дорогу до города. Зостра наблюдал за ним, погруженный в раздумья. Запряженная лошадь уже нетерпеливо перебирала копытами, взрыхляя хвойный ковер. Наконец старый южанин отвлекся от дум и присел рядом с учеником.

— Так куда дальше, мастер? — Мальчик был готов дернуть вожжами.

— Как куда? Возвращаемся в Нор’Алтел.

— Нор’Алтел? Но погодите, разве вы не хотели закончить что-то важное перед возвращением?

— Мы уже все сделали, Амай… Отъедем подальше в лес, и я открою портал до Срединных земель, благо мы успели вовремя и он еще должен работать. В этом проклятом северном графстве опасно задерживаться дольше положенного…

Старик зашел внутрь фургона и прилег на узкую дощатую кровать, заваленную свитками. Он задумчиво тер пальцы между собой, и в местах их соприкосновения появлялась тонкая корочка льда; она хрустела, разламываясь и тая. Это легкое и медитативное колдовство всегда помогало ему сосредоточиться.

— Что же ты увидел впереди, Повелитель Бурь? — задумчиво произнес старик.

* * *

Солнце стояло в зените, город гудел и походил на улей диких пчел. Теплый южный ветер гнал по небу белокрылые облака. Его порывы развевали белоснежные символы Аарда и платья разгоряченных танцем девушек, восславляющих весну. Повсюду слышались радостные крики, пожелания любви и счастья — это будущие невесты дарили венки своим избранникам, а те принимали их и делали в ответ предложения руки и сердца.

Таверна открыла свои двери. На улицу обслуга вынесла высокие столики, которые тут же заняла толпа. Люди пили свежее пиво, отвары из трав, закусывали пирогами, хлебом, булочками и кашей. За одним столом могли договариваться о свадьбе, а за другим обсуждали торговую сделку или меховой промысел.

Уилл обошел всю площадь, но Малика нигде не заметил. Впрочем, мысли его были заняты не столько братом, сколько поведением того загадочного южанина. Складывалось ощущение, что Зостру приобретенные книги совсем не интересовали. Но Уилл был так рад тому, что удалось достать шинозу, что решил счесть эту необычную встречу за везение. Теперь, когда шиноза ценным грузом лежала за его плечами, в голове его роились мысли, как ее использовать, чтобы обезопасить деревню от вурдалаков.

Наконец, после получаса безуспешных поисков старшего брата, Уилл поймал за локоть одного из знакомых селян.

— Привет, друг! С праздником! Ты не видел моего брата Малика?

— А-а-а. — Тот был уже пьян. Он почесал мокрую от пива бороду и задумался. — Видел! В харчевне глянь. Там пьет.

Поблагодарив пьянчугу, Уилл направился к таверне. Ну конечно, где же еще быть Малику? Как же он сразу не сообразил.

Харчевня «Пьяный петух» была переполнена. Уставшие, но улыбчивые служанки разносили большие деревянные кружки пива, проливая часть напитка в попытках прорваться сквозь гудящую толпу к столам. Они ловко уворачивались от жестикулирующих, толкающихся мужчин и с радостным вздохом грохали кружки на стол, отчего расплескивалось еще немного напитка. Те, кому столы не достались, либо пили на улице, либо с разной степенью терпеливости ожидали, пока из заведения не выволокут в стельку пьяного посетителя.

Уиллу удалось пробраться внутрь. Обувь липла к полу из-за пролитого пива; люди были навеселе. В углу харчевни сидел Малик вместе со своими закадычными друзьями — Большим Пуди и Эгрером. К ним присоединились еще двое из Больших Вардов, и весь стол оказался заставлен огромными кружками.

Уилл подошел к ним и поздоровался.

— Малик, солнце в зените. Нам нужно отправляться в дорогу, чтобы успеть до темноты.

Он на всякий случай оглянулся в поисках опасных источников огня для шинозы. Но день был светлым, поэтому свечи в таверне не зажигали.

— О-о-о, братишка! — Малик был очень пьян. Допив пиво, он с грохотом обрушил кружку на стол. — Ты опять о своих вурдалаках треплешься, Ямес бы их побрал. Сегодня праздник! Ну ради бога. Все подождут! Я сегодня остаюсь здесь…

Хмельная компания загоготала.

— Ты что, ничего не купил? — Уилл искал глазами корзины.

— Вот же они! — Малик едва вязал лыко. Он пнул ногой что-то под столом. — Там все поместилось в одну корзину… вторая пуста.

— Хорошо. Давай мне полную корзину, я сам ее отнесу, а то еще потеряешь.

— Я? Потеряю?! Следи за своим языком!

Малик с трудом поднялся из-за стола. Его шатало. Было понятно, что в таком состоянии он и из таверны не выйдет, не то что сможет преодолеть путь до Малых Вардцев.

— Уберите свои грязные ноги, мужики! Пуди, отодвинься! Дайте достать корзину!

Наконец корзина, облитая пивом, была извлечена из-под стола. Уильям взял короб и попрощался с компанией.

— Сто-о-ой. — Малик, качаясь, подошел к брату и проорал ему в ухо: — А ты что, продал книги?

— Да.

— Неужели кому-то понадобилась эта чепуха? А что у тебя в мешке?

— Да какая тебе разница, иди уже пей. — Уильям раздраженно отмахнулся, развернулся и вышел из таверны скорым шагом.

До родной деревушки он добрался быстро, несмотря на тяжелую поклажу и то, что дорога ползла вверх, в гору. Все его мысли были заняты либо Линой и будущим разговором с ее отцом, либо содержимым мешка.

Как ему применить шинозу?

Можно смастерить небольшие кошели из крепкой ткани, засыпать туда шинозу, вшить длинный кусочек ткани, чтобы безопасно поджечь и отойти. Или же просто кидать эти кошели в огонь, но только из укрытия. Даже если нападений вурдалаков не будет, то шиноза может оказаться полезной в других алхимических составах: она обрабатывается специальными растворами и перестает быть опасной. Из нее изготавливаются лекарства против ожогов, для заживления ран, мази, которые останавливают кровотечение и ускоряют регенерацию. Обо всех этих составах Уилл прочитал в «Алхимии» и теперь потирал руки, желая что-нибудь приготовить.

Когда он проходил мимо речушки, прозванной Шумишкой, и размышлял о событиях дня, послышался знакомый всплеск. Не глядя в сторону шума, Уильям ласково улыбнулся, чуть сбавив ход.

— Вериатель, ты решила порадовать меня своим присутствием в этот погожий день?

Девушка, лет двадцати, одетая все в то же серое платьишко и красивые сандалии, которые, казалось, не боялись времени и выглядели как новые даже спустя шесть лет, поравнялась с ним. Она привычным жестом отжала воду с длинных волос и положила ладонь на плечо Уилла.

— Я тоже очень счастлив тебя видеть.

Вериатель дотронулась влажной рукой до короба и мешка, глядя на Уилла с немым вопросом.

— Ах это… Это корзина с покупками. А это… ну, это шиноза. И да, я не забыл о тебе, моя грозная повелительница озер и горных рек, — с этими словами Уилл достал из кошеля мешочек со сладостями, которые купил на рынке, и высыпал на уже протянутую ладошку горсть сахарных шариков.

Взвизгнув от счастья, Вериатель тут же принялась хрустеть угощением, выплясывая около суженого круги. Прикончив сладости, она с довольным видом облизнула губы, затем изящные пальчики и, пофыркивая на свой лад, чмокнула Уилла в щеку.

— Вериатель, я хотел тебе сказать кое-что… — Он начал поправлять лямки плетеного короба, собираясь с духом. — В общем, я завтра пойду просить руку Линайи у ее отца. Вот…

Вериатель подняла брови, уперев руки в бока. Затем она задумчиво вытянула губы трубочкой и вдруг протянула ему руку: мол, забирай — рука твоя. Оцепенев на мгновение, Уильям тут же громко рассмеялся.

— Ах, Вериатель, Вериатель… Просить руку — это не означает забрать руку! Это просьба провести вместе остаток жизни, делить пополам радости и невзгоды, породниться и произвести на свет потомство. Я буду любить Линайю всю свою жизнь и она родит мне детей!

На это Вериатель лишь потрясла головой с вечно мокрыми волосами, затем прикрыла рот рукой, беззвучно смеясь. Казалось, ее что-то сильно позабавило в этих словах. Наконец она прыгнула прямо перед парнем, взяла его руку и приложила к своему животу. Не успел ошарашенный Уилл вымолвить хоть слово, как демоница расхохоталась, отбежала и, войдя в воду, исчезла. Так и простоял Уилл на месте еще пару минут, вглядываясь в реку. Страшное подозрение закралось в его голову, но он отринул его, решив, что обязательно все выпытает завтра.

Уже на подходе к дому он перестал думать о шинозе, незнакомце с Юга или Линайе, а вспоминал о том страшном и одновременно волнительном дне на берегу Сонного озера.

«Какой необычный сегодня день, — удивлялся он. — Как-то все закрутилось, что в один день я решил, что пойду свататься прямо завтра, и чудесную шинозу выменял у такого же чудного старика, и Вериатель себя так странно повела. Необычные встречи…»

* * *

Еще не начали петь мацурки, а Уилл уже подходил к дому. Южный ветер принес с собой долгожданное тепло, сосны вокруг деревни тихо шумели, словно переговариваясь. В поселении сегодня было немноголюдно: большинство осталось в Вардах у родственников по случаю праздника.

Уилл постучал в дверь дома. Через минуту ему открыла матушка Нанетта и выглянула наружу.

— Ох, сынок, я уж думала, вы в городе заночуете. А Малик там остался все-таки?

— Да, завтра протрезвеет и вернется.

Уилл вошел в дом и тотчас почувствовал аромат жареной рыбы. Сбросив с плеч тяжелую корзину, он сразу положил мешок с шинозой в противоположный от пылающего очага угол. Затем выжидательно поглядел на жену брата, но та даже не удосужилась поздороваться — только обошла его по кругу, чтобы тут же залезть в корзину и осмотреть покупки.

— Матушка, — предупредил он. — Тут в мешке очень опасный порошок. Я займусь им после ужина, а пока что обходите его стороной. И ни в коем случае не подносите огонь.

— Хорошо. Жаль, что Малик остался в городе — такая вкусная рыба получилась. — Нанетта стала накрывать на стол. — Ох, и мацурки запели. Как вовремя ты вернулся!

Семья собралась за столом. Взявшись за руки, Шароша и Нанетта стали шептать молитвы Ямесу. В это время Уильям молча наворачивал рыбу, заедая ее дольками молодой репы. Он все думал о том, что пыталась сказать ему Вериатель сегодня. Думал он и о завтрашнем дне, когда пойдет к купцу Осгоду и будет просить руки его дочери.

Когда женщины закончили молитву и приступили к трапезе, он вспомнил о визите к старой травнице и сообщил, что сбор будет готов к полнолунию. На это матушка Нанетта одобрительно кивнула. Затем, уже под конец ужина, доедая гольричку, она сказала, что в деревню сегодня пришли Лина с братом Элиотом — их тетушка Маргари захворала.

Только Уильям захотел было признаться матери в том, что завтра пойдет просить руки милой Лины, как в дверь неожиданно постучали. Тяжело поднявшись и прокашлявшись, Нанетта пошла открывать.

За порогом стоял вождь Кадин, и выглядел он обеспокоенным.

— Нанетта, у тебя еще есть травы, которыми ты лечила лихорадку Малика?

— Да. Что случилось?

— У Маргари сильный жар. Линайя обтирает ее ключевой водой, отвар из златовика дает, но лучше не становится. Возможно твой сбор ей поможет?

Нанетта кивнула и заторопилась к столу. Через пару минут она вернулась с перевязью сухих трав, на ходу накидывая на себя старую шаль.

— Давай-ка я схожу с тобой, Кадин. Эти травы нужно заваривать по-особому и давать отвар верными порциями.

И они оба покинули дом.

На улице давно стемнело и похолодало. Прячась за высокими соснами, обступившими деревеньку, что войско, в небе висела бледная луна. Уильям и Шароша остались в доме вдвоем. Пока Шароша складывала грязную глиняную посуду в таз, чтобы утром вымыть в ручье, Уилл сидел подле очага. В руках у него была «Алхимия», раскрытая на главе о шинозе, о которой он и читал, дабы освежить воспоминания. Время от времени он бросал любопытные взгляды на мешок, стоявший в углу, как бы раздумывая, как лучше применить этот порошок.

Прошло много времени. Уилл успел перечитать главу о шинозе. Успел он обдумать и разговор с суровым отцом Линайи, которого боялся весь городок. Но матушки Нанетты все не было. Тогда Уилл, заволновавшись, поднялся от очага и полез на чердак, чтобы взять заготовку для факела. Затем поджег ее в очаге.

— Матушка задерживается. Пойду узнаю, в чем там дело, — сказал он.

Ответом ему стала лишь тишина, потому что внимание Шароши было приковано к купленным льняным и шерстяным тканям: красным, зеленым и белым. Их она принялась увлеченно перебирать, щупать, сидя в любимом кресле мужа и мечтая о рождении ребенка.

Уильям вышел на улицу.

* * *

Погода была ясной, воздух — свежим, чистым, отчего дышалось очень хорошо. Среди черных сосен виднелись бледно-желтые мацурки, напоминающие по отдельности точки, а вместе — одеяло. И вот это одеяло из светлячков колыхалось то вниз, то вверх, а Уилл зачарованно приостановился на миг, чтобы полюбоваться красотой тихой весенней ночи.

Но тишину этой весенней ночи разорвал истошный вопль.

Вздрогнув, Уилл со всех ног понесся в сторону крика. Он завернул за угол домика лесоруба Парта, выбежал на площадь, где его глазам предстало жуткое зрелище. Посреди площади корчилась в луже крови матушка Нанетта. Она безуспешно пыталась, вопя, отбиться одной рукой от вурдалака, лупила его, но ничего поделать не могла. Вурдалак же сомкнул челюсти вокруг другой ее руки и, ворочая большой лохматой головой, на которой блестели чернотой глазища, неумолимо тащил ее в сторону леса.

Уилл кинулся к матери. Он сделал это, не думая, не соображая, желая лишь защитить семью. Таков уж он был. Заметив его, вурдалак разжал челюсти. С глухим рычанием он склонил к земле свою большую голову, приготовился к нападению. Но перед этим факел успел описать дугу и ударил его по морде. Посыпались искры. Воздух наполнил запах паленой шерсти, а вурдалак, то ли заскулив, то ли завизжав, отпрыгнул прочь.

— Пошел вон! — заорал Уилл. Он размахивал горящим факелом, встав между матерью и вурдалаком.

Повсюду захлопали двери и ставни. На улицу выбегали встревоженные полураздетые мужчины, пока из проемов домов в ужасе выглядывали женщины и дети.

Кто-то закричал: «Смотрите, как их много!»

Из леса начали показываться остальные твари — отчего светлячки всколыхнулись и разлетелись. Теперь лишь бледная луна роняла свой свет на обреченную деревню. Странно неподвижные, демоны собирались подле черных сосен, не издавая ни звука. В них полетели камни; жители вооружались чем попало: вилами, рогатинами, факелами и топорами. Но стая продолжала оставаться на месте, выжидая и не рассыпаясь.

Лишь один вурдалак с подпаленной мордой закружил около Уильяма, открыв пасть с блестящими рядами клиновидных зубищ. Уилл в страхе размахивал единственным и не очень надежным оружием для схватки с таким опасным демоном — факелом. А пока он ждал помощи от жителей деревни, из одной лачуги, повернутой к лесу, послышался еще один истошный крик, резко оборвавшийся. Из крайнего дома вурдалак выволок разодранного, едва живого старика и, навалившись, вцепился ему в затылок острыми и кривыми зубами. Остальные твари, доселе выжидавшие на краю площади, возбужденно зарычали. Это стало началом атаки всей стаи.

Рассыпавшись, они бросились на жителей Малых Вардцев. Вурдалаки заползали в дома, чтобы вытащить прячущихся внутри жителей. Повсюду раздавались истошные вопли. Трещали выбиваемые двери. Звенели слюдяные окошки. Падали наземь оброненные вилы. Кричали тонко дети. Наивно было полагать, что засовы и ставни спасут от опасности. Как оно обычно бывает, когда опасность долго обходит тебя стороной, поневоле начинаешь преуменьшать ее и несильно бояться. Так и произошло сейчас.

Все это осталось для Уильяма как бы вне его поля зрения. Его внимание было приковано к уродливой фигуре вурдалака, крутящегося вокруг и клацающего зубами. Полыхающий огнем факел следовал за движением твари, предупреждая. Вурдалак выжидал. Ему не хотелось вновь получить по морде, и он выгадывал, отскакивал, следил за рукой Уилла. В его блестящих черных, как обсидиан, глазах таился злой ум. Это был не пугливый волк. Это был не разъяренный вепрь. Это был не бешеный медведь. То был демон: разумный, осознающий свою силу, мстительный, убивающий ради удовольствия. И он не собирался отступать, пока не убьет.

Матушка Нанетта тихо плакала за спиной сына. Из-за раны она была прикована к месту.

Раненый вурдалак перестал кружить. Пригнувшись к земле, он глухо зарычал и прыгнул с места. В воздухе блеснули острые когти. Уилл смог увернуться. Не думая, он ударил ручкой факела пролетевшего мимо вурдалака по спине. Но тот, круто развернувшись с полуоборота, отчего загреб землю, успел длинными когтями разорвать обидчику бедро. От резкой боли у Уилла потемнело в глазах. Он пошатнулся, вскрикнул, но на ногах устоял и снова выставил вперед факел, оградив себя и матушку от следующей быстрой атаки.

Вурдалак чувствовал страх раненого человека, чуял запах крови, поэтому терпеливо выжидал, когда тот ослабнет и откроется для нападения. От победы его отделял один прыжок — и это понимали и хищник, и жертва.

Неожиданно в его бок впилась стрела. Она вошла глубоко, по самое оперение. Вурдалак истошно завизжал, закрутился на месте волчком, а затем и вовсе забыл обо всем. Рухнув на бок, он принялся злобно щелкать зубами, пытаясь вытащить болезненное орудие.

Это была возможность сбежать.

Уилл схватил на руки потерявшую сознание мать. Хромая и обливаясь кровью, заспешил прочь. Тут же рядом с ним показался вождь Кадин. В руках его был лук, а за спиной висел колчан с десятком стрел. Это он, умелый охотник, спас Уильяма от верной смерти точным попаданием.

— Уильям! Нужно уходить! Их около полусотни. Перегрызут всех, если останемся! — закричал он.

— Ты видел Линайю?

— Да. Она уже покинула деревню! Беги к Большим Вардам! Дом не поможет! Только забери Шарошу! Встретимся на тропе! — И Кадин развернулся и побежал в другую сторону, пытаясь организовать отступление испуганных жителей.

* * *

Если Линайя уже в безопасности, значит, нужно спасти Шарошу — жену Малика. Уилл завернул за угол и заковылял к своему дому. Сюда вурдалачье племя еще не добралось, поэтому все соседи уже покинули деревню. В некоторых домах были распахнуты двери, и слабый рассеянный свет от очагов лился из окон и пустых проемов. Боясь пропустить нападение из черноты ночи, Уильям то и дело оглядывался.

А когда в очередной раз обернулся, то вдруг увидел фигуру человека.

Человек спокойно стоял посреди улицы. Уильям хотел крикнуть и предупредить его об опасности, но, приглядевшись, вдруг понял, что это не житель Вардцев. Незнакомец медленно приближался, пока свет от соседнего дома не выхватил его облик из тьмы. Это был худощавый пожилой мужчина с седой копной волос и такими же седыми, слегка свисающими бровями. Уилл не смог разглядеть цвет его одежды: в свете факелов все оттенки выглядят иначе, но то была одежда явно богато сшитая, в какой не ходят ни в Малых, ни в Больших Вардах. Но более всего его поразило удивительное спокойствие незнакомца, будто тот находился не в бьющейся в агонии деревне, а неторопливо и даже величаво прогуливался посреди ночи в Офуртских горах.

Так Уилл и стоял, прижимал к себе старую матушку, истекал кровью, но никак не мог понять, откуда здесь взялся посторонний. Он растерянно смотрел на него. В этот момент оба встретились взглядами. Незнакомец улыбнулся; его глаза странно блеснули в ночи.

Со стороны площади появились четыре вурдалака. Среди них был раненый вурдалак с торчащим из бока обломком стрелы. Склонившись в земле, он принюхался, слизал еще теплую кровь, что бежала из бедра Уилла, а потом посмотрел на него немигающими черными глазами. Раздалось рычание — злое, мстительное. Слова предупреждения, направленные к незнакомцу, заглохли у Уилла в груди — вурдалаки прошли мимо него, не обратив никакого внимания.

Не понимая, что происходит, Уильям развернулся и, хромая, подбежал к порогу своего дома. Он навалился плечом на дверь, радуясь, что она не заперта, и заскочил внутрь. Шароша сидела в кресле мужа, подтянув колени к животу. Глаза у ее были как у испуганной мыши. Увидев брата мужа, она поднялась на ноги.

— Что нам делать? — всхлипнула она. — Я слышала крики… Там убивают людей?

— Помоги привести в чувство матушку! Мы не уйдем, если она будет без сознания.

За дверью, которую успел запереть Уилл, задвигались большие мохнатые тела. Заскребли когти, послышалось глухое рычание; дверь досадно заскрипела. Пока Уилл подпирал ее тяжелым сундуком, жена Малика истерично махала травами перед носом Нанетты.

— Сынок, что происходит? — Матушка открыла глаза. — Я видела какой-то страшный кошмар…

К ней вернулось сознание, взгляд прояснился, и она в ужасе вскрикнула. Перед собой она сначала увидела свою поврежденную руку, затем разодранное бедро сына, с которого сквозь штанину сочилась кровь.

— Так это был не сон? О Ямес, пощади нас… Где мой Малик?

— Спит сладким пьяным сном в Вардах, — процедил сквозь зубы Уилл.

В его разорванной ране огнем пульсировала дикая боль; нога плохо слушалась, и ему тяжело было ступать на нее. Уйти точно не получится, напряженно думал он, к тому же он будет помехой для уходящих.

Снова грохот — кто-то продолжал ломиться в дом. Но дверь была добротной, из толстой доски — прадедушка Уилла в свое время не пожалел сил, чтобы построить надежное жилище для своей семьи. Но даже эта прочная дверь не задержит вурдалаков надолго.

— Дверь долго не выдержит. — Уильям повернулся к женщинам. — Слушайте меня. Когда дверь сломают, я их отвлеку. А вы выходите через сени и направляйтесь к Вардам. Они не пойдут за вами. Матушка, перевяжи руку плотной тканью, чтобы они не учуяли запаха крови. Там, в лесу, у тропы, встретите кого-нибудь из наших. Они вам помогут.

— Сынок, а ты? — Нанетта расплакалась и кинулась к сыну.

— Я вас догоню, — солгал Уилл. — Матушка, быстро перевяжи руку, как я сказал!

Женщины занялись поврежденной рукой, перевязывая ее купленными на ярмарке тканями. Чувствуя усиливающуюся боль, Уильям с трудом взобрался на второй ярус и взял заготовку для факелов. Больше для обороны там ничего не нашлось — одни удочки и охотничьи приспособления на мелкую дичь.

С трудом спустившись, он зажег факел от огня в очаге. Затем прислушался, понимая, что вурдалаки до сих пор ломятся в дом с улицы.

— Уходите! — Он открыл заднюю дверь, ведущую к огороду, и выпустил семью.

— Уильям! — Нанетта рыдала, Шароша всхлипывала и держалась за живот.

— Я вам что сказал!

Женщины покинули дом. Шароша помогала Нанетте идти, придерживая ее.

Затем Уилл поплелся, тяжело волоча ногу, будто бревно, в другую комнату с зажженным факелом в левой руке. Он встал напротив двери и увидел, как она соскочила с одной петли. Еще удар. Дверь накренилась, и ее вырвало, опрокинув за сундук.

Первым внутрь пролез раненый вурдалак. В его черных глазах горела жажда расплаты с обидчиком. Он люто поглядел на человека перед собой и облизнул обожженную морду. Уильям отковылял еще глубже, во вторую комнату, и прижался вспотевшей спиной к задней двери, выставив перед собой факел — другого оружия у него не было.

Вурдалаки забрались в дом.

Следом на пороге появился худой человеческий силуэт. Это был тот самый незнакомец, с которым Уилл столкнулся на улице. Теперь стало понятно, что перед ним представитель аристократических кровей. Об этом говорило все: и красный кафтан из дорогой ткани, и благородная осанка, и перстни на пальцах.

Незнакомец вошел той самой походкой, которая свойственна людям, облеченным властью с рождения: плечи развернуты, спина ровная, а руки по-хозяйски сложены за спиной. Спокойный и неестественно бледный, этот не молодой и не старый мужчина был весьма красив, на его челе сиял ум, а глаза с беззлобным любопытством разглядывали рыбака. Волосы его были подвязаны в хвост на затылке, а худое и острое лицо смягчали косматые брови.

— Кто ты такой? — прокричал Уильям. — Помоги!

Они встретились взглядами. Аристократ любезно улыбнулся; улыбка обнажила острые клыки, отчего Уиллу стало еще страшнее. Его последняя надежда на спасение угасла, как скоро погаснет его жизнь. Тогда он затравленно посмотрел на мешок шинозы и перехватил факел другой рукой. Его загнали в угол; он прижался к двери сеней, понимая, что нельзя пускать их за нее. Раненый вурдалак припал к дощатому полу, готовясь к атаке на беззащитную жертву.

Аристократ прошел мимо лежавшего в углу мешка, загородив его, и сложил руки за спиной. Замахнувшись факелом, Уилл с силой швырнул его в незнакомца. Тот насмешливо и изящно отодвинулся в сторону — факел пролетел мимо, упав на мешок; пламя быстро занялось на сухой ткани. Ленивым взором незнакомец проводил неудачный бросок и замер, когда почувствовал что-то неладное.

Тихо зашипела шиноза. Ш-ш-ш-ш-ш… Уильям оскалился и хохотнул. Вурдалак прыгнул на него, вцепился в руку, выставленную для защиты. Грохотнуло. Незнакомца унесло, будто пушинку, в сторону. Уилл почувствовал болезненный удар и потерял сознание.

Небо озарила яркая вспышка желтого цвета. На мгновение стало светло, словно днем. Вурдалаки в деревне завизжали от ужаса, бросили растерзанные тела и скрылись в лесу. Грохот стоял такой, что даже спящие в Больших Вардах люди подскочили со своих кроватей.

— О Ямес, что это, — прошептал испуганно Кадин, уводя людей по тропе прочь от места побоища.

Черное небо посерело, серая мгла поднялась от земли; солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта, но пока еще укрывалось за верхушками гор. В Малых Вардцах было на удивление тихо: ни птицы, ни зверя, и даже рыба не плескалась в ручье неподалеку.

Уилл очнулся от забытья.

Глаза его застлала пыль — попытавшись открыть их, он почувствовал резь. Чтобы освободить руку, лежащую под чем-то тяжелым, он пошевелился и вскрикнул от острой боли. И тут же закашлялся кровью. Превозмогая боль, ему удалось вытянуть правую руку и очистить лицо от крупной крошки и пыли. Тогда взгляд его прояснился. Он тяжело повернул голову, чтобы осмотреться. Дом их был разрушен до основания, все обвалилось, а сам Уильям лежал на этих развалинах, придавленный балкой и камнями. Из его бока гадко торчал тонкий брус, который ранее служил опорой для кровли. Чуть поодаль валялось развороченное тело вурдалака, прыгнувшего на него перед самым взрывом. Видимо, вурдалак принял на себя большую часть удара.

Справа от Уилла лежал тот самый аристократ. Ему повезло гораздо меньше — в момент взрыва он стоял вплотную к мешку с шинозой. У него почти целиком обгорел красивый красный кафтан; изуродовало, скрючило ноги, оторвав их так, что они держались на одной лишь коже; переломило пополам руку, а потолочная балка прошила насквозь тело, пригвоздив к земле.

Уильям разглядывал припорошенный пылью труп, когда глаза у трупа вдруг распахнулись, пронзительно-ясные, и он улыбнулся. Клыки сверкнули белизной на обгоревшем лице.

Уилл вздрогнул.

— А ты молодец, — послышался вкрадчивый голос. — Удивил… Не ожидал я найти шинозу в крестьянском доме.

— Ты кто… кто такой?

— Для тебя, как простого человека, пусть я буду таким же простым демоном.

Незнакомец мотнул головой, чтобы тоже избавиться от застилавшей глаза пыли. Сделав это, он с интересом посмотрел на тщетные попытки Уилла освободиться, когда тот силился со стоном вытащить брус из бока, и заметил:

— На твоем месте я бы даже не пытался — только умрешь быстрее.

— Может… это и к лучшему… мне и так не выжить, но я поступил… поступил правильно. Еще и тебя с собой заберу к Ямесу.

— Хочу огорчить, однако твой поступок тяжело назвать правильным. Он иррационален по своей сути. Если бы ты не стал помогать своей старой матери, которой и так осталось немного в соотношении с твоей еще непрожитой жизнью, то вурдалак бы не разорвал тебе бедро. И ты бы спокойно покинул деревню вместе с остальными.

— Это… нельзя… бросать свою семью…

— Надо же, какое врожденное и несвойственное черни благородство! Именно таких героев всегда и увековечивают в балладах. Посмертно. Как говорится, «Душа чиста, а сердце смело — в легендах образ сей воспет. Затем в легендах и воспели, что в жизни места ему нет», — незнакомец пропел эти строки, насмешливо, издеваясь. — Что до меня, то полученная мной рана неприятна, но не смертельна. Через сезон буду целехонький: все переломы и увечья заживут, ноги отрастут заново, как должно. Однако…

Тут незнакомец испустил усталый вздох, оборвав свою насмешливую речь. Он в задумчивости посмотрел на серое небо, где мерцали уже едва различимые звезды, и пригладил обожженные брови.

— Однако я сейчас в землях Райгара. Благодаря вурдалакам он уже знает, что в деревне что-то произошло. И раз вурдалаки в ужасе разбежались, то наверняка он уже отправил из Офуртгоса ищеек, которым велено проверить, что случилось. Твоя шиноза наделала слишком много шума. Как только ищейки обнаружат меня, беспомощного и неспособного защищаться, их хозяин очень быстро будет здесь, чтобы воспользоваться долгожданным шансом отомстить… — продолжил он.

— Зачем… зачем ты напал на нашу деревню? Тебе… так нравится… нравится наслаждаться беспомощностью тех… кто не может защититься?

— Я не нападал. Такие бессмысленные забавы, вроде расправ над чернью, мне не по духу. Однако они по духу Райгару, по крайней мере среди нас ходят такие слухи. И когда я, путешествуя по Офуртскому тракту, заметил, что вурдалаки вьются подле этой крохотной деревни, то понял, что их науськивают. Это очень необычно для них, знаешь ли, — они стараются избегать людей… И потому я решил осмотреться, чтобы найти подтверждение слухам о забавах Райгара.

Незнакомец положил руку на грудь и взглянул на светлеющее небо. Спустя некоторое время он повернул обожженное лицо с сияющими глазами к притихшему собеседнику. Тот с резко потускневшим взглядом тоже смотрел ввысь и силился что-то сказать, но его бледные губы испускали лишь хрипы. Наконец грудь Уилла поднялась, и он тяжело прошептал:

— Тогда… почему… почему ты не помог?

— А зачем? Смертным и так свойственно умирать, причем часто умирать внезапно, от болезней или хищников; но вас так много, что вы вполне себе быстро восстанавливаете численность. Так зачем мне вмешиваться в естественный ход жизни? — незнакомец улыбнулся. — И не смотри на меня так осуждающе, человечек… Ты слишком мало пожил, чтобы что-то знать об этом самом естественном ходе жизни.

— Какой смысл тогда… долго жить, когда жизнь так… так пуста и бесчеловечна.

— О-о-о, какие интересные размышления возникают в твоей голове. А где ты смог взять южную шинозу, человечек?

— Обменял у алхимика… на рынке в Вардах… свои книги на шинозу, чтобы подготовиться… к вурдалакам. Недавно они… они утащили из Вардов… швею… сына ее.

С каждым мигом Уиллу становилось все тяжелее говорить, и он делал частые паузы между словами, чтобы набраться сил. Из-под сгоревших бровей на него поглядывал аристократ, деликатно улыбаясь и терпеливо ожидая, когда его вынужденный собеседник отдохнет для ответа. И хотя его тело иногда непроизвольно вздрагивало от боли, говорил он бархатным и безмятежным голосом, будто и не лежал сейчас изувеченным среди развалин.

— Понятно. Забавно получилось у тебя это сделать. Сама по себе идея использования шинозы в качестве оружия звучит интересно, хотя шинозу на Юге применяют лишь в качестве ингредиента для мазей. Но она слишком неустойчива и опасна для иных целей — в чем мы с тобой и убедились. Человечек, а как тебя зовут?

— Уильям…

Он закрыл глаза, прислушался к своему прерывистому дыханию — каждый вдох давался все труднее, а при попытке набрать полную грудь Уильям начинал кашлять кровью, которая стекала по его щекам и подбородку. Во рту было сухо, а сердце словно отстукивало последние удары.

— А полное имя?

— Просто Уильям… рыбак… из Малых Вардцев…

— А меня зовут Гиффард фон де Аверин. Ну что же, просто Уильям, я люблю общаться с интересными людьми и демонами, так что был рад побеседовать с тобой. Уходи в пустоту спокойно и знай, что, может, и к лучшему то, что твой путь закончился так скоро. Таким, как ты, тяжело идти по жизни, и, живи ты куда дольше, боюсь, жизнь стала бы для тебя мучительным открытием, от которого захочется избавиться…

Тут Гиффарда будто осенило.

Он умолк на полуслове. В глазах его зажглась искра огня, уже куда более яркого и дерзкого, и он, казалось, сам себе удивился оттого, насколько безумная идея пришла ему в голову.

— Действительно… Такому благородству и век в тягость. Но останется ли это благородство спустя тот же век? Занятный вопрос, достойный долгих философских споров. Знаешь, просто Уильям, а ведь порой в этой жизни случаются совершенно необычные встречи, и мы с тобой, возможно, способны помочь друг другу! Кхм…

Гиффард задумался, привычным жестом поглаживая обугленные брови, будто они до сих пор были пышными. Наконец он принял какое-то решение. Обхватив балку, он стал вытаскивать ее из себя. Балка долго не поддавалась, да и сил у него осталось не так много, как он бахвалился ранее, но все-таки ему удалось извлечь дерево из брюха, откуда сразу же следом вывалились розовые кишки. Тогда Гиффард приподнялся на локте и тяжело пополз к умирающему, волоча за собой кровавые ошметки ног.

Он тенью навис над тихо лежащим еле живым рыбаком, и черты лица его исказились, сделавшись резче, глубже, будто бесчеловечнее. Его глаза потемнели, стали угольно-черными, и чернота эта, как змеи, поползла по его бледным щекам. Бесцеремонно и в спешке он, блеснув клыками, вцепился в горло Уиллу. Тот глухо вскрикнул и попытался оттолкнуть угрозу немощными руками, но толчки его были слабы, а спустя миг руки и вовсе безвольно упали наземь.

Гиффард оторвался от шеи. По его подбородку текла кровь и капала на лицо и грудь умирающего.

— А-а-а-а, оказывается, рыбак с подвохом!

Он снова довольно расхохотался сам себе и провел языком по губам, привычно слизывая кровь.

— Ну что ж, да, это любопытно… Очень любопытно!

Лежа в предрассветной мгле, на укрытых пылью развалинах, он, казалось, решался на что-то, и улыбка его становилась то лукавой, то немного грустной. Его синие проницательные глаза, окаймленные морщинками, блуждали по больному лицу умирающего, ощупывали его и изучали. Отвлек его от дум предсмертный хрип, доносящийся из груди Уилла, — тот задыхался от крови, скопившейся в легких. В конце концов силы покинули рыбака, и он устало прикрыл веки, теряя последнюю связь с этим миром.

— Слушай меня внимательно, просто Уильям, — прошептал Гиффард, стараясь привести его в чувство. — Скоро здесь появятся ищейки Райгара — они будут искать меня, а потом и тебя. И если найдут, ты умрешь от рук Райгара. Поэтому, как очнешься, не иди в деревню, а следуй на восток, через Большие Варды, в сторону соседнего графства. Иди в Солрагское графство, в Солраг… Слышишь? Это полторы недели пешего пути, тропа очень хорошая, не заблудишься. Однако на саму тропу не выходи — иди вдоль нее лесом. Отыщи город Брасо-Дэнто, а в нем графа Филиппа фон де Тастемара. Филиппа, графа, не забудь! Передай ему, что я прошу прощения за то, что не могу сдержать данное ему обещание тем способом, о котором договаривались. И что я признаю тебя своим законным наследником, Аверином. Ты слышишь? Слышишь меня?

Но ему уже не ответили. Понимая, что время на исходе, Гиффард с трудом расчистил камни, придавившие Уилла, затем вытащил тонкий деревянный брус, проткнувший его бок, и подтянулся к умирающему. Ногти у него удлинились, он взмахнул рукой и рассек себе шею.

— Это мой дар тебе, — прохрипел он.

Разжав челюсти безвольно лежащего Уилла, у которого уже не было сил сопротивляться, он что-то зашептал на тяжелом, грубом языке. Кровь из его горла, будто живая алая змея, тягучая и густая, извернулась в воздухе и потекла прямо в рот рыбака. То, что не попадало в рот, ползло по шее к прокусанной ране и втягивалось туда.

Уилл чувствовал, что задыхается, что на него навалилась тяжелая слабость. Он не мог дышать, захлебываясь чужой кровью, пытался что-то крикнуть из последних сил, но выходил лишь мучительный стон. До него еще доносились слова, которые говорил Гиффард, но он не понимал их значения. В конце концов кровавая пелена застлала его взор, и он почувствовал, что проваливается в темноту, теряя сознание.

Смерть?

Ближе к полудню горный туман продолжал ползти из долины, поднимаясь, и медленно окутывал опустевшую деревню. Уильям очнулся от страшного кошмара. Перед его глазами все еще лились реки крови, ало-красной, извивающейся, будто живая змея. В боку отдало болью — рана закровоточила. Мутный взор прояснился, и, оглядевшись, Уильям увидел лежащий подле него труп… То было иссушенное, пожелтевшее тело, напоминающее скелет, который обернули пергаментом. Гиффард…

Он как мог отпрянул от этого видения смерти и побледнел. В нем вновь волной всколыхнулись последние воспоминания о живой крови… Уилл испуганно потрогал свое лицо, грязное от пыли, — ни намека на кровь. Однако на шее им прощупывались болезненные следы: то ли укуса, то ли ожога.

С трудом поднявшись на ноги, он зашатался. Мир вокруг запрыгал, будто смеясь над ним. Пытаясь не упасть, Уильям сделал один шаг, два, три, продолжая покачиваться из стороны в сторону. Тут же по телу пробежал жар боли, отдал в раненый бок и ногу. Уильям побрел по тропе в сторону Больших Вардов в полной тишине, прижимая ладонь к ране, откуда засочилась теплая кровь. Туман сгустился… Куда исчезли вурдалаки? Где жители? Серые хлопья тумана показались ему сном. Точно ли он очнулся? Не понимая, что происходит, где он и что случилось, он продолжал идти, пока вокруг него колыхалась мутная пелена прошлого, настоящего и будущего…

Скоро силы его покинули. С трудом оглядевшись, он понял, что сбился с пути, который знал как свои пять пальцев. Точно ли он в Офурте? Почему тогда он не узнает окрестности? Что с ним? В конце концов, ощутив сильную слабость, он сел, прислонился к камню у небольшой выбоины в скалах и впал в забытье.

— Уильям, очнись, пожалуйста, — знакомый голос звучал все ближе, пока Уильям не открыл глаза. Перед ним было лицо Линайи.

— Я умер? — прошептал он. — И ты умерла?

— Нет-нет, что ты!

Линайя нависла над ним, с беспокойством разглядывая. Ее черные косы лежали у него на груди, а глаза были красны и опухли от слез.

— Боже, я так рада, что ты жив… — Она поцеловала Уилла в лоб и всхлипнула. — Я потеряла Элиота в ночи, а потом меня заметил вурдалак. Я бежала… И тварь преследовала меня. Потом что-то загрохотало, и я осталась одна. Спряталась здесь. А тут слышу шаги. Испугалась. Это был ты… Ты шел как в бреду, а потом упал около пещеры.

— Где мы?

— У реки Шумишки, грот.

— Сколько времени прошло?

— Почти день. Уильям, скоро стемнеет, я так боюсь тут оставаться, нам нужно добраться в Варды до ночи. Тебя лихорадит, тебе нужна помощь.

Она помогла ему подняться. Уилла шатало, его разрывало изнутри болью. Он словно волочил какое-то чужое, не свое тело по ковру опавшей хвои. Усилием воли приходилось заставлять эти ноги идти, а голову — держаться прямо.

— Погоди… Мне нельзя к людям, Лина, — прошептал он, что-то вспомнив.

— Почему?

— Это сказал Готфрид… Гоффирд… Гиффард, кажется, его звали… Аристократ в красном платье. Он что-то сделал, я должен был умереть, но он спас меня. — Уилл дотронулся до следов укуса.

— Я не понимаю, о чем ты, Уилл…

— Мне нельзя… в деревню. Он так… говорил.

— У тебя жар, и ты, кажется, бредишь. Давай попросим бабушку Удду помочь.

Линайя была права. В таком состоянии он все равно далеко не уйдет. Тогда она взяла его под руку, и они медленно побрели в сторону Вардов. Уилл шел, шатаясь и временами проваливаясь в полубессознательное состояние. Тогда девушка его тормошила и заставляла двигаться дальше. Подобно призрачным гримам, которые стягивались всегда к местам смертей, смотрел он на туманный сосновый лес Офурта. И не узнавал этих мест… В голове все спуталось…

Наконец показались Большие Варды. Темнело. Линайя поначалу хотела пойти через город, но Уилл, пусть и пребывая в состоянии лихорадки, воспротивился. Тогда она повела его окружным путем через лес и заброшенный сад к дому травницы. Там она постучала в покосившуюся дверь. Та со скрипом отворилась. Удда в ночной дырявой рубахе стояла на пороге.

— Что случилось? С вами все в порядке? На Вардцы же напали прошлой ночью, но почему вы пришли только сейчас? Мальчик мой, что с тобой? Бел как снег!

— Не знаю, — отстраненно прошептал раненый.

— Заходите, живо! Что-то ты совсем плох, сынок.

Уильям сделал последнее усилие, перешагнул порог и тут же рухнул к ногам старой травницы.

— Бедняга, совсем без сил. Лина, помоги донести его до лежанки! О Ямес! Да он совсем горячий. Нужно раздеть. Помоги-ка мне, деточка!

Багровая от смущения, Лина принялась помогать снимать с Уильяма одежду. От нее и так осталось немного: штаны и рубаха были изодраны и лишь каким-то чудом держались на теле. Когда они раздели его, Лина заметалась беспокойной птицей по лачуге. Она то с любопытством разглядывала нагое мужское тело, то вдруг краснела и отворачивалась.

— Бабушка Удда, может, нужно воды принести? Или трав насобирать? Или еще чем помочь?

— Ах, деточка, что же ты сразу не сказала… — догадалась старуха. — Я пока укрою его по пояс, вот так. И сама омою его. Ты только таз с водой принеси. Наполни его из ручья, что сразу за моим домом. Знаешь где… Потом скажу, что еще нужно сделать.

Линайя кивнула и исчезла за порогом, прихватив таз с черпаком. В это время травница подбросила дров в очаг, и те быстро занялись, наполнив помещение светом и теплом. Затем она взяла огромный льняник и, тяжело подняв руки, закрепила его на веревке, натянутой меж стен. Удда часто так делала, чтобы быстрее прогреть половину лачужки. А еще это помогало скрыть лежанку от любопытных глаз.

Вернувшись с полным тазом воды, Лина поставила его на табурет.

— Что еще сделать, бабушка Удда?

— На столе лежат мои травы. Найди один пучок поперчника, два пучка ясного глаза и еще один златовика. Потом возьми горшок, разогрей над очагом воду и, как закипит, меня позови. А я пока обмою Уильяма, а то грязный как черт — поди же, ничего не разобрать.

Пока ее наказ послушно исполнялся, травница осмотрела Уильяма. Того сильно лихорадило; глаза его беспокойно двигались под веками, а тело горело огнем. Иногда он то резко вздрагивал, то судорожно сглатывал слюну. Голова его лежала склоненной набок, и потому черные волосы прикрывали шею.

Травница обмыла грязного рыбака как могла, затем обтерла его чистой сухой тряпкой и начала осматривать.

Все его тело покрывали мелкие ссадины, порезы и ожоги, но крупных ран оказалось лишь три. Две пришлись на руку и бедро — они явно пострадали от вурдалаков. На бедре остался ужасный рваный укус, а на руке и вовсе вырвали кусок плоти. С такими следами пришел из Малых Вардцев каждый третий, поэтому знающая Удда тут же положила нож на угли в очаге, а когда тот раскалился докрасна, прижгла места укусов. Уильям глухо вскрикнул, дернулся, но не очнулся. Третья рана, в боку, заставила травницу обеспокоиться. Она выглядела по-настоящему скверно, будто рыбака проткнуло куском доски. Удде ничего не оставалось, как очистить ее от пыли и кусочков древесины.

— Бабушка Удда, нагрелось! — позвала Линайя.

— Хорошо. Перенеси горшок на стол, закинь туда травы и жди…

Поднявшись, травница достала с полки мазь из спокушки, ясноглаза и перетертых мацурок и обработала ею все раны, царапины и ожоги. Однако она так и не смогла понять причину лихорадки, несвойственной такому молодому, здоровому мужчине. При других обстоятельствах ей бы показалось, что в кровь попала грязь. Но для заражения прошло слишком мало времени.

Удда еще раз осмотрела рыбака. Наконец она догадалась сдвинуть закрывающие его шею черные пряди волос и охнула. Чуть ниже уха она обнаружила странный укус — два аккуратных, слегка воспаленных следа.

— Ай-яй-яй! Что же это такое… — запричитала она.

— Что такое, бабушка?

— А ну-ка подойди к старой Удде и расскажи, что там Уильям лепетал тебе в бреду?

Лина принялась рассказывать.

— Громче говори. А? Аристократ, говоришь? Подойди, покажу кое-что. — И травница ткнула скрюченным пальцем в укус. Однако девушка на это лишь непонимающе похлопала длинными ресницами и пожала плечами — для нее это была просто еще одна рана и не более того.

— А что это, бабушка Удда?

— Судя по всему, тот аристократ был вампиром, деточка! И он укусил Уильяма!

— Но… что теперь с ним будет? Он как те вурдалаки станет? — вздрогнула Лина.

— Нет-нет. Вурдалаки — это демоническое зверье, тупое, а вампиры — совсем другие демонища, похожие на нас. Сталкивалась я разок с ними…

Удда на мгновение закрыла глаза, словно выуживая старые воспоминания из глубин памяти.

— Ох, давно это случилось… Тогда я еще молоденькой была, как вот ты сейчас. Годков двадцать примерно. Работала я тогда прислугой на постоялом дворе. И как-то приехали к нам иноземные судари — сняли самую дальнюю комнату под крышей и заселились там вчетвером. А мне, значит, выпало обслуживать их: убирать, белье перестилать да одежду чистить за дополнительную пару даренов. И вот они пробыли на постоялом дворе три ночи, ничего не ели, не пили. Остальная прислуга не замечала этого, а я ж их обслуживала, потому эта странность очень бросилась мне в глаза.

Тайну их я узнала случайно, в день Аарда. Наши все тогда веселились и смеялись, много выпивших было… И вот один из этих иноземцев увлек девку легкого поведения, Мареллу, наверх, в комнату. А я, не зная этого, пошла им отнести чистое белье. Поднимаюсь тихонько по ступеням, открываю дверь… А память девичья была, и постучать я забыла.

— И что же там было? — испуганно спросила Линайя.

— А там четверо полураздетых мужчин облепили нагую Мареллу со всех сторон, как рыба облепляет прикормку, и сосали из нее кровь! Один к шее пристал, второй — к одной руке, третий — к другой, а четвертый задрал ее ногу и у самого бедра вцепился клыками. И выглядели они, деточка, как обычные мужики… А Марелла уже мертвая была. Как сейчас помню ее остекленевший взгляд. А эти кровососы тянули из нее последние соки, и кровь стекала по их подбородкам. Я как вскрикну! Но хоть ума хватило убежать, а то, гляди, и сама стала бы едой.

Позвала я хозяина постоялого двора, поднялись мы с мужиками, вооруженными чем попало, открыли дверь… А те четверо как ни в чем не бывало сидят и в карты играют. Подле них кувшин с вином, все четверо одеты. А девки нет… Хозяин — твой, кстати, дедушка — всыпал мне тогда по первое число! А после долго извинялся перед гостями, так как те платили хорошо. Да вот только после отъезда иноземцев в реке за городом мы нашли тело Мареллы.

Линайя перепуганными глазами посмотрела на лежавшего под льняником Уильяма и прижала руки к сердцу.

— Бабушка! Что же нам делать?

— Не знаю, деточка моя, не знаю… Хороший он, твой жених, жалко его.

— Откуда вы знаете, что он мой жених? — удивилась девушка.

— Не совсем я еще ослепла, детка… Видела я, как ты на праздник Аарда в саду венок ему на голову надевала. Окно-то мое единственное выходит в ту сторону, а в нем щели с палец.

Удда грустно глянула на рыбака. Хорошая пара могла бы получиться из этих двоих, да и детки народились бы красивые. Да видно не судьба.

— Думается мне, что лихорадит твоего милого не от ран, а оттого, что все меньше в нем от человека и все больше от того демонища.

Травница подняла его верхнюю губу, но там были обычные зубы.

— Подождем пока, посмотрим… Надеюсь, что ошиблась я.

— А как быть с его матушкой? Ей нужно сказать, что сын ее жив!

— Упаси нас Ямес, ты что такое говоришь! — воскликнула старуха. — Даже не заикайся о том, что Уилл жив.

— Но почему, бабушка Удда?

— Потому что узнает матушка, узнает и весь город. А узнают люди, что они сделают с твоим милым, а?

— Что они сделают? — эхом отозвалась девушка и втянула голову в плечи.

— Отрубят голову, насадят на вилы, сожгут, разорвут… Много чего могут сделать, доченька! Когда люди испуганы, они превращаются в зверей пуще вурдалаков!

— Но Уилл же вырос здесь, его все знают!

— Тем более зарубят! Причем ближайшие соседи будут рубить более остервенело и злобно! Готова поспорить, что Малик первым подкинет дровишек на его костер, — развела руками травница. — Уже ночь, твои родители места себе не находят, деточка. Иди к ним, успокой, что жива. Сама отоспись и возвращайся через день, а я пока твоего милого постерегу, напою отварами, которые как раз приготовились. А там поглядим, что с ним будет… Может, и ошибаюсь я, старая карга… Но про Уильяма ни слова!

— Хорошо, бабушка Удда.

* * *

Линайя покинула покосившуюся лачугу и только тогда поняла, как сильно утомилась. Она прошла сад, затем тихую ночную улочку, вывернула на площадь и заспешила к родительскому дому. Ее встретила плачущая мать.

— Доченька, ты жива. Боже, спасибо тебе, Ямес, что уберег моих детей! — Она обнимала дочь, рыдая.

Сзади стояли отец и старшие братья — у всех глаза были опухшие от слез.

— Где ты была? — гулко спросил отец.

— Батюшка, матушка, я потеряла Элиота в темноте, а потом убежала и спряталась в пещере… Очень долго боялась выйти…

Все тяготы той ночи опустились на плечики Лины. Она вновь пережила тот ужас и расплакалась, уткнувшись носом в траурное платье матери. Сбоку подошел отец Осгод, с пышной черной бородой, и обнял ее крепкими руками.

— Элиот тоже вернулся домой. Он был слаб, голоден и сейчас спит. Ямес защитил вас обоих! — смиренно произнес он и воздел глаза к небу.

— И забрал очень многих, — всхлипнула мать. — Помнишь Уильяма, доченька? Тот красивый и чудаковатый мальчик, с которым ты раньше играла в детстве? Говорят, он погиб под завалами дома, спасая мать. Бедная Нанетта рыдает не переставая. Хорошо, хоть вождь выделил им лачугу, а то что бы они без крыши над головой делали?

При упоминании своего милого Лина едва сдержалась, чтобы не рассказать обо всем, что случилось на самом деле. Но потом вспомнила о наказе старой травницы.

Весь день она провела дома.

Элиот тоже мирно проспал в кровати больше суток. На голове у него красовалась здоровенная шишка, а ноги и руки покрывали глубокие царапины и синяки: он бежал по лесу без оглядки, спотыкаясь и падая. А вот тетушке Маргари не повезло — вурдалаки загрызли ее, страдающую от лихорадки, прямо в постели.

Весь день приходили горожане и выражали слова соболезнования, и они же радовались, узнав, что Элиот и Линайя вернулись живыми.

* * *

Линайя встала с рассветом, собралась, тихонько вышла из дома и направилась к травнице. Ее впустили внутрь, а после плотно затворили дверь. Травница выглядела очень уставшей.

Уильям умиротворенно спал, окуренный успокаивающими травами и спрятанный от любопытных глаз накинутым на веревку льняником. Лихорадка то пропадала, то возвращалась, но, похоже, Удда устала не от борьбы с ней, а от чего-то другого. Ее лицо, изрезанное глубокими морщинами, выцвело: в уголках глаз родилась великая скорбь, а тело склонилось к земле еще ниже под грузом чего-то ужасного, отчего болело и разрывалось старое сердце.

— Как он? — спросила Лина, предчувствуя нехорошее.

Удда молча взяла ее за руку, подвела к лежанке, приспустила одеяло, и девушка увидела практически зажившие раны.

— Но… но… Ведь день назад тут зияла целая дыра в боку!

Травница грустно кивнула, затем также молча подняла верхнюю губу Уильяма. Лина вскрикнула — клыки удлинились.

— Что же делать?

— Что делать, что делать… Твоему милому нужно покинуть этот город, как только очнется. Мне тяжело скрывать его присутствие от жителей Вардов. После ночного нападения все приходят ко мне да просят либо травы от укусов, либо от нервов, либо от того и другого. Или умоляют пойти с ними да помочь лежачим больным. А я не могу! Приходится лгать! Ай, я даже не могу покинуть свою халупу ни на миг — постоянно кто-то пытается войти без стука. А ведь если его увидят… — Старуха замотала головой. — Даже если они не поймут сразу, что с ним сталось, то, как очнется, он же будет голоден, Лина! И при разговоре все увидят эти клычища во рту… Ой, нет, ему нужно уходить!

— Он сказал, что тот аристократ велел идти в соседнее графство, к какому-то Филиппу. Вы знаете Филиппа?

— Деточка, да откуда же мне знать какого-то Филиппа?

— Вы же долго живете, всё знаете…

— Ох, другое графство для нас как другой мир… — Удда призадумалась, почесывая почти лысую макушку. — Надо снарядить твоего милого. Понадобятся дорожные вещи. Штаны, прочные сапоги да рубаха. И плащ с капюшоном от дождя, вот…

Она что-то вспомнила и кинулась к мешкам с тряпьем в углу. Засунула морщинистую руку в небольшое пространство между ними, немного пошарила и достала старый потрепанный кошель серого цвета.

— Держи, деточка! Сходи да купи ему вещи для дороги, а то те лохмотья, что были на нем, никуда не годятся.

— Бабушка, у меня тоже есть дарены, давайте я лучше на свои куплю…

— Ай, — махнула рукой травница, — я тебе сказала: иди и купи. Не смей спорить со старой Уддой! Тебе дарены еще могут понадобиться, а мне уже нет. Иди. И никому ни слова о Уильяме! Поняла? Возвращайся вечером с вещами, надеюсь, он уже очнется к этому времени.

* * *

Лина взяла кошель и покинула дом. Тогда травница закрыла изнутри дверь на засов и попыталась прилечь поспать. Но тут в дверь постучали. Вспоминая всех демонов, Удда поднялась и приоткрыла дверь. За порогом стоял вождь Кадин.

— Извините за беспокойство, тетушка. Могу ли я попросить у вас успокаивающие травы? Некоторые не могут отойти от той ночи — так много людей погибло…

Кадин еще пытался что-то сказать. Однако Удда уже подперла табуретом дверь, не давая войти, взяла пучок спокушки и небрежно просунула его в щель. Вождь непонимающе посмотрел на нее, но травы взял и, поблагодарив, ушел.

Травница покрутилась по комнате — сон опять ушел. Выпив успокаивающий отвар в надтреснутой глиняной кружке, она вернулась на свою лежанку и прикрыла морщинистые глаза. Снова стук. Раздраженная Удда быстрым шагом подошла к двери, сняла засов и злобно выглянула. На улице стоял осунувшийся Малик, брат Уильяма; под глазами его темнели круги, а одежда на нем была все та же, в какой он пришел на ярмарку три дня назад.

— Матушке нужны успокаивающие травы, — не здороваясь, пробубнил он.

— Здороваться так и не научился? Каким был в детстве — таким и остался, толстый прохиндей! И что ж ты пришел сейчас, а не раньше? Или долго решался поднять свою трусливую задницу? — возмутилась Удда.

Малик побагровел, но сдержался. Он пригладил давно немытые, сальные волосы, сжал челюсти и выжидающе посмотрел. Удда развернулась, уже привычным движением подперев табуретом дверь, и вернулась с пучком спокушки.

— Где вы сейчас живете? — спросила она, вернувшись к двери и выглянув наружу.

— По соседству, за садом, в доме умершего вдовца.

— Передай матери, что Уилл, возможно, оказался в лучшем мире, защищая ее… И пусть Нанетта теперь думает о будущих внуках, — вздохнула травница, передала пучок трав и захлопнула дверь, с лязгом задвинув засов.

И снова старая Удда укуталась в льняник, положила на ухо мешочек с травами и забылась сном на пару часов, не реагируя на непрекращающиеся стуки в дверь.

На закате в дверь снова настойчиво постучали. Не выдержав, Удда распахнула дверь с твердым намерением отправить очередного посетителя восвояси. Но на пороге оказалась Линайя с корзиной, прижатой к груди. Ее впустили. Лина вернула кошель, вес которого совсем не изменился. Тогда травница сердито посмотрела на нее, но журить за упертость не стала.

— Бабушка, я все купила. И в лавке булочки взяла. А то вы и не ели толком, поди.

— Да, деточка, не ела. Я привыкшая. Но спасибо, что позаботилась о старухе, — с этими словами Удда беззубым ртом стала жевать мягкую сдобу. — Уильям скоро очнется… его раны затянулись, дышит хорошо…

Лина присела на колени перед мирно спящим парнем и притронулась ладонью к его лбу — жар спал. Но тут она спустилась к его губам и подняла верхнюю, обнажив клыки, которые стали еще длиннее.

— Еще больше стали, бабушка! Уже сильно заметны, — простонала несчастная девушка.

— Да, деточка, я видела.

Проголодавшаяся травница доедала булочку.

— Как так, бабушка… Если бы ничего этого не случилось, то мы бы еще позавчера пришли к моему отцу — и Уильям попросил бы моей руки… — Лина всхлипнула и утерла рукавом слезы. — А если бы отец не разрешил, то сбежали бы в Офуртгос! Я так давно просила его это сделать. Умоляла. А он все пытался жить честно и по совести!

Старая Удда подошла ближе и с нежностью погладила девушку по волосам.

— Деточка, ты еще молоденькая. Сердце у тебя горячее, а душа трепетная, как у птички. Видишь в своем будущем лишь одного милого и никого больше — всю жизнь строишь вокруг него… Это тяжело, но постарайся полюбить этот мир без своего Уильяма.

— Не хочу! — разрыдалась Лина.

— Я просто не могу обманывать тебя, деточка. Разойдутся ваши пути. Не будет он уже милым, нет у вас будущего. Твой отец выбрал кого-то тебе в женихи?

Заливаясь слезами, Линайя кивнула:

— Генри.

— Того старого булочника?

— Нет, сына вождя.

— Ну что ж… — Удда смахнула скупую слезу с морщинистой щеки. — С сыном вождя нищеты ведать не будешь. Попробуй найти путь к сердцу этого Генри. Может, и он одарит тебя любовью да преданностью. А если не примешь его, не подстроишься, то рыдать тебе до конца жизни по ночам в подушку от своего несчастья. Ненавидеть его будешь, но придется рожать и соглашаться… — Увидев испуганный взгляд Лины, она продолжила: — Просто прими жизнь такой, какая она есть. А сейчас нужно кое-что… Да, нужно…

Удда задумчиво подошла к столу, взяла нож и старую глиняную кружку и поставила все это на стол.

— Что вы хотите сделать?

— Проверить, — грустно ответила травница и резанула свою ладонь ножом.

Линайя вскрикнула и зажала рот рукой.

По руке старухи побежала кровь, она подставила кружку — та наполнилась на треть. Потом Удда перевязала руку, стянула с себя старое выцветшее платье и надела ночную рубаху до пят, подошла к двери и закрыла ее изнутри.

— Я посплю немного, деточка. Посторожи пока своего милого. Если очнется, буди меня сразу же, — с этими словами она завернулась в край одеяла и снова заснула, очень измученная от событий последних дней.

* * *

Ночь окутала Большие Варды. Закрылись двери таверны и лавок, а огни фонарей на улицах погасли. И воцарилась спокойная тишина, какой она бывает только тогда, когда люди погружаются в сон и мир остается как бы наедине с собой. Светящиеся мацурки наполняли окрестные леса своим сладостным, но тихим стрекотанием. Так же тихо качались и шумели сосны, обступившие, что войско, Большие Варды.

Одна Лина не спала. Она сидела подле своего любимого. Подобрав колени к груди, любовалась его умиротворенным, светлым лицом, старалась запомнить каждую черточку, каждое дрожание век. Его размеренное дыхание казалось ей сейчас самым дорогим на всем белом свете. Лина погладила его по черным волосам. Затем провела пальцами по укусу на шее, который уже практически затянулся.

«Странно, — подумала она. — От дыры в боку уже не осталось и рубца, а укус еще виднеется…»

Тут Уильям повернул голову, открыл глаза и встретился с Линой еще сонным взглядом. Она замерла. Он взял ее ладонь в свою и нежно поцеловал, прижал к щетинистой щеке. Она улыбнулась. Он тоже ласково улыбнулся в ответ — и в свете очага сверкнули длинные клыки. Лина побледнела. Улыбка сползла с ее лица, уступив место страху, а губы предательски задрожали.

Не понимая, что послужило причиной такой перемены, Уилл начал оглядываться, будто желая отыскать ее.

— Бабушка, бабушка… — тревожно позвала Лина, отскочив от милого.

Кряхтя, старуха поднялась с лежанки. Она отряхнула ночную рубаху от пыли и взглянула на полусонного, но уже встревоженного рыбака.

— Ты очнулся, мальчик мой.

— Да, бабушка. Спасибо вам за то, что помогли. Долго я спал?

— Почти два дня.

Уильям встал, отчего льняник упал его к ногам, а Линайя тут же покраснела. Он тоже засмущался и, подняв льняник, завязал его узлом вокруг талии.

Травница спросила:

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо. Правда, кхм, в горле сильно першит.

— Так ты голоден? — настороженно спросила она.

Уильям почувствовал, как горит горло. Он был не просто голоден, а очень голоден. Но зная нищету этого дома, не мог позволить себе признаться, поэтому только мотнул головой.

— Не обманывай старую Удду! Раз так скромничаешь, то, может, булочек съешь, что твоя милая накупила?

— Ну… ладно, бабушка, давайте.

Удда достала из корзины булочку и протянула ее на вытянутой руке. Стоя за ней, из-за ее костлявого плеча глядела испуганными глазками Лина. Уильям с аппетитом вгрызся зубами в хлеб. Он откусил пару кусочков, проглотил, не разжевывая, когда вдруг почувствовал дикую боль. Будто проглотил он не мягкий хлебушек, а пригоршню гвоздей. Его тут же затошнило, и он все выплюнул, скрючился и в исступлении закашлялся.

Удда и Лина разом побледнели.

— Мальчик мой, может, запьешь? — Травница дрожащими пальцами взяла глиняную кружку со стола и подала ее.

Откашливаясь, Уильям принял питье. Внутрь он не заглядывал, только запомнил, что запах питья дурманил. Не пах так ни один весенний цветок, не пахла так его милая Лина, когда он загребал ее в объятия и целовал, — все прежние запахи померкли перед силой этого. Скоро вдохнув его, он выпил залпом. И внутри разлилось благодатное тепло, а сам он почувствовал прилив сил.

Уилл в блаженстве облизнул губы.

Послышался испуганный всхлип. Уильям с трудом оторвался от смакования той услады, что ласкала его язык, и непонимающе уставился на женщин. Удда держалась за ручку двери, готовая вот-вот ее распахнуть и выбежать из дома, а Лина всхлипывала, вцепившись в плечо старухи.

— Что случилось? — Уильям был в недоумении.

Они молчали.

Тогда он заглянул в кружку, и цвет питья его насторожил — темно-алый. Он провел пальцем по стенке. По пальцу растекалась густая кровь.

Уиллу вспомнился оскал Гиффарда, как тот вцепился в его горло, обещая чем-то одарить, — и ему все стало ясно. Он побледнел и дотронулся языком до зубов, нащупал клыки, охнул, и в его глазах вспыхнул ужас.

— Я вижу, ты все понял, — нарушила тишину Удда.

— Я вас не трону, бабушка, Лина… — прошептал пораженно он. — Клянусь!

Травница посмотрела на его открытое, светлое лицо, его дрожащие руки, напряженный и мечущийся взгляд и подошла ближе, но все же остановилась в двух шагах, на всякий случай. Уильям продолжал водить языком во рту. Затем и вовсе полез туда пальцами, силясь расшатать клыки, однако безуспешно.

— Неужели это не сон? — шептал он.

— Мальчик мой, жаль, что так случилось… Но тебе нужно уйти, люду не надобно знать, что ты не преставился перед Ямесом. Мы уже все подготовили, я послала Лину купить тебе дорожный костюм… Понимаешь, сынок?

На глаза травницы навернулись слезы, и она вперилась в пол, сжав морщинистые губы.

Уильяму казалось, что он спит, что все это происходит с ним в кошмаре. Еще два дня назад он хотел просить руки своей милой, а сейчас вся жизнь, планы, мечты отправились прямиком к Ямесу! Лина увидела его полный скорби взор и, наивная и доверчивая, не обращая внимания на вскинутую старухой руку, подбежала к нему и разрыдалась. Они оба встали посреди обветшалой лачуги, крепко обнявшись. Так и стояли они, пока Уильям не спросил тревожно о матушке, о которой переживал:

— Бабушка Удда, а что с моей матушкой?

— Жива, все хорошо с ней. Им выделили хороший дом, да еще и с вещами подсобили. Так что ступай с богом, да защитит тебя Ямес. И не гляди так… Не гляди! Они теперь рядом живут, мы с Линой позаботимся, не тревожься.

— Но как я смогу отплатить вам за помощь?

— Ай, еще один! — махнула раздраженно рукой она. — Я дала этим деньгам лучшее применение, чем пылиться у меня в кошеле за печкой. Уходи как можно быстрее!

— Спасибо вам… — горько прошептал Уилл, и в его сердце затеплилась надежда, когда он услышал, что матушка не останется без крыши над головой.

Он дрожащими руками переоделся в дорожные вещи: коричневые штаны простого кроя, серую рубаху, подвязанную поясом, а также плащ черного цвета с капюшоном.

Лина выглянула на улицу. Там было тихо и пусто, тьма легла на Большие Варды, и все спали мирным сном в своих постелях. Лишь выборные дозорные топали по площади, следя за спокойствием. Следом из дома вышли Удда и Уильям, обогнули его и направились через заброшенный старый сад, который сейчас стоял в цвету.

Пахло весной, пели мацурки.

Уильям, Лина и бабушка Удда подошли к кромке соснового леса, который нависал черной стеной.

— Ну что ж, доброго пути, мой мальчик! Надеюсь, ты найдешь свое место в этой жизни. — Травница обняла его и похлопала по спине.

Лина подбежала, обвила своими ручками шею склонившегося к ней Уильяма. Тот жарко поцеловал ее, вдохнул запах ее черных мягких волос, пытаясь запомнить, ведь никогда больше ему не увидеть ни Вардцы, ни матушку, ни свою милую.

— Прости меня. Я так и не смог сдержать обещание…

Линайя расплакалась.

— Главное, что ты выжил! Если бы ты погиб, я бы места себе не находила! А так… А так, может быть, ты найдешь свое счастье. Не здесь, не со мной… Но я хочу, чтобы ты был счастлив.

Она прильнула к любимому и уже не могла сдерживаться. Со всхлипами, уткнувшись носом в его дорожный плащ, Линайя стянула со своего запястья серебряный браслетик, который очень давно перешел к ней от бабушки. Она вложила его в ладонь Уильяма.

— На память, — прошептала она.

Уильям надежно спрятал браслет и в последний раз поцеловал Линайю. Наконец он нашел в себе силы, отстранился от нее и прошептал, давясь слезами:

— Прощай! — И повторил он еще раз: — Прощайте.

Медленно, качающимся шагом пошел он в сторону леса, постоянно оглядываясь. Ветви раскидистых сосен вскоре скрыли две маленькие фигуры позади него — и Уильям погрузился в ночь, странно светлую для него.

Стоило Уильяму раствориться в ночи, как из леса близ Малых Вардцев показались конники. Они въехали в покинутую деревню, внимательно осматриваясь. На их рукавах виднелись черно-белые нашивки с изображением горы и чуть ниже — полностью черных глаз. Символизировали ли эти глаза вурдалаков, столь обильно населяющих Офурт, или что-то другое — неизвестно. Однако герб этот тянулся за родом местных лордов уже тысячу лет.

У некоторых к седлам помимо копий были приторочены еще и клети, чуть погнутые и покореженные. В них сидели нахохлившиеся от ночного холода вороны. От сильной тряски птицы порой злобно каркали.

Один конник выделялся среди прочих. Был он кряжистым, как бревно, крепким, с намечающимся брюхом — такими бывают только зрелые мужи, уже давно растерявшие юношескую стройность. Уродливый доспех делал его еще кряжистее, а красный плащ подчеркивал багряность и рыхлость его щек. Конник спрыгнул с черного коня, громко лязгнув наплечниками о нагрудник.

Бартлет Орсупалл повел плечами после долгой, изнуряющей скачки. Это был он — коннетабль, правая рука Райгара Хейм Вайра, лорда Офурта. Три дня назад его лорд приказал бросить все дела и мчаться в эту богом забытую деревушку, в Малые Вардцы. Для прочих воинов это было рядовым приказом, непонятным, подлежащим тупому исполнению, однако Бартлет знал, что дело намечалось невероятно важное.

Погладив изнутри зудящие клыки, он оглядел Вардцы.

Похоже, лорд Хейм Вайр отдал на растерзание вурдалакам очередную крохотную деревню. На улице лежали обглоданные до костей трупы, одетые в изорванные лохмотья. Двери домов распахнуты — жители покидали их в спешке. Отпечаток смерти здесь был застарелым. Все демоны, посетившие деревню: будь то вурдалаки, затем голодные чертята или призрачные гримы, — взяли свое и уже исчезли.

Пока Бартлет не наблюдал ничего странного. Много таких опустошенных поселений ему доводилось видеть за свои семьдесят восемь лет. Он дал солдатам знак осмотреть жилища изнутри, и те кинулись исполнять приказ. Сам же коннетабль громыхающим шагом обошел площадь, лязгая доспехами, и попытался восстановить события кровавой ночи.

Его острый взгляд цеплялся за каждый след, каждую мелочь.

Перед ним развернулась трагедия той ночи. Большая стая, под полусотню вурдалаков, напала с северо-востока, но напала не сразу — сначала собралась на краю деревни. Так что вурдалаки были не то чтобы голодны, а, скорее, науськаны… Тут, в центре площади, один схватил какого-то жителя и потащил волоком. Бартлет присел на корточки и посмотрел на следы крови. Да, отсюда и началась атака. Подняв перекушенный обломок охотничьей стрелы, он хмыкнул. Ничего интересного.

Он осмотрел зияющие проемы домов, ныне лишенных запахов еды, сосновых дров и золы, и побрел дальше. Его неприятный взгляд выпуклых, как у рыбы, глаз ощупывал каждый камень и след, но пока коннетабль не видел того, что ему было нужно. Выйдя от площади на кривую улочку, он обнаружил много вурдалачьих следов, затоптанных сверху прибежавшими позднее чертятами, — и снова кровь. Он загреб ладонью багрово-коричневую от крови землю и принюхался. Да, здесь ранили человека. А еще повсюду почему-то каменная крошка.

Когда Бартлет завернул за угол — тут же и охнул. Перед ним предстал остов разрушенного дома, вокруг которого в беспорядке лежали камни, дерево, скарб, черепки глиняной посуды… Даже на крышах соседских жилищ — и там обломки… А рядом виднелись останки вурдалаков.

Присвистнув, он подошел ближе. Что же могло натворить такое?

И тут его взор упал на то, что он искал, то, ради чего его отряд мчался, загоняя коней до пены. Высохший мертвец с оскаленной челюстью, скрючившись, лежал на развалинах. На нем были лохмотья от некогда добротной алой одежды, сейчас обгоревшие; у мертвеца были изуродованы, вывернуты конечности.

— Так это и есть тот погибший?

Склонившись к нему, он вкусил следы его крови, чтобы убедиться, что это Старший.

— Хм, точно Старший. Но ведь Старшего не убить полностью взрывом… Интересно…

Он продолжил осматривать развалины, обходил накрененные стены дома, зло глядящие балки, вкопавшиеся в землю, — пока не понял, что следов того, что взорвалось, не осталось. Тогда Бартлет вернулся, присел подле мертвеца — и стал раздумывать. Здесь повсюду пахло кровью человека — видимо, того, который и устроил взрыв. Повторно изучив мертвеца, он заметил на его иссохшейся шее порезы. Их сделали каким-то острым предметом. Бартлет искал глазами что-то похожее, но не находил, пока его не осенило. Он осмотрел единственную руку мертвого вампира — обращена, ногти удлинены.

— Что за бред… Он что, сам себе глотку перерезал?

Он еще некоторое время сидел и напряженно глядел на все, пытаясь проникнуть в суть того, что здесь произошло. А потом ужасная догадка пришла в голову Бартлета. Он понял, что человеческий труп, чья кровь была повсюду, так и не обнаружился.

— Какого демона! — рыкнул он. — Он отдал свою жизнь человеку? Он с ума сошел?

Коннетабль растерял привычную угрюмость. Щеки его подобрались, лицо покраснело — и он остервенело, как пес, начал рыскать вокруг. И нашел. Он действительно нашел за домом следы, удаляющиеся от деревни. Этот человек ушел, хромая на одну ногу. Его сильно шатало. Следы обрывались на ковре опавшей хвои, но это было уже неважно, потому что израненный человек, пусть даже и с кровью Старшего в жилах, мог пойти только в одно место — в соседний город.

Тогда Бартлет рявкнул и позвал писаря. Тот под диктовку оформил письмо лорду Райгару, внеся свои исправления, дабы оно не выглядело таким по-солдатски грубым:

Ваше сиятельство граф Хейм Вайр, в деревне я нашел мертвого Старшего. Он пострадал от неизвестного мне взрыва. Его горло перерезано им же самим. Я считаю, что он передал дар человеку, чтобы дар не достался Вам.

Человек ранен и направился в сторону соседнего города Большие Варды. Мы обыщем все вокруг, однако прошло три дня, и он может быть опасен. Прошу выслать подкрепление с собаками для упрощения поиска и повозку с железной клеткой, чтобы я мог безопасно доставить Старшего Вашему сиятельству.

Убедившись, что чернила высохли, писарь скрутил письмо в узкую трубочку, скрепил его печатью и, обвязав лентой, привязал к лапе ворона. Он отпустил птицу, и та полетела в замок Офуртгоса, каркая и громко хлопая крыльями.

— По коням! В Большие Варды! — крикнул солдатам Бартлет, запрыгнул в седло и сдавил бока коня шенкелями.

* * *

Отряд прибыл в Большие Варды еще до рассвета. Посреди ночи вождя вытащили из дома, сунули ему под нос бумаги, скрепленные печатью лорда, и заставили разбудить весь город. Бумаги эти давали право на любые действия, вплоть до расправы.

— Каждый, стар и млад, должен стоять на площади до петухов! Или же вождя подвесят на позорном столбе посреди города!

Вождь Эхор и его жена принялись неистово стучать в каждую дверь. Еще не закричали голосистые петухи, а жители, сонные, уже толпились на площади в свете зажженных факелов. Кто-то не успел сменить ночную рубаху и теперь дрожал от утреннего холода. Выгнали на улицу даже лежачих больных — их держала на руках перепуганная родня.

Большие Варды окружили, чтобы никто не мог сбежать. После того как все покинули свои жилища, круг воинов сжался. И они принялись вламываться в дома и обыскивать их, причем потрошили все — от сундуков до мешков, заглядывали во все ящики, шкафы и кладовые.

— Приветствую вас, жители Вардов! — Бартлет вскинул руку, призывая к тишине. Он встал перед толпой, которую с боков зажимали его люди с копьями. — Три дня назад на соседнюю деревню напали. Мы сочувствуем вашему горю и скорбим вместе с вами по убитым этими жуткими демонами. Однако мне нужна ваша помощь!

К Лине подошла травница Удда, схватила ее за плечо и тихонько шепнула на ухо: «Деточка, они по душу твоего милого пришли. Что бы ни случилось, молчи».

Лина побледнела и кивнула, согласившись. Тогда травница отошла от нее подальше, предчувствуя нехорошее. Сами того не осознавая, старые люди часто становятся невольными пророками бед благодаря опыту и мудрости. Вот и Удда что-то чувствовала, ей чудилось, что сейчас произойдет нечто страшное и оно будет касаться Уильяма.

Бартлет продолжил:

— В деревне мы нашли разрушенный дом. Это был крайний дом с западной стороны, ближе к тропе на Варды. Одноэтажный, из крупного камня. Скажите мне, кто в нем жил?

В толпе зашептались, послышались негромкие крики «Нанетта» и «Малик». Перепуганный вождь вытолкал вперед Нанетту, Малика и беременную Шарошу — все трое застыли на площади в длинных ночных рубахах.

Малик был бледен, пот стекал по его лицу. В страхе он рухнул на колени перед коннетаблем Офурта, не зная, как приветствовать столь важного человека. Его жена стояла за спиной слева и держалась за его плечо так, словно вот-вот упадет. А матушка Нанетта застыла справа от сына.

Бартлет окинул взглядом дрожащих селян.

— Что произошло? Ты взорвал дом?

— Нет-нет, господин, что вы… — Малик закрыл лицо руками. — В эту ужасную ночь… я… я был здесь, в городе.

— Тогда кто это сделал? Вы были там, бабы?

И он жестко взглянул на женщин. Не выдержав, Нанетта побледнела еще сильнее и разрыдалась.

— Это мой младший сын… — Ее затрясло. — Маргари стало плохо… Я… я пошла помочь ей. А когда возвращалась, на меня напали… Ох, Ямес, Ямес, это было что-то страшное. Бледные, с шерстью и зубами… Один вцепился мне в руку и стал тащить в лес. Тут появился мой сынок и как вдарил этому демону факелом… Я, должно быть, упала в обморок от страха, потому что ничего не помню дальше. Не помню. А когда очнулась, мы были уже в доме…

— Как сына звали?

— Уильям…

— Что дальше?

Нанетта молчала, покачиваясь, и не могла заставить себя сказать ни слова от страха. Тогда трусливый Малик настойчиво потряс мать за руку, приводя ее в чувство.

— Я открыла глаза. Там были невестка… и Уильям. У сыночка была разорвана нога. Он сказал, что… что я должна замотать тканью свою руку, чтобы эти демоны не почувствовали запах крови. А потом добавил, чтобы мы уходили. Через заднюю дверь. Через огород в лес. Обещал, что пойдет за нами… Но когда мы отошли и встретились с нашим вождем, что-то очень сильно загрохотало, и мы все попадали с ног. Мой сынок так и не вернулся. Я больше ничего не знаю, господин… Не знаю. Один сын у меня остался, единственный кормилец, пощадите!

— Кто был в деревне после взрыва? Кто видел Уильяма после случившегося? — Бартлет обратился к толпе.

Испуганное «нет» донеслось отовсюду. Конечно же, все благоразумные к тому моменту ушли. А другим, менее удачливым, выпала доля смотреть пустым мертвым взглядом в ночное небо.

Недовольный ответом, коннетабль только собрался приступить к угрозам, как вперед неожиданно вышел мальчишка лет семи, худой, с курносым носом.

— Я видел, господин!

Этим мальчишкой оказался Элиот.

— Ну же, мальчик, подойди ближе и расскажи мне все. Ты будешь одарен за свою храбрость, если твоя история правдива.

Бартлет присел на корточки и демонстративно достал из-под плаща небольшой черный кошель, подзывая к себе.

У Элиота заблестели глаза. Он подошел и, чувствуя свой счастливый миг, когда его услышит весь город, запустил руку в свою шевелюру, почесал ее, набрал в грудь воздуха и начал говорить:

— Господин. Когда эти чудища, жуткие, лохматые такие, напали на деревню, я расстался со своей сестрой. Всем было страшно, но я не боялся! Совсем не боялся! Но мне пришлось забежать в дом, который был через два… ой, нет, три дома напротив того… ну, разрушенного, и забраться на чердак. Вот… Я видел, как Уильям нес матушку на руках к дому. Он хромал. А еще там были страшные вурдалаки. Хотя не такие уж и страшные, нет! Вот. И я смотрел на них сквозь щели в чердаке!

Взволнованный Элиот перевел дыхание и продолжил историю, в которой он воображал себя храбрецом:

— Эти вурдалаки стали ломать дверь в дом! Вот! И вдруг появился дядька. Он был высокий такой, худой, в красном плаще, странный. Я его раньше не видел, господин. Он был не наш! Точно не наш! Когда те чудовища сломали дверь и заползли внутрь, дядька тоже зашел. И чудища его не трогали, представляете? Они даже внимания на него не обратили, словно и не было дядьки! А потом что-то очень сильно бабахнуло. Я не испугался, честно, но упал на мешки. Ударился. Не помню, что дальше. Видите, какая шишка на голове? Вот!

И Элиот наклонил голову и гордо показал большую шишку. Он так горячо рассказывал обо всем, что совсем забыл о страхе к незнакомцу в доспехах и подошел к нему вплотную.

— Уже было утро, когда я проснулся. Вот. Очень болела голова, господин. Из-за шишки. И я услышал, как кто-то говорит. Я выглянул в щель чердака, а там от дома тетушки Нанетты остались лишь камешки! Тот дядька, который зашел в дом перед бабахом, лежал на камнях. У него вот здесь, — Элиот показал восторженно на грудь, — торчала вот така-а-я деревяшка. А рядом лежал Уилл. Он был под камешками, и у него тоже торчала деревяшка из бока. Только поменьше. Они разговаривали.

— О чем? — спросил резко Бартлет.

— Не знаю, господин… Ничего не слышал. Что-то о жизни и помощи. Тот дядька назвал свое имя и спросил Уилла, как его зовут. Я вот имени дядьки не запомнил, господин. И потом этот странный дядька одной рукой вытащил эту здоровую деревяшку из себя, представляете? — Чувства захлестнули мальчика, и он, размахивая руками, стал показывать на себе, как Гиффард вытаскивал балку. — Он подполз к Уиллу на одной руке. Вытащил из его бока деревяшку. Раскидал камни. Уилл почему-то очень испугался его, кричал и пытался оттолкнуть. А дядька ка-а-а-а-к вцепится ему в горло! — Элиот драматично обхватил свою шею пальцами. — У него весь рот в крови. Он посмотрел вокруг, и я испугался, что он заметит меня. Уильям что-то говорил, а дядька смеялся и отвечал, что Уиллу нужно куда-то идти. К какому-то Филиппу, я вот это только и запомнил. И он тут вдруг рукой как махнет! — Элиот от избытка эмоций сам едва не задел Бартлета рукой. — И у него из горла кровь потекла, и дядька стал делать что-то страшное. Я уже не видел, что он делал, но Уильям сначала жутко кричал, а потом замолчал. Я и решил, что он помер, вот.

— Что было дальше, малец?

— Ну, тот дядька долго что-то делал. Я не видел. Когда он повернулся, мне показалось, что он меня заметил. Я покатился назад, ударился и… ничего не помню. А когда очнулся, то Уилл уже пропал, а дядька стал таким страшным! Словно сухой! Как веточка! Я очень долго сидел на чердаке, пока не стемнело. А потом понял, что те чудовища могут вернуться! Тогда я слез, быстро пробежал мимо дядьки с закрытыми глазами. Правда, споткнулся, упал. Но встал и побежал в сторону города.

Все в ужасе слушали этот рассказ. Лина и Удда испуганно переглянулись. Бартлет довольно потер ладони и похлопал Элиота по спине.

— Ты большой молодец, мой маленький друг. А почему ты никому это не рассказал раньше?

— Я хотел, господин! Но мне бы, как обычно, никто не поверил. А вы мне верите?

— Конечно верю. И я тебе очень благодарен. Держи, это твоя заслуженная награда, твои родители должны гордиться тобой!

Солдат вложил в ладошку мальчика кошель. И тот счастливо побежал к бледной матери.

— Ты настоящий герой Офурта!

— Так Уильям жив? Мой сынок не умер? — тихо спросила Нанетта.

Когда ее услышал Бартлет, он резко поднялся и обратился ко всем:

— Нет! Твой сын мертв, женщина! Он обратился в страшное чудовище, которое может натравить орду вурдалаков на этот город. Он хочет разорвать ваших жен и детей. Он выглядит как человек, но его душа уже принадлежит демонам — он проклят и хитер. Вы сами слышали этого мальчика, он поведал нам, как демон вселился в тело Уильяма!

Бартлет говорил громко, и каждое его слово грохотало в воздухе, будто гром. Зычным был его голос, но проникновенным. Поэтому все как один побледнели, а матери испуганно прижали к себе сонных малышей.

— Этот безбожник, между прочим, уже семь лет не приносил подаяния Ямесу! Я так и знал. Я знал, что с ним рано или поздно случится что-то подобное! — неожиданно воскликнул служитель Вардцев. — А тот случай, когда он пришел расцарапанный! Я же говорил, что он якшается с демонами! Настигла его кара Ямеса!

Люди зароптали. Роптание это окрепло.

— Никогда не желал с нами общаться!

— Считал себя выше других…

— Безбожник! Это кара!

— О великий Ямес, а моя дочь была очарована им. Я знала, что он околдовал ее…

— А помните тот случай с форелькой? Демоны! То был знак!

— Так вот почему Нанетта болеет! Поди же, проклятый и сам проклинает всех.

— Чудовище!

Роптание превратилось в громкий, протяжный гул. В этой ночи оно гремело уже даже громче коннетабля, становилось увереннее, злее. Теперь у каждого нашлись причины ненавидеть Уильяма. Все эти причины были надуманными, дутыми, но из-за всеобщей поддержки они затмили собой голос разума. Злоба, уже тяжело сдерживаемая, заполонила деревню.

Лина поняла, о чем ей толковала старуха, и сжалась от страха.

Бартлет поднял руку, взывая к тишине. Но успокоить взволнованных людей уже было не так просто. Впрочем, коннетабль настаивать на тишине не стал — он наслаждался тем, какой эффект произвел. Ему нравилось править всеми ниже его, как неразумными тварями, и он находил в этом некоторую прелесть, невольно сравнивая это с тем, как его лорд порой правил вурдалаками силой мысли.

Он знал, как теперь направить эту злобу в верное русло.

— Мирные жители Вардов! Я призываю вас помочь мне поймать этого демона. Он не мог далеко уйти! Но он хитер. Поэтому мог обмануть вас, заставить поверить ему. Если кто-нибудь видел его здесь или помогал ему, выйдите и расскажите об этом. Вы будете щедро вознаграждены! Сто пятьдесят даренов тому, кто даст мне сведения об Уильяме.

Бартлет достал более увесистый кошель, чем тот, который отдал мальчонке, и поднял его.

— Но если я узнаю, что кто-то хочет укрыть его или обмануть меня, то расплата будет жестока.

Толпа притихла.

— Спрашиваю в последний раз. Кто видел Уильяма в городе или помогал ему? — Бартлет сурово посмотрел на толпу.

Ответом ему стала тишина.

Тут к коннетаблю подошел один из воинов. В руках у него лежали какие-то изодранные вещи, которые он и передал. Они негромко заговорили о доме травницы, а старая Удда побледнела. Она узнала в вещах лохмотья Уильяма — она хотела избавиться от них утром, но не успела.

Бартлет воззвал:

— Приведите травницу!

Ее быстро выпихнули из толпы.

— Кого ты лечила от ран, старая? — И коннетабль показал окровавленные повязки, а также разорванную одежду. В этих лохмотьях хоть и с трудом, но все-таки узнавались белая рубаха и жакет с капюшоном.

Удда вздохнула.

— Так много кого покусали, господин. Много раненых. Я же травница. Я всем помогала и накладывала повязки. Две ночи не спала, готовила отвары.

И она развела руками и робко улыбнулась беззубым ртом. Но Бартлет только усмехнулся. Ему было прекрасно известно, кем пахнут эти повязки: он узнал этот запах, как только вдохнул его. Тогда он резко развернулся к жителям и насмешливо спросил:

— Кто был у этой старой травницы в доме? Кому она накладывала повязки или отпаивала отваром? Выйдите вперед!

Все переглядывались. Переминаясь с ноги на ногу, вождь Кадин сказал, виновато поглядывая на бабушку Удду:

— Мой господин, никто к ней не заходил. Травница очень странно вела себя эти два дня и вообще не выходила из дома. А по ночам в ее доме горел очаг, до самого утра. Я пытался взять у нее травы. Однако меня не пустили даже за порог дома. Только просунули спокушку в дверную щель — словно какому-то псу подачку.

Бартлет сделал шаг в сторону Удды.

— Ты пыталась обмануть меня, старая карга!

Травница в испуге попятилась, но ее схватили под дряхлые руки два воина. Повиснув, она часто задрожала и покрылась испариной.

— Сынок, пощади! Ну не могла я отказать Уильяму! Он мне как внучок был! Он пришел ко мне, истекающий кровью, его лихорадило. Как я могла ему не помочь? Бедному мальчику было очень плохо…

— Рассказывай все, старая! Чем ты его лечила? Что ты видела? Когда и куда он ушел? И почему ты скрывала его от людей?

— Он был плох! Не хотела я говорить Нанетте о нем, боялась, что мальчик не доживет до следующего дня. Она и так, бедная, дитя потеряла в свое время. Я давала ему крепкие отвары от жара, перевязывала раны. А когда он очнулся через два дня, прошлым вечером, то поблагодарил за помощь и ушел.

— Куда ушел? — взревел Бартлет.

— Да откуда ж я знаю, сынок? Вышел за дверь и растворился в ночи. Дело молодое. А я сделала что должно — спасла мальчику жизнь.

— И ты ничего не заметила странного? — Бартлет успокоился и вкрадчиво задал вопрос.

Старуха мотнула головой.

— Тогда что это? — Он достал из лохмотьев глиняную кружку, где были следы крови. — Ты кровью его отпаивала, ведьма старая, а сейчас врешь мне, что отвары давала!

Толпа перешептывалась, послышался гул. Тогда Бартлет развернулся к людям и поднял кружку над головой.

— Видели. Вы видели!? Эта ведьма предала наш людской род и помогла демону. Она лечила его раны, скрывая от вашего гнева! Она давала ему кровь, чтобы он исцелился и вернулся позже за вашими детьми, забрав их жизни! Говори, ведьма, куда ушел этот демон? Говори! Даю тебе последний шанс сохранить свою жалкую жизнь. Что он рассказывал?!

— Не знаю, милок, ничего не знаю… — сдавленно шепнула травница.

Тут коннетабль сделался красным от гнева; вена на его толстой шее вздулась бугром. И он задышал тяжело, как бык. Еще некоторое время он буравил бледную как смерть травницу, которую держали двое. А потом резко ударил ее тяжелой латной перчаткой прямо в живот. Удда охнула, согнулась пополам, и ее голова безвольно повисла. Ее отпустили, и она рухнула на землю, замерев, уткнувшись лицом в землю.

Поначалу толпа онемела. Но тут по ней прокатился знакомый ропот, он окреп, и в уже погибшую травницу полетели злые слова, сначала робкие, но ежеминутно крепнущие. В этой колышущейся толпе тихо расплакалась Лина, не веря тому, что видит.

Бартлет поднял руку, чтобы утихомирить всех.

— Я должен помочь вам поймать это чудовище. Нужно отвезти его в Офуртгос, чтобы наши служители очистили этого демона и сняли проклятие с города. Да, да, ваш город сейчас проклят этим демоном! Мой отряд расположится здесь. Мы постараемся как можно быстрее помочь вам и очистить Варды от скверны. Я надеюсь, вождь Вардов, — и Бартлет обратился к вождю Эхору, — вы окажете нам радушный прием. Настолько радушный, насколько можете…

— Господин, мы поможем вам всем, чем сможем. Еда. Кров. Только спасите нас от этого чудища!

— Хорошо. Да защитит нас Ямес! А теперь вы можете идти по домам. Мои солдаты будут охранять ваш покой.

Все стали расходиться, однако вряд ли кто заснул. Этой ночью имя Уильяма не сходило с испуганных и потому злых языков. Его проклинали, ненавидели. И Малику пришлось поддакивать этой ненависти, разжигать ее в себе, дабы людской гнев не обрушился на него как на брата. Он вел под руку матушку Нанетту домой и бранил вслух Уильяма. А Нанетта, казалось, не замечала ничего вокруг. Она не поддерживала брань в сторону ее сына, но и не упрекала; она была будто немая, ушла в себя и не верила… Не верила до последнего. Вождь выделил ей и сыну лачугу на окраине, протекающую, оплетенную старым плющом и частично разрушенную. Год назад там умер вдовец, и с тех пор дом пустовал, никому не нужный и не пригодный даже под хлев. Туда они и пошли.

Бартлет повернулся к своим людям.

— Эта тварь передвигается пешком. Разбейтесь на отряды по три-четыре человека и прочесывайте леса в направлении Солрага. А ты, писарь… Ты разошли воронов всем верным нам людям, живущим на границе с графством. Понял?

Писарь, тоже вампир, поклонился.

Через два дня прибудет подкрепление, а через неделю доставят повозку с клеткой из Офурта. За это время Бартлету нужно поймать Уильяма, иначе он попадет в графство Солраг, где правит граф Филипп фон де Тастемара. Там, в Солраге, они уже не посмеют тронуть беглеца. А этого Бартлет допустить не мог.

* * *

Тем временем Уильям, не подозревая о том, какая охота развернулась на него, неспешно брел в направлении соседнего графства. Высокие сосны смыкались у него над головой в верховье. И хотя луна светила ярко, под их ветвями все равно колыхалась будто живая тьма. Но Уильям продолжал идти — не было для него тьмы.

Ему казалось, что наступил серый рассвет.

Он разглядывал шершавую отслаивающуюся кору каждого ствола, удивляясь четкости рисунка, ясно видел очертания каждой иголочки под его ногами. Но странным был лес — дышал и жил своей жизнью. Никогда раньше Уильям не думал, что лес такой живой. До его слуха доносились возня жуков, уханье и полет совы, писки маленьких зверьков, прячущихся от хищной птицы, а где-то вдалеке рычала лисица.

Он карабкался по пригоркам и склонам, продирался сквозь ощетинившиеся кусты. Все дальше и глубже в лес. Иногда руки предательски соскальзывали с мокрых камней — и Уилл плюхался всем телом на склон. Вскоре он весь измазался в грязи. А еще позже заметил, что слишком долго сереет, а солнце не всходит. Но чуть погодя все вокруг него вдруг залило ослепительной белизной, и только тогда Уильям сообразил: то, что ему показалось серым рассветом, было ночью.

Вспомнив свои размышления по поводу ночного образа жизни вурдалаков, Уилл вздрогнул от неожиданно посетившей его мысли: а не должен ли он сам бояться дня?

На небольшой прогалине заиграли полосы света.

Уильям замер в тени дерева и со встревоженным видом наблюдал за этой игрой. Наконец он решился, сделал шаг и подставил раскрытую ладонь свету. Но кожа не покрылась волдырями, не вспыхнула и не обратилась в прах. Тогда Уилл выдохнул, чуть приободрился и пошел дальше. Но очень быстро его слегка поднятое настроение улетучилось, и дурные мысли полезли в голову.

Он думал о том, как сложится его жизнь.

Чем больше он отдалялся от Больших Вардов, тем яснее для него становилось: он не сможет вернуться. Это было так пугающе странно — знать, что ты больше не увидишь родной дом, матушку, Лину и даже Малика. Уильям все время водил языком по острым клыкам и думал о том, кем же он стал. Упырем-кровососом? Что же теперь делать? Подобно вурдалаку, кидаться на людей и рвать их? Он вздрогнул.

У него было короткое прошлое, мрачное настоящее и окутанное туманом будущее. Где же найдет он новый дом, что станется с его судьбой? Все планы и мечты рухнули, подобно его старому дому в Малых Вардцах. Кто теперь примет его таким? Уильям вспомнил о своей любимой подруге Вериатели. Быть может, ее отношение не изменится и демоницу не смутит перемена его сущности? Он повертел головой и осмотрелся: ни одного ручья поблизости не было, так что он не стал звать ее.

Уильям с легкостью перепрыгивал через поваленные деревья, взбирался по холмам, за которые цеплялись корнями накрененные сосны, и старался не упускать из поля зрения дорогу. Он подошел к ней почти вплотную, на расстояние в десяток шагов.

Вдруг застучали копыта. Кто-то несся галопом.

Тогда Уильям спрятался за деревом в сплетении корней и осторожно выглянул. Мимо него стремительно пронеслись два всадника. Лошади хрипели, роняли пену, однако их продолжали гнать изо всех сил, не жалея. Когда верховые скрылись за изгибом дороги, Уильям вылез из укрытия и побрел дальше, в сторону Брасо-Дэнто.

* * *

Ближе к полудню два всадника достигли Малых Вардцев, заехали в деревню и слезли со взмыленных и хрипящих лошадей.

— Что за кляч нам подсунули в Дорвурде? — раздраженно сказал один.

Он снял капюшон и осмотрелся. Это был мужчина примерно того же возраста, что и Уильям, но мелковатый, худощавый. Непокорные его волосы отдавали рыжиной. Лицо у него было маленьким и острым; острыми были и нос, и линия губ — и все это придавало ему резкую красоту. Один его глаз скрывала повязка темно-коричневого цвета, а второй, зеленый, пристально смотрел вокруг.

— Ох, Лео, радуйся, что мы вообще нашли запасных лошадей. В этом крае с ними проблемы.

Вторым всадником оказалась девушка. Она тоже скинула капюшон, и по ее плечам рассыпались волосы цвета меди. Все у нее: и носик, и черты лица, и даже насмешливый взгляд — тоже было остренькое, но аккуратное. Только глаза цвета изумруда из-за этого казались большими и слишком выразительными.

Оба путешественника носили дорожные костюмы темно-коричневого цвета, а также мягкие полусапоги. На поясах — украшенные узором ножны, из которых виднелись рукояти мечей. Никаких опознавательных знаков или гербов они при себе не имели, и, вероятно, не просто так. Но они были одинаковы: и одеждой, и лицом, — поэтому не стоило сомневаться, что они близнецы.

Раздалось глухое карканье.

Леонард вытянул вперед руку — на нее тотчас тяжело приземлился ворон. Бедняга ворон был недоволен: два с половиной дня он летел за близнецами, лишь изредка получая роздых, будучи прижатым к груди всадника. Поэтому он снова каркнул, дабы выразить свое возмущение, и карканье его разнеслось одиноким эхом. Деревня встретила их тишиной.

— Йева, здесь уже побывали псы Райгара.

Земля была усеяна следами копыт.

— Они были совсем недавно, может, что-то осталось… — отозвалась Йева.

Близнецы брели по разрушенной деревне. Их ворон вертел головой и мигал большими круглыми глазами.

— Смерть, смерть! — каркал он.

— Да, Таки-Таки, тут побывали вурдалаки… — вздохнула Йева. — Совсем Райгар потерял совесть, если натравливает их на своих же поселян ради забавы. Офурт — темное и дикое место, как и живущие здесь люди.

Они осмотрели всю площадь, но не нашли ничего интересного. Хотя стоит заметить, что и искали они не так тщательно, как это делал ранее коннетабль Бартлет. Но все-таки поиски привели их к развалинам дома матушки Нанетты — мимо такого сложно пройти. И когда они увидели среди каменных обломков мертвое ссохшееся тело, Йева всхлипнула.

Она опустилась на колени перед ним и нежно погладила его сморщенное лицо, которое закрывали седые пряди.

— Что же с ним сделали… Бедный старик Гиффард… — прошептала она. — Они убили его.

— Да, отец оказался прав, — ответил Лео. Но вместо жалости у него в глазах было разочарование.

— Но как они посмели? Как?

— А это не они. Подумай сама. Как бы они это сделали на развалинах, а? Они бы Гиффарда с собой отвезли, в замок. Нет, тут явно что-то не то. Чертовщина какая-то! — И Леонард зло сплюнул. — Ничего не понимаю. Я думаю, нам нужно ехать в город и узнавать там, что произошло.

— Сначала нужно похоронить его.

— Ему уже все равно, Йева! А вот куда делся его дар — вопрос поважнее!

И все-таки по настоянию Йевы они присыпали тело Гиффарда камнями, чтобы скрыть от палящего солнца, и воздали последние почести. Затем они запрыгнули на уставших лошадей и поехали в сторону Вардов.

Чуть позже они оказались перед деревянными воротами, охраняемыми стражниками. Их принялись ожесточенно допрашивать: кто они и откуда? Уже по этим дотошным вопросам и по тому, что стражники были из числа гвардии лорда Райгара, близнецы поняли: «В городе следует задержаться».

Обманув охрану, они прошли площадь, где стояли несколько шатров. Посреди высился позорный столб, на котором был подвешен труп какой-то старухи. На постоялом дворе они узнали, что весь город находится в напряженном ожидании, поймают ли какое-то чудовище.

— Чудовище? — удивленно спросил Леонард.

— Ага, — ответил лысый управитель. — Проклят наш город.

Однако подробностей от управителя они так и не узнали — того подозвал к себе хозяин постоялого двора. Тогда близнецы оставили лошадей конюху и направились в таверну. В «Пьяном петухе» оказалось немноголюдно: большинство горожан в полдень занимались промыслом, поэтому в Вардах оставались лишь ремесленники да торговцы.

Близнецы осмотрели почти пустой зал и переглянулись.

— Давай к тому.

И Лео показал на крупного мужчину с сальными черными волосами, собранными в хвост. Они подошли к выпивохе. Тот был изрядно пьян; перед ним стояли три кружки, которые он осушил в одиночестве.

— Уважаемый господин, можно присесть к вам и скрасить ваше одиночество? — вежливо улыбнулась Йева.

От таких слов выпивоха даже поднял голову со стола. Он протер заплывшие глаза и в удивлении посмотрел на столь любезных незнакомцев, которые походили друг на друга как две капли воды. Причем девушка была весьма красива, хотя и чересчур тонкогуба, а у второго на кожаных наручах сидел большой ворон.

— Кто такие? — икнул выпивоха.

— Простые путники, которые очень устали с дороги. Говорят, что здесь в лесах обитает какое-то чудовище. Может, расскажете? — И Йева еще раз улыбнулась.

Однако на ее любезность выпивоха отреагировал зло. Все его горести, которые он старательно пытался запить, снова напомнили о себе. Побагровев, он зло зашипел:

— Хватит говорить об этой скотине… Слышать не хочу о братце! Ненавижу его! Он испортил мне всю жизнь!

— Он ваш брат? Мы не знали, извините, — удивилась Йева.

Она переглянулась с Лео — похоже, им повезло. Ее мягкий голос успокоил Малика. Еще с полминуты он осоловело пялился в изумрудные глаза незнакомки, пока не пришел в себя и снова не заворчал:

— Был братцем. Но я бы хотел, чтобы он никогда им не был!

Малик потянулся к кружкам, однако все они пустовали — и взгляд его стал тосклив. Тогда Лео щелкнул пальцами, подозвав молоденькую служанку.

— Дайте-ка еще пива нашему другу! За наш счет, разумеется.

— Спасибо. А то деньжат и на кружку уже не осталось. Все благодаря братцу! — Малик счастливо оскалился.

— Так что с вами приключилось? — поинтересовалась Йева.

На столе появилось пиво, а служанка, вытерев о фартук липкие руки, удалилась.

Опрокинув в себя залпом целую кружку, Малик рыгнул и начал рассказывать. Поведал он о том, как все детство опекал своего младшего брата Уильяма, который рос чрезвычайно заносчивым. Как тянул всю семью своим трудом. Как его усилиями был обустроен хороший каменный дом, который достался им от деда. Как отвратительный Уильям не додумался убежать от вурдалаков и разрушил весь дом до основания, из-за чего вся семья теперь живет почти на улице. Тяжело было Малику с братом — и брат все сделал, чтобы Малику стало еще труднее. Да хуже того! Оказалось, что Уильям не погиб, а его обратили в демона.

— А эта карга еще не хотела ничего рассказывать господину коннетаблю, представляете! Он тыкал ей в лицо окровавленными повязками. А она брехала, как собака, что, дескать, перевязывала раны кому-то другому! Но господина не обманешь — он заставил ведьму признаться, что она помогала этому отродью. Вон ее труп висит на позорном столбе!

И Малик гадко улыбнулся, посмотрев через распахнутые двери на висящее тело.

— Получила свое, старая ведьма.

Пока все глядели наружу, через эти же двери в таверну вошел огромный мужчина, одним своим видом напоминающий великана из сказки.

— Малик! — радостно прогромыхал басом он и направился к столу. — Я искал тебя… Твоя матушка постучала ко мне в дом и попросила найти тебя.

— Зачем, Большой Пуди? — пьяно вращая глазами, спросил Малик.

— Говорит, что у Шароши вода потекла промеж ног.

После этих слов Малик побледнел, потом позеленел — и его стошнило прямо на стол. Он поднялся и, пошатываясь, заторопился домой, причитая: «За что мне все это? Как их всех теперь кормить?»

Большой Пуди посмотрел вслед уходящему другу, а затем повернулся к близнецам, которые с нескрываемым удивлением смотрели на великана, почти подпирающего головой потолок таверны.

— А вы кто будете? — Большой Пуди уставился на них.

— Мы путники. Отдыхаем от долгого пути и направляемся в Офуртгос. У вас здесь в городе что-то интересное происходит. Полная площадь палаток и солдат. Может быть, выпьете с нами пива да расскажете, что случилось? — ласково предложила Йева.

— Мне нужно возвращаться домой, работа не ждет. Но выпить пива — святое дело. Ямес одобряет заслуженный отдых, — бас великана отдавался в каждом углу таверны.

Пудилонг рухнул на лавку напротив. Та досадно скрипнула от натуги, и Большому Пуди пришлось привычно отодвинуть стол, чтобы сунуть под него ноги.

— А кто вы по ремеслу? — спросила Йева.

— Я ткач. Зовут Пудилонг Поттотамс, для друзей да и вообще для всех — Большой Пуди, — улыбнулся великан.

Близнецы переглянулись. Такого ответа они не ожидали от человека, которого сама природа наградила ручищами, которые должны деревья с корнем вырывать, а не с иглой работать.

Прибежала все та же молоденькая служанка, принесла еще пива. В один глоток Большой Пуди осушил здоровенную кружку, будто нарочно припасенную ему таверной, и почесал подбородок. Несмотря на огромный рост и кулак размером с три кулака Леонарда, Большой Пуди оказался вполне милым человеком. Его кудрявые волосы вились по бокам мягкого лица, делая его еще мягче. Он постоянно вытягивал губы трубочкой, когда задумывался, — это выглядело очень потешно, и страх перед великаном начал утихать.

От Большого Пуди они узнали совсем иную историю. Наверное, ткач был единственным человеком, который еще сохранил хорошее отношение к беглецу. И близнецы теперь выяснили: Уильям оказался весьма благородным человеком. Именно Уильям спас матушку, которую потом на руках нес Большой Пуди. И именно Уильям разогнал вурдалаков, подорвав их вместе с собой, чтобы остальные смогли спастись.

— А вы что, были дружны с ним? — поинтересовалась Йева.

— Нет, я друг Малика. Над Уиллом обычно мы всегда подшучивали. Кое-кто из ребят даже издевался над ним, бить пытались. Хотя он в обиду себя не давал, отбивался. Ну а мне он всегда нравился, он на самом деле неплохой парень, хотя чудак… Странный такой, зачарованный словно, не от сего мира. У меня дед тоже таким был — добрейшая душа. Короче, ищут Уилла. Господин коннетабль говорит, что обратился наш Уильям в страшного демона и будет приходить жрать детей, если не словить его. Но я не представляю, как Уилл может сделать что-то подобное. Он же спас как-то мою сестренку, когда она в пять лет едва не утонула в Белой Ниви. Прыгнул за ней в воду, а на том участке поток быстрый, камни острые — не каждый взрослый решится! Ему тогда и десяти не было, но не побоялся же… Вытащил девочку. И шрам на всю жизнь заработал — между бровей. Ну не убийца он, не чудовище!

Великан вытер кулачищем влажные от слез глаза. Близнецы с удивлением взирали на этого грозного великана с сердцем доброго ребенка. Наконец Большой Пуди поднялся, вспомнив, что работа сама себя не сделает. После прощания он покинул таверну, пригнувшись. А брат с сестрой расплатились со служанкой за пиво и тоже вышли из заведения. Когда они пришли на постоялый двор в свою комнату, Йева, вспоминая рассказ выпивохи, скривилась:

— Какой мерзкий Малик! Как можно такое говорить о родном брате?

— Простой люд всегда кидается на ближнего, — ответил Лео.

— Но выходит, что этот Уильям спас мать и жену своего брата, пожертвовал собой, а теперь его демонизируют и пытаются представить чудовищем…

— Это всего лишь люди. Чего ты от них хочешь, Йева? — развел руками Леонард. — В этой глуши они тупые и доверчивые, как гуси! Вот и крутит ими Бартлет как хочет.

— А не могло так случиться, что наш старина Гиффард передал свою кровь этому благородному человеку добровольно?

— Нет. Это исключено, сестра! — тут же обозлился Лео.

— Но почему?

— Старший — и передал кровь человеку? Ты в своем уме? Нет, это невозможно! Но раз люди Райгара обосновались здесь гарнизоном, то, найди они этого рыбачка, приведут его сюда.

— Да, наверное…

— Так что останемся пока здесь. Только в следующий раз не улыбайся так мило, сестра, а то местный люд сам нас на вилы насадит за клыки.

— Без этого было не обойтись, — вздохнула Йева.

— Они бы и так все рассказали — черни только языками почесать. А еще нужно отправить письмо отцу. Без его помощи не обойдемся. Главное, чтобы они не слишком быстро нашли рыбака!

Чуть позже Леонард написал письмо, свернул его трубочкой и прикрепил к лапе ворона. Короткими скачками Таки-Таки попрыгал по кровати, а после скакнул на подоконник.

— Доставь донесение отцу как можно скорее, — приказал Лео.

— Таки-таки сделает, — каркнул ворон и вылетел в окно.

Оставшись одни, близнецы расположились по кроватям, чтобы отдохнуть. Вот только Йева с печалью вспоминала свое детство и доброго старика Гиффарда, а Леонард думал совсем о другом. Его что-то тревожило, будто передача дара человеку ставила под угрозу какие-то сокровенные тайны. Он то и дело нервно вставал и подходил к окну, откуда глядел на прибывающие и отбывающие отряды. А позже принялся смотреть на сестру, любуясь, как ее медные локоны разметались по подушке во время сна.

* * *

Спустя пару дней

Уильям продолжал идти в направлении Брасо-Дэнто. Пока было светло, он отдалялся от тропы и пробирался поодаль от нее, лесом, не желая быть замеченным. После постоянных спусков и подъемов по крутым пригоркам его одежда успела износиться, да и сам он стал походить скорее на вылезшего из болота черта.

Но по ночам он все-таки выходил на дорогу, чтобы дать ногам отдохнуть. А если кто встречался ему, то обостренные слух и зрение позволяли вовремя сойти в сторону. Пару раз ему приходилось прятаться за деревьями, пропуская по тропе спешащих гонцов.

Самочувствие Уильяма ухудшалось с каждым пройденным шагом. Та кровь, которую он испил в доме бабушки Удды, придала ему сил и приглушила голод. Но этого было мало, очень мало… Голод возвращался, и сухое горло неприятно жгло. Попытки есть лесные ягоды ни к чему хорошему не привели. Произошло то же самое, что и с булочкой, — Уильяма стошнило недоспевшей земляникой, а после голод подступил еще сильнее. Тогда он попробовал испить ледяной воды из родника, пробивающегося из-под земли. От воды его хоть и не стошнило, но жжение в горле не прекратилось.

А ведь впереди еще много дней пути, и Уильям понимал, что сил ему не хватит.

Светало. Пора было покинуть тропу, чтобы вновь раствориться в сером утреннем тумане и двинуться дальше через чащобы. И тут послышались голоса и перестук копыт. Уильям поспешно спрятался за корневищами поваленной сосны. От Вардов ехали три всадника, облаченных в легкие доспехи, с копьями наперевес, а подле них бежала пара собак на привязи.

— Где же этот гад может быть? Прочесали все вдоль и поперек, — возмутился один из всадников.

— Да может и нет его вовсе. Слышал же, что он демон? Обратился в какое-нибудь чудище крылатое и улетел жрать детей в соседних городах. Там сожрет и прилетит снова в Варды, — последовал ответ второго.

Уильям понял, что речь идет о нем, и напряженно прислушался.

— Да как нет? Бартлет — умный мужик. Не будет он искать того, кого не найти. Говорю, где-то рядом должно бродить это чудовище, — устало возразил третий. Вдруг он встрепенулся. — Мальта, Биг, что с вами?

Собаки вели себя беспокойно, скалились и рычали. Одна натянула веревку и, сделав стойку, принялась яростно лаять в сторону Уильяма. Он понял, что находится с наветренной стороны и его почуяли.

— Может, волк? — неуверенно спросил один.

— Какие волки у нас в Офурте? Спусти-ка псов. Спусти! — приказал один конник. В его голосе сплетались тревога и возбуждение охотника, напавшего на след опасного зверя.

Всадник, державший псов на привязи, спешился и освободил их. И те, сорвавшись, бросились с лаем в сторону леса, туда, где прятался беглец.

«Проклятие!» — промелькнуло в голове Уильяма.

Он выскочил из своего укрытия, из-за корневищ, и прытко побежал в чащобу.

— Смотри, вон там, за деревьями! — закричал первый всадник.

— Вот он! Это он! Ловите его!

Конники пришпорили лошадей и пустились вдогонку, потрясая копьями. Они видели, как темная тень, которую едва выхватывал серый рассвет, пыталась убежать от них. Она ловко перепрыгивала повалы, прорывалась сквозь кусты. За ней бросились отчаянно лающие собаки, настигая. Чуть погодя всадникам пришлось поотстать, потому что кони стали спотыкаться о коряги.

Но от погони Уильяму все равно было не уйти. Как бы резво он ни бежал, собаки его догоняли. Он слышал, как лай их нарастал, становился ожесточеннее, и ему казалось, что за его спиной уже чувствовалось их горячее дыхание. Тогда, продравшись сквозь кусты можжевельника, он схватил сук с земли и резко развернулся. Тотчас два пса с рычанием бросились на него. Они были огромные, темно-серого цвета — и Уильяму невольно вспомнилась та трагичная ночь с вурдалаками.

Он ощерился клыками и успел скользнуть палкой по морде одного пса. Завизжав, собака кувыркнулась, прокатилась кубарем, подставив бок, и он тотчас нанес второй удар сверху. Заскулив, она задергала передними лапами — и затихла. А вот вторая оказалась матерее. Пока Уильям сражался с первой, она выждала момент, скакнула, извиваясь длинным телом, и вцепилась в руку мощными челюстями.

Уильям люто взвыл от боли, схватил свободной рукой ее за горло, под ошейник, и сжал. И показалось ему, будто шея ее тоненькая и хрупкая, как веточка. Хрустнули позвонки. В агонии пес раскрыл пасть, закатил глаза и упал замертво.

К этому моменту всадники уже настигли его. Один направил в его сторону копье и, пришпорив коня, помчался вперед. Но лошадь резко остановилась, взбрыкнула перед самой целью, не желая продираться через высокий куст. И Уильям воспользовался этим: он схватил верхового за ногу и сдернул наземь. Испуганный конь пробил подкованным копытом голову своему ездоку и умчался в лес.

А второй всадник уже несся на Уильяма со спины, но тот успел обернуться и заметил нацеленное в него копье. Он дернулся, отскочил, но острие пронзило правое плечо и обломалось. Его сильно откинуло назад. От боли помутнело в глазах, и он почувствовал, как ярость захлестнула его. Не отдавая себе отчета, Уильям встал, качаясь, вырвал из плеча остаток копья, зарычал и швырнул его во всадника. Всадника сдуло с седла, словно пушинку.

Истекая кровью, он стал искать глазами третьего конника, однако тот уже мчался в сторону тропы с криками о помощи.

Уильям испуганно подбежал к коню, попытался залезть на него, неумело цепляясь за переднюю луку одной рукой, чтобы вставить ногу в стремя. Но конь брыкался, бил копытами, а стремя вместе с ним моталось из стороны в сторону. Легко сбросив с себя неумелого седока, животное вырвалось и ускакало в лес. Ударившись о землю спиной, Уильям болезненно и глухо застонал. Он с трудом поднялся, разогнулся. Рука его безвольно повисла вдоль туловища. Между тем он себя чувствовал странно: кровь прилила к его лицу, а тело охватило непонятным жаром. И тут он понял, что вокруг пахнет кровью, что запах ее стелется по лесу.

А издали, с запада, уже начали доноситься отзвуки утопленных в чаще голосов. Значит, там были другие отряды.

Стараясь не глядеть на трупы вокруг, Уильям прижал раненую руку к груди и помчался как мог в другую сторону. Подальше от преследователей. Подальше от дурманящих запахов крови. Значит, люди Райгара ищут его, как и говорил Гиффард.

Куда же ему бежать?

Лай собак не утихал и временами возникал то слева, то справа. Пока еще вдалеке, но расстояние лишь вопрос времени. Они знают, где он, и загоняют, как зверя. Неужели он стал зверем? Как он смог расправиться с нападавшими? Страх гнал Уильяма вперед. Он продирался сквозь кустарники, ветви хлестали его, царапали лицо, руки и ноги. Но он все бежал и бежал, пытаясь оторваться, надеясь забраться в самое темное место леса, куда даже самые рьяные преследователи не рискнут зайти.

Шум погони приближался, лился сзади и с боков.

Сосновый лес кончился. Уильям выбежал на большую прогалину, за которой рос уже густой темный ельник. Перед ним было весеннее озерцо, пересыхающее в остальное время. Все здесь лежало открытым взору, все как на ладони, ровно, и Уильям бросился вдоль берега к плотно стоящим елям, надеясь отыскать в их тьме спасение.

— Вон он! — завопил выскочивший из сосняка всадник. — Ату его! Ату!

Уильям помчался наперегонки со смертью.

Сзади, в паре десятков шагов, послышался лай своры, где было больше десяти собак. Они словно летели над землей, темно-серые, вытянувшись стрелой, шумели мелкими камнями, окаймляющими озеро. Но Уилл не оборачивался. Только чувствовал, что конец его близок. Ельник был еще далеко. «А может, прыгнуть в воду?» — подумал он. «Или позвать Вериатель?» — вдруг промелькнула дикая и неожиданная мысль. Но рисковать любимой подругой ему было страшно. Что может сделать кобыла, пусть и демоническая, против вооруженных копьями конников и своры злобных псов?

Ему на спину прыгнули. Он почувствовал сначала тяжесть собачьего тела, потом как его повело, и он споткнулся, упал вперед, больно ударившись. Тут же свет над ним померк от оскаленных морд. Заклацали страшные челюсти, и горячее собачье дыхание окутало его смрадным облаком. Он закричал от боли и страха. Его рвали, терзали, как загнанного зверя, и Уилл в исступлении катался по земле, пытаясь защитить тело от укусов.

Тем временем его окружил прискакавший отряд всадников.

— Смотри, как хорошо они справляются, — довольным голосом сказал один и направил копье на беглеца. — Может, пускай они его того, насмерть? Видели, как он двоих наших уделал?

— Коннетабль приказал взять его живым. Значит, возьмем живым! — ответил ему второй.

Он приготовился спешиться, чтобы оттащить псов за ошейники, когда над озером раздался душераздирающий протяжный вопль. Безо всякого приказа собаки бросили лежащего в луже крови Уилла, ощерились и исступленно залаяли. Всадники испуганно завертели головами по сторонам. Но вопль больше не повторился. Зато умолкло все вокруг, будто поддалось этой нарочной тишине.

Вода в озере забурлила, и оттуда выскочило нечто черное. Оно в прыжке перемахнуло через головы всадников и оказалось по другую сторону; затем неестественно замерло. Всадники с ужасом поглядели на зубастую страшную кобылу.

— Кельпи! Кельпи! — завопил кто-то.

Воспользовавшись замешательством, Уилл попытался выползти из окружения собак. Но собакам уже было не до него; поджав хвосты, они бросили хозяев и трусливо поспешили к ельнику, чтобы спрятаться.

Черная кобыла взвизгнула и кинулась на ближайшего верхового, выставившего копье. Его острие пронзило ее насквозь, однако демоница даже не почувствовала этого. Сверкнула обезображенная пасть — и воин свалился с лошади обезглавленным. Дико вереща, да так, что кровь стыла в жилах, кобыла кинулась к другим и рвала на части любого, кто ей попадался. Казалось, копья, вонзавшиеся в ее плоть, не причиняли никакого вреда — раны мгновенно затягивались, а демоница становилась лишь свирепее и злее.

Уильям пытался ей помогать. Тяжело ковыляя, он петлял меж перепуганных противников и пронзал их подобранным копьем либо выкидывал из седла, хватая за ноги. Демоница завершала начатое, добивая, вонзая белоснежные зубы, остервенело лупя копытами, где каждый удар был подобен удару молотом.

Вскоре над озером вновь воцарилась тишина. То была мертвая тишина — одиннадцать разорванных трупов легли на берегу. Никому не удалось скрыться. И тем зловещее был вид совершенно спокойных лошадей, стоявших над телами своих хозяев, — словно и не случилось никакой бойни.

Слушая эту тишину, Уильям зашатался и попытался удержаться за копье, которое воткнул в землю. Запах крови проник в его мысли, окутал их, вернул чувство голода. Он осмотрелся, но потом пожалел об этом: от увиденного его стошнило, и он упал на колени, схватившись за горло.

— Вериатель, — прошептал он неживым голосом, вытирая кровь с разбитых губ. — Спасибо.

Уже в человеческом обличье Вериатель нежно погладила его по волосам. Подняв голову, он увидел, что она улыбается и по ее белому лицу стекает кровь. Кровь эта принадлежала не ей, потому что она с удовольствием слизывала ее с губ и пальцев.

— Мне нужно уйти отсюда, — прошептал Уильям, с трудом поднимаясь на ноги.

Пересиливая себя, он побрел прочь от этих манящих запахов. Он не понимал, почему уходит. Но что-то его вело отсюда, внушая омерзение. Все в голове спуталось… Он ковылял вдоль берега все к тому же темному ельнику, а рядышком с ним пританцовывала демоница. Она высоко вскидывала стройные ножки, прыгала и кружилась. Если бы не одно «но»: в руке она держала кусок плоти, вырванный то ли со спины, то ли с бедра кого-то из воинов. Время от времени она вгрызалась в него своими белоснежными зубками и жевала, счастливо пофыркивая.

Бледный Уильям, отойдя подальше, тяжело рухнул на землю и выдохнул. Все его тело горело укусами. Вериатель присела рядом и вытянула вперед красивые ножки в сандалиях, будто и не было никакого побоища. Недолго раздумывая, она предложила кусок мяса своему любимому другу. Между ее тонких пальчиков капала темная, густая кровь.

— Нет, не хочу… — соврал самому себе Уильям. — Ты знаешь, кем я стал?

Она кивнула. Затем принялась с чавканьем доедать кусочек, искренне не понимая, почему ее друг отказался от такого лакомства. По ее подбородку побежали струйки крови, и весь низ ее лица стал алым.

— И ты нормально к этому относишься? — Уильям зачарованно посмотрел, как она теперь обсасывала пальчики.

Вериатель снова кивнула, спокойно фыркнула, встала на колени и подползла на четвереньках к Уиллу. Она обхватила его шею и жарко прильнула своими губами к его губам. Он замер, чувствуя привкус крови, затем невольно облизнул рот. От этого демоница весело рассмеялась, довольная своей выходкой, а после ткнула пальцем куда-то ему за спину. Когда Уильям обернулся, то увидел вороного коня, неспешно бредущего прямо к ним. Вскоре тот остановился в двух шагах.

— Он тебя слушается? — воскликнул Уильям.

Вериатель кивнула в третий раз, с задором вскочила на ножки и погладила вороного жеребца, поцеловав его в красивую шею. Румянец зарделся на щеках Уильяма — он отчего-то вспомнил тот день на озере. Будто прочтя его мысли, демоница еще пуще расхохоталась.

— Вериатель… Помнишь, ты говорила мне, что тогда у озера ты… — начал было спрашивать он.

Но она в один прыжок оказалась подле и прикрыла ему рот рукой, не дав договорить. А после улыбнулась насмешливо, загадочно, поведя округлыми плечиками.

— Но когда-нибудь ты мне расскажешь?

Вериатель чмокнула любимого друга в щеку и, пританцовывая, кружа и развевая платьишко, направилась на прогалину с мертвецами, чтобы продолжить сладкое пиршество. Чуть погодя оттуда донеслись звуки ломающихся костей и рвущихся жил…

Уильям с трудом сдержал позыв рвоты и подошел, прихрамывая, к коню. Постанывая от боли, он взобрался в седло и неумело тронулся, сильно сжав пятками бока. Конь медленно побрел вперед, качая большой головой. Доселе Уильяму приходилось садиться верхом лишь единожды — да и то это была демоническая, а не простая кобыла.

* * *

Тем временем в Вардах

Близнецы уже три дня скучали на постоялом дворе. Уделом их было через окна разглядывать шатры на площади, где проходила постоянная смена дозора. А еще сменялись поисковые отряды: всадники то отправлялись на поиски Уильяма, то возвращались, меняли лошадей и отбывали вновь.

— Лео, собирайся! Там что-то происходит! — Йева растолкала дремлющего брата.

Тот протер сонные глаза и потянулся к плащу. Они вышли на площадь, скрыв лица под глубокими капюшонами. Во время сезона Аарда в Больших Вардах было многолюдно — торговцы сновали туда-сюда между поселениями, поэтому на незнакомцев, тоже представившихся торговцами, заключающими сделки, никто не обратил внимания.

Вечерело, и в городе зажгли огни. Любопытная толпа уже собиралась на площади и пялилась на две повозки, движущиеся в сопровождении отряда всадников. В повозках лежали мертвые тела. Все были обезображены. Многие не имели рук, ног, а порой и голов; кишки некоторых вывернуло наружу. И даже доспехи у них будто были промяты могучей нечеловеческой силой, потому что железо врезалось в плоть. Это кровавое месиво, которое не встретишь даже в мясницких лавках, словно глядело на подошедшего коннетабля с усмешкой.

Бартлет, побагровевший от плохо скрываемой ярости, встал подле повозки.

— Как? Как это случилось? — рявкнул он.

— Они преследовали его… Три отряда, загоняли собаками. Мой отряд был в стороне, потому чутка опоздали. А когда вышли к озеру, то нашли вот это… — Бледный воин указал на месиво из тел. — Он точно демон!

— Кто видел его?

— Я видел, я из четвертого отряда, господин! — Вперед вышел еще один воин с очень худым лицом.

Бартлет пристально посмотрел на него и кивнул.

— Докладывай.

— Наш отряд обнаружил его около восточной тропы. Которая ведет к Солрагу. Мы тогда были втроем — я, Яртас и Рональдс. Мы спустили собак, когда те что-то почуяли. Собаки успели ранить его, но он убил их! Когда мы окружили его, он выглядел не как человек: глаза горят диким огнем, одежда висит кусками… А зубы — вот такие! Лошади шарахнулись. Он исхитрился и стащил Рональдса со вставшей на дыбы лошади, и та пробила ему голову копытом. Яртас почти попал ему в сердце, копье застряло в плече. Но он вытащил его из себя, метнул в Яртаса и убил наповал!

— А ты? Ты что, дурень, делал?

— А я поскакал за помощью… — Воин замялся. Ему было стыдно признаться, что он испугался. — Три ближайших отряда, одиннадцать человек, бросились в погоню. Спустили собак. Я же поспешил дальше — оповестить оставшиеся два отряда. Но когда мы выехали на берег озера, то увидели… То, что вы видите. — И он показал рукой на повозку, по которой стекала гниющая кровь. — Но это не все трупы…

— Как не все?.. — Бартлет был в бешенстве.

Воин вздрогнул, мысленно взмолился Ямесу и продолжил свой волнующий рассказ:

— Мы нашли не всех наших… Там были кровавые следы, словно кто-то волок тела к воде, в само озеро. Перепуганных собак мы нашли в ельнике, чуть дальше. Они сбились в стаю, скулили, но были целы, словно в сражении не участвовали. Вот только морды кровью перепачканы.

Слова эти насторожили Бартлета. Он потушил свой гнев, вновь подошел к повозке и внимательно посмотрел на изуродованные трупы. Что-то не сходилось. Если три человека с двумя собаками ранили вампира, то одиннадцать человек со сворой всяко должны были загнать его, как зверя. Нет, думал коннетабль, явно что-то не так. Да к тому же с чего собакам не участвовать в драке? Собаки эти были выращены в псарне Бартлета им лично. Он любил принимать участие в их воспитании, охотился с ними, чувствуя себя похожим на своего лорда, будто заняв его место. Не раз он представлял, что рядом с ним бежит не темно-серый пес, а вурдалак — и мысли его от этого были сладки и радостны. Что для этих собак один вампир, пусть и Старший?

И Бартлет принялся поочередно осматривать тела, подмечая детали: вот тут рваные следы укусов, двое проткнуты копьями, многим оторвало руки, а здесь кто-то просто отхватил целиком голову. Помимо трупов, в повозке лежали и копья убитых — и на нескольких остриях виднелась странная черная кровь.

Уж не помогли ли беглецу?

— Что с лошадьми? — резко спросил коннетабль.

— Ничего, все целы. Мы нашли их около трупов. Правда, не хватает лошади Боргура, видимо, демон забрал ее.

— Стало быть, лошади были спокойны?

— Да, вполне.

Копья в черной крови, лошади целы, собаки разбежались, а люди убиты и растерзаны. Картина произошедшего становилась более отчетливой.

— Говоришь, трупы кто-то уволок в озеро?

— Да. Не хватает трех человек, следы ведут к озеру. А еще…

— Что еще? — насторожился Бартлет.

— Там было очень много отпечатков ног, у озера… Кажется, Виддлор говорил, что видел чьи-то следы. Эй, Виддлор! Что ты там рассказывал?

Подошел другой воин, пухлый, с жидкими темными волосами.

— Да. Там были другие следы обутых ног… Но по размерам они походили на детские или женские.

— Твой отец — охотник? Расскажи подробнее, где ты их нашел и как они выглядели?

— Да, он учил меня читать следы, — гордо ответил воин. — Берег там каменистый, но чуть дальше — земля. Уже у ельника я нашел две пары следов — одни в сапогах, явно мужские, а другие либо женские, либо детские, в чем-то легком, похожем на сандалии. Те, детские, постоянно прыгали и скакали, передняя часть ступней вдавлена, стерта — следы кружили около мужских. Некоторое время эти двое сидели на земле, а после разделились. Мужчина взобрался на коня и направился на восток, а женские или детские следы вернулись на полянку, к воде. Что странно, я обошел все озеро, но от озера эти следы не удалялись…

Все сходилось. Скорее всего, это были женские следы. Но все же…

— Приведите мне старого служителя Вардцев, — приказал быстро Бартлет. Он вспомнил, что старик что-то говорил о демонах.

К нему в шатер, куда он зашел, привели пожилого мужчину в балахоне, худого как скелет, с осунувшимся лицом и очень полными губами. Лицо его осенял знак Ямеса — черная черта ото лба к подбородку. Служитель почтительно склонился перед грузно рухнувшим в кресло коннетаблем.

— Ты говорил, что этот Уильям с демонами якшается? — обратился к нему сурово Бартлет. — Расскажи-ка подробнее.

Старый служитель, втянув голову в плечи, с раболепием посмотрел на сидящего перед ним коннетабля. За долгие годы Бартлет хорошо научился разбираться в людях и знал, что обладатель столь угодливого взгляда выложит все по первому требованию, да и мать родную продаст, если та еще жива. И служитель принялся ему рассказывать о том случае, когда Уильям явился еще в юношеском возрасте домой изодранным и грязным, а в корзине у него лежала радужная форелька. Не поверил тогда служитель в ложь о падении в реку. Все годы он чувствовал, что душа Уильяма нечиста, похотлива, что водится он с демонами и демоницами, беспорядочно совокупляясь с ними, очерняя Ямеса.

— Ему двадцать три… — шипел служитель и плевался слюной. — Подаяния не носил. Ни одной невесты у него не было за эти годы. На весенние праздники нашего бога в хороводах не участвовал. Все молодые пляшут, смеются, успевая и молиться, когда надобно, а он сидит на лавке — только молчит, зыркает из-под бровей. Его плясать зовут, а он отнекивается. И в леса уходит при каждом случае. Ходил я за ним как-то…

— А он?

— Убежал в чащобы! Вверх по реке. Не идти же мне, старому, сквозь буреломы. А его — раз, и след простыл. Проклятым давно был! Я это всегда говорил!

— К реке, говоришь, бегал? — поинтересовался хмуро коннетабль.

— Да.

— Невесты не было?

— Никогда! На девок наших вообще не глядит. Они одна краше другой, а он мимо проходит, будто и нет их. Говорил я всегда, что, поди, с демоницами предается распутству!

— Понятно, — ответил Бартлет скорее себе самому, чем служителю.

Он начал осознавать, как отвратно все складывается. Видимо, непростым рыбаком оказался Уильям, совсем непростым. Повелся он с водяной демоницей, став ее «суженым», и будет эта демоница защищать его до последнего вздоха. Для нее что десять воинов, что пятьдесят, что сотня — всё одно!

Однако как бы ни была она сильна, бессмертна и неуязвима, но сила ее завязана на воде. Не будет рядом ни реки, ни озерца — и спасти своего суженого кельпи не сможет. Не было у Вардцев во время нападения вурдалаков хорошей реки — и не смогла она ему помочь. Так что вывод был прост: схватить Уильяма вдали от рек. Но если он теперь передвигается верхом, то вскоре пересечет черту графства и окажется в землях Белого Ворона в полной безопасности.

Бартлет грязно выругался.

Днем в Большие Варды прибыло подкрепление — пятьдесят конных, предусмотрительно отправленных Райгаром. Однако коннетабль жалел, что его господин сам не явился по душу Уильяма. Тогда многих проблем можно было избежать. Но этого не случилось, и теперь ситуация складывалась совсем дрянная.

Пока коннетабль ломал в шатре голову над тем, как бы ему исполнить волю своего хозяина и поймать беглеца, близнецы уже вернулись на постоялый двор.

— Беднягу гоняют по лесам, будто зверя, — шепнула Йева, затворив за собой дверь.

— Зато как он уделал этих никчемных конников, видела? — Лео ухмыльнулся. — Давеча этот рыбачок вурдалака не мог побороть, а сейчас раскидывает отряды. Вот что делает дар, сестра! Это все заслуга Гиффарда!

— Видела. Но я ничего толком не поняла. Там что-то не так… Зачем коннетабль звал служителя к себе в шатер?

— Да какая разница? — уверенно сказал Леонард. — У этого железноголового болвана нет выхода. Будет искать. Думает, что лижет сапоги Райгару, но на деле окажет услугу нам. Пускай носится по горам и лесам, ловит рыбачка! Я слышал, что они ждут повозку с клетью, но прибудет она дней через пять или шесть. Так что время у нас есть…

* * *

Лина возвращалась домой. Она видела разорванные тела своими глазами, видела, но не верила, поэтому находила оправдание этим жестоким убийствам, убедив себя, что отряд этот просто-напросто наткнулся на вурдалаков. Да и как могло быть иначе?

Все ее мысли были обращены только к нему, к милому. Она за него переживала, молилась и боялась — а ведь его почти поймали. А эти истории о демонах! Что, если он не успеет убежать? Если его доставят к коннетаблю Бартлету Орсупаллу? О, этот страшный человек заставил подвесить тело травницы Удды на позорном столбе — в назидание всем. Если он так жестоко поступил со старой бедной женщиной, что же он сделает с Уиллом?

Лина боялась смотреть на столб и каждый раз, когда приходилось пересекать площадь, опускала взгляд и старалась как можно быстрее пройти это ужасное место. Вот и сейчас, сжав зубы, она наклонила голову и скорым шагом заспешила к дому. Но вдруг натолкнулась на кого-то.

— Привет, сладкая моя!

Она подняла глаза и увидела Генри. Уж с кем она сейчас точно не хотела встретиться, так это с ним. Отец назначил ей его в женихи и всячески настаивал на свадьбе.

Генри был ровесником Уилла, но на этом их сходство заканчивалось. Генри любил говорить, говорить много, но разговоры его были пустыми, бессодержательными. Вечно он интересовался всем подряд, отвлекая от работы конюхов, работников таверны, служанок, спрашивал их о здравии, часто делал замечания о работе. Но все это было лишним, не к месту сказанным. Надо было молчать — сын вождя говорил. Надо было говорить — сын вождя молчал. Не было в нем этой глубокой задумчивости, как у Уильяма, не было его чистого профиля, отражающего внутреннюю красоту. И будто в подтверждение незначительности своей души Генри был невысок, узкоплеч и сутул.

Поэтому Лина замялась и попыталась обойти его:

— Извини, я торопилась. Не заметила тебя.

— О нет, радость моя! Все так хорошо! Я как раз искал тебя по просьбе отцов!

И Генри обнял ее за талию и повел к дому родителей.

— Пока эти трупы завозили сюда, наши отцы сели обсуждать свадьбу, представляешь?

— Так скоро? — Она раздраженно скинула его руку со своей талии.

— А чего тянуть, сладкая? — Сын вождя улыбнулся от уха до уха и теперь схватил ее под руку. — Вот сейчас придем к отцам, те и расскажут когда! День какой хороший, правда? Солнце светит!

Лина разочарованно вздохнула и последовала за ним. Они поднялись по ступенькам хорошего высокого дома, отворили дверь и зашли. За столом в гостиной сидели вождь Эхор и отец девушки, купец Осгод, и что-то бурно обсуждали.

— О, вот и моя дочь! — воскликнул купец. — Все только тебя и ждут. Мы с господином Эхором обсудили твою помолвку с Генри. Свадьба будет осенью!

— Да, да, — кивнул, подтверждая, вождь. — Я надеюсь, что господин Орсупалл найдет этого жуткого демона и очистит наш город от скверны. Тогда можно и свадьбу сыграть. А там к лету, гляди, и ребенок уже народится.

Лина стояла мертвенно-бледная, пока отцы продолжали обсуждать детали свадьбы. Довольный Генри улыбался и сжимал ее руку, да так сильно, что ей стало больно. Наконец она вышла из оцепенения, всхлипнув, зло высвободила ладонь и убежала в свою комнату.

Трое мужчин проводили ее взглядами.

— Что-то ваша дочь не очень рада новости, — осторожно заметил вождь. — Не учудит ли чего?

— Не переживайте. Я недавно обсуждал с ней замужество с Генри, и она к нему отнеслась хорошо. Просто сейчас тяжелое время: вокруг снует стража, ищут того негодяя Уильяма. Да еще и травницу покарали… А ведь Лина любила ее и частенько у нее пропадала. У девочки просто потрясение, — успокоил Осгод. — Я поговорю с ней, и все наладится.

Ночь опустилась на Большие Варды. Свечи на столе догорели, и вождь с сыном покинули дом купца. Проводив их, купец поднялся на третий этаж по деревянной лестнице, тихонько вошел в комнату дочери. Линайя лежала на кровати и смотрела опухшими от слез глазами в потолок.

— Доченька. — Осгод присел на край кровати и неловко погладил ее по волосам. — Ну неужели я когда-нибудь желал тебе зла или делал что-то плохое?

Она покачала головой.

— Тогда почему ты так отнеслась к новостям о свадьбе? Генри — неплохой парень, поверь, он будет заботливым отцом для ваших детей.

И купец достал платок и заботливо вытер слезы со щек Линайи. Очень уж он любил свою единственную и ненаглядную дочь. Всегда баловал, не жалея денег на украшения и наряды.

— Папа, но я его почти не знаю!

— Узнаешь, доченька, узнаешь… Он, может быть, глуповат, но выбор хороший, поверь мне.

Но Лина отвернулась к стене.

— Ну хорошо. Если не Генри, то кто же тогда? Всех, кто сватался, ты отвадила! За кого бы ты вышла?

И купец легонько дотронулся до ее плеча. Жалко ему было ее. Но и идти на поводу у отказывающей всем женихам дочери он больше не мог. Еще пара лет — и поток иссякнет, а там и выбирать будет не из кого. Лучше настоять на замужестве сейчас, чтобы обеспечить Лине хорошее будущее.

Осгод почувствовал, как его дочь замерла.

— Неужели есть кто-то, дочь моя? — спросил он как можно ласковее. — Так скажи же, я пойму!

— Если бы не та страшная ночь, папа… Уильям собирался просить моей руки сразу после ярмарки! — всхлипнула Линайя и повернулась к отцу.

Сердце ее разрывалось от горя. Ей хотелось услышать доброе слово поддержки, хотелось излить свое горе. И она надеялась, что ее любящий отец поймет. Но все получилось иначе — Осгод страшно разозлился.

— Что?! Уильям?! — взревел он и заметался по комнате, словно разъяренный зверь. — Этот безбожник! Этот… демон, которого ищет сейчас все графство! Этот… этот… Вы за моей спиной роман крутили все эти годы?! Так вот почему ты отказывала всем!

Его крики разносились по дому. Вскоре в комнату заглянула испуганная мать и увидела рыдающую в ужасе дочь.

— Осгод, что случилось, почему ты кричишь? — спросила она.

— Закрой дверь, женщина! — рявкнул на жену Осгод.

Дверь комнаты захлопнулась. Купец спешно прикрыл распахнутые ставни и кинулся к вжавшейся в кровать Лине. От былой отцовской ласки не осталось и следа: он грубо схватил ее за руку, встряхнул и подтянул к себе.

— Он касался тебя? Ты спала с ним?

Испуганная Лина помотала головой. Отец нависал над ней, взбешенный и озлобленный.

— Не смей обманывать меня! Ты! Позор нашей семьи! Шлюха!

— Папа, клянусь, он не касался меня!

Купец пытался успокоиться. Он метался по комнате, обдумывая, что делать с этим позором.

— Хорошо… — Он наконец рухнул без сил на платяной сундук рядом с кроватью. — Я доверюсь тебе и не буду вести к повитухе Абрассе, чтобы она проверила твои слова. Но если ты меня обманула… и это выяснится в первую брачную ночь… То я лично шкуру с тебя спущу и не посмотрю, что ты моя дочь! Не смей никому говорить об этом человеке или кто он там сейчас… Иначе я никогда не смою это пятно бесчестья и унижения с нашей семьи!

Он отдышался, вытер пот рукавом дорогого кафтана и продолжил:

— И еще… Ты не посмеешь противиться моей воле. Выйдешь за Генри осенью или даже летом. Если, конечно, кутерьма с этим безбожником быстро закончится. Я организую все как можно скорее. И я буду молиться Ямесу, чтобы он помог нам скрыть этот стыд и срам от жителей города!

Осгод вышел из комнаты и громко хлопнул дверью. Сжавшись в комочек на кровати, Лина разрыдалась еще громче, уткнувшись лицом в подушку.

В лесу Офурта спустя пару дней

Больше Уильям на тропу не выходил. Он пробирался верхом через глухой черный ельник, стараясь отыскать такую дорогу, чтобы конь не переломал себе ноги. Но постепенно ели скрючились и поползли по горной круче, цепляясь за нее вспученными корневищами. И на пути все чаще стали попадаться глубокие овраги, извилистые реки, а также ощерившиеся темнотой ущелья.

Здесь уже не было ни поселений, ни людей — только сплошной лес.

Иногда ему встречались вепри, олени, лисицы, но все обходили его стороной, предпочитая не связываться. Вскоре и сам он стал считать себя страшнейшим чудовищем в округе. Но затем за ним увязалось не обычное зверье, а демоны… Уильям замечал их, когда резко поворачивал голову в сторону, — и тогда получалось разглядеть их, сидящих на раскидистых ветвях елей. У них были длинные коготки, острые мордочки и такие же острые аккуратные рожки. Размерами они не превышали белок и имели такие же пушистые хвосты, которыми укрывались. Только на миг они позволяли разглядеть себя — и тут же их глаза-фонари гасли, а сами они прятались.

«Киабу, маленькие чертята леса», — вспоминал Уильям старые сказки об этих прожорливых демонах. Чертята мучили путников, насылая кошмары, а потом, когда те терялись, нападали стаей и разрывали. Их молчаливые взгляды преследовали его на протяжении всего пути. Страх быть убитым ими придавал Уиллу сил, гнал все дальше и дальше. Но чем дальше он шел по дремучим лесам, тем больше убеждался, что чертята его боятся.

А потом сообразил, что они охотятся не за ним.

Его бедный конь ободрал все бока об острые выступы и с трудом преодолевал препятствия, часто спотыкаясь. Вскоре он и вовсе начал припадать на одно колено, а еще через день пути просто лег, сложив ноги под живот, — и уже не встал. Теперь он лишь вздрагивал, озираясь вокруг, да смотрел перепуганными бархатными глазами на своего седока, как бы вопрошая, зачем он завел его так далеко.

— Нужно было нам с тобой не идти через лес, правда? — прошептал ему Уильям. — Стоило вернуться на тропу и проскакать галопом до Солрага. Но что сделано, то сделано…

Он приласкал его в последний раз, стараясь сдерживать позывы вцепиться в глотку. Все же конь сослужил ему добрую службу и езда верхом помогла немного восстановить силы и заживить раны. Он вновь почувствовал руку и даже мог шевелить ею, но боль никуда не делась — она пульсировала, начиная от плеча и заканчивая кончиками пальцев. Рваные раны от собачьих зубов едва затянулись, но все равно кровоточили.

— Прощай, добрая лошадь.

Оставив его одного в чаще леса, Уильям тяжело побрел дальше. Однако не успел он пройти и сотни шагов, как за его спиной отовсюду зашумели еловые сучья, затрещал кустарник — и конь истошно заржал. Звуки рвущейся плоти, предсмертный хрип и тихое радостное стрекотание…

Уильям ускорил шаг, стараясь быстрее убраться восвояси.

Всю дорогу его успокаивало присутствие еще кого-то, кроме него — это тепло, запах пота и фырканье. Он говорил с лошадью, рассказывая свою жизнь и беды, изливал душу. А когда его горло сковала жажда, даже тогда он силился хотя бы хрипеть. Ему казалось, что умолкни он — и уже ничего не будет отделять его от населявших леса демонов. Что эта благословенная речь… Что она и есть признак человека.

Не было у Уильяма уверенности в том, что он идет правильным путем. Может, он взял сильно севернее и вскоре минует Солраг? Или уткнется в горы, где и будет бродить всю свою жизнь? Спросить в этой непроглядной глуши было не у кого: все деревни располагались южнее, у тракта. И Уильям, понадеявшись на судьбу, просто шел на восток.

Спустя день пути пешком вернулась лихорадка: тело ломало, клыки распирало изнутри, будто они продолжали расти. Иногда свет над ним резко мерк, ноги подкашивались, и Уильям падал без сознания. Тогда наступало спасительное забытье. Когда он приходил в себя, лежа на хвое между бугристых корней, а иногда и на холодных камнях, то испуганно озирался. Но вокруг были лишь стволы мрачных елей, закрывающих своими ветвями солнце. И он вставал, отряхивался и брел дальше. Для него теперь все дни слились в один, потому что он потерял счет времени.

Как-то Уильям раздвинул еловые ветви, переполз через скрюченную массивную корягу и неожиданно очутился на круглой и словно бы рукотворной поляне.

Он насторожился, предчувствуя неладное. Перед ним стояли шесть колонн из темного гранита, стремящиеся в небеса. Покосившиеся, усыпанные трещинами, как морщинами, они застыли незыблемыми стражами. А между ними зияла черная дыра, уходящая глубоко вниз. Казалось, будто дыра эта — следствие силы какого-то огромного существа, которое пробило себе проход из недр земли.

На гранитных колоннах виднелось стертое временем письмо. В сумерках оно едва мерцало. И Уильям, боязливо разглядывая его, хоть и не понимая, стал медленно отдаляться. Зачем это было сотворено? Здесь нет ни поселений, ни людских жилищ — только дремучий и полный демонов лес. Так для чего в этом богами забытом месте было возведено столь странное сооружение? И кем?

Вдруг в ельнике, откуда он вышел, зашумело.

Вскинув голову, он настороженно всмотрелся. Между деревьев блеснули желтые глазки, так напоминающие фонари. На него тоже глядели. То тут, то там крошечные пальчики с коготками раздвигали еловые ветви, мелькали пушистые хвосты. Один чертенок высунулся из-за засохшего ствола. Верхняя губка у него поднялась, обнажив острые зубки-иглы, — и он запищал. Впервые за все дни пути Уильям увидел их так близко. Пищание было не злым, скорее, встревоженным, предупреждающим об угрозе. Вися вниз головой, другой чертик тоже запищал и повернулся назад, к темному лесу. Тревога прокатилась по всем чертятам, и они стали пищать все разом, перебивая друг друга, посматривая туда, откуда пришел Уильям.

А шум приближался…

«Значит, шумели не киабу», — побледнел Уильям и отступил за колонны, на другую сторону древнего сооружения.

Кусты и нижние сучья старых елей раздвинулись. Оттуда показалась лохматая морда. В испуге рыбак отшатнулся — это был вурдалак. Потряхивая грубой головой, он выполз на поляну из-под коряги и вперился немигающим взглядом в путника. За ним, припадая носом к земле, показался другой, затем третий, четвертый — и вот уже на поляну вышли восемь демонов.

Понадеявшись, что это случайная встреча и вурдалаки обойдут его стороной, как это было со зверьем, рыбак замер. Бежать бесполезно. Не тягаться же в скорости ему, раненому, пусть и не совсем человеку, с демонами. Но нет, вурдалаки не обошли его и не покинули поляну. Они стали обступать Уильяма, опасливо косясь на вековые покосившиеся колонны.

Уильям вздрогнул.

Вдруг в ухо одному вурдалаку прилетела шишка. Он присел на задние лапы, почесался передней и ощерился в сторону еловых ветвей. Тотчас на всю стаю обрушилась лавина из шишек и сухих сучьев: маленькие чертята атаковали с верхушек деревьев. Лес вокруг наполнился их озлобленным визгом и верещанием.

Вурдалаки скалились, огрызались, но продолжали надвигаться. Они ступили между колонн, обойдя зияющую дыру, и окружили рыбака. Тот стоял и не шевелился. Страх сковал его тело. И снова он смотрел в глаза смерти; но не было здесь ни шинозы, ни дома, где можно спрятаться. Куда ни глянь, кругом земля вурдалаков, а он их добыча. Рядом с ним лежала старая трухлявая палка, и он взялся за нее без надежды, чувствуя на пальцах труху.

Пронзительный визг стал невыносим. Голоса чертят слились в единый преисполненный согласованности звук, заполняющий все вокруг. И казалось, будто слышится здесь уже песня: дикая, безумная. Один из вурдалаков насторожился — уши его встали торчком, а нос жадно втянул воздух. Привстав на задние лапы, он завертел головой, будто в поисках чего-то. А чертята уже перестали швыряться шишками, затянули свои голоса, сплели их в единый пронзительный хор. Теперь Уильяму отчетливо слышалась не песня, а призыв. Яростный призыв. И он достиг своей цели. Что-то зашевелилось глубоко под землей, будто нечто исполинское вдруг решило перевернуться на другой бок. И тишина… Стая вурдалаков замерла в нерешительности. Затем один осторожно подполз к дыре, пробитой в гранитной плите, и заглянул туда.

Чертята заверещали, исступленно запрыгали на ветвях темно-зеленых елей. И лес наполнился движением от их скачков: закачались повсюду размашистые ветви, заплясали кусты, зашелестело в верховьях крон.

Подземный звук повторился, но в этот раз громче и сильнее.

Вурдалак, заглядывавший в черноту дыры, рыкнул и попытался отскочить в сторону. Но это ему не удалось — из темноты вынырнула поросшая мхом и лишайником рука. Четыре когтя, крепче стали, впились в его тело и в одно мгновение утащили под землю. Короткий визг. А после что-то хрустнуло, и колонны заходили ходуном оттого, что под ними задвигалось пробудившееся существо. Из разлома вылетела половина вурдалака, шмякнулась о ствол ели на самом краю поляны.

Чертята исступленно стрекотали, наслаждаясь происходящим, и скакали по ветвям.

Из черноты дыры показалось существо. Оно было венчано, как короной, длинными загнутыми рогами, а под его вытянутой мордой тянулась борода, переходящая в гриву. Грозно блеснув желтыми глазами, оно подтянулось передними лапами и вытащило задние, короткие. И взревело, отряхиваясь. С него сыпались мох, ветки, трава — похоже, создание это спало неприлично долго и его случайно, а может и злонамеренно, разбудили чертята. С его туловища гирляндами свисали мшистые бородавки вперемешку с травой, росшей поверх шерсти.

Ни в сказках, ни в старинных историях о подобных демонах не упоминалось. Поэтому Уильям испуганно отступил, боясь попасться ненароком на глаза. Но существо на него и не глядело; все его лютое внимание было приковано к вурдалакам. Оно ощерилось, с грохотом прыгнуло на них.

За спиной Уильяма застрекотали чертята. Их тонкий и бойкий визг вырвал его из странного оцепенения. Нужно срочно уходить! Рыбак бросил бесполезную ветку и со всех ног помчался к ельнику, пока в центре поляны древнее, разбуженное от многолетнего сна чудовище рвало вурдалаков, окропляя их кровью гранитные плиты и столбы.

Нырнув в темные кусты, Уилл мчался, перепрыгивая через коряги, поваленные деревья, овраги, — все дальше и дальше от этого жуткого места. Тише становились визги, вой, басовитый рык и хруст костей — и его сменяли крики потревоженных птиц, взлетавших с деревьев и теперь круживших в темнеющих небесах. Где-то вдалеке закаркали вороны. Но в конце концов и эти звуки истончились, а вскоре и вовсе затихли.

Зато теперь Уильям знал, что никто его не преследует, — все вурдалаки остались там, у зияющей дыры, став лакомством. А бойкие и веселые чертята отважно ползали, прыгали меж лап пробудившегося демона и воровали маленькие кусочки мяса. Они получили свое…

Спустя пару дней

Пока рыбак брел по темному ельнику, думая о том, как много тайн хранит Офурт, ельник стал мельчать. А потом и вовсе внезапно кончился. И Уилл резко вышел к светлому лугу на опушке, усыпанному белоснежными цветами, между которыми прятались другие, низенькие, робко-синие. Ему пришлось прищуриться, и он недовольно замер, закрывая рукавом глаза. Слишком привык он к благодатной тьме, что таилась под сплетениями темных елей, поэтому свет, льющийся на луг яркими потоками, его ослепил.

Так и стоял он, качаясь от слабости, к которой уже странно привык. В последние дни он часто думал о том, что уже не понимает, где он и куда идет. Пока он раздумывал, а не вернуться ли ему в лес, нос его зачесался от благоухающих растений — и он чихнул, отчего сознание его на миг прояснилось.

Филипп… Ему нужно к Филиппу…

Прикрыв нос остатками рукава, он пошел, время от времени спотыкаясь и чуть не падая, чтобы быстрее миновать эту цветущую опушку. А когда уже почти миновал ее, то услышал зов о помощи:

— Помогите! Ау!

Кричали неподалеку. Уильям, замерев, зачарованно вслушался и побрел на звук. Вскоре он увидел у зарослей цветущего орешника седобородого старика, лежащего на земле под деревом. Тот безуспешно пытался приподнять рухнувший на него ствол, упирая ладони в жесткую кору, но у него ничего не получалось.

Увидев подошедшего, старик побледнел.

— Ох, Ямес. Кликал помощь… а накликал смерть, — прошептал он слабо.

Уильям глядел на него в полном молчании, изможденный, бледный. В нем снова поднялась сухой волной жажда, но он сдержался — лишь откинул дерево, которое показалось ему легким. Похоже, старику серьезного вреда оно не причинило, только придавило ногу. Потом он таким же шагом пошел прочь, сходя с ума оттого, как пахнет все вокруг: весенними цветами, кровью и теплом. У него не хватало сил даже на разговор — язык будто прилип к нёбу, окончательно высохнув. А может, и не мог он уже говорить, растеряв последнее…

Покряхтев, старик поднялся, подобрал с земли палку, на которую оперся, и, хромая, догнал своего спасителя.

— Сынок, ну спасибо тебе — спас старику жизнь! Так бы и помер туточки…

Уильям в безмолвии продолжал идти — его то знобило, то бросало в жар. Мир вокруг сузился до небольшого просвета, и он ничего не видел, кроме больших белых цветов под ногами, а также нескольких маленьких, сине-фиолетовых.

— Ты ж ответь что-нибудь, сынок. Чем я могу отплатить тебе?

Уильям молчал. Ему казалось, что он не может говорить.

— Сынок, ну ты чего молчишь? Что я могу сделать для тебя, спасителя моего, а?

— Уйти, — с трудом прохрипел рыбак. Горло у него от одного слова будто облилось кровью изнутри — так сильно сдавило.

— Да как же мне уйти теперь, когда ты меня спас, а сам идешь что неживой? Так ты далеко не уйдешь, сынок. Уж очень плох. Может быть, я могу тебе чем-нибудь подсобить? Кров дать, еду, указать дорогу?

Уильям задумался. А ведь он так и не узнал, куда идет и правильно ли.

— Брасо-Дэнто… — выдавил он.

— Ты туда идешь? О-о-о, сынок, да ты его почти прошел, только он сильно южнее! Вот совсем прошел уже. Не гляди так удивленно, ты уже в Солраге, но заплутал. Точно заплутал. Проведи меня, старика, до дома, а то темнеет уже, могу и не дойти. Чертята тут по ночам житья не дают. А там я тебе и с дорогой подсоблю, а?

Уильям помотал головой и попытался уйти, но старик повис на его локте и не пускал.

— Буде тебе! Спас меня от смерти. Неужто загрызешь старика в доме, нарушив все заветы Ямеса? Пойдем, а я тебе подсоблю как-нибудь. Меня зовут Хемарт. Я тут долго живу, много чего повидал, так что и таких, как ты, встречал.

Ничего не оставалось Уильяму, как поплестись за покалеченным стариком. Хемарт, как он назвал себя, оказался чрезвычайно болтливым. За недолгий путь он поведал, опираясь на самодельную трость, что растет в лесу, каких цветов в этом году больше, каких — меньше, почему Хемарт — шаман графства Солраг и как он присматривает за лесами. Давно он уже живет тут, променяв город, где был писарем, на это чудное место, и прислуживает не только Ямесу, но и его посланцам, которые олицетворяют времена года.

Однако Уильям слушал вполуха, перед глазами все плясало. И хотя его нутро тряслось от жажды, треп бойкого Хемарта успокаивал, и на душе становилось не так тревожно. Он уже находился в графстве Солраг, и это заставило его поумерить свои тяжелые думы.

Погоня позади — ему ничего не угрожает.

Впереди показалась деревянная хижина. Перед ней стояли клетки с разной живностью: кроли, перепелки, цыплята, — а вокруг были разбиты огород и палисадник. Уильяму вспомнилась старая травница Удда и ее забота, и это воспоминание отозвалось в нем теплым, щемящим чувством. Хемарт отпер дверь и, хромая, зашел внутрь. Потолок тут будто придавили к земле, и высокому путнику пришлось передвигаться согнувшись, чтобы не удариться о балки. В домике, несмотря на его крохотный размер, было не протолкнуться от мебели. Тут и спальник для птиц, и кровать, и даже столик, стоящий вплотную к окошку со слюдяными стеклышками. Весь потолок увешивали пучки трав. А в углу притаился на жерди старый ворон, приветственно прокаркавший хозяину.

— Садись тут, мой спаситель. — Хемарт вежливо указал на низкий табурет.

Уильям послушно сел.

— Вижу, что тяжело тебе языком ворочать. Голоден? Да что там! Подожди меня здесь, сынок, я тебе подсоблю.

И он подорвался и выскочил за дверь. Напрягшись, Уильям посмотрел в окно, куда делся старик. Снаружи размытый из-за непрозрачности окна силуэт подошел к клетке с животными, хлопнули дверцы, и он вытащил одного, взмахнув ножом. В дом змейками поползли запахи крови — и у Уильяма внутри все вскипело.

Хемарт вернулся, долго шоркал ногами на пороге о грязный льняник и наконец с услужливой улыбкой поднес глиняную чарку.

— Испей, чтобы было проще. Я старик неглупый, много знаю, много видел. Знаю, как у вас это проходит… У вас голод не от пуза начинается, а от глотки. А от глотки растекается уже по телу. Тело становится как сухая палка, а ум — черным, грязным. И пока кровушки не испьешь, уму ясности не прибавится.

Но Уильям лишь мотнул головой. Странным был этот старик, знал много, не боялся его. Да и как живет он среди такой глуши, где вокруг ни души? Почему вурдалаки его не трогают, почему чертята до сих пор не расправились с ним?

— Почто не пьешь?

На это Уильям молча отодвинул чарку. Хемарт поджал морщинистые губы и подергал себя за бороду.

— Чем я твое подозрение заслужил? Ты мне добро сделал, сыночек, — и я тебе должен по заветам Ямеса добром ответ дать. Да и как же ты такой голодный доберешься до Брасо-Дэнто? Если ты сейчас не насытишься хоть немного, то, когда зайдешь в большой город, что станется с тобой, а? Уж не на добрых людей ли начнешь кидаться с голодухи? А здесь кролика испьешь — ум станет ясным, как небушко сегодня.

Уильям не подумал об этом. Он смутился от своей бестолковости, ведь старик был прав. Все же пить из чарки кроличью кровь — это не пить кровь человека. Так что он осторожно принял подношение и осушил его махом. Кровь эта была водянистой, горькой, будто разбавленной, и пахла иначе — вонючим зверьем. Не утолила она его жажду, но чувство сухости в горле на время ослабло, язык отлип от нёба и напитался ею, будто ожил, а Уильям почувствовал едва заметное облегчение.

— Спасибо, Хемарт…

— Лучше тебе, сыночек?

— Да. А часто… часто вы здесь… вампиров видите?

— Нечасто, но приходят сюда порой, души окаянные. Я их также кровью кормлю, и они уходят…

— Вас не трогают?

— А я добро от всего сердца миру несу. Сам же видишь! Служу Ямесу и посланцам его. О лесе забочусь. Вот и лес обо мне заботится!

Уильям рассеянно задумался. Однако не успел он переспросить, как Хемарт подсел ближе и начал сыпать вопросами:

— Ну рассказывай, куда ведет тебя дорога и что ищешь ты в Брасо-Дэнто?

— Мне нужно найти графа Филиппа.

— Конечно, конечно, граф, наш сюзерен. Его в народе кличут Белым Вороном, — закивал плешивой головой Хемарт. — Да, он живет в Брасо-Дэнто. Отдохни сегодня, побудь моим гостем, спаситель мой, а завтра отправишься к нему. Утром я покажу тебе короткую дорогу, чтобы ты дошел за день.

— А не могли бы вы показать мне тропу сейчас?

— Но разве не устал ты от такой долгой дороги? Вон, из лесу пришел каким оборванным и грязным. Верно, много тягот испытал?

Хотелось Уильяму пожаловаться, сколько всего выпало на его несчастную долю, но не из тех он был, кто перекладывал свои беды на других. Поэтому лишь помотал головой, воспротивился.

— Мне нужно идти дальше.

— Ох, да ты не переживай, сынок. Кролей у меня много, я тебя напою, будешь сыт и спокоен. Что с тобой? Глаза у тебя сонные. Знаешь, пока на табурет не присядешь, не поймешь — как устал. Оно так всегда. Поди, все-таки утомился… Утомился?

— Утомился, — признался Уилл.

Он чувствовал, как на него навалилась приятная слабость, плечи отяжелели, а глаза начали слипаться. Ему еще много чего говорили, продолжали забалтывать всякой чепухой, пока Уильям совсем не осоловел. Тогда ему помогли подняться и услужливо довели до кровати с соломенным матрасом, на которую он рухнул ослабленным. А когда он крепко уснул, Хемарт дрожащими руками отер пот со лба и присел на табурет. Затем, посидев, он пошел резать остальных кролей. Их кровь он также смешал с сонным отваром, чтобы продолжать поить этим своего гостя. А еще чуть погодя из хижины выпустил черного ворона, который полетел на северо-запад, неся на лапке послание.

Когда над крохотной хижиной, затерянной в лесах, взошел месяц, к ней подошла пара вурдалаков. Однако внутрь они вламываться не стали — и даже живность не тронули. Покрутились, принюхались, да и исчезли.

Через пару дней

Уильям открыл глаза и потянулся в кровати. Во рту сразу почувствовалось горькое, неприятное послевкусие. Зато боль в руке стала меньше, но целиком не исчезла: кровь кроликов только провалила его в сон, но не излечила.

Хемарта в лачуге не было. Тогда Уильям встал и осмотрелся, приходя в себя, с интересом оглядел висящие гирляндой пучки трав. Ему всегда нравилось наблюдать за травниками и их жизнью, он чувствовал в их ремесле нечто таинственное и притягивающее. Среди трав он увидел и спокушку, и поперчник, и черный глаз, и еще много чего, что он никогда не видел даже у старой Удды. «Видимо, этот шаман будет поопытнее бабушки Удды», — с некоторой досадой подумал он. Затем подошел к табурету в углу. Там лежали сложенные стопкой бумаги с рецептами и письма. Удивительно, но старик, похоже, был грамотным.

Уилл с любопытством пробежался глазами по рецептам, пытаясь по привычке запомнить их, пока взгляд не остановился на одной из записок, лежащей под листками с отварами против чернокровия и зеленой оспы. Судя по скрученным краям, ее недавно сворачивали в трубочку.

Уильям вытащил записку и стал читать:

Его сиятельство граф Райгар Хейм Вайр просит вас, верных ему слуг, помочь в поисках очень опасного существа. Это вампир, который выглядит как молодой мужчина, черные волосы до плеч, голубые глаза, высокий рост. Двигается в сторону Брасо-Дэнто, в Солраг. За любые сведения об этом существе, а также за его поимку вы получите очень щедрую награду.

Побледнев, Уильям нервно огляделся. Около кровати, где он спал, стоял почти пустой кувшин. Он схватил его и понюхал — что-то очень крепкое и по запаху напоминающее послевкусие от той чарки с кровью ударило в нос.

«Одурманил! — понял он. — А я ему жизнь спас!»

Когда он выбежал из дома, Хемарт кормил живность в клетках и беззаботно насвистывал. Но завидев озлобленного гостя с письмом в руке, шаман понял, что гость тоже грамотный. И тогда он бросил все и заковылял в сторону леса.

Уильям хотел было пуститься за ним, но из леса показались всадники. Увидев едущих ему навстречу, Хемарт остановился. Он развернулся и победоносно рассмеялся, сверкая тремя гнилыми зубами, затем помахал тростью в воздухе.

А верховых становилось все больше.

— Я помог тебе, помог! Жизнь спас! И ты вот как оплатил! — закричал гневно Уильям.

— Жизнюшку ты мне единожды спас, сыночек, а вот мой лорд все дни напролет оберегает меня своими вурдалаками! — отозвался довольно Хемарт.

Тогда Уильям злобно швырнул письмо на землю и побежал за дом шамана. Преодолев изгородь из орешника, он попытался снова скрыться в лесу, откуда недавно вышел, но и оттуда тоже показались всадники. Они взяли дом в кольцо, выставили длинные копья и двинулись сплошной стеной. А за ними с десяток цепных псов рвались в бой с пеной у рта.

Из леса копий вперед выехал мощный мужчина в доспехах, поверх которых был накинут красный плащ. Это был Бартлет.

— Ну привет, рыбачок. Куда это ты так прытко захотел помчаться? Здесь тебе уже не помогут, да?

Уильям чувствовал себя загнанным в угол. Не было рядом ни реки, ни спящего демона, чтобы спасти его. Не знал он, что делать, поэтому замер и затравленно поглядел на коннетабля. Как же он устал от всего этого…

Бартлет криво ухмыльнулся:

— Ну что, будем по-хорошему все делать?

Он проехал мимо шамана, не глядя на него, и небрежно швырнул наземь толстый кошель, набитый даренами. Лепеча благодарности, Хемарт подобрал кошель и прижал его к чахлой груди. Наблюдая за этим, Уильям стоял в растерянности, не зная, что предпринять. Все внутри него оборвалось — он еще в Офурте…

Вдруг ему показалось, что в стене всадников образовалась небольшая брешь. И тогда, не раздумывая, он сорвался к ней. Почему сорвался — не понимал. То ли рассчитывал, что удача вновь улыбнется ему, то ли не мог уже ясно соображать после стольких дней горестей.

— Значит, по-плохому, — снова ухмыльнулся Бартлет и жестом отдал команду.

Всадники рядом с ним вскинули луки.

Уильям бежал к ощерившимся копьям не оборачиваясь. И вдруг почувствовал вспышку боли, с удивлением увидев наконечник стрелы, выросший из его груди. Затем еще один и еще. Лучники били в спину не промахиваясь — расстояние было небольшим. Захрипев, рыбак продолжал мчаться. Кровь в нем шевельнулась, прилила к ранам, и он ощутил, что у него есть силы.

Ряд всадников сомкнулся, закрыв брешь, к которой бежал Уильям. Впереди оскалились острые копья. Но Уилл не растерялся — резко замер и зарычал, раскинув руки. Трюк сработал: кони перед ним встали на дыбы, а он воспользовался создавшейся суматохой, ловко поднырнул под брюхо одного и ринулся к ельнику.

Он почти добрался до опушки леса, когда точно брошенное копье пробило ему живот. Боль полоснула его, и Уилл вскрикнул, споткнувшись. Пролетев вперед, он упал в густую траву, где качались белые цветы, под которыми притаились соцветия помельче, робко-синенькие. Он силился подняться, но с тихим шелестом другое копье пробило ему уже плечо, третье — ногу.

Уильям закричал, крик заглох, став измученным стоном. Из ран захлестала кровь, обагрила траву, белые цветы, и он стал задыхаться. Свет над ним задрожал. Боль разлилась огнем. У самого его горла возникли острия нескольких копий, затем коннетабль в алом плаще спрыгнул с коня рядом с ним и прижал голову Уилла к земле своим большим сапогом. Этот же сапог размахнулся и ударил рыбака, отчего тот дернулся и застонал от боли.

— Лучше было бы по-хорошему, правда? Скольких моих перебил, скотина…

Его били, пока он, измученный, уставший, не погрузился в спасительное забытье.

Чуть погодя коннетабль успокоился и брезгливо отер подошву о траву. А потом воинам отдали приказ извлечь копья, обломать стрелы и подготовить узника для возвращения в Малые Вардцы. На Уильяма надели кандалы, связали его и бесцеремонно закинули на круп перепуганной лошади.

* * *

Спустя два дня

Вернулся из забытья Уильям от пощечины. Били его ладонью в тяжелой латной перчатке.

— Очнись! Очнись же, — его приводили в чувство, посмеиваясь.

Он открыл глаза, видя над собой высокие, стройные сосны. А за ними было небо, затянутое сумерками, преддождливое, и потому воздух был свеж. Уильям глотнул воздуха и тут же закашлялся им из-за боли в груди. А потом над ним встал коннетабль, заслонив мир своим грубым, красным, как его плащ, лицом.

— Очнулся? Негоже тебе въезжать в свой родной город на лошадином крупе. Не торжественно.

— Да иди ты, — прохрипел Уильям. Он давился кровью и едва мог говорить.

На это Бартлет лишь довольно рассмеялся. Его лицо исчезло, и Уильям снова наблюдал сквозь кроны сосен небо. Он устал. Очень устал… До него донеслись приказы, которые он не понимал, а потом он почувствовал, как его руки в кандалах куда-то потянуло. Сначала слабо, но, когда конь коннетабля заспешил, гарцуя, Уилла волоком протащило по земле. Ему содрало со спины кожу, и он, уже не в силах кричать, лишь глухо застонал.

— Ну чего лежишь? Вставай, — ухмыльнулся Бартлет. — Не хочу притащить в город истертый огрызок.

Ехавшие сзади всадники рассмеялись. Для них это было веселым окончанием их тяжкого труда, когда демон пойман и теперь можно не гоняться за ним по лесам. Большие Варды были в паре минут ходьбы. Уильям с трудом поднялся на ноги, хотя те почти не слушались его. Все перед ним поплыло, заплясало, заскакало — и он, делая шаг, второй, пытался следовать за конским машущим хвостом.

— Ну и как тебе дар? Нравится? — насмешливо спросил Бартлет. — Доволен, что взял то, что тебе не принадлежало?

Ответа не последовало. Уильяму приходилось все силы тратить на то, чтобы не свалиться наземь и поспевать за лошадью.

* * *

— Лео, они возвращаются. Они поймали его! — Йева затрясла сонного брата за плечо, и тот бросился к окну таверны.

В сумерках в Большие Варды въезжала вереница всадников. По такому торжественному случаю они гордо везли знамя лорда Офурта. Впереди всех шел конь коннетабля, в то время как сам коннетабль гордо держал в руках веревку, за которую вел пленника.

Все жители уже вернулись с полей, охоты и рыбалки и теперь, взволнованные, пытались понять, что происходит. Увидев рыбака, одетого в окровавленные лохмотья, некоторые его поначалу не узнали — до того он выглядел скверно; некоторые тут же заулюлюкали; некоторые остались безмолвны, выжидая. По городу прокатился слух — и повсюду в спешке захлопали дверьми. Открывались ставни, и из окон выглядывал любопытный люд.

Нарочно выпустив из рук конец веревки, Бартлет проехал немного дальше и остановился.

Уильям тоже замер. Подняв изможденный взор от земли, качаясь, он стал смутно разглядывать собирающихся жителей, чтобы найти в их глазах тень поддержки. Здесь были его соседи, его дядя Бертольд, друзья детства. Каждого он знал. Каждого, кто окружал его, присоединяясь к толпе. Но почему они его так встречают? И где его матушка? Почему они молчат? Где их помощь? Отчего вместо сочувствия к его горестям он видит в их взгляде только злобу, лютую, нарастающую ежеминутно?

«Чего они все ждут?» — подумал он.

Раздался свист. Ему в голову прилетел точно брошенный кем-то камень. Уильям зашатался, коснулся раны и почувствовал, как по лицу побежала кровь. Не веря в произошедшее, он ошеломленно посмотрел на вскинувшего руку для броска жителя, который это сделал, — на Эгрера, друга его брата. Разве не с ним он играл в детстве?

Тут тишина взорвалась озлобленными криками:

— Скотина, хотел наших детей сожрать!

— Безбожник!

— Демон!

— Чудовище, все наши беды из-за тебя!

— Чтоб тебе пусто было!

В него полетел град камней. Уильям в ужасе прикрыл голову руками. Что происходит? Ему казалось все ненастоящим. За что? Что плохого он сделал этим людям? Он никого не тронул и покинул город. Ему хотелось исчезнуть из этого поселения, что было для него всем миром… исчезнуть навсегда. По истощенному телу прокатывались все новые волны боли. Его продолжали зашвыривать камнями, плевали в него. А он покорно стоял, задыхался от обломков стрел, которые до сих пор торчали из груди, кашлял кровью и плакал. Теперь он догадался, зачем коннетабль Бартлет оставил его посреди площади, проехав дальше. Одного он не понимал: почему до сих пор жив, почему двигается и дышит? Почему Гиффард назвал это даром? О, это более походило на проклятие! Он хотел умереть от позора, от усталости и боли.

Хотел, но не мог…

Между тем толпа продолжала злобно кричать, называла Уильяма демоническим отродьем. Те, с кем он несколько дней назад здоровался и спрашивал об их здравии, сейчас в исступлении целились в него, желая попасть как можно точнее в голову, грудь. А когда камней в поле зрения жителей Вардцев не осталось, они перешли к оскорблениям, которые били еще сильнее…

Не был он для них уже человеком.

Стал демоном.

За долгий путь по лесам одежда его превратилась в лохмотья, а волосы слиплись, свисая космами на бледное лицо. В крови, грязный как черт, менее всего он сейчас походил на себя прежнего, на того чистого и аккуратного рыбака из Малых Вардцев, которого все знали.

Не это ли признак бесчеловечности?

Бартлет спрыгнул на землю и поднял руку, требуя тишины. Воины кричали, чтобы люди успокоились и перестали сыпать оскорблениями. Наконец на площади воцарился некий порядок: жители умолкли и теперь лишь озлобленно глядели на избитого рыбака, который боялся убрать от лица руки и тихо рыдал. Коннетабль ухмыльнулся, затем отдал приказ — четверо схватили пленника под руки.

Походкой победителя он подошел к рыбаку и, взяв его за подбородок, сказал:

— Хватит смотреть вниз — посмотри наверх!

Невольно послушавшись, Уильям поднял взор. На позорном столбе, подле которого он стоял, было подвешено тело. Подвесили его на самый верх, дабы сильно не смрадило гнилью. И в этом сморщенном, страшном лице с выклеванными глазами он узнал травницу Удду. Земля ушла у него из-под ног, и от падения его удержали только воины, схватив под локти. Бартлет рассмеялся и довольно потер ладони: нравилось ему видеть горе на этом чистом лице, нравилось топтать чужие жизни, и тем сильнее топтать, чем благодетельнее были несчастные. Поэтому он подошел почти вплотную и заглянул в эти синие глаза, полные ужаса, отчаяния, желая все это впитать в себя.

— Ну как? Как тебе? Нравится? Твоя заслуга!

Заплаканный Уильям продолжал дрожать, но глаза его вдруг остановились на коннетабле и вспыхнули несдерживаемой яростью.

— Убью! — то ли зарычал, то ли застонал он.

И размахнулся, резко ударив своим лбом в лицо Бартлета. Тот отлетел на пару васо. Оскалившись, Уильям вырвался из рук стражников, раскидал их и в два прыжка настиг Бартлета, запутавшегося в своем алом плаще. Он попытался добраться пальцами до его горла, но уткнулся в горжет с кольчугой и тогда схватил его за редкие волосы. Чувствуя клокочущую злость, он принялся с силой бить коннетабля головой о землю, насколько позволяли ему кандалы. Он бил и бил, уже вцепившись в саму голову, вдавливая в нее ногти. Вокруг закричали воины. Сначала впятером, потом уже гурьбой они пытались оттащить пленника, но тот словно не чувствовал их. В помутненном сознании, несчастный, ибо несчастье рождает злобу, он превращал лицо Бартлета в кровавое месиво. На всю площадь слышался хруст крошащихся зубов и челюсти — и жители притихли, с перепуганными лицами наблюдая за избиением.

Все увидели полные злого безумия глаза этого некогда миролюбивого рыбака. Увидели, как от его истощенного тяготами тела изливалась яростная сила, как его пальцы с обломанными грязными ногтями будто бы удлинились, увидели острые зубы. То был не человек. То был зверь. И последние сомнения в том, что рыбак из Вардцев обратился в демона, теперь исчезли.

Стражникам наконец удалось остановить Уильяма. Его потянули за длинные грязные волосы, руки и подмышки, кто-то поднял ноги в воздух, отчего Уилл потерял опору и завалился назад. Рыдающего, извивающегося, как змея, его с трудом подтащили к позорному столбу и закрепили кандалами вокруг, протянув цепь.

Поначалу Уильям пытался вырваться, но понял, что не сможет, и потому обмяк. Лишь тяжело задышал. То, что он сделал, забрало у него последние силы.

На площади стояла мертвая тишина.

Перепуганные воины ощупывали лежащего в луже крови коннетабля, и, к их счастью, оказалось, что он жив. Издавая булькающие звуки, он приподнялся на четвереньки, шатаясь и ничего не понимая. Одни помощники схватили его под руки и потащили в палатку, пока другие принялись собирать остатки зубов.

Наблюдая, как коннетабля занесли в шатер, Уилл закашлялся. Выплюнув сгусток крови, он зло обратился к жителям Вардов:

— За всю свою жизнь я не украл ни одного дарена! Ни одного! Старался жить по чести и совести! И вы мне заявляете, что я жру ваших детей? Трусы! Бабушка Удда не сделала вам ничего плохого, когда помогла мне! Я бы ушел, и вы забыли обо мне навсегда… Зачем вы с ней так поступили? Зачем? Откуда в вас это?!

И он обратил к ним свой взор, полный слез. Но все они как один только отворачивались, странно притихшие. А потом он увидел в толпе того, кого искал, — матушку. Нанетта глядела на него больным взглядом, пока вдруг не опустила укрытую чепцом голову и не исчезла в толпе. Неужели и она отвернулась от него? Неужели он недостоин ее доверия и любви? Он разглядывал всех их… И увидел заплаканное личико своей милой — ее крепко держал под локоть Генри.

Ему все стало понятно. Уронив голову на грудь, Уильям потерял ко всему интерес. Он устал от всего: этой бессмысленной жестокости, толпы вокруг. Одного только он желал — покоя. Увидев, что пленник отрешен и намертво привязан к столбу, воины не стали его трогать — только выставили вокруг охрану. Но и на охрану Уилл больше не смотрел — взгляд его стал туп и пуст…

* * *

Следующее утро началось с криков. Писарь вместе с советником лорда Офурта, уважаемым господином Тиддосом, пытались успокоить очнувшегося Бартлета, который рвался к позорному столбу. Лицо его было в наскоро наложенных повязках, а сам он что-то истерично шепелявил практически беззубым ртом.

— Бартлет, прошу тебя, успокойся. Ты же убьешь его! Он нужен лорду живым! — вопил в страхе советник.

— Я его не убью! Я прошто шпущу ш него шкуру… Ему шкура не нужна! Ражойдитешь, шобаки, а то и вам доштанется!

Но писарь с советником не сдавались, желая сохранить прежде всего свою шкуру.

— Остановите, остановите этого безумца! Иначе лорд Хейм Вайр нас всех покарает!

И воины встали живой стеной, не пуская бешеного коннетабля к пленнику. Тот рвал и метал, кидался на своих же, пока его пытались вразумить, что его поступок откликнется на нем самом. В конце концов у них это отчасти вышло. Бартлет смачно выругался, продолжая шепелявить, и вернулся в шатер. На столе перед ним стояли яства, принесенные местными жителями в знак сожаления. На подносах были и запеченные тетерева, и плавающие в жире свиные окорока, и пара зайцев. Но за все это время, помогая с поисками сбежавшего демона, жители Вардов так и не поняли, что помогают вампиру, поэтому еда осталась нетронутой, хотя ее продолжали приносить трижды в день.

Бартлет лег в постель.

А ближе к полудню, когда советник мирно дремал в соседнем шатре, коннетабль снова вышел громыхающим шагом и направился к Уильяму.

— Оштавьте наш двоих, — приказал он охране.

— Советник приказал никого не пускать к пленному. Нам надобно обеспечить его… эту… целостность, — промямлил один.

— А кто обешпечит твою шелошность? Пошли вон, шкоты!

Стражники глянули друг на друга. Приказ советника есть приказ, но связываться с господином коннетаблем в таком настроении — прямой путь в могилу раньше времени. Будучи людьми, живущими здесь и сейчас, они поспешно покинули пост. К тому моменту пленник уже очнулся. Он все слышал и понял, что к нему идут вершить месть, однако продолжал безучастно смотреть на то, что было когда-то его сапогами. На лице его застыла маска отрешенности от всего мирского.

Дождавшись, когда стражники отойдут, коннетабль присел на корточки рядом.

— Щилу, жначит, почуштвовал, а, упырь?

Уильям молчал.

— В глажа мне шмотри, когда я ш тобой ражговариваю! — рявкнул Бартлет.

Он вытащил из ножен меч и приставил к горлу пленника. Уильяму пришлось повиноваться, и он поднял глаза. Тяжело ему было сконцентрироваться, потому что все перед ним расплывалось, а лицо коннетабля и вовсе то двоилось, то троилось, приобретая чудаковатые черты. Увидев потухший взор, Бартлет опустил клинок: то, что он счел за дерзость, оказалось лишь тупой изможденностью. Закашлявшись, пленник обплевал себя кровью, и она добавила на рубаху свежих алых пятен к уже засохшим темно-коричневым.

— Шовшем дела у тебя плохи, рыбачок… Даже раны не лечатся. Мертвецы в жемле и то вешелее шмотряша, — коннетабль хохотнул и, болезненно сморщившись под повязками, продолжил: — Не волнуйша, шкоро твои мучения прекратятша. Жавтра прибудет повожка ш клеткой, и я отвежу тебя к швоему лорду. Хотя ш твоим шоштоянием она ошобо и не нужна…

— Что же твой господин сам сюда не явился? — прохрипел Уильям.

— Граф Хейм Вайр тоже Штарший вампир — и ему дар беж надобношти. Он уже больше полувека не покидал жамок. Вот ешли бы мы обнаружили еще живого Гиффарда, то гошподину бы доштавило большое удовольштвие приехать лично. Ради этого он бы наверняка покинул жамок. Но не ради черни. Ты даже раны швои жалечить не можешь. Поштыдное пятно на роду Вышших, которое быштро шмоют!

Бартлет коснулся раны на животе Уилла и слегка надавил, отчего тот вздрогнул от боли. По пальцам побежала густая кровь. Тогда коннетабль поднес ее к своему лицу, оглянулся, не желая иметь свидетелей, и только тогда слизнул.

— На вкуш уже не человек, но еще не Штарший вампир, — ухмыльнулся он, причмокивая тем, что осталось от губ. Затем шепнул: — Жнаешь, што будет, когда мы тебя привежем в жамок? Я уже очень долго шлужу швоему лорду — больше шемидешати лет. И жнаешь, кому он отдашт твой дар? Мне! Я выпью тебя дошуха и жаберу дар ш его пожволения. Конечно, этот болван Тиддош не жря шуда пришкакал, когда ужнал про тебя, — он тоже имеет швои виды. Но кто ж ему дашт, верно?

Помедлив, он добавил, тоже шепотом:

— Я бы и тут тебя выпил, шам… Но демон его жнает, как работает этот обряд передачи крови. Говорят, што должен быть шовершен древний обряд на демоническом яжыке. А вдруг я тебя ошушу, но не обращусь? Не, я так ришковать не хочу… Но как же ты шладок, рыбачок!

Он продолжал ковырять рану в животе, пока Уильям не уронил бессильно голову на грудь и не завалился на бок. Его силы закончились.

— Эх, как жаль, что у тебя нет шил поддержать нашу увлекательную бешеду. А я хотел ужнать, как же ты ш кельпи-то породнился, а… Ты, похоже, еще и очень голоден. Предштавляю, каково тебе, шидеть ждесь, чувштвовать жапахи этих людей. Горло ражрывает на чашти от жажды, да?

Но коннетаблю не ответили: пленник уже потерял сознание от слабости. Тогда Бартлет довольно усмехнулся, слизнул остатки крови, убрал меч в ножны и вернулся в шатер. Перед этим, однако, он бросил предупредительный взор на шатер советника. Все понимали, что когда рыбака довезут до замка, то начнется дележ трофейного дара. Все помощники лорда Хейм Вайра поднимут свои головы, желая забрать то, чем владеет сейчас этот несчастный Уильям…

* * *

Прошел день, а Уильям так и продолжал лежать на земле, не приходя в себя. Это забытье стало для него спасением, ограждало от всех мучений и дурных мыслей, переносило его в мир грез — подальше от позорного столба.

Все это время Лина практически не спала, вытирая слезы со щек. Ей только и оставалось, что глядеть на своего милого: отец запер ее, после того как пленника приволокли в Большие Варды. И лишь в сопровождении матери ей разрешалось спускаться для завтрака, обеда, ужина и приведения себя в порядок. Порой ей казалось, что Уильям ее уже мертв: он лежал на пропитанной его же кровью земле и не шевелился, обратив свое изможденное лицо к небу. Но иногда то коннетабль, то советник подходили к нему, прикасались к шее и возвращались спокойным шагом в свои шатры.

За эти два дня весь мир для девушки, привычно светлый, полный цветов, солнца и голубого неба, вдруг помрачнел.

Она вспоминала, как с остервенением швырял камни в собственного брата Малик. Как мудрый вождь Кадин называл его демоном и с пеной у рта целился в голову. Как Нанетта молча взирала на все это, и лишь безумие в ее глазах выдавало, что она так и не смогла принять новость об обращении сына в чудовище и до сих верила в него и любила. С того дня Нанетта слегла в постель и больше не вставала; все шептались, что она готовилась отдать душу Ямесу. Да и сама Линайя — что подумал о ней Уильям, когда увидел ее с Генри? Она, рыдая, вспоминала его укоряющий и полный отчаяния взор. Но разве могла она ему все объяснить?

Если бы только Лина могла спуститься из окна третьего этажа, если бы ей дали подбежать к Уильяму и помочь ему, омыть раны, перевязать, успокоить. Но что она одна могла сделать против всего мира? Что ее любовь могла противопоставить людской жестокости?

* * *

— Нехорошо, — тоже глядела в окно Йева. — Посмотри, Лео, он уже больше дня лежит, не приходя в сознание.

— Ну и что? Мы что можем сделать? Там под сотню копейных всадников…

— А если он умрет? Вдруг он еще смертен? — переживала Йева.

— Сестра, повторяю, мы ничего не можем сделать! Оставь свою женскую жалость — чернь ее недостойна. Лучше собирай вещи. Сегодня, а может, завтра все и решится, — раздраженно сказал рыжеволосый Леонард. — Этот рыбак пока не умрет. Так говорил отец, помнишь?

Впрочем, сам Леонард волновался не меньше, а куда больше, потому что на кону для него стояло все, о чем он мечтал. Вечерело. На Варды спустился с верховьев гор густой туман, и лес вокруг осветился волшебным светом мацурок, которые, подобно фонарикам, колыхались между сосен.

В тумане громко захлопали крылья. На подоконник комнаты приземлился, вцепившись когтями, ворон Таки-Таки.

— Скоро! Скоро! Граф! — прокаркал он.

— Тише ты!

Лео обхватил его клюв. Когда ворон замолк, он довольно его погладил.

— Сестра, вот все и решилось! Скоро мы заберем этого рыбака. И тогда… Тогда отец должен выполнить свое обещание!

— Похоже, только оно тебя и беспокоит, — прошептала Йева, покачивая головой, обрамленной пышными медными волосами.

* * *

Воины на площади приветственно закричали. В ворота города въехала большая повозка, которую тащили цугом четыре лошади. Наверху повозки располагалась клетка — с толстыми прутьями, мощным засовом, закрывающимся на огромный замок, размером с два кулака. В такой стоило бы перевозить медведя, но предназначалась она для несчастного Уильяма.

Прибывшие спешились, поклонились коннетаблю и советнику. И командир отряда торжественно произнес:

— Господин! Кхм…

Но затем запнулся. На миг он уж было засомневался из-за изуродованного лица, к тому ли он обращается, но красный плащ и доспехи указывали, что перед ним действительно Бартлет. Тогда он продолжил, еще более торжественно:

— Конвой из Офурта прибыл! Мы готовы заменить лошадей и тронуться в обратный путь.

— Молодцы! — похвалил Бартлет и крикнул своим: — Шворачивайте лагерь! Выдвигаемша!

Все шло к завершению. Большие Варды наполнила спешка, и воины принялись разбирать шатры, грузить обозы, в том числе тем, что честно отобрали у жителей. Из таверн и домов выносили снедь, тащили мешки с овсом. Сами жители с испугом глядели и на происходящее, и на огромную жуткую клетку. Смотрела на нее из-за ставней и Лина. Теперь она поняла, чего ждали эти отвратительные люди, — чтобы везти ее бедного Уильяма как зверя!

Всех любопытствующих оттеснили с площади, лошади были навьючены и фыркали в тумане. Все было готово к скорому отбытию. Осталось лишь забрать пленника. Тогда Бартлет подошел к нему и снял цепь с оков, нарочно гремя ими, однако Уильям так и продолжал лежать на земле и тяжело дышать.

— Что жа ничтожештво… — заметил коннетабль.

По его приказу бессознательного пленника донесли до клетки, куда небрежно закинули. Кандалы были закреплены изнутри цепями, дверь захлопнули на внешний засов, закрыли замок, а ключ передали коннетаблю. Повсюду царила суматоха. Но жители Вардов чувствовали облегчение: скоро их мучения закончатся.

Воины запрыгивали в седла.

Бартлет, уже будучи верхом, подобрал поводья и обратился к притихшему люду:

— Я от лица его шиятельштва Райгара Хейм Вайра благодарен вам жа гоштеприимштво и пищу, которые вы нам предоштавили. Мы поймали это опашное чудовище и готовы отправитша в Офуртгош!

Вождь городка засеменил к коннетаблю, припал губами к его латной перчатке и залепетал:

— Мы тоже благодарны вам. Спасибо. Спасибо, что спасли нас от этой кровожадной твари, чтоб ей пусто было! Вы наш спаситель!

— Нешомненно, шпашитель, — ответил Бартлет, вытирая перчатку о плечо вождя.

— А когда нам стоит ждать служителя из Офуртгоса?

— Жачем?

— Ну, дабы снять проклятие с нашего города… — замялся вождь.

— Ах это. Ждите, — коннетабль усмехнулся. — Вшкорошти пришлем. Большие Варды! Я желаю вшем вам шпокойштвия и процветания! Да хранит ваш Ямеш от штрашных демонов!

Пока на Бартлета смотрели как на защитника, сам он глядел на всех вокруг как на скот, которым ему суждено повелевать. Отдав приказ отправляться, он бросил беглый взор на советника Тиддоса, чувствуя с ним скорую схватку за дар.

Однако не успели они все покинуть Большие Варды, как земля задрожала от перестука копыт. На площадь из тумана явились друг за другом больше полусотни всадников — как на подбор в хороших доспехах и на крепких конях, украшенных зеленой попоной.

Впереди ехал седовласый мужчина, под зеленой туникой которого шелестела кольчуга. Туника была обшита по краям золотыми и серебряными нитями, а посередине, на груди, красовался распахнувший крылья большой ворон. Символы ворона обнаруживались повсюду: и в виде золотой фибулы, и гербом на попоне черного мерина, а плащ, помимо герба, в плечах был также украшен смоляными перьями.

Знал Бартлет, кто носил этот герб. Знал, потому и перекосилось его лицо от гнева.

Он зло глядел, как украшенные перьями ворона всадники вмиг окружили его растерявшихся офуртских солдат, клетку и его самого. Как слажены были их действия, выверены — будто ими правила одна сильная рука. Под ними били копытами огромные кони, словно дышащие из ноздрей огнем. Ощерились блестящие наконечники копий. И офуртским воинам ничего не осталось, как замереть под остриями копий с напряженными лицами: им не дали ни одного шанса защититься.

— Тебе жапрещено шдешь появлятша, Белый Ворон! — проревел коннетабль и угрюмо посмотрел из-под повязок, обильно опутывающих его разбитое лицо.

Седовласый мужчина натянул поводья. Был он телом худ, жилист, хотя и высок. Худым было и его старое, покрытое мелкими морщинами лицо. И на этом бледном, породистом лице с длинным носом из-под черных бровей сияли, как два куска льда, синие глаза. Все в нем: и облик, и энергичная походка, и богатство одеяний — собиралось в единый образ властителя. Ни разу не видевшие его жители города уже поняли, с кем имеют дело.

Это был граф Филипп фон де Тастемара, прозванный за свои седые волосы Белым Вороном.

Окинув коннетабля презрительным взглядом, граф произнес:

— Не сразу признал я тебя, Бартлет. Тебе ведомо, за кем я пришел.

— Жнаю! — огрызнулся Бартлет. — Но ты его не получишь. Это проижошло в наших жемлях, поэтому его дар принадлежит нам!

— Я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения. Лишь ставлю перед фактом: я забираю пленника. Но тебе решать, как именно: с пролитием твоей крови или без.

— Не пошмеешь!

На это Филипп лишь едва вскинул руку — и по его велению круг копий сжался. Оставшиеся снаружи круга жители попрятались по домам; кто-то выглядывал из окон.

Бартлет грязно выругался:

— Ты что, хочешь ражвяжать войну иж-жа обычного рыбака?

— В этом рыбаке сейчас находится дар моего друга Гиффарда. И этого рыбака направил ко мне сам Гиффард, о чем ты должен знать от местных. Я уважаю его решение и поэтому представлю Уильяма суду. И уже совет будет решать его участь, а не ты, пес, вместе со своим хозяином.

— Да откуда ты вше это жнаешь? — вырвалось у коннетабля.

И тут он увидел, как от таверны отделились две закутанные в коричневые плащи фигуры. Они приблизились, и туман уже не скрывал их лица и медные волосы. Бартлету стало ясно, кто донес все графу: его приемные дети. Отделившись от брата, Йева подошла к клетке, протянула руку сквозь решетки и дотронулась до лежащего без сознания рыбака. Тот очень тяжело и прерывисто дышал — однако еще был жив.

— Отец, ключ у коннетабля, — обратилась Йева к графу.

Филипп устремил свой холодный взор на Бартлета.

— Ключ, — приказал он.

Коннетабль оглянулся, будто желая, чтобы с ним рядом появился его господин, Райгар Хейм Вайр. Но господина здесь не было. А никто больше — ни коннетабль, ни советник — совладать с прибывшими не мог. Понимая, что невозможно тягаться с Белым Вороном и дар для него безнадежно утерян, Бартлет достал ключ с перевязи и в бешенстве швырнул его на землю. Рядом мрачно вздохнул советник, думая о том же.

— Ты еще пожалеешь… — прошипел коннетабль. — Тебе повежло, что гошподин находитша в жамке!

— Это ему повезло, что он находится в замке, — презрительно усмехнулся Филипп.

Чтобы ее отцу не пришлось спешиваться, Йева подбежала, сама подняла ключ и заспешила в сторону клетки. Там она передала его рыжеволосому командиру графского отряда, чтобы он помог освободить пленника от оков. Уильяма подняли и перенесли его бесчувственное, изможденное тело к лошади, где были установлены в седле носилки. Когда дело было завершено, близнецы вскочили на коней, которых им подвели люди графа.

Филипп развернулся к воротам Больших Вардов, а вслед за ним потянулся весь его полуэскадрон. Быстро появившись из тумана, они так же быстро растворились в нем.

Бартлет взором проводил уезжающего графа и, когда его силуэт, истончившись, окончательно пропал, громко выругался. Он принадлежал к числу тех, кто всегда считает себя самым умелым и не ожидает, что противник окажется сильнее или умнее него. Коннетабль уже силился выдумать причину своего поражения — и причиной этой он посчитал советника Тиддоса. Тем временем советник Тиддос тоже обиженно думал, как бы выставить своего вечного соперника в самом неблагоприятном свете перед хозяином.

Не желая оставаться здесь дольше положенного, Бартлет крикнул воинам, которые бестолково разворачивали коней с повозкой:

— Болваны! Что вы творите?! Мы вожвращаемша в Офуртгош. Повожку оштавьте ждешь! Коней жаберите!

Пока перепуганный и молчаливый народ отсиживался по домам, Лина продолжала глядеть из окна на окутанные туманом городские ворота, за которыми скрылся увозящий Уильяма графский отряд. Она еще некоторое время простояла, вытирая слезы широким рукавом голубого платья. Впервые за эти дни она ощутила на сердце облегчение: ее милому больше ничего не угрожало.

— Я надеюсь, ты будешь счастлив, — прошептала она.

Пока солрагский отряд медленно двигался в тумане, Йева наконец-то смогла рассмотреть рыбака: черные как смоль волосы, доходящие до плеч, вытянутое, как у всех северян, лицо со шрамом между бровей. Он был высок, весьма ладно скроен, хотя и сильно изможден — весь в крови, грязи, много рваных и колотых ран, а дыхание сбивчивое, с хрипами.

Уильям постоянно вздрагивал. Приложив руку к его лбу, Йева ощутила под пальцами жар и печально качнула головой. Ему требовался покой, но лошадь с носилками нельзя торопить, чтобы раненого не растрясло еще сильнее. При такой скорости путь до Брасо-Дэнто займет в лучшем случае дней пять.

— Отец, — обратилась она к графу. — Почему он не исцеляется и его лихорадит?

Холодные глаза графа внимательно изучали рыбака, но о чем он думал, нельзя было понять.

— Голоден, — коротко ответил он. — Не до конца обратился, все еще пахнет человеком. Если бы правила не обязывали меня уведомить совет и дождаться суда, я бы из милосердия уже прервал его страдания.

— А он не умрет по дороге в Брасо-Дэнто?

— Нет. До этого же не умер. До замка дотянет, пусть и в состоянии между жизнью и смертью.

Лео догнал их верхом на своем рыжем коне и тоже принялся рассматривать рыбака из Малых Вардцев. Каждый из близнецов думал о своем. Йева размышляла о сложности пути, по которому невольно прошел этот мужчина, о его бедах и несчастьях, о том, как его едва не растерзали в родной деревне. Ну а Леонарда волновало лишь одно — он вспоминал обещание Гиффарда.

Дождавшись, когда сопровождающий их гвардейский отряд чуть отстал, Лео приблизился к отцу и спросил тихо, осторожно:

— А как на него отреагирует совет?

— Негативно. — Филипп задумчиво глядел на человека, качая головой. — И представить нельзя было, что человеку, да еще простому рыбаку, передадут такой великий дар. Но зачем это было сделано Гиффардом — дело понятное.

— И зачем?

— Из-за обещания, данного мне тридцать пять лет назад, — промолвил тихо Филипп, чтобы его разговор с детьми не донесся до ушей воинов. — Он передал кровь этому рыбаку, чтобы тот принес ее нам. Вот и всё.

— Суд удовлетворит наши притязания?

— Думаю, что да.

— А как же Райгар? — не унимался Лео.

— Что Райгар? У него был шанс попытаться успеть передать дар своему сподвижнику, но он его упустил. Был бы умнее — сам бы прибыл из замка и с легкостью отыскал этого рыбака благодаря вурдалакам. Но нет, он слишком самоуверен и отправил этого шелудивого пса.

— Когда же суд?

— Я не знаю, сын мой. В соответствии с правилами, после вашего письма я сразу отправил гонца в Йефасу. Ответа еще не поступило, и, возможно, мы долго его будем ждать, потому что ситуация беспрецедентная и, скорее всего, будут собирать всех. Даже тех, кто сидит в пещерах столетиями и растерял человеческий облик, тех, кто живет в самых дальних областях Севера.

Леонард понял, что ответ на его вопрос был даже более утвердительным, чем он предполагал, и бросил на Уильяма взгляд, полный предвкушения, — таким же взглядом смотрит селянин в канун праздника Аарда на еще живого поросенка, мечтая поскорее вкусить на ужин блюдо из парной свинины.

«Из огня да в полымя», — подумала Йева, слушая этот разговор, и с жалостью посмотрела на мечущегося в лихорадке рыбака.

Постепенно сосны сменились темным, почти непроходимым ельником. Именно здесь рыбаку и довелось повстречать шамана Хемарта. Пройди он тогда мимо — и уже через день пути попал бы в Солрагское графство, куда так стремился и куда его сейчас везли.

Всадники проезжали ельник настороженно, зная, что офуртские мрачные леса кишат всякими демоническими тварями — от пакостных чертят до вурдалаков. Да, опасность от этих демонов исходила только для невооруженных одиночных путников, а также для тех, кто рисковал заходить слишком глубоко в чащу. Да, к тракту они часто старались не приближаться, обитая где-то там — во тьме. Но уж слишком страшна была слава Офурта — этого таинственного и богами забытого края, где правил нелюдимый граф Хейм Вайр.

Пока Йева пребывала в думах по поводу рыбака, а Лео предавался честолюбивым мечтам, Филипп вдруг резко вскинул голову. Он прищурился, сосредоточиваясь, а потом сжал губы:

— Отряд, ускорьтесь! Здесь небезопасно!

Все стали озираться по сторонам, не понимая, где их лорд узрел опасность. Но где-то вдалеке с деревьев вспорхнули птицы, и их крик набатом разлетелся над лесом. Будто вторя, до ушей гвардейцев донесся басовитый рев какого-то очень крупного существа.

Будь Уильям в сознании, он бы рассказал, что это за существо. Однако сейчас он лежал на носилках, установленных на кобыле, которая прижимала уши к голове и учащенно дышала. Отряд заспешил, а близнецы по наказу отца держались ближе к раненому, дабы успеть подхватить его в случае падения, если испуганную лошадь вдруг понесет. Но все обошлось — и спустя сутки отряд наконец покинул ельник и выехал на равнины, а через два дня пути по полям прибыл к себе на родину — в Брасо-Дэнто.

Брасо-Дэнто

Вид его вызывал трепет, смешанный с восторгом. Город основали полторы тысячи лет назад — древние зодчие возвели его на склоне горы, окружив высокой крепостной стеной из серого камня. Более неприступной твердыни Север не знал.

Брасо-Дэнто не мог соперничать с городами Юга ни по численности населения, ни по размерам. Но в облике его сквозила мощь, сплетались простота и своя, особая, грозная красота. Под защитой стен жили знать, торговцы и лучшие мастеровые графства. На рынках велась бойкая торговля товарами со всего Севера. А у подошвы города лежали тучные нивы и сады, которыми кормился Брасо-Дэнто.

Мощеные улицы ползли вверх — к графскому замку, где над ним с севера и востока нависала громада острой горы. На западе же он упирался в обрыв, на дне которого рокотала бурная река Брасо, давшая городу свое имя. Поговаривали, что если выйти на замковый балкон и глянуть вниз, то можно увидеть, как эта река устремляется в горные недра. Вытекала она с другой стороны горы, в низовье, где находился уже другой город — Алмас.

Жители города с почестями встретили графа. Они рукоплескали своему повелителю, и в воздухе звенели молитвы Ямесу. Долгие годы граф мудро правил этими землями, заботясь как о ремесленниках и торговцах, так и о крестьянах. Причем выходило так, что крестьяне жили при нем лучше, чем некоторые зажиточные — при Райгаре в Офурте. Всех устраивали эта благодатная стабильность и отсутствие войн, а самого Филиппа в народе и за пределами Солрага прозвали Белым Вороном.

Граф ехал впереди отряда и со сдержанной улыбкой приветствовал всех открытой ладонью, едва кивая и не сгибая спины. И хотя всадники прикрыли лошадь с носилками со всех сторон, от пересудов это не спасло. Вскоре разгоряченная толпа оживленно переговаривалась и гадала о том, кто же этот молодой человек, которого так оберегает сам граф.

Проехав город, затем перекинутый через расщелину мост и с грохотом поднявшуюся решетку, отряд попал во внутренний двор замка.

Там Уильяма бережно сняли с носилок и занесли внутрь. Перед ним распахнули дверь, ведущую в узкое крыло. И Йева с Лео поднялись с ним на четвертый этаж, где перетащили раненого в комнатушку, более напоминающую узилище. Узилищем это и было — снаружи двери виднелся стальной засов. Внутри окно с толстыми прутьями выходило на горы. Рев Брасо достигал этих окон, и казалось, что река — вот она, на расстоянии вытянутой руки, — так отчетливо ее было слышно.

Эта темница должна была стать для пленника домом на ближайшее время, пока не решится вопрос с судом. Однако Уильям этого не знал: за пять дней пути он так и не очнулся. В своих кошмарах, которые мучили его, он считал, что его везут к лорду Райгару.

Его уложили на кровать.

— Приказать слугам позвать лекаря? — спросила Йева.

— Не надо, — ответил граф. — Пусть им займется сам Него. Будет лучше, если о нашем госте будет знать как можно меньше народу. Так что поможешь ему — тут работы хватит на вас двоих. И не забудьте задвинуть засов, как закончите. Два раза в день проверяйте, но внутрь не заходите — смотрите через окно двери. А как очнется, позовете. Ясно?

Граф еще раз осмотрел и камеру, и пленника, будто проверяя, затем зашагал вниз по лестнице, чтобы попасть в основное крыло замка. У выхода из тюрьмы его встретил капитан стражи Онакс — плечистый вампир, одетый в сверкающий нагрудник с развевающимся за спиной плащом зеленого цвета с гербом ворона. Чем-то он напоминал коннетабля Бартлета: и по виду, и по поведению, и по званию. И так же, как Бартлет, был верен своему хозяину из-за его превосходства над ним. Все-таки вояки — это вояки, в независимости от того, в каких землях они родились.

— Приветствую тебя, мой господин! Прикажешь охранять вход в верхние тюрьмы? — кротко проревел Онакс и поклонился.

— Поставь еще двух на общую дверь, а одного — подле двери в верхние отделы. Про пленного не болтать. Отвечаешь головой! — быстро ответил граф. Затем добавил: — И с заключенных каждый день по кувшину. Забирать будет Него.

— Понял. — Онакс разогнулся и, гремя доспехами, в которые уже врос за свою долгую жизнь, направился к коменданту тюрьмы с раздачей распоряжений.

Йева осталась в узилище одна. Сложив руки на груди, она встала у входа и задумчиво посмотрела на рыбака. А чуть погодя послышались шаркающие шаги — и внутрь вошел почти лысый старичок, одетый в черный балахон, обшитый по воротнику и рукавам золотыми нитями. Через плечо у него была перекинута тканая сумка — со снадобьями и инструментами. Могло показаться, что это один из высших жрецов Ямеса, обычно живущих при замках, но Него Натифуллус если во что и верил, то только в своего хозяина. Он был управителем семьи Тастемара почти сто лет. Впрочем, помимо хозяйства, на его плечах лежала еще ответственность лекаря, а также личного доверенного.

Увидев шатающегося под тяжестью таза с водой управителя, который еще и держал под мышкой ткань для перевязки, Йева кинулась к нему на помощь.

— Спасибо, госпожа, — хрустнул поясницей старичок и указал на раненого. — Это он?

— Да, это тот, о ком говорилось в нашем письме.

— Ай-яй-яй, это псы Райгара так его измордовали?

— Они.

Устав от одного вида раненого, Него вздохнул и извлек из сумы маленький нож, чтобы срезать лохмотья. Он швырял их на пол, а девушка сгребала в кучу. Что-то тихонько звякнуло — и на пол выпала какая-то цепочка. Йева изумленно подняла ее, разглядев, что это не цепочка, а серебряный женский браслетик, сделанный из выполненных в форме цветов звеньев.

— Ты гляди-ка, — прищурился управитель. — Женская побрякушка… И не дешевка. У него жена была?

— Нет, говорили в Вардах, что не женат.

— Значит, подарок невесте. Обычным сеновальщицам такое не дарят, — пожал плечами Него Натифуллус, закрыв для себя вопрос с украшением.

— И невесты у него не было, — снова удивилась Йева.

Но ей не ответили. Управитель недовольно кряхтел:

— Бедняга, вот его измордовали-то… Госпожа, подсобите, пожалуйста, вытащить обломки стрел, а то, боюсь, сил моих не хватит! Уж больно глубоко сидят!

Спрятав браслетик, Йева присела на край кровати и стала помогать вытаскивать обломки стрел. Уильям застонал, лицо его скривилось от невыносимой боли, и он заметался по соломенному матрацу, но не очнулся. Управителю стоило больших трудов извлечь глубоко засевшие древки и наконечники, пока раненый то метался в агонии, то извивался змеей, то обмякал — будто готовый вот-вот отдать душу.

Все вокруг залилось кровью.

Наконец уставший Него достал последний зазубренный наконечник из плеча и швырнул его на пол.

— Вот нелюди! — молвил он, промакивая платком залысины на голове. — Это ж надо! Двенадцать ран — от стрел. Погрызли со всех сторон, будто кость. Копьями дырок наделали. Тыкали бы хоть бережнее…

— Зато, говорят, он за это больше десяти воинов убил.

— И хорошо, — ворчал Него. — Я б их тоже убил за то, что мне столько лишнего труда создали.

Когда они закончили с обмыванием грязного рыбака, Йева помогла обработать раны мазью и перевязать бинтами. Почти полдня им пришлось провозиться, пока старый управитель не вздохнул облегченно и воздел руки.

— Ну неужели кончили! — с этими словами он, держась за спину, поковылял к выходу. — Я принесу ему все, что нужно, госпожа. Спасибо вам за помощь! Нет-нет, дальше я закончу сам, не подрывайтесь. Да не надо ничего с собой уносить, я все после сделаю! Идите, отдыхайте с дороги, а то до сих пор в дорожном костюме ходите.

Кивнув, Йева устало побрела прочь и забылась сном в спальне.

Чуть позже управитель вернулся с льняными одеялами и одеждой. Он одел раненого и укрыл его. Закончив, он только собрался было вынести лохмотья, как увидел еще и таз с водой, а также забытую им сумку. Него застонал, схватился за поясницу, представив, сколько ему придется возвращаться, чтобы перетаскать все это.

— Почему подобное не поручают той же Эметте или Базилу? Они куда моложе! Ну и что, что не такие доверенные лица? Но и я немолод, чтобы по лестницам туда-сюда бегать вприпрыжку! Никто мне не помогает. Что за поколение пошло, никакой помощи от молодых, — проворчал старик, забрав только сумку и таз.

Громыхнул засов. Убежденный в том, что все остальное можно будет убрать позже, управитель дрожащим шагом сошел вниз по крутым ступеням.

Среди ночи Йева проснулась. Накинув быстренько верхнее платье, она побежала к узилищу через весь замок. Посмотрев в окошко двери и убедившись, что Уильям жив и спит, она вернулась к себе и снова забылась сном до самого утра.

А вот Него заспешил в тюремное крыло с первыми лучами солнца. Он также открыл окошко, прищурился и увидел, как при дыхании грудь Уильяма то приподнимается, то опускается. Довольный, он лязгнул задвижкой и удалился, снова забыв забрать то, что собирался.

От скрежета Уильям открыл глаза. Пока он приходил в себя, в коридоре еще отдавались эхом шаркающие шаги. Наконец они истончились, затихли, и он попробовал шевельнуться — тело затекло, уподобившись дереву, и не слушалось. С трудом у него получилось подвигать пальцами рук, затем ног; он согнул колени, потянулся и со стоном сел.

Все перед ним плыло. Он зажмурился, пытаясь утихомирить шум в голове. Вскоре Уильяму полегчало, и он смог открыть глаза и осмотреться.

Серые каменные стены, железная дверь с прорезью посередине, два деревянных стула и кровать, на которой он сидел. Под самым потолком было окно, зарешеченное толстенными прутьями, — а за ним рокотала река. Пошатываясь, Уильям подтащил стул к стене, взобрался на него, встал на цыпочки и выглянул наружу. Сначала он ослеп от яркого света, но когда глаза привыкли, то увидел голубое небо с редкими облаками, скалы и стены тюрьмы. Двумя этажами ниже из стены выступал небольшой балкон. Саму реку он разглядеть не мог, но зато мог слышать: она неистово ревела где-то рядышком, рыча, разбиваясь о камни.

Не помнил он из рассказов бывавших в Офуртгосе, что подле него течет столь большая река. Но где еще ему быть, как не здесь? Разве не обещали ему, что он найдет свою смерть от рук лорда Хейм Вайра?

Уилл спустился со стула и еще раз огляделся. Он весь был тщательно перебинтован и, судя по запаху, обильно смазан мазью, а поверх бинтов ему надели легкую рубаху и серые штаны. В углу валялись перепачканные кровью лохмотья. Кто-то ухаживал за ним, пока он лежал без сознания. Только зачем его лечить, если все равно он будет убит? Может быть, он не у Райгара в замке? Но тогда где?

«Нет, — рассуждал Уильям, — больше мне быть негде! За мной ухаживали, чтобы, вероятно, довезти на расправу к графу Хейм Вайру, не иначе».

Что же с ним будет?

Как быстро его убьют?

Что он, простой рыбак, может сделать господам?

Перед ним проносились воспоминания о его юности, прожитых в деревне годах, о Вериателюшке — и все это грозило исчезнуть в бездне, став ничем. Тогда Уилл снова подошел к окошку, пытаясь разглядеть реку, мечтая вырваться в объятия кельпи, чтобы найти покой. Он устал, очень устал… Но сейчас, когда его телесные силы отчасти восстановились, воспрянула и его гордость, поэтому он решил, что пусть ему суждено погибнуть, но он не сдастся врагу так просто.

Он заметался по темнице, то садясь на стул и обхватывая голову руками, то вдруг подрываясь, как зверь. Вдруг взор его остановился на груде одеял и лохмотьев, а в голову пришла безумная идея. Тот человек, что проведывал его, — он же просто посмотрел в окно, не заходя внутрь. Скорее всего, проверял, жив ли пленник. А значит, он рано или поздно вернется… С этими мыслями Уильям взял из угла обрывки одежды, одеяла и попытался сложить их на кровати так, будто на ней кто-то лежит. Придав им нужную форму, он укрыл все это другим одеялом и отошел к двери, чтобы оценить свое творение издалека. Выглядело грубо, неестественно. Тогда он сделал позу более скрюченной. Теперь стало намного лучше.

Окошко в двери было крохотное, не охватывало всю темницу, поэтому Уильям перетащил стул в дальний угол и устроился на нем в ожидании. Руки у него дрожали, а сам он, проводя языком по зубам, силился успокоить ломоту в них. Весь он обратился в слух, но долгое время никто к нему не заходил…

Дело шло к вечеру, когда в коридоре послышались тихие шаркающие шаги. Уильям поднялся с пола, вжался в угол, чтобы его не заметили, и вцепился пальцами в стул.

Окошко приоткрылось.

Сощурив подслеповатые глаза, Него всмотрелся в скрюченную под одеялом фигуру. Утром раненый спал расслабленно, распластавшись, однако сейчас выглядел как страдающий или уже умирающий. Старик ждал вздоха, но его не последовало. Он продолжал ждать… От сильного волнения на его залысине выступила испарина. Но тело пленника продолжало покоиться — неподвижное и бездыханное. Прислонив оттопыренное ухо к двери, Него силился услышать хоть что-то, но, на счастье Уильяма, старик уже с десяток лет полагался только на свои подслеповатые глаза.

— О нет! Что же скажет граф?! Не может быть. Что же мне делать? — воскликнул он.

Него взялся было за засов, чтобы отпереть дверь и войти. Но вспомнил приказ не входить и, схватившись за голову, побежал так быстро, как только мог в столь почтенном возрасте.

Уильям шумно выдохнул и опустил занесенный для удара стул. Значит, это был старый графский помощник — и он побежал за графом Райгаром. В эту дверь они, вероятно, войдут уже вдвоем. И тогда рыбак попробует вырваться из этих тисков смерти, предпримет попытку побега. Только бы у него все получилось! Только бы вошедших было немного!

Чуть погодя в коридоре снова зашумели. Послышались шаги нескольких человек, быстро приближающихся. Уильям уже ждал, вновь занеся стул.

— Что ты такое говоришь? Как он мог умереть? — раздался далекий властный голос.

— Господин, клянусь вам, ни разу он не вдохнул, пока я смотрел в окно. Я пять минут смотрел! — чуть не плача, причитал старик.

— Не дано ему умереть с даром Гиффарда.

— Помер он, господин! Помер! Его так сильно изранили копьями. Такие раны у него страшные были…

«Это Райгар!» — промелькнула догадка в голове Уильяма, и он сосредоточился, мысленно призвав на помощь все скопившиеся за время сна силы.

Заскрежетал засов. Филипп вошел в узилище с сосредоточенным лицом и обратил свой взор к кровати, где под одеялом лежало тело. Туда же смотрел и Него вместе с Йевой, которая стала свидетельницей сцены, когда управитель вбежал в кабинет, упал на колени и воздел руки в мольбе простить его. Услышав шум, граф повернул голову вправо, и тут же на него обрушился удар по голове. Он отлетел к стене, обмяк, а по его виску побежала струйка крови. Видя, что старик с девушкой неопасны и только изумленно смотрят на него, Уильям отбросил развалившийся стул и выбежал из темницы. Захлопнув за собой дверь, он лязгнул крепким засовом — и радостно пустился наутек.

Пока управитель сдергивал одеяло, под которым оказалась куча тряпья, Филипп уже оправился и вскочил на ноги.

— Умер, значит?! Не дышит?! — взревел он.

Оскалившись, граф налег на металлическую дверь плечом; она затрещала, но удар выдержала. Йева в ужасе глядела на попытки отца освободиться, прикрыв рот рукой, — она поняла, что их только что обвели вокруг пальца, как малых детей.

Граф продолжал попытки выбраться, ибо в этом крыле замка помощь пришлось бы звать долго. Он был худ, узкоплеч, но то, с какой силой он кидался на дверь, не дано такой силы человеку. Еще раз разбежавшись, он вышиб металлическую толстую дверь, и да так вышиб, что ее с грохотом отшвырнуло. Со всклокоченными седыми волосами граф помчался вслед за беглецом.

Уильям уже спускался по лестнице. На него снова навалилась камнем слабость, и он заковылял, прихрамывая. Едва исцеленные, его раны опять закровоточили. Лестница вела все ниже, и в какой-то момент он остановился, гадая, куда дальше: выйти в коридор или продолжить спускаться? Ему показалось, что он уже попал на первый этаж, а идущие вниз ступени вели в подземелье. Ничего не знал он об архитектуре замков, да и твердыня Брасо-Дэнто, мягко говоря, была отстроена весьма своеобразно. Именно поэтому он сделал ошибку, не спустившись еще на один этаж. С бешено бьющимся сердцем и уверенный в том, что путь выведет его на улицу, он завернул за угол и замер: коридор уперся в зарешеченное окно, откуда лился свет. Лишь посередине находилась непохожая на другие дверь, ведущая на балкон — тот, который Уилл видел из узилища.

«Нет, не может быть! Неужели я ошибся?!» — Он проковылял в ужасе еще половину коридора, не веря своим глазам. Но ведь ниже было подземелье! Как же люди попадали в это крыло? Или он совершил просчет?

Тогда Уильям бросил взгляд на деревянную дверь, ведущую на балкон. Хватаясь за последнюю надежду, он надавил на нее плечом и выбежал наружу. На мгновение он замер, ослепнув: закатный свет лил отовсюду, отражался от скал, играл на их блестящих поверхностях, как в зеркале. Прикрыв глаза рукой, Уилл подбежал к краю балкона и, шатаясь, влез на каменный парапет. Внизу разверзлась бездна, а на дне ее клокотала дикая река. Издали она казалась белой пенящейся лентой, и из ее вод, будто копья, ощерились обтесанные с боков камни.

«О боги, я же разобьюсь! Не допрыгнуть мне до Вериатели живым», — промелькнуло в его голове, и он смертельно побледнел.

Некоторое время Уилл решал, не вернуться ли ему назад, чтобы спуститься ниже. Но тут ему вспомнился грохот выбитой двери — и страх пополз по его спине.

«Ну что ж, — подумал он в последний раз. — Это всяко лучше, чем быть позорно убитым в тюрьме!»

Вздохнув, Уильям закрыл глаза и сделал шаг за парапет — отдавшись смерти. Он почувствовал, как рвущийся из расщелины свежий ветер обдул его лицо, одежду, как тело обрело странную пьянящую легкость — и рокочущая бездна распростерла ему свои объятия. И в тот же миг кто-то грубо схватил его и втащил обратно. Его развернули к двери. Открыв глаза, удивленный Уилл встретился взором со взбешенным седым мужчиной, которого ранее огрел стулом.

— Куда ты, безумец! — гневно вскрикнул тот.

Перепуганный Уильям силился освободиться от хватки, чтобы снова отдаться бездне. Борьба была коротка. Понадеявшись, что его возросшие силы помогут победить, он схватился за котарди графа, желая оттолкнуть. Что ему один противник после пережитого? Однако было проще сдвинуть скалу, чем графа. Плечи его, как и руки, казались каменными, несгибаемыми. Раскрасневшийся Уильям боролся, но ему вдруг одним быстрым движением заломали руку за спину, схватили его за волосы и поволокли в замок. Он сопротивлялся, извивался, но противник был намного сильнее, опытнее, ловчее. И Уиллу пришлось смириться — он обмяк и послушно пошел, прихрамывая.

Филипп протащил его вверх по лестнице, по коридору и завел в соседнее с предыдущим узилище, с целой дверью. Он рывком открыл ее, зло швырнул Уильяма в угол, как щенка. Тот пролетел, ударился головой о стену и перевернулся. Он пытался подняться, держась руками за стену, но не смог: побег забрал последние силы, которые скопились в нем за время сна. Из ран снова толчками пошла кровь; бинты напитались, побагровели вместе с рубахой.

Внутрь вошли Йева и Него. Вместе с графом они уставились на шатающегося на четвереньках рыбака, который испуганно глядел на вошедших. Наступило неприятное молчание, пока Уильям грустно не усмехнулся, сплюнув с губ сгусток крови, и не прохрипел:

— Ну, я пытался. А где же коннетабль? Где он? Он обещал, что вы отдадите мою жизнь ему.

На миг разгневанный Филипп застыл, не шевелясь, а потом неожиданно расхохотался. Теперь все изумленно повернулись уже к нему.

— Два безумца, — граф смеялся, разглядывая растерянного Уильяма. — Один отдает кровь рыбаку из деревни, чтобы она не досталась Райгару, а второй прыгает в объятия Брасо, чтобы тоже не достаться Райгару.

— Отец, — поняла Йева, — он же думает, что его привезли к Райгару! Всю неделю он был без сознания!

— Он что, пытался прыгнуть в реку? — удивился управитель Него, держась за сердце. События последних пяти минут едва не загнали его в могилу раньше времени.

— Пытался. Я его поймал за шиворот, когда он уже падал. Я же говорю: безумец! — Граф внешне успокоился, и лишь смеющиеся глаза выдавали в нем веселье. — Уильям, я не Райгар.

— Тогда кто? — настороженно спросил Уилл.

— Я Филипп фон де Тастемара, — ответил он. — Тот самый граф, к которому ты был отправлен моим близким другом Гиффардом и от которого ты решил утопиться в реке, предварительно разбившись.

— Граф… — выдохнул удивленно Уильям. — Но как? Как вы меня нашли?

— Мы искали тебя с самой смерти Гиффарда, однако приспешники Райгара оказались ловчее. Они доставили тебя в Большие Варды, а туда уже подоспел и я с полуэскадроном — мои дети вовремя меня предупредили. Так что мы буквально спасли тебе жизнь.

Поменявшись в лице, Уильям теперь виновато смотрел на графа, его дочь и неизвестного ему старика.

— Прошу, простите меня за все! — с сожалением произнес он. — Я не знал, кто вы! Мне показалось, что я нахожусь в замке Райгара! А когда я услышал эту грозную реку внизу и понял, что в попытке бежать свернул не туда, то решил: смерть от острых скал куда лучше, чем смерть от острых клыков.

Граф увидел сожаление в синих глазах рыбака. Ему понравились эта открытость и честность, поэтому он удовлетворенно кивнул, принимая извинения. Затем он достал из поясного кошеля платок с вышитыми инициалами и изящно промокнул кровь с лица.

— Я надеюсь, ты больше не будешь пытаться сбежать. И не станешь пугать бедного Него бездыханными одеялами, чтобы раньше времени не лишить меня управителя. Бедняга едва душу не отдал из-за тебя! Хотя, признаюсь, это было хитро. Даже я не сразу сообразил.

— Нет, клянусь вам, больше не буду сбегать!

Будто желая проверить истинность клятвы, Филипп поглядел строго, но Уильям не отвел своего открытого, честного взгляда. Перед ним промелькнуло все то, что с ним случилось за последние дни, он вздрогнул и продолжил грустным голосом, понурив голову:

— Хотя мне и бежать-то некуда… Нет у меня больше ни дома, ни невесты, ни матери, ни друзей. Дом разрушен до остова, невеста отдана другому, мать отказалась от меня… А бывшие друзья… зашвыряли камнями на площади. И все это Гиффард назвал даром.

Последние силы покинули его, и он сел у стены, обхватив голову руками. Сейчас, когда ужасы остались позади, а впереди ожидала неизвестность, он осознал, насколько раздавлен, растоптан. Неожиданно он вспомнил светлое личико Лины, вспомнил ее слезы на площади: как она глядела на него, как настырно сжимал ее Генри. И руки его сами потянулись туда, где когда-то висел кошель, чтобы найти это последнее напоминание об утраченной любви. Но тщетно — браслета не было. Тогда Уильяму захотелось разрыдаться, но, вспомнив, что он не один, он подавил в себе этот порыв.

Граф холодно глядел на потерявшего все рыбака. Йева переминалась с ноги на ногу. Ей стало понятно, что искал рыбак. Заветный браслетик лежал в ее спальне, и следовало вернуть его, как только представится возможность. Него же наблюдал за всем этим лишь с небольшой грустью умудренного долгой жизнью вампира.

— Ты слишком изможден, — нарушил тишину граф. — Твои раны не затягиваются, боль терзает тело. Ты слаб даже для обычного вампира, не то что для старейшины. Когда ты в последний раз иссушал человека?

Уильям вздрогнул при последних словах, встретился с Филиппом взглядом и с отвращением прошептал:

— Никогда…

— Как? — изумился граф. — Ты за почти две недели не выпил ни разу человека?

Уильям покачал головой.

— Зверя?

Последовал тот же ответ.

Обычно сдержанный граф уже во второй раз дал волю чувствам, с неприкрытым удивлением поглядев на Уильяма.

— Как ты мог за все время никого не выпить?

— Ну, когда я очнулся, бабушка Удда дала мне выпить крови на дне кружки. Больше не пил ни капли. А в хижине старик под видом крови кролика дал мне дурман, от которого я уснул. — Уилл развел руками и дотронулся до горла, которое тут же отдало болью и сжалось.

— А сражение у озера, где ты убил голыми руками больше десятка воинов? Неужели ты хочешь сказать, что не выпил потом их крови? — продолжал допытываться граф.

— Нет, — отвел глаза Уильям. — Не пил.

— Разве может идти речь об исцелении, если ты даже не до конца обратился! Ты ходячий труп, который не может ни умереть, ни излечиться.

Граф, казалось, был поражен. Он помнил свои первые недели после обращения, когда пил все, что пахло кровью. Неуправляемая, ненасытная жажда — вечная спутница при обращении в старейшину. А тут смеют утверждать, что никого не иссушили!

— Господин, — спросил Уильям, — а что со мной будет?

Граф задумчиво посмотрел на него и ответил:

— По правилам совета, тебя ждет суд. Я еще не получил ответа, когда будут собирать всех старейшин, так что пока ты мой гость. Но гость опасный, как для себя, так и для окружающих, поэтому некоторое время побудешь здесь, пока не восстановишь силы. Я доверюсь твоей клятве не сбегать и не надену на тебя кандалы. — Он со значением посмотрел на рыбака, затем добавил предостерегающе: — Быть может, позже ты получишь право свободного перемещения по замку. Или все же будешь закован и помещен в нижние отделы тюрьмы, если произойдет что-нибудь нехорошее…

В этом мягком предостережении Уильям уловил вполне ясную угрозу, отчего побледнел. Граф довольно кивнул.

— Него, будь добр, принеси кувшин крови. Нашему гостю надобно восстановить силы. А ты, дочь моя, принеси чистую одежду и смени пропитанные кровью повязки. Побудешь сегодня вместо Него, а то бедняга слишком натерпелся. Других слуг я привлекать не буду — у них слишком длинные языки. Поторопитесь!

Поклонившись, Йева торопливо вышла, чтобы исполнить отцовский наказ, и в коридоре послышались удаляющиеся шажки, сплетенные с шелестом юбки по полу. С кряхтением управитель тоже покинул узилище, продолжая держаться за сердце. Взяв стул, граф поставил его посередине, сел, развернувшись лицом к гостю, и сложил руки на груди.

Теперь они остались вдвоем.

Уильям почувствовал себя скованным, когда холодные глаза графа стали бесцеремонно разглядывать его без стеснения, словно проникая в душу. Они улавливали дрожание век, считывали, как из книги, всякое явление мысли на лице и трактовали ее. То, что увидел Филипп в этом молодом рыбаке, которого явно угнетало такое пристальное внимание, устроило его. Он разглядел в нем понятливость, скромность, чистоту помыслов, добронравность и миролюбие. И понадеялся, что проблем возникнуть не должно, даже несмотря на попытку побега, — но и та была обоснована в свете предположения рыбаком, что он находится у Райгара Хейм Вайра.

Для Уильяма же время тянулось бесконечно долго, он сидел подле стены, прижав колени к груди. Наконец в узилище снова показалась дочь графа, медные локоны которой подпрыгивали от ее торопливых шагов. Она внесла все необходимое, обошла отца и пригласила рыбака присесть на кровать, чтобы ей не пришлось наклоняться. Уильям послушался, под пристальным взором графа стянул окровавленную рубаху и позволил перевязать себя, боясь лишний раз дышать, когда его касалась женская ручка. Да что уж там, он даже смотреть старался всегда в противоположную от Йевы сторону! От этого по губам Филиппа проскользнула легкая понимающая улыбка, и он продолжил сидеть на стуле и разглядывать своего нежданного гостя.

Него принес кувшин среднего размера и оловянный кубок — в такой посуде принято подавать вино к столу. Он осторожно поставил их на второй стул и исчез, раскланявшись. Уже взошла луна, так что порядком уставший от потрясений за день управитель направился спать, дабы отдохнуть.

Уильям бросил быстрый взгляд на кувшин, потянул носом аромат, исходящий из него, и тотчас клыки невыносимо заломило, а голова закружилась. В кувшине была кровь; ее запах растекся по камере, наполнил его, как вода наполняет доверху бокал. И рыбак, окруженный этим невыносимым дурманом, жадно дышал им, стараясь не показывать виду. Он терпеливо ждал, пока Йева не закончит с его ранами, и лишь тайком гладил изнутри языком зубы.

Растущая луна скользнула вверх; на небесном полотне зажглись яркие звезды, и бледный свет залил узилище. Йева окончила перевязывать раны.

— Дочь моя, — сказал граф. — Благодарю тебя. А теперь оставь нас двоих, пожалуйста. Дверь можешь чуть прикрыть.

Когда воцарилась тишина, разбавленная грохотом реки за окном, Филипп разжал замок из пальцев и указал рукой на кувшин.

— Теперь пей. Ты хорошо держишься — сила воли есть. Значит, не соврал мне относительно того, что ни в кого не вгрызался.

На ватных ногах Уильям подошел к стулу и дрожащими руками наполнил кровью бокал. Затем медленно вернулся, сел на кровать и так же неторопливо, пугливо озираясь на графа, осушил сосуд. Потом встал, налил еще, но выпил уже жадно и быстро. И так несколько раз, пока не опорожнил весь кувшин. Боль в горле чуть поутихла, клыки стало ломить куда меньше, а едва теплая кровь разлилась горячей волной по телу, подобно крепкому алкоголю. Уильям, смакуя, прикрыл глаза, потом вспомнил о графе и открыл их.

— Стало лучше?

— Да, горло не так сводит.

— Отлично. А теперь расскажи мне все.

— Что вы хотите знать?

— Я же сказал, что хочу услышать все. Начни с самого рождения: кто ты, кто твои родители, где жил, чем занимался, где научился читать, были ли у тебя друзья, враги или любовь. Расскажи все о том, что с тобой приключилось за твою жизнь. Потом уже перейдем конкретно к тому, что случилось в последние две недели; мне понадобятся детали, вплоть до точных фраз. Впереди у нас длинная ночь, и к утру я хочу знать о тебе все. Ты будешь в моем замке гостем продолжительное время, и мне нужно понять, кого я впустил в свой дом.

Голова Уилла слегка кружилась, будто он и правда испил хмельного напитка, а приятная пьяная легкость расползлась по телу, согревая. Зачем такому могущественному графу знать все об обычном рыбаке? От одной только мысли о том, что придется все раскрыть о Вериатели, ему становилось дурно, но обманывать тоже было нельзя. Что-то ему подсказывало, что граф раскусит любое вранье в два счета и обхитрить его сказочными историями не получится. А потерять доверие столько могущественного человека, то есть вампира, которому Уильям обязан жизнью, ох как не хотелось!

Тогда он собрался с духом и начал рассказывать о своем отце, о матушке и брате. Его слушали с интересом, не гнушаясь, что историю жизни ведает деревенский рыбак. Кровь развязала Уильяму язык, и он принялся в деталях описывать внешность и характер родителей, брата, бабушки и дедушки, а также быт Вардцев и Вардов. Говорил много ненужного, терялся, путался, сбивал сам себя с толку и возвращался в истории назад, пытаясь объяснить то, что Филипп уже давно понял. Рассказчик из него был никакой, ибо, чтобы рассказывать интересно истории, нужен либо навык, либо дар. Ни того, ни другого у отрешенного одинокого рыбака не водилось. Когда он, сбиваясь, дошел до момента знакомства с кельпи, граф удивленно вскинул брови.

— Ты показал кельпи язык? — Он едва улыбнулся, представив, как восьмилетний мальчуган корчил рожи, дразня водяного демона.

Уильям стал рассказывать дальше, о своем друге Вларио, о жизни при храме, о том, как старый служитель учил его грамоте. Наконец он поведал о пожаре и как из огня вытащили обгоревшие трупы отца, друга и старого учителя; как пламя пожрало все, что было ему дорого. Он открыл душу, рассказав, как тогда ему стало плохо, как он снова пошел на озеро и встретил кельпи, как приходил к ней день за днем. Граф молча слушал сбивчивый рассказ, странно поглядывая на этого уже совсем не обычного рыбака. Наконец, когда Уильям, у которого с непривычки уже заплетался язык, вспомнил последний день на озере и то, как он погладил кобылу, Филипп едва не вскочил со стула.

— И она тебе ничего не сделала?..

— Нет, ей же стена мешала, — почесал голову Уилл. Для него это было само собой разумеющимся.

— Уильям, ты знаешь, зачем кельпи нужно, чтобы ее кто-нибудь коснулся?

— Я читал в сказках, что они ждут касания, чтобы возыметь власть над душой и утащить на дно.

— Вблизи рек и озер кельпи могут утаскивать силой кого угодно — касание здесь ни при чем. Но чужой облик они надевают, чтобы заключать некие договоры с людьми, а после — обманывать. Если кто-нибудь сам добровольно коснется их, то кельпи возымеют власть над его мыслями и душой. Они могут питаться рыбой из озера, а могут — человеческой плотью, подлавливая неосторожных, но эта власть над душами для них как сочная морковка для коня, Уильям! И когда ты ее коснулся, то в отношении тебя не стало для нее стены, в ту же секунду эта хитрая демоница, воспользовавшись твоей детской наивностью, должна была тебя распотрошить. Хочешь сказать, что она тебя отпустила?

— Видимо, да, — смутился Уильям. — Ну, Вериатель совсем не плохая…

— Вериатель? — удивился еще больше граф.

Уильям рассказал дальше, как на следующий день кобылица явилась к нему в облике девочки, отгрызла кусок шляпы и пошла за ним. Поведал он и том, как осенью спас тонущую сестру Большого Пуди. Граф все больше поражался, когда узнавал, что кобыла стала приходить каждый день и потом мальчик так к ней привык и прикипел, что как с лучшим другом плескался с ней в речке и, хохоча, танцевал на берегу, взявшись за руки.

Уильям рассказал, как кельпи помогала ему ловить рыбу и освободившееся от рыбалки время он тратил, чтобы читать ей то, что изучал в тот момент. Вериатель с большим удовольствием слушала даже про алхимию, хотя и сам Уильям не до конца понимал, что именно зачитывает вслух из этой непонятной для него книги. Порой он приносил дудочку, на которой играл отвратительно, но Вериатели нравилось. Временами она сама вырывала дудочку у него из рук и остервенело дула в нее, выдавая еще более жуткие трели.

Наконец Уильям добрался в своей истории до того дня, когда сделал сандалии для своей любимой Вериателюшки.

— Ты сделал сандалии для водяного демона? — тихонько рассмеялся граф, не выдержав.

— Она все время скакала по острым камням босоногая, так что я решил, что они ей понравятся, — засмущался Уильям.

— Ну и как, она их оценила?

Филипп весело поглядывал на рыбака, которому в голову приходили столь безумные и забавные идеи. От этой истории у него улучшилось настроение, он коснулся раны на лбу от удара стулом, а затем закинул ногу на ногу. Поза Уилла тоже стала более непринужденной, расслабленной, чем в начале разговора.

В ответ на вопрос графа Уилл густо покраснел, отвел взгляд и замолчал, не в силах продолжать. Но Филипп настаивал:

— Так что же случилось дальше?

Рыбак откашлялся — в горле снова запершило, но уже от стыда. То краснея, то белея, он рассказал, как сел на обратившуюся кобылицу и в мгновение ока та доставила его к Сонному озеру, где едва не утопила, а потом помогла выплыть на берег, стащила с себя платье, а с Уильяма рубаху и штаны, и как они вдвоем лежали в грязи до самой ночи. Поведал Уилл и о том, как время для него сжалось и он не заметил, что прошел целый день. Затем Вериатель донесла его до реки и исчезла, а он, уставший и обессиленный, побрел домой, да так и уснул весь исцарапанный и грязный на лежанке, а в коробе лежала форелька по локоть длиной. Рассказал он, как вся деревня считала его причастным к демонам и ему пришлось всем врать, что он упал в реку, даже людей водить и показывать то место.

Филипп с изумлением смотрел на покрасневшего с головы до пят Уилла.

— Я бы решил, что это все придумки, но слишком уж неправдоподобно даже для сказки.

И граф опять разворошил седые волосы. Со стороны могло показаться, что эти двое, сидящие в узилище, очень пьяны: оба раскраснелись, растревожились. С лица Филиппа спала маска холодности, и он живо участвовал в разговоре, порой активно жестикулируя.

— Я не понимаю, почему она тебя не разорвала, — продолжил он. Затем замолчал и после паузы добавил: — Я тоже родился в семье рыбака, в Алмасе — этот город стоит по другую сторону горы на берегу Брасо. И когда я был мал, водяных демонов, как, впрочем, и других демонов, было много больше. Это сейчас о них лишь сказки пишут, а раньше это были правдивые истории, частые и повторяющиеся. Да, бывали случаи, когда какой-нибудь демон в облике девушки завлекал молодых парней и те бесследно пропадали, а потом их находили, как ты описал, с расцарапанными телами на берегу. Но мертвых! Ни одного выжившего я не встречал. Предположим, она тебя выбрала в качестве так называемого «суженого» — ходили у нас подобные сказки. Предположим, ты ей приглянулся и она дождалась, пока ты возмужаешь, затем использовала, чтобы посеять семя. Но почему потом не избавилась?..

Уильям задумчиво пожал плечами. Он хоть и любил Вериатель, но все же не понимал до конца ее поступков и мотивов.

— Ладно. Не думал я, что разговор с рыбаком о его жизни окажется таким увлекательным. Продолжай. Что же случилось дальше?

Уильям рассказал, как на следующий день его милая кельпи пропала, а он встретил Лину, которая приехала на все лето. Поведал он, как они выросли, хотели сбежать вместе в Офуртгос и жить там как семья. Поделился, как позже Вериатель вернулась и стала приходить реже и ненадолго, но все же постоянно. Рассказал и о больной матери, о ее зимних приступах с кашлем и кровохарканьем.

— Зимняя аспея, — тихо заметил Филипп. — Живут с ней недолго, от силы лет десять… При благоприятном течении и постоянном лечении.

Уильям запомнил название болезни. Он грустно кивнул и продолжил рассказ, дойдя до истории о ярмарке и встрече с Зострой. Филипп привстал, сел поудобнее и потребовал детали. Уильям вытаскивал из памяти элементы одежды, дословно вспоминал все, что говорил старик, как выглядел фургон. Он поведал, что, как выяснилось, книги чудному старику оказались особо-то не нужны и он просто так отсыпал Уиллу восемь цалиев шинозы.

— Сколько? — переспросил Филипп, подняв многозначительно бровь.

— Восемь. Да, восемь цалиев шинозы! Может быть, чуть меньше, чуть больше, мы не взвешивали. А что?

— Ты знаешь, сколько стоит цалий шинозы здесь, на Севере? — вкрадчиво спросил Филипп и с недоверием уставился на гостя, словно все, что было рассказано ранее про Зостру, оказалось сплошным враньем.

— Нет, — помотал головой Уилл. — Но я вычитал в «Алхимии», что это очень дешевое средство на Юге. Не может и здесь оно быть чересчур дорогим.

— Ты плохо разбираешься в принципах торговли. Это на Юге цалий шинозы стоит, быть может, два-три дарена в переводе на их деньги, а здесь, на Севере, где не жалуют магов и их алхимические ингредиенты… Знаешь, сколько здесь стоит цалий столь опасного алхимического вещества, которое так тяжело провезти через несколько королевств?

Уильям еще раз помотал головой.

— Сотня даренов, Уильям… Ну, может быть, где-то чуть дороже, где-то дешевле. Если тебе отсыпали восемь цалиев, то можешь посчитать, сколько это вышло бы в даренах?

Молодой рыбак побледнел и испуганно посмотрел на графа, наблюдавшего за его реакцией.

— Не может быть! — прошептал он пораженно и схватился за кровать, хотя и так сидел. — Можно пару хороших домов в Вардах купить! И жить безбедно несколько лет!

— Даже здесь, в Брасо-Дэнто, можно купить очень даже неплохой домишко. Честно сказать, Уильям, я начинаю сомневаться в правдивости твоих слов.

— Я и сам себе перестаю верить, господин, — еле выговорил Уилл, дрожа. — Но клянусь вам, что рассказываю только о том, что помню и видел!

— Пожалуй, это так. Тот человек, судя по твоему описанию, был магом. Знаешь, что еще странно? Маги здесь не появляются, Уильям. Хотя я все же немного неправ. Сюда, в Солраг, они порой добираются… Один даже пытался предлагать свои услуги в обмен на пропитание и жизнь в замке. Давно это было… Я тогда его выпил досуха и скинул с того же балкона, с которого ты хотел прыгнуть в реку. — Филипп почесал короткую бороду, задумчиво рассматривая своего странного гостя. — Но чтобы маг добровольно, да еще с фургоном, приехал в Офурт, который имеет очень дурную славу? Нет, это безумие! Разве что…

Взгляд графа помрачнел.

— «Разве что» что? — воскликнул, не сдержавшись, Уильям.

— Разве что, — медленно протянул Филипп, не веря тому, что говорит, — он знал, что ты сделаешь с шинозой и к каким последствиям это приведет. Южане очень преуспели в искусстве предсказаний. Но зачем им нужен был ты, рыбак, пусть и совсем не простой, как мне теперь кажется?

Граф вдруг поднял голову и взглянул на сидевшего перед ним уже чуть иначе. Под этим пристальным взглядом Уильям замер, как под прицелом лука. Его будто ощупывали, будто Филипп пытался что-то понять, но не мог докопаться до истины…

— Куда этот Зостра направлялся? — спросил наконец граф спустя пару минут тишины.

— На северо-восток.

— Хорошо.

Он вновь замолчал. Было уже далеко за полночь, снизу доносился рев реки Брасо. В комнате снова воцарилось молчание, а Филипп не переставал разглядывать странного рыбака, который с каждым словом обрастал все большими загадками и тайнами.

— Продолжай, — наконец велел он.

Уильям поведал о том, как встретил кельпи по дороге домой, о ее намеках, чем только подтвердил предположение Филиппа. Когда он стал рассказывать об атаке вурдалаков, граф постоянно переспрашивал, уточнял детали, вплоть до мелочей, какой вурдалак кого атаковал. Порой Филипп властным жестом отдавал приказ умолкнуть и погружался в размышления, а Уильям нервно ерзал на кровати, ожидая, пока ему дадут позволение говорить дальше. Но когда Уильям завел речь о том, как взял матушку на руки и, едва передвигая ноги, пошел в сторону дома за Шарошей, Филипп перестал перебивать и слушал очень внимательно. Лишь мрачный взгляд его из-под густых бровей выдавал беспокойство.

— И в конце он добавил: «Передай ему, что я прошу прощения за то, что не могу сдержать данное обещание тем способом, о котором договаривались. И что я признаю тебя своим законным наследником, Аверином». Тогда он рассек себе горло рукой, ногти на которой удлинились, и стал что-то шептать. Я не понимал слов, но кровь словно текла по воздуху, извиваясь, как змея, и стала затекать мне в рот, который он открыл силой.

Уилл сморщился и коснулся горла, которое вновь запершило и потребовало крови.

После этих слов Филипп, который слушал всю историю с Гиффардом опустив взор в пол и придерживая лоб кончиками пальцев, поднял голову и пристально посмотрел на Уильяма.

— Это дословно? Про обещание.

— Да, — кивнул Уилл.

— Хорошо, дальше.

Граф отвернулся к зарешеченному окну, где на сереющем небосводе вот-вот должно было зажечься солнце.

Казалось, Филипп внимательно слушал, что произошло дальше. Но как раз-таки то, что было после Вардцев, он знал из доклада детей. Он снова уронил голову на грудь и думал о переданных Гиффардом словах. Что они значили? Почему он сказал «не могу сдержать данное обещание тем способом, которым договаривались»? Как жаль, что дар Гиффарда — умение видеть воспоминания через выпитую кровь — сейчас в этом не умудренном жизнью человеке. Уильям не врет, граф был в этом уверен. Но Уильям правильно заметил, что пересказывает лишь то, что помнит и видел. А сколько всего укрылось от его внимания? Сколько ценных сведений утеряно? Там, где он увидел одно, тот же Филипп мог увидеть совершенно другое. Со слов Уилла, Гиффард нашептывал какие-то непонятные слова. Он мог растолковать завещание на демоническом языке Хор’Аф специально для совета.

Наконец Уильям дошел до битвы у озера.

— Так ты ее не звал? Почему? — удивился Филипп и вынырнул из своих размышлений, хотя ему казалось, что он уже не в силах ничему удивляться.

— Я боялся, что они ей навредят. Ведь у всадников были острые копья, а собаки такие здоровенные! — И Уильям показал высоту псов, доходящих ему до пояса.

Не сдержавшись, граф снова рассмеялся. Он провел рукавом зеленой туники по лбу, вытер капли пота и растормошил уже порядком всклокоченные седые волосы. Его горящие синие глаза, необыкновенно ясные для столь почтенного возраста, весело глядели на Уильяма.

— Навредить кельпи? Какое благородство! Ну и что же произошло в итоге? — громко хохотал он.

Его смех гудел, разливаясь по всему коридору, и Йева, которая поднялась по лестнице с кувшином крови и бокалом, опешила. Она давно не слышала, чтобы ее отец так весело смеялся.

— Ну… — ответил Уилл. — Я успел пырнуть двоих копьями и одного стащить с коня за ногу.

— Пырнул, потому что они, наверное, в этот момент с ужасом глядели на демона? — воскликнул задорно граф, расстегнув верхние пуговицы туники, потому что ему стало жарко от смеха.

— Ну… да, — засмущался Уильям. — Я боец никакой, не буду врать. А вот Вериатель их всех… очень быстро покромсала.

— Ох, Уильям. — Граф вытер слезы смеха платком. — Я тоже не буду врать, давно я не видел такого чудного человека, как ты! — Он замер, прислушался и сказал чуть громче: — Йева, хватит подслушивать!

Одетая в зеленое платье, в цвет своего рода, Йева вошла в узилище, зардевшаяся, что ее уличили в подслушивании. Она поставила кувшин и с удивлением посмотрела на отца. Обычно строго и чисто одетый Филипп сейчас выглядел как захмелевший: растрепанные седые волосы, размазанные по лицу следы крови, горящий, блуждающий взгляд. Туника его была расстегнута, рукава — подвернуты, а на стуле он сидел, свободно развалившись и опершись о спинку.

— Ну и что было дальше? Как она их убила? — поинтересовался граф. При виде дочери он попытался привести себя в порядок, поправил рукава и снова стал застегивать пуговицы на воротнике.

— Ну, она откусывала им головы, вырывала руки и ноги. А потом, когда все закончилось, подозвала ко мне коня, я вскочил на него и поскакал в вашу сторону, на восток через лес, — произнес Уильям, постоянно переводя взор на Йеву, ловящую каждое его слово.

— Другого я и не ожидал от такой могущественной демоницы. Даже если бы тебя атаковали не три отряда, а сто, это бы заняло у кельпи чуть больше времени, но, поверь, итог был бы тем же…

Тут граф развел руками и, сам того не замечая, потянулся к кувшину со свежей кровью, налил себе бокал и осушил, потом крепко задумался.

— Даже не знаю, можно ли вообще как-то убить кельпи. Их стало меньше со временем, но иногда мне кажется, что они просто затаились в темных глубинах, устав от людской суеты и шума.

Уильям и Йева озадаченно наблюдали, как граф снова подлил себе крови, предназначенной гостю, и смаковал ее, размышляя. Рыбак деликатно промолчал, хотя от столь вкусного запаха его горло напомнило о себе сухостью. Промолчала и Йева. Наконец задумчивый Филипп перевел взор на кубок в своей руке и слегка улыбнулся.

— Прошу прощения, забылся немного. Дочь моя, не смотри так, я не сошел с ума! Если бы ты слышала хоть часть той истории, которую поведал мне наш интересный гость, у тебя был бы тот же вид.

— Кельпи? — переспросила Йева. — Вы говорили о кельпи?

— Да. Оказывается, наш Уильям водит долгую дружбу с этим водяным демоном, и именно она разорвала тогда отряды у озера.

Йева удивленно взирала на того, кто был в ее представлении обыкновенным рыбаком. Как он мог дружить с той, чьи жестокость и кровожадность воспевались в легендах, — с могучей кельпи?

Заканчивая свой рассказ, Уильям поведал о старом демоне, который явился из пробитой в развалинах дыре. Сообщил и о том, как его поймали из-за предателя Хемарта. А дальше история графу уже была хорошо известна, причем даже лучше, чем самому Уильяму, который провалялся в забытье несколько дней.

— Ну что ж, — подытожил Филипп. — Спасибо, что все рассказал предельно правдиво. Буду честен, твоя история меня удивила. За свои годы я повидал многое, но такого рыбака, как ты, я еще не встречал! Дочь моя, — обратился он, — сходи, пожалуйста, за новым кувшином крови для нашего гостя. Думаю, ты можешь смело зайти в эту камеру и без меня — тебе ничего не угрожает.

Граф поднялся со стула и направился к выходу. Йева вышла вместе с ним. Лязгнул засов, и Тастемара удалились. Когда узилище осталось далеко позади, граф уже серьезным тоном, растеряв всякую веселость, спросил дочь:

— Где Лео?

— Не знаю, отец… Вероятно, на торговой площади выискивает красивые безделушки, как обычно. Ему не очень интересен наш гость.

— Да, я понимаю, его волнует лишь то, чтобы суд состоялся как можно быстрее. Как отнесешь кувшин, найди брата, и ждите меня в Красном кабинете. Состоится важный разговор. У нас возникли крайне серьезные проблемы с этим рыбаком…

* * *

Как только шаги стихли, Уильям взял стул и подвинул его к окну, встал на цыпочки и выглянул из-за решеток. Эта тюремная комната была крайней в коридоре, и вид из нее должен был быть другим. Но нет. К пейзажу добавился лишь кусочек полей, засеянных яровой пшеницей, уже давшей молодые всходы. Печально вздохнув, Уилл вернулся на кровать.

Он лежал и обдумывал долгий разговор с графом: не слишком ли откровенен он был? Снова лязгнул засов, и внутрь вошла Йева с кувшином, наполненным кровью. Когда она повернулась к нему спиной, чтобы поставить его, Уилл с интересом рассмотрел ее. Рыжие волосы были ему в диковинку: почти все жители Офурта имели шевелюры от темно-серых до черных. Йева двигалась тихо, шелестя подолом платья-сюрко. Грудь ее украшала золотая брошь с вороном, а волосы сверху были схвачены обручем.

Она поставила кувшин на стул и улыбнулась Уильяму, лежащему на кровати без всякого движения.

— Вы вроде бы умеете читать?

— Умею.

— Может, вам что-нибудь принести завтра, чтобы скрасить досуг?

— Да, было бы замечательно.

— А, и еще. Мы нашли это, когда обрабатывали раны.

И она достала тоненький серебряный браслет, протянула его Уильяму, который принял украшение бережно, будто величайшее сокровище.

— Спасибо. А я уж было решил, что обронил его где-то в лесу или в Вардах.

— Как видите, он уцелел. Это браслетик вашей невесты?

— Да… бывшей…

И лицо его омрачилось горестями. Тогда Йева поняла, что ее вопросы неуместны. Пообещав принести книгу и забрать кувшин позже, она вышла из узилища, закрыла засов и поторопилась в комнату, чтобы надеть накидку и выйти в город на поиски Леонарда. Однако того не пришлось искать — он уже сидел в своей комнате и перебирал купленные на рынке побрякушки: часть из них будет выброшена в течение пары дней, еще часть — закинута в сундук и забыта, а что-то все же найдет свое место в душе падкого на блестящие и красивые вещи Лео. Тогда это будет пришито, прикручено, подвешено туда, где доставит своим видом радость.

* * *

Близнецы направились в кабинет. Кабинет этот был мрачным, носил черты гостиной, что раньше была здесь. Стены укрывали темные гобелены с вороном, мебель тоже была темной, и даже свет заглядывал сюда редким гостем — через тяжелые красные гардины пробивалась лишь тоненькая его полоска.

Была ли эта темнота прихотью нынешнего хозяина — неизвестно, ибо Филипп говорил, что обставлял комнату и сохранял ее во тьме из уважения к своему предку, Ройсу фон де Тастемара. Ни портретов, ни картин здесь не водилось. Все пространство вдоль стен занимали шкафы и сундуки, забитые книгами, журналами и свитками. В углу сохранился старый камин, блеклый и давно не видавший огня, — граф любил холод, отчего посетителям приходилось кутаться в теплые вещи.

Сейчас весь кабинет был завален открытыми книгами. На кушетке рядом со стопкой сидел старый управитель. Он устало смотрел на иллюстрации в книге под названием «Традиционный костюм Юга» и на удивление шустро перелистывал страницы.

— Ну вроде бы все сходится, господин. Как вы и сказали, шаровары, рубаха, поверх расписной плащ. Любят светлые одежды, украшают бороды и волосы, переплетая их в косички и прикрепляя различные предметы типа камушков, монеток, колец… Еще часто разрисовывают лица какими-нибудь знаками, в зависимости от того, к какому классу магов принадлежит человек. А вот этих вот рисунков на лице не было же?

— Это бы чересчур бросалось в глаза северянам, — покачал головой граф, разглядывая разложенную в книге карту королевства Нор’Эгус, в которое входил город Нор’Алтел. — Дети, когда вы проезжали по тропе, ведущей в Офуртгос, видели ли вы каких-нибудь странных путников? — обратился он к вошедшим близнецам, не поднимая головы от карты.

— Нет, — в один голос ответили Йева и Леонард. Затем Лео добавил: — Встретили лишь несколько гонцов и двух купцов, но они все были одеты как жители Солрага и Офурта.

— А может, он все-таки обманул вас? Ну, попытался, — нерешительно спросил Него.

— Нет, про Зостру он сказал правду. Уж ложь от деревенского юнца я распознаю, — ответил Филипп. — Да и слишком много деталей, которые сходятся. А вот этот Зостра его явно обманывал. Него, купцы из Нор’Эгуса бывают у нас на ярмарках?

— Да. Из Нор’Куртула каждый год приезжает на день Аарда господин Ар’Клависсалар, который принимает заказы на ткани и дерево. Тьфу… Или Ра’Клависсалар. Черти бы побрали эти ломаные южные фамилии с их хозяевами!

— Если будем успевать до суда, то нужно будет обязательно разыскать этого купца и расспросить как следует. Выяснил ты про цепь с витыми змеями?

Управитель снова поднял глаза к потолку в немой молитве о спокойствии и тишине и ответил:

— Нет пока, господин. Ищу.

Граф привстал с кресла, размялся и снова сел, сложил локти на стол и посмотрел на ожидающих близнецов.

— Садитесь. — И он властно указал на кушетки рядом с Него.

Брат и сестра подошли, отодвинули книги и послушно примостились на краю, касаясь плечами друг друга.

— Как я и рассказывал ранее, тридцать пять лет назад я привез вас из Далмона. Когда мы свиделись с Гиффардом, у нас произошел уговор. Скорее, даже сам старина Гиффард предложил передать свою жизнь тебе, Леонард, чтобы ты стал наследником его рода. Он хотел объединить роды Аверинов и Тастемара. Тебе тогда было три года, поэтому мы ничем не закрепляли наш уговор, все обсудили просто на словах. Было решено, что когда тебе исполнится семьдесят, что, кстати, на тридцать лет меньше того возраста, когда я сам стал старейшиной, то Гиффард явится к нам, мы оформим его завещание в двух экземплярах, закрепим печатями и приведем в исполнение. Бумаги нужны были для совета. После обряда я планировал направить одну копию в Йефасу для подтверждения.

Леонард утвердительно закивал, всем своим видом соглашаясь со сказанными отцом словами.

— Так вот, — продолжил граф. — Вы знаете, что случилось со стариной Гиффардом. Однако перед самой смертью, в тот момент, когда он уже занес руку, чтобы перерезать себе глотку и совершить обряд, он озвучил вслух другое завещание. Гиффард извинился, что не может выполнить наш уговор тем способом, которым мы условились, и признает Уильяма своим законным наследником — Аверином.

От этих слов Леонард побледнел и ухватился одной рукой за кушетку, а другой за руку сестры.

— Да, Лео, это не очень хорошая новость. Но и не плохая. Как посмотреть… Я подготовлю суд к тому, чтобы он встал на нашу сторону. Разошлю гонцов к тем старейшинам, которые наиболее лояльны к нашему роду, и попрошу поддержать мои притязания на дар Гиффарда. Но есть проблема куда серьезнее…

Филипп тяжело вздохнул, сложил ладони замком и подпер ими подбородок.

— Наш рыбак оказался не так прост. — Он внимательно посмотрел на детей. — Уже более пятнадцати лет он водит дружбу с водяной демоницей — кельпи. Эта демоница спасла его от отрядов у озера. Он не звал ее, но, как я понял, у них сильная душевная связь, и кельпи чувствует его везде и понимает, когда нужна помощь.

— Отец, это же невозможно, — перебил удивленный Леонард. Он криво усмехнулся. — Быть может, этот увалень обманул тебя и понарассказывал баек?

Граф гневно уставился на сына — тот понял, что зря открыл рот, и виновато потупился.

— Я, к своему счастью, научился за четыреста семьдесят восемь лет различать, когда мне лгут. Уильям говорил правду, хотя его рассказ действительно похож на выдумку. Но проблема в том, что эта кельпи очень опасна, неподконтрольна и сама себе на уме. Если Уильям поймет, что он для нас не гость, а пленник и что наша цель на суде — подтвердить право на дар Гиффарда, а после убить его и передать кровь тебе, Леонард, то… Предположу, что и кельпи об этом узнает.

— Но каким образом она узнает, что Уильяму угрожает опасность? — удивилась Йева. — Разве на старейшин действует какая-либо магия?

— Кельпи связала себя с душой рыбака до его обращения, — покачал седой головой Филипп.

— Получается, Уильям до сих пор с ней связан?

— Думаю, что да. И как я понял, эта связь односторонняя: кобылица всегда знает, где он и о чем думает. Так вот. Проблема, дети мои, в том, что если кельпи решит, что мы представляем для ее суженого опасность, то, боюсь, мы даже не сможем покинуть замок. А уж о том, чтобы отправиться с Уильямом на суд, и речи не может быть. Демоница выскочит из ближайшего водоема, коих тьма в нашем Солраге, и положит отряд любой силы. Что ей придет в голову — унести Уильяма подальше, убить нас или то и другое, — я не знаю.

Близнецы побледнели.

— Как же быть? — с мольбой в глазах спросил Леонард.

— Ничего не рассказывать ему о наших планах. Пусть считает себя нашим гостем, а нас — его покровителями. Особенно это касается тебя, дочь моя. Я перекладываю на тебя заботу о его пропитании и чистой одежде, потому что у Него и так много работы. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не говорите ему ни об обещании, ни о суде!

— А если он сам об этом начнет спрашивать? — робко спросила Йева.

— Начнет, конечно. Сейчас он очень нерешителен и боязлив, но со временем освоится и начнет все выяснять. Если спросит об обещании — скажи, что речь идет о переделе земель на востоке Солрага между Тастемара и Аверинами. Если начнет допытываться, то скажи, что это все будет решаться после суда и ты не знаешь подробностей. Не ври и не придумывай лишних деталей, а просто скажи, что не знаешь. Если спросит о суде, то можешь сообщить о правилах совета на Севере.

— Каких?

— Когда погибает старейшина, его наследник предстает перед судом, если нет подтвержденного завещания о передаче крови. Мы, как ближайшие друзья Гиффарда, берем на себя заботу о наследнике Гиффарда и обязуемся проводить его до места сбора совета, в Йефасу. Пусть так думает.

— А детали? Если будет уточнять? — поинтересовалась Йева.

— Никаких деталей! Ничего не знаешь, и точка. Ты обычный вампир, так что вопросы с советом и старейшинами тебя никоим образом не касаются. Это и нужно донести до Уильяма.

— Я… я постараюсь, отец.

— Постарайся. Уильям — неглупый парень. Да и внешне природа одарила его сполна. Думаю, отвращения при общении с ним ты испытывать не будешь. Однако он очень простодушен в силу возраста и воспитания, так что все должно получиться.

Их беседу прервал радостный возглас Него, нашедшего некоторые сведения. Он поднял над головой раскрытую на нужной странице книгу и повернул к Филиппу. Тот всмотрелся в иллюстрацию, выполненную точной рукой мастера, и подошел ближе, разглядывая детали костюма магов южного Нор’Эгуса.

— Архимаг? — поднял бровь граф.

В этот момент раздался стук в дверь. В кабинет вошла и поклонилась девушка, чуть старше Леонарда. Милая, с темными волосами, заплетенными в косу до лопаток, и с серыми, как пасмурное небо, глазами — Эметта, личная прислуга графской семьи.

— Господин, прибыли послы из Глеофа.

— Хорошо, Эметта. Сообщи уважаемому Брогмоту, чтобы он занялся ими, а меня сегодня беспокоить не следует.

Служанка присела в легком реверансе, увидела Леонарда, улыбнулась ему и вышла из кабинета. Леонард проводил ее долгим томным взглядом, затем обратился к графу:

— Отец, зачем ты читаешь про южных магов?

— Это уже вас двоих не касается, — коротко ответил Филипп. — А что насчет тебя, сын мой… Я уверен, что Йева не скажет ни одного лишнего слова, а вот ты… Ты рассказывал Эметте что-нибудь об обещании Гиффарда?

Леонард помялся с ноги на ногу, сморщил нос и кивнул. Он вздрогнул от обвиняющего взора отца и уставился единственным глазом в пол.

— И что же ты рассказал ей?

— Сегодня ночью Эметта заходила ко мне и… — Он поправил повязку на глазу.

— И ты выложил все о нашем госте? — Филипп гневно смотрел на болтливого сына.

— Да. Но это же ничего не меняет!

— Как мне теперь сдержать обещание и перевести Уильяма в обычную комнату, когда он восстановится?

— Так не переводи, отец! — огрызнулся Леонард. — Пусть и дальше сидит там. Что толку заботиться об удобствах этого увальня, этого рыбака… Рыбака, отец! Ему ли привыкать вонять тиной и рыбьими потрохами!

Йева побледнела, глядя на брата. Оторвавшись от книги, Него тоже переводил усталый взгляд с Филиппа на его зарвавшегося сына. В кабинете воцарилось молчание. Лео побелел как снег, когда осознал смысл сказанного.

— Отец, прости… Я не подумал.

— Да, не подумал. Не будь ты моим сыном, которому я тридцать пять лет пытался привить разум, то, несомненно, решил бы, что ты недалекого ума. Обыкновенный рыбак бережно хранил свою тайну, хранил пятнадцать лет. И рассказал он ее мне, будучи припертым к стенке. А наследник графской фамилии, которому предстоит помогать управлять обширными владениями, в первую же ночь вытрепал всю важную информацию любовнице…

— Но она же преданна и верна нам, отец…

— Дело не в этом, а в подходе к делу. И не существует никакой преданности, Леонард, забудь это слово. Есть только честолюбие, подкрепленное надеждами на светлое будущее. Эметта — весьма корыстная особа, ты для нее лишь гарантия благополучной и сытой жизни, не более.

Не зная, что ответить, Лео стушевался и ковырял пол носком ботинка. Затем, преисполнившись не получившего выход гнева, он бросил злой беглый взгляд на отца. Взор этот не предназначался для того, чтобы быть замеченным, но Филипп распознал его.

— Подумай над тем, что я сказал тебе, сын, — обратился к нему граф. — Если не сделаешь верных выводов, то, быть может, и я начну сомневаться в правильности выбора наследника. А теперь покиньте кабинет. Оба.

Когда угрюмый Лео вышел из кабинета, а вслед за ним удалилась, шелестя платьем, задумчивая Йева, граф сел на кушетку рядом с Него. Он взял у старика из рук книгу с иллюстрацией витой змеиной цепи и принялся разглядывать ее.

— Ну вот скажи, Него, — Филипп смотрел в книгу, но мыслями был погружен в прошлое, — неужели я мало вложил в своих детей? У них были лучшие учителя, я ни в чем им не отказывал, старался поддержать советом или просто выслушивал. Что я сделал не так? Ты тоже принимал участие в воспитании — так ответь мне без утайки.

— Господин, — медленно начал управитель, стараясь подбирать слова как можно аккуратнее, — вы действительно дали им все, что могли. Но не все зависит от вас, к сожалению. Все-таки… род у ваших детей… ну… Леонард, как мне кажется, очень похож на своего почившего отца, который и заварил всю ту кашу, из-за которой погибла его жена и чуть не умерли двое детей.

— Да, он импульсивен и порывист.

— Очень импульсивен и очень порывист, — осторожно добавил Него. — Господин, быть может… Вы не думали о том, чтобы сделать наследником не Леонарда, который слишком… слишком горяч для того, чтобы с холодной головой мудро править землями, а Йеву? Ваша дочь умная и рассудительная девочка, пусть и немного наивная, но это все же молодость! Вы сами так сказали об Уильяме.

— Я думал над этим, Него, и сейчас думаю, но наш мир — это мир мужчин. Люди привыкли видеть своим повелителем мужчину.

— А как же история Вериатели Грозной, вдовы короля Гаиврара?

Граф едва улыбнулся, вспомнив имя, данное Уильямом своей демонице.

— Это исключение из правил. И не сравнивай ее и Йеву. Вериатель скорее была воином в юбке, нежели женщиной: хитрой, целеустремленной, властной. Да и кончила она весьма плохо, об этом не рассказывают в балладах, но я-то помню связанную с ней историю.

— И все-таки мне кажется, что вы недооцениваете свою дочь…

Филипп с теплотой посмотрел на своего управителя и улыбнулся так, как улыбается старик ребенку, который сказал что-то очень наивное.

— Быть может, друг мой, быть может… Но мне кажется, что она будет куда более счастлива в качестве любящей жены для мужа и матери для своих детей. Я не хочу лишать ее этого, — медленно сказал он, откинулся на спинку кушетки и прикрыл глаза. — Может быть, я и ошибаюсь… Эх, как же мне не хватает старины Гиффарда, который точно дал бы мне дельный совет. Он это умел.

— У вас теперь есть Уильям, — пошутил управитель и тихо рассмеялся.

— Да, молодой рыбак, — усмехнулся граф.

— Вы решили, что будете делать с ним?

— Пока в раздумьях. В целом он производит приятное впечатление. Если будет вести себя хорошо, то сдержу свое обещание и переведу его в гостевую комнату на верхнем этаже.

— А если плохо?

— Ну… Признаюсь, не хотелось бы иметь дело с кельпи. Тогда придется заковать его в кандалы, швырнуть в подвал, а потом окольными путями, чтобы рядом не было воды, отвезти, оголодавшего и слабого, на суд. Хотя такой путь будет в несколько раз длиннее и много опаснее. Все-таки я надеюсь, что все сложится хорошо. Но…

Граф задумался, открыл глаза и посмотрел в потолок.

— Но пока нельзя его кормить досыта. Пусть постоянно пребывает в состоянии полуголода, чтобы я смог с ним легко справиться. Если оправдает мое доверие, то отведу его в тюрьмы, чтобы наелся, а там уже в верхние комнаты. Посмотрим, Него, посмотрим…

Филипп снова прикрыл глаза и мысленно прокрутил в голове весь долгий разговор с Уильямом. Он пытался понять, чем мог быть интересен обычный рыбак архимагу из Нор’Алтела.

* * *

В это время Уильям тоже лежал с прикрытыми глазами и слушал реку, шумевшую глубоко в расщелине. Она напоминала ему Офурт… Осушив новый кувшин, который принесли взамен выпитого графом, он провалился в сладкую полудрему. В этом состоянии он размышлял о том, как долго пробудет в Брасо-Дэнто, что за суд его ждет и куда же заведет его судьба. Еще три недели назад он и представить не мог, что вся его жизнь пойдет под откос, а сам он покинет родные Вардцы и станет скитаться по лесам, подобно загнанному зверю.

Он еще так мало пожил, еще меньше сделал, но туманное будущее уже пугало его. Единственной поддержкой в этой зыбкости настоящего стал граф Филипп фон де Тастемара, который дал ему кров, пищу и, что самое главное, надежду. Уильям чувствовал благодарность к этому могущественному властителю, который выслушал всю его историю и принял ее, не осудив за совершенное.

Раны под бинтами теперь болели куда меньше, и после выпитой крови тело налилось силой, а в душе воцарилось умиротворение.

Постепенно опьянение охватило его целиком, убаюкало, и стало казаться, будто лежит он около родной Белой Ниви в гамаке. Он вспоминал, как порой в погожий день приносил свой льняник, крепил к двум соснам и качался в нем в обнимку с Вериателью. Иногда эта безобразница забиралась в гамак, положив свои ножки на грудь Уильяму, а сама устраивалась в его ногах. А еще Уиллу вспоминалась Лина. Эти две девушки смешались в его сонном сознании. И чудилось ему, что сначала Лина скакала вокруг него в сандалиях, а потом уже Вериатель надевала ему на голову венок у дома бабушки Удды и жарко целовала в губы. Снилась ему и матушка, которая каким-то чудом исцелилась и теперь радостно возилась с новорожденным внуком, сыном Малика и Шароши…

Так Уильям и проспал до самого утра. С рассветом, когда солнце прорезало яркими лучами серую мглу, лязгнул засов. Рыбак все еще продолжал спать. Йева тихо вошла в узилище, посмотрела на его умиротворенное лицо, на сложенные у груди руки, прислушалась к спокойному дыханию. Если бы она принесла лишь кувшин, то не стала бы беспокоить Уилла. Но в руках она держала небольшой таз с теплой водой, в котором, как в водяной бане, стоял кувшин со свежей кровью. А в суме, перекинутой через ее плечо, лежали перевязочный материал и целебные мази.

Она поставила таз, подошла к рыбаку и коснулась его плеча кончиками пальцев.

— Уильям, — тихонько позвала она.

А ему продолжала сниться Вериатель. Будто сидит он на берегу Сонного озера с ней в обнимку, а она улыбается и зовет его по имени.

— Уильям… — уже более настойчиво повторила Йева. «В какой же глубокий сон он провалился», — подумала она и слегка потрясла его рукой.

Он открыл глаза, наблюдая над собой расплывчатый силуэт, пока не понял, что перед ним не Вериателюшка, а дочь графа и сам он лежит в темнице, а не на берегу горной речушки. Тогда он резко сел и виновато посмотрел, улыбнувшись.

— Извините, не слышал, как вы вошли.

— Крепко же вы спали. Хорошие ли сны вам снились?

— Да, впервые за несколько недель.

— Это хорошо. А теперь снимите рубаху и закатайте штанину левой… нет, правой ноги… Мне нужно смыть старую мазь, чтобы свежая впиталась лучше, — и снова перебинтовать.

Уильям послушно исполнил просьбу, закатал одну штанину, оголив икру со следом собачьего укуса. Тогда Йева сняла бинты и, намочив тряпицу, принялась смывать смоляную мазь. Когда рядом не было ни отца, ни управителя, она почувствовала себя смущенно, робко. Не найдя глазами среди принесенных вещей обещанной книги, рыбак вежливо промолчал, хотя и расстроился.

— Уильям, может, вы встанете и повернетесь спиной? Так будет удобнее, — попросила она.

Он покорно встал.

— Спасибо, — сказала Йева и покраснела, разглядывая его.

— Это вам спасибо. Если бы вы не спасли меня, я бы уже был мертв.

— Мы иначе не могли… Знаете, Гиффард был нашим другом, практически членом семьи. Так что это долг отца — помочь вам. А теперь повернитесь, я обработаю раны на груди.

Уильям развернулся, и она зарделась еще больше — он возвышался над ней почти на голову. Хотя поначалу и не замечалось в нем этой рослости, но сейчас Йева поняла, как сильно он сутулился от ран и перенесенных горестей.

— А каким был Гиффард? — неожиданно спросил рыбак.

— Ну… Он был чудным, странным, непохожим на других старейшин. Но очень хорошим. Гиффард меня на плечах носил, когда я была маленькой, вырезал из дерева кораблики, лошадей и даже один раз подарил настоящий деревянный замок. Крохотный, правда, размером с детскую ладошку.

— Что означает «старейшина»?

— А коннетабль вам не рассказывал?

— Нет, — мотнул Уилл головой, наблюдая сверху, как раскрасневшаяся девушка, окунув пальцы в черную мазь, наносит ее на раны.

— Ну, старейшина — это… Это другой вампир, гораздо сильнее, живучее, чем обычные. У нас верят, что старейшины были рождены из кровавых обрядов, как союз вампира и высшего демона Граго… Так говорят легенды. А как на самом деле… вам лучше спросить у моего отца, потому что он говорит, что зачастую наши верования надуманны.

— А вы разве не старейшина?

— Нет-нет! Мы с братом обыкновенные вампиры. Только отец наш, Филипп, такой.

— Получается, у старейшин рождаются обыкновенные вампиры? Тогда при чем здесь вурдалачье племя, которым, со слов Гиффарда, управлял граф Хейм Вайр? — Уильям ничего не понимал.

— Вурдалачье племя связано с нами, но лишь отчасти. Вурдалаки — это низшие демоны, которые по разуму близки к зверью. Заселяют леса и горы… Особенно облюбовали ваш Офурт — да вы и сами все знаете. А от них, по легендам, и произошли вампиры. Но мы стоим на порядок выше вурдалаков, живем среди людей и рождаемся от союза двух вампиров. В младенчестве питаемся молоком матери, а после переходим на человеческую кровь, реже на кровь животных. Лучше исцеляемся, не боимся болезней… Разве что есть пара опасных вампирских хворей. Ну и в целом мы сильнее и крепче…

— Тогда как вы родились от старейшины?

— Старейшины бесплодны. Мы с моим братом — приемные дети… Граф спас нас от служителей Ямеса, когда мы были детьми. Наши отец и матушка перебрались из Филонеллона — это восточные горы, земли ярла Бардена Тихого. Граф воспитал нас как собственных детей. Да мы внешне даже непохожи на него, Уильям!

— Я заметил, но думал, может, вы в мать пошли. Никогда не встречал таких, как вы, ну, с рыжими волосами, с такими красивыми зелеными глазами, — простодушно признался Уильям. — А как получилось, что Гиффард и ваш отец оказались связаны с нашим графом… то есть с графом Офурта?

— Я не знаю…

— Кхм, а Гиффард вам ничего не рассказывал, раз принимал участие в вашем воспитании?

— Говорил, но там все гораздо сложнее… Ох, Уильям, я же обещала вам принести книги! Давайте я схожу за ними!

Между тем рыбаку все тяжелее было не замечать манящий запахами кувшин крови, поэтому он лишь довольно согласился. И пообещав чуть позже принести книги, Йева вышла из узилища, заперев его на засов. Она поняла, что если сейчас не уйдет, то ее завалят вопросами. Спустившись, она передала таз слугам, а сама направилась в кабинет. Как только шаги ее стихли, Уильям подорвался с кровати и кинулся к кувшину. Трясущимися руками он налил полный кубок и осушил его за миг, потом снова наполнил — и так, пока сосуд не опустел. Голод его рос ежеминутно, и ему уже не хватало того малого, что приносили. Тогда Уильям запрокинул голову, перевернул кувшин вверх дном и дал стечь крови себе в рот, облизав горлышко. Неудовлетворенный, он засунул внутрь кувшина пальцы, вытащил их, окровавленные, и стал обсасывать. Затем заглянул, щурясь, дабы убедиться, что на стенках ничего не осталось. С кубком он проделал то же самое, помогая языком.

И все еще был голоден.

Его пугало происходящее: у него пропали позывы к облегчению, засыпать становилось все труднее. А теперь еще и этот неутолимый голод, раздирающий горло на части…

* * *

Йева вошла в кабинет быстрым шагом и огляделась. Филипп работал за столом из темного дерева, перебирая корреспонденцию и изучая отчеты. Одет он был в котарди бело-серого цвета длиною чуть выше колен, на ногах — темные шоссы и мягкие туфли. Как в поступках, так и в одежде он предпочитал практичность.

Леонард лежал на кушетке, закинув на нее ноги, и читал том стихов. В отличие от отца, практичность для него приравнивалась к изматывающей серости. Именно поэтому на зеленое котарди, облегающее его стройное тело, он умудрился пришить между завязками цепочки, купленные им на торговой площади, а слева на грудь повесить золотую брошь с вороном. Черные штаны тоже были украшены золотистой вышивкой. Повязка на глазу, сделанная из шелка, — и та пестрела вороньей символикой.

Даже привыкшая к вкусам своего брата Йева едва не прыснула от смеха, когда увидела это сверкающее нагромождение металлических цепочек и общую несуразность одеяния. Как можно скорее она пробежала мимо Лео к сундукам с книгами, чтобы тот не заметил улыбки на ее лице.

— Как все прошло? — Филипп отложил бумаги и посмотрел на дочь.

— Хорошо, отец.

— Думаю, у нас с ним проблем возникнуть не должно.

— Да, он спокойный. Я обещала принести ему книгу, но не знаю, что дать… Может, «Искусство врачевания»? — задумчиво произнесла она и вытащила из сундука коричневую книжку.

— Лучше поищи «Искусство рыбалки». Ему больше подойдет! — рассмеялся Леонард.

На колкость брата Йева не ответила. У самой двери она вдруг развернулась и сказала:

— Отец, он спрашивал меня о крови старейшин.

— И что ты ему ответила?

— Как вы и говорили, все обобщенно. Но когда я ему это рассказала, он стал интересоваться, отчего я так мало знаю…

— Я тебя понял, Йева. Рановато он начал. Ступай.

Его дочь выскочила из кабинета, а Филипп снова взялся за перо, чтобы написать послания старейшинам. Перед судом ему нужно заручиться поддержкой тех, кто был предельно лоялен. По обыкновению, теснее всего общались те старейшины, чьи земли соприкасались между собой.

Именно поэтому первое письмо адресовалось ярлу Бардену Тихому, повелителю соседних Филонеллонских земель. Граф был уверен, что ярл его обязательно поддержит.

Филонеллон, как и Офурт, располагался в горах, однако находился не на западе, а на востоке континента. И если Офурт был изрезан веселыми речушками, лесами и узкими ущельями, чем напоминал разодетого в зеленое щеголя, то Филонеллон лежал в краях суровых, похожих скорее на лысого, согбенного старика. Пейзажи там были голы, горы — подстерты веками и малообитаемы, поэтому земли эти не зависели от воли королей — и Барден Тихий правил ими единолично долгие годы. Филипп написал ярлу краткое послание, где открыто попросил поддержать семью Тастемара на суде, сухо изложив причины. Затем он запечатал письмо сургучом с оттиском фамильного герба с вороном и отложил его в сторону.

Над вторым письмом граф крепко задумался и долго глядел на бумагу перед собой. Оно предназначалось трем старейшинам города Йефасы, который был южнее его земель, в двух неделях пути верхом, и входил в королевство Большой Глеоф. Именно там располагалась негласная столица вампиров, где по традиции собирался совет; и туда же отправлялись все документы по наследованию, спорам и требованиям. В Йефасе жила самая древняя семья старейшин: Летэ фон де Форанцисс, его жена Пайтрис фон де Форанцисс, а также его дочь и жена в одном лице — Асска. Им Филипп уже написал подробный доклад о выясненных обстоятельствах смерти Гиффарда, а также напомнил об обещании Леонарду. Перечитав письмо десятки раз, он убедился, что оно оформлено достаточно аргументированно. И хотя он не мог в открытую просить семью Форанцисс о поддержке, послание его было написано так умело, что не оставалось сомнений в том, кому по праву должен достаться дар Гиффарда.

После этого граф составил еще три письма, более свободных по содержанию, нежели доклад в Йефасу, но не таких теплосердечных, как послание ярлу. Эти три письма предназначались старейшинам: Горрону де Донталю, советнику при короле в Крелиосе, в состав которого входил и Солраг, барону Теорату Черному в Летардию, которая находилась западнее Большого Глеофа и не граничила с Солрагом, и, наконец, мелкому помещику Ольстеру Орхейсу Рыжебородому из Бофраита.

В тот же вечер гонцы запрыгнули на коней и покинули город Брасо-Дэнто, чтобы в кратчайшие сроки доставить письма нужным господам лично в руки.

План графа начинал осуществляться.

* * *

На рассвете Йева, тихо шелестя юбкой, вошла в узилище с очередным кувшином крови в руках. Позже, проверяя раны на теле Уильяма, послушно задравшего рубаху, она удивленно заметила:

— Как все на вас хорошо заживает. А здесь не болит?

— Нет, уже ничего не болит. Все благодаря вам и вашей заботе, — довольно сказал Уильям.

И хотя произнесено это было неосознанно, но его простодушный искренний комплимент нашел отклик. Йева залилась румянцем. Не укрылось от нее и то, что лицо гостя после исцеления день ото дня становилось светлее и приятнее, а улыбка — шире и добросердечнее.

— Скорее, благодаря свежей крови, — ответила она, сгребая бинты в кучу.

— Крови… Но кровь… Где вы ее берете? Если честно, я стараюсь не думать об этом, но все же…

— У преступников. В городе есть общая тюрьма, куда попадает всякий люд, обвиненный в преступлениях средней тяжести. А здесь, в этом же крыле, заключены под стражу те, кому назначена смертная казнь: убийцы, насильники, бунтари. По бумагам наказание приведено в исполнение через обезглавливание, а по факту они сидят внизу и… ну, умирают чуть позже.

— Понятно. У вас что, весь замок — вампиры?

— Нет-нет. Только мы и некоторая прислуга — вот и все. Отец старается жить по людским законам и не выпячивает свое происхождение. А народ лишь толкует между собой, что он продал душу демонам.

— И как это для них? — удивленно спросил Уилл. Он с содроганием вспомнил, как его закидали камнями в Вардах.

— Никак. Мелкому люду все равно, кто правит ими, лишь бы еда была на столе, дровишки в печи и теплая баба в кровати. А средняя знать смирилась, ведь и им живется неплохо.

— Странно.

— Что странного?

— Понимаете… Когда Бартлет вернул меня в город, все возненавидели меня лишь за то, что я стал не таким, как они. Хотя я им не сделал ничего плохого. А вашего отца не трогают?

— Ах, вы вспомнили тех отвратительных горожан, — Йева поджала губы и нахмурилась. — Ну, как бы вам объяснить… Мелкий люд только на таких же мелких и кидается. На тех, кто сильнее, они даже глядеть боятся…

Воцарилось неловкое молчание: Уильям не знал, что ответить. Увидев, что он смущается пить кровь при ней, хотя и поглядывает на кувшин, Йева поспешила к выходу.

— Я позже заберу кувшин.

— Спасибо, Йева.

Он благодарно кивнул, залюбовавшись ее медными локонами. Уже у двери она обернулась, встретилась глазами с гостем и тоже улыбнулась. Не глядя вперед, она шагнула за порог и столкнулась с отцом — тот держал в руках какой-то свернутый пергамент. Йева не заметила, как в его холодных синих глазах, окруженных морщинами, на миг промелькнула искорка веселья, и поспешно извинилась:

— Простите, отец.

— Ничего страшного, ступай.

Когда быстрые шажки стихли, Филипп вошел и сразу отметил приятную перемену в госте: он словно стал выше из-за того, что перестал сутулиться, лицо его посветлело, а глаза засияли любовью к жизни.

— Вижу, ты стал выглядеть гораздо лучше. Раны зажили?

— Почти все. Остались лишь крупные, да и те уже не болят.

— Замечательно, — кивнул Филипп.

Он взял стул, привычно поставил его посередине комнаты, как и в ту ночь, и сел, сложив руки с листком на коленях. Не дожидаясь просьбы, Уилл опустился на кровать.

— Как ты здесь проводишь время? Крови хватает?

— Читаю, дремлю, правда, не могу полноценно уснуть. Крови… Да, наверное…

— Наверное? — поднял брови граф. Он-то как раз понимал, что той крови, которую приносят Уиллу, должно быть недостаточно.

— Да, мне хватает… Зубы чуть ломит, но я уже привык, если честно…

— Хорошо. То, что ты не можешь уснуть, — это как раз нормально. Старейшины не спят, а лишь дремлют. И, вижу, ты голоден. Пей, не жди, пока я уйду.

Уильям кивнул. Нарочито медленно, сдерживая желание, он встал и налил в кубок крови. Так же нарочито медленно он поднес его к губам, но потом не сдержался и принялся пить большими глотками.

— Я хотел у тебя кое-что спросить, — наконец произнес граф и развернул скрученный и плотный желтый пергамент, на котором пером было что-то нарисовано. — Присмотрись к этому изображению. Такая цепь висела на шее Зостры в день ярмарки?

Уилл всмотрелся, потом стал вспоминать и через полминуты мотнул головой.

— Не совсем, господин.

— Как же выглядела та? — вкрадчиво спросил Филипп.

— На этом рисунке змея одна — и она свернулась в клубок и пожрала свой хвост. А та цепь была с двумя змеями. Они обвивались вокруг друг дружки, а их головы и хвосты соединялись в витиеватый узел.

— Вот так? — хмыкнул граф и перевернул лист бумаги. На другой стороне было нарисовано украшение, точь-в-точь подходящее под описание.

— Да, это. Вы думаете, что я вам лгу?

«Догадливый», — промелькнуло в голове графа.

— Проверяю, Уильям, просто проверяю. Тот Зостра ра’Шас оказался не простым человеком, а архимагом, влиятельным и могущественным, так что я пытаюсь найти о нем информацию. Мне крайне любопытно, что же он забыл в землях Офурта.

Уилл развел руками и невесело произнес:

— Мой старый учитель говорил: «Мы, бедные люди, рождаемся уже мертвыми. Ничего не знаем, никто о нас не знает, ничего не решаем. Тихо живем, тихо умираем». Так что я не знаю, кому мог понадобиться, когда был обычным рыбаком.

— Мудрые слова… Но, увы, это правда: мелкий люд в общей своей массе безлик и сер. Я бы поспорил с твоим заявлением, что ты обычный рыбак, но, впрочем, ладно… Уильям, у тебя есть какие-нибудь вопросы ко мне? Я отложил свои дела и готов все время до обеда посвятить ответам.

Уильям приободрился, расправил плечи и радостно закивал — в глазах его зажегся огонь любопытства. Узрев такое воодушевление, граф начал сомневаться, не до вечера ли придется отложить все дела.

— Вы можете объяснить, что такого в этом даре Гиффарда?

— Хорошо, давай начнем с этого. Как думаешь, сколько мне лет?

— Ну… Может быть, около пятидесяти или шестидесяти…

— А если я тебе скажу, что мне четыреста семьдесят восемь лет?

— Разве же столько живут?.. — охнул Уильям.

— По меркам старейшин я считаюсь весьма молодым. Гиффарду было почти девятьсот. А в Йефасе, Донтовском герцогстве и в Ноэле, а также в других землях, например, живут старейшины возрастом более полутора тысяч лет.

— Стало быть, старейшины бессмертны? — не верил своим ушам и глазам Уильям.

— Да, так и есть. Еще у нас хорошая регенерация. Гиффард не соврал, когда сказал, что у него отросло бы все заново спустя некоторое время. Да и по себе ты видишь, как живо затягиваются раны.

— А если голову отрубить?

— С практической точки зрения к вопросу подходишь! — развеселился граф. — Голову отращивать чуть дольше, полгода или год, зависит от силы старейшины.

— А если сжечь тело и развеять пепел?

Тут графу пришлось поднять брови. Он взглянул на собеседника уже с легким осуждением.

— Уильям, такие вопросы не принято задавать в лоб и настолько простодушно. Мы плохо горим, поэтому нам не страшны ни огонь, ни всякие пироманты… Как, впрочем, и магия нам нипочем.

— Извините.

— Ничего страшного. Но теперь ты понимаешь, зачем за тобой гонялся Бартлет?

— Да. Выходит, это дар вечной жизни.

— Правильно.

— В Офурте говорят, что над нами царствует человек, продавший демонам душу. Даже летоисчисление в графстве ведется с начала его правления. Получается, он тоже старейшина, как говорил Бартлет?

— Да.

— Но почему он самовольно пытался отобрать мою жизнь, если, как вы говорите, по вашим правилам нужен какой-то суд?

— Эта история уходит корнями далеко в прошлое, — вздохнул граф. — Райгаром руководила ненависть к роду Гиффарда. Как, впрочем, и к моему…

Он сел поудобнее, облокотившись о спинку стула, и начал рассказывать:

— Как ты наверняка заметил, мой род имеет фамильные приставки «фон де». Это свидетельствует о древности Тастемара и о нашей принадлежности к аристократии, а также о том, что мы получили власть и право управлять этими землями от самого короля. Несколько сотен лет назад Офуртом правил представитель одной из таких древних семей, Саббас фон де Артерус. Не могу сказать, что при нем Офурт процветал, но печальной славы земель вурдалаков точно не было. Наши дома, фон де Тастемара, фон де Аверин и фон де Артерус, очень тесно общались многими поколениями. Саббас был славным мужчиной — несмотря на свой почтенный возраст в девятьсот лет, он смог сохранить человечность и даже некоторую сердечность.

Почти триста лет назад ему под замковые ворота подкинули корзину из-под рыбы, в которой лежало дитя вампиров. Саббас решил воспитать его, но юноша рос слабым, чахлым, даже несмотря на то, что пил человеческую кровь. Не сказать, что он обладал выдающимся умом, скорее, наоборот; однако не был лишен некоторого обаяния. Да и в целом неплохой он был, разве что очень слабохарактерный и простодушный. Саббас полюбил Мараули как сына — так он назвал мальчика, в честь маленькой птицы, обитающей в ваших лесах.

В тридцать шесть лет у Мараули, выглядевшего тогда на девятнадцать, случился приступ кровянки. Кровянка — это отравление кровью очень больного человека. Вампиры стараются не выпивать лишайных, чумных и прочих, иначе грязная кровь заразит тело, и оно может не излечиться. Так случилось и с Мараули: он стал угасать не по дням, а по часам, тело его покрылось язвами, а желудок разъело ядом. Он уже был на смертном одре, когда Саббас решил спасти его, передав ему кровь посредством обряда. То же самое сделал с тобой Гиффард, когда исцелил твои раны…

Уильям кивнул.

— Саббас составил бумагу-завещание и умер, сделав Мараули старейшиной. Мараули исцелился, встал на ноги, похорошел. Кровь бессмертных дала ему силы, здоровье и даже сделала красивее, но… Ума кровь не прибавила. Зря, зря старина Саббас так поспешил, — покачал грустно головой граф. Его затуманенный взгляд говорил о том, что мыслями он перенесся в далекое прошлое.

— Управитель Саббаса, Райгар Хейм Вайр, после того как сменился хозяин, получил исключительную власть над юношей, которым легко манипулировал, а все достойные помощники Саббаса, например капитан стражи Горин или казначей Васкон, погибли при странных обстоятельствах. Еще через полгода после смерти Саббаса фон де Артеруса умер и его нареченный сын, Мараули. Новым старейшиной и лордом земель стал Райгар. Мы с Гиффардом тогда прибыли в Офурт, понимая, что произошла измена. Но Райгар показал нам завещание, подписанное лично Мараули и скрепленное печатями. В общем, обманул он каким-то образом простодушного паренька, задурил ему голову. Тогда Гиффард поднял на уши весь совет и смог назначить суд, апеллируя к тому, что завещание — подделка. Однако хитрый Райгар все сделал настолько безупречно, что суд отказал в требовании провести обряд памяти и наказать самозванца, хотя и запретил ему пользоваться родовой фамилией фон де Артерус. Мы тогда очень много хлопот доставили Райгару, отчего он и объявил прямо на суде, что в его землях нам не рады.

— Может быть, Райгар уже долгое время обманывал Мараули? — вздрогнул Уильям, представив эту страшную ситуацию.

— Скорее всего… Я даже предположу, что именно Райгар виновен в том, что юноша заболел кровянкой. Ну не мог сын графа питаться грязной кровью… Отравили, вероятно. Мы с Гиффардом пришли к тому, что Райгар хотел просто убить Мараули, чтобы убрать его из списка наследников, но в результате для него все вышло гораздо лучше.

— Мне суд назначили из-за того, что я не имею подписанного завещания?

— Да, — кивнул граф. — По идее, ты фон де Аверин, преемник моего друга. А по факту — лишь безымянный незаконный старейшина.

Обеспокоенный Уильям встретился глазами с графом, посмотрел на него честно, открыто, видя в нем покровителя. Филипп, не дрогнув, выдержал этот взгляд.

— И как со мной там поступят, господин?

— Не знаю, Уильям, — ответил граф. Он понимал, что все, о чем он говорит с этим рыбаком, узнает и совет из обряда памяти, поэтому подбирал слова очень аккуратно. — На все воля совета. Моя забота — обеспечить тебе безопасность, чтобы ты не чувствовал ни в чем недостатка, а позже — сопроводить тебя в Йефасу в целости и сохранности.

— Спасибо вам за то, что помогаете. Я не знаю, как вас отблагодарить за такое радушие! У меня в кошеле ни дарена, да и кошеля-то, собственно, уже и нет. — Он потупил взгляд и грустно усмехнулся. — Фон де Аверин из меня, как из курицы жеребец.

Филиппа позабавило сравнение. Не выдержав, он улыбнулся:

— Ну право же. Не стоит о себе так говорить. Перейдем к следующему вопросу.

— Ах да… Знаете, вопросов слишком много, и я не хочу вас задерживать… Разве что изволите рассказать об обещании Гиффарда. Я постоянно вспоминаю о нем, о той радости, с которой он это говорил.

— Радости? — переспросил граф.

— Да. Мне показалось, что он это произнес с каким-то воодушевлением, словно рад был сказанному.

— Хм… Я не понимаю, почему он говорил с радостью о земельном вопросе, который мы тогда решали. Признаться, сам не могу сообразить… Ты же потом потерял сознание?

Уильям кивнул.

— Сдается мне, ты услышал не всю фразу.

— Наверное, вы правы, господин. В любом случае меня не интересуют ни земельные, ни денежные вопросы, и я считаю, что не вправе даже размышлять об этом. Все должно решаться по вашему усмотрению.

— А вдруг речь идет о чем-то ценном?

Филипп наклонился вперед, с интересом глядя на чудного рыбака. Но Уильям лишь покачал головой:

— Вы спасли мне жизнь. Я и так обязан вам всем.

— Ладно, мне пора. — Граф поднялся со стула. — У тебя есть какие-нибудь пожелания?

— Нет, господин.

Филипп покинул узилище, пребывая в раздумьях. Ему понравились вежливая, незаискивающая манера общения Уильяма, его открытое и честное лицо, ум и ясность в глазах. Будь у него выбор — он бы сохранил ему жизнь… Но выбора как раз не было: Йева и Леонард, его любимые дети, смертны. Промчатся годы, словно мгновения, и дети начнут увядать, пока не умрут на руках у своего отца либо от старости, либо от ран, как это произошло с его родной семьей. Он обязан спасти хотя бы одного ребенка, пусть и ценой жизни этого рыбака.

* * *

К вечеру в замок Брасо-Дэнто, утопающий в закатном солнце, прибыл гонец. В его суме лежал ответ на письмо, которое граф отправил в Йефасу еще до того, как забрал Уильяма из Больших Вардов.

Филипп раскатал плотную бумагу и принялся читать. Письмо было составлено в сдержанном деловом стиле, и в нем сообщалось, что суд проведут ближе к зиме, в начале сезона Граго.

— Ждать почти два сезона?! — воскликнул удивленный управитель, хватаясь за голову. — Но почему так долго, господин? Ведь до Йефасы всего лишь две недели верхом!

Перечитав письмо, граф отложил его.

— Потому что это беспрецедентный случай, по крайней мере за последнюю тысячу лет, — ответил он. — После Кровавой войны ввели негласный запрет на передачу крови человеку. Если кто-нибудь из самых отдаленных старейшин захочет поучаствовать в суде, например Синистари, то он доберется пешком до Йефасы лишь к середине или концу осени. Это было предсказуемо, Него.

— Когда вы планируете переводить этого рыбака в верхние комнаты?

— Скоро. Но скоро — понятие растяжимое… Я думаю, что он пока посидит в тюремном крыле до сезона дождей. А там посмотрим. И все благодаря длинному языку моего сына.

Спустя пару месяцев

Наступило время, когда крестьяне Солрага вышли собирать сено в валы и копнить их. Лето уже перебралось за середину, но ночи пока были знойными, сухими. Незадолго до рассвета Йева вошла в узилище с большим кувшином и двумя кружками в руках.

Увидев, что кровать пустует, она вздрогнула: гость исчез?

— Две кружки? — испугал ее Уильям, стоявший в углу со сложенными на груди руками.

Йева от неожиданности вскрикнула и едва не выронила кувшин.

— Ох, Уильям, прячешься…

— Здесь спрячешься, — широко улыбнулся он и развел руки.

— Да я просто… кхм… сегодня много дел. Отец покинул замок и весь день пробудет в городе, обсуждая с торговыми мастерами расширение рынка. А мне нужно было дать ответы на всякие прошения… Так что, чтобы не бегать туда-сюда, я принесла сразу большой кувшин.

Смущенно улыбнувшись, она убрала за ухо непокорную прядь медных волос. Наполнив из кувшина кружку, Йева села на второй стул, но тот от времени и сырости так сильно покосился, что стоять ровно ему было уже не суждено. Поэтому Йева сделала вдруг такое лицо, будто этот покосившийся стул оскорбляет ее достоинство. Она встала и окинула узилище строгим взглядом, как бы подразумевая, что присесть ей больше некуда. Взгляд этот сразу же распознал Уилл и услужливо подвинулся; Йева устроилась рядом.

Он прихлебнул кровь и погладил языком ломящие клыки.

— Чуть теплая, — шепнул он, когда кровь слегка ударила в голову и разлилась хмелем.

На миг перед его взором промелькнуло странное видение. Уильям моргнул, тряхнул головой — и образ растворился, пропав. В последнее время эти видения часто преследовали его после каждого глотка крови. Поначалу он не придавал им значения: тогда они были смазаны, мутны и напоминали скорее мошку, которая появляется перед глазами, а когда от нее отмахиваются, бесследно пропадает. Но со временем, когда образы окрепли, ему стало казаться, что это воспоминания чужих людей, пусть и довольно отрывистые. Неуверенный, Уильям пока молчал и ничего не спрашивал ни у Йевы, ни у Филиппа, который стал редким гостем в его узилище.

— Да, — отозвалась Йева. Она тоже говорила тихо, будто боясь рассеять чувство предрассветного покоя. — При мне брали из одного бунтаря, которого вчера приволокли в тюрьму. Уильям, отец вчера вернулся из поездки на Север, в которую сорвался из-за мятежа. Он сказал, что через несколько недель, когда пойдут дожди, переведет тебя в верхние комнаты.

— Неужели? — удивился Уильям.

— Ты уже, наверное, решил, что останешься здесь до суда?

— Если честно, то да. Все-таки граф в последнее время перестал заходить ко мне. Я уж было решил, что он слишком занят.

— Занят, Уильям, — подтвердила Йева. — Но о тебе не забыли, не переживай. Тем более что скоро начнутся дожди, а осенью в этой комнате совсем промозгло и сыро.

— Понятно. Скорее бы уже суд. Чем дольше я здесь сижу, тем сильнее хочется, чтобы закончилось это… ожидание.

Йева вздрогнула. Она сидела совсем рядом с рыбаком, касаясь его плечами, и ее подрагивание не осталось незамеченным. Уилл внимательно поглядел на нее:

— Что такое, Йева?

— А что будет после суда… Куда ты пойдешь?

Пытаясь скрыть дрожь в голосе, она задала пустяковый вопрос, а сама отвела взор в другую сторону. С какой легкостью рассуждает этот бедняга о суде, на котором его должен лишить жизни тот, кто приютил и дал ему кров! Но Уильям-то об этом не знал.

— Не знаю… — мечтательно произнес он. — Наверное, вернусь в Брасо-Дэнто, постараюсь устроиться здесь помощником лекаря или писарем, сниму комнатушку и буду жить. Может, буду иногда встречать тебя, кто знает… Накоплю даренов, попытаюсь найти хорошего целителя для матушки, а дальше… Пока все слишком туманно с этим судом, я не понимаю до конца законов совета — они весьма мудрены.

Оба они сидели задумавшись. Но вскоре ход их мыслей переменился. В сумраке Уильям искоса поглядывал на дочь графа, любовался ее разметавшимися по плечам медными волосами, ее острым личиком. Если раньше ему приходилось отгонять подступающее желание, то в последнее время он невольно позволял себе задерживать на ней взгляд дольше положенного.

И все-таки она дочь графа…

Йева повернулась к нему. Заметив в уголке губ Уилла след крови, она потянулась и вытерла его. Потом поняла, что сделала, и отдернула руку, но Уильям уже взял ее ладонь в свою. Они оба замерли, слегка опьяненные. Он поцеловал ее пальчики, потер их, чувствуя, какие они тоненькие, хрупкие, как и она сама. Потом заключил ее в объятья, жадно припал губами к линии шеи, а затем к ее губам.

Йева шумно вздохнула.

Этот вздох подействовал на Уилла отрезвляюще. Понимая, кого он целует, кого так жарко к себе прижимает, будто обычную девку, он отпрянул.

— Ради всех богов, Йева, прошу тебя — выйди отсюда! Выйди, пока в моей дурной голове не умолк глас разума!

— Пусть умолкнет, — последовал тихий ответ.

— Но так нельзя! Твой же отец приютил меня. Как я могу спать с его дочерью!?

— Можешь… — Она улыбнулась.

Тогда Уилл кинулся к ней. Завязки ее платья долго не поддавались его дрожащим пальцам, пока наконец он не одержал победу в этой тяжелой схватке. Тело ее оказалось белым как снег, удивительно тоненьким. И он привлек ее к себе, горячо обнимая…

Когда небо начало сереть, приближая рассветный час, они уже лежали, прижавшись другу к другу, пытаясь уместиться на узкой деревянной кровати.

— Ну и как мне теперь в глаза твоему отцу смотреть?

— А чем думал отец, когда вместо вечно жалующегося Него отправил ухаживать за тобой свою молодую дочь?

Уильям увидел, что она улыбается.

— Думал наверняка, что гость окажется благородным, — печально заметил он.

— Ладно тебе. Сколько воды уже утекло?

— Много, — вздохнул Уильям и вспомнил: — Еще недавно я думал о свадьбе с невестой, а сейчас обнимаю и целую другую…

— Ты мне так о ней и не рассказал, Уилл.

— Разве граф ничего не говорил?

— Нет, — мотнула головой Йева. — Он тоже умеет хранить тайны. Кто же она? Когда мы ждали отца в Вардах, то расспрашивали многих: и твоего брата, и Большого Пуди, и других. Но ни слова не было о невесте. Все утверждали, что ты одинок…

— А никто про нее и не знал. Ее зовут Линайя или Лина. Мы в детстве вместе играли, когда я еще жил в Больших Вардах при храме. После пожара наша семья переехала в Вардцы, к родне. Тогда же ее отец, купец и хозяин таверны, запретил нам общаться.

— Почему?

— Не знаю. Меня считали чудаком из-за того, что я к старому служителю учиться бегал… Но, думаю, господин Осгод меня всегда недолюбливал. Поэтому и с Линой я долго не общался: ее либо уводили по наказу отца, либо меня выгоняли. Когда в один день Вериателюшка вдруг пропала, мы с Линой снова свиделись на бережке Белой Ниви. Три года мы просто тайно встречались, а когда ей стукнуло восемнадцать, то к ней потянулись толпами женихи.

— Почему? — удивилась Йева.

— В Офурте так принято. Если девушка не выбрала себе жениха до восемнадцати лет, то к ней через ее отца может попытаться посвататься любой. Мы тогда думали сбежать в Офуртгос, потому что знали: Осгод не даст одобрения на брак со мной. Но в ту зиму матушка очень сильно захворала… Она и раньше болела, но в этот раз ей стало особенно плохо. Малик не хотел заниматься ею и готовить отвар из сбора, который делала травница Удда, а на себя матушка махнула рукой и причитала, мол, помру и помру. Я не смог покинуть родной дом. Лина все понимала и ждала. Повезло нам, что отец ее соглашался, позволял выбирать женихов и все ждал и ждал… Я тогда подкопил даренов, да и Линайя тоже, хотя я ей запрещал. В общем, в день Аарда я узнал, что господин Осгод больше не желает ждать и заставляет ее выйти замуж за сына вождя. Вот Линайя и попросила меня в тот день взять наши дарены, бросить все и сбежать в Офуртгос…

— А ты?

— А я, а что я? Я, как дурак, сказал, что нельзя бегать и прятаться. Решил, что пора собраться с духом, пообещал после ярмарки прийти к ее отцу и все-таки попросить руки его дочери.

— Но в ночь накануне на деревню напали… — шепнула Йева.

— Да. Меня, раненого, как раз Лина и нашла, она в тот вечер была у тетушки в Вардцах. Она же и привела меня к знахарке Удде, и они вдвоем выходили меня.

— Повезло твоей невесте, что коннетабль не узнал ничего о ней.

— Повезло… После того как я этому гаду лицо разбил и меня к столбу кандалами приковали, я видел Лину в толпе. Ее за руку держал сын вождя. А сама она глядела на меня… и плакала. Но пусть лучше так, чем… чем с ней сталось бы то, что и с бабушкой Уддой. Пусть живет и будет счастлива. Вот так, Йева… Была невеста — и не стало… — подытожил Уильям.

Йева лежала подле него, не зная, как ответить. Не было у нее жениха, которого ей одобрил бы или не одобрил отец, поэтому она могла лишь предполагать, что для рыбака потеря невесты сродни трагедии, но не понимала его в полной мере. Вместе с тем ей было неясно, как он мог мечтать о счастливой жизни с Линой, когда сам скрывал от нее существование демоницы.

Прошло немного времени. Когда рассветные лучи скользнули через окно, заиграв полосами на каменном полу, Йева выскользнула из объятий. Пока она одевалась, Уильям любовался ее белым худеньким телом, пышными волосами, которые прятали ее прелести от его настойчивого взора. Он невольно пытался задержать тот миг, когда его радость от близости сменится тревогой.

Одевшись, Йева взяла кувшин с двумя кружками и вышла из узилища, просто прикрыв за собой дверь. Запирать ее перестали с начала лета, когда граф невзначай заметил: «Засов его уже не удержит, а вот обещание не сбегать — может».

Когда дочь графа ушла, смутная тревога Уильяма стала более явной. Он принялся отчаянно бродить из угла в угол, не находя себе места. Порой он вставал на свой качающийся стул и сквозь толстые прутья глядел на далекое золотистое поле, на котором сохли копны сена; порой выходил из узилища, замирал на пороге, чтобы вернуться внутрь. За день им не было прочитано ни одной страницы, а принесенная недавно книга так и оставалась лежать нетронутой на кровати. Уильяму казалось, что вот-вот он услышит стремительно приближающиеся шаги как всегда энергичного графа. Тот откроет дверь рывком, войдет и одним осуждающим взглядом добудет признание о посягательстве на честь его дочери. И Уильям упадет к его ногам в раскаянии, готовый принять все наказания, стерпеть побои и унижения, а после всего его вполне оправданно запрут в узилище до самого суда.

О, как же ему было страшно!

Спустя несколько недель

Разлегшись, Уилл беспечно пролистывал страницы «Силы трав». За лето и часть осени, проведенные в узилище, ему удалось прочесть три книги. Он вдруг понял, что его простой интерес к искусству травников перерос в нечто большее — по крайней мере, ему хотелось в это верить. Именно поэтому ему и приносили по его просьбе книги только этой тематики.

Все его свободное время было посвящено либо размышлениям, либо чтению, либо Йеве. Она заглядывала к нему чаще, поначалу стесняясь. Но когда осень озолотила графские рощи, она осмеливалась подолгу лежать в объятиях рыбака, и уже без стеснения, — правда, только при отсутствии отца в замке. Страх Уильяма касаемо расправы тоже поутих. И теперь его уделом стало нетерпеливо ходить из угла в угол, нервно вслушиваться, ожидая уже столь желанного шелеста юбки и торопливых шажков. Когда Йева запаздывала, он складывал руки на груди и встречал ее шутливо-нахмуренным взором, отчего она всегда веселилась и начинала задорно смеяться.

Граф заходил редко. Когда Уильям перестал сыпать вопросами и смирился в ожидании суда, Филипп забыл о нем и занялся насущными вопросами. Лишь изредка он поднимался в тюремное крыло, ставил стул посреди узилища и вежливо интересовался состоянием гостя. Улыбался, кивал, выслушивал и уходил.

Больше посетителей у Уильяма не было. Он продолжал ждать, когда его переведут в жилые комнаты замка, чтобы избавиться от чувства одиночества, которым он одновременно и наслаждался, и мучился.

И вот, привычно находясь наедине с собой, он читал в лунном свете. Под шеей у него лежала подоткнутая подушка — вещь невообразимо приятная, но недоступная бедняку. Ночи, к которой он привык, будучи человеком, для него больше не существовало. Тьма приняла его, даровала ясный взор, поэтому ему приходилось лишь едва щуриться, чтобы скользить по строчкам. Неожиданно его тонкий слух уловил тихие шаги нескольких человек. Словно крадучись, они приближались к его узилищу. Это был не граф с его энергичной походкой; это была не Йева с шелестящим по полу подолом; это были не шаркающие шаги старика Него. Но тогда кто?

Когда дверь тихонько отворилась, Уильям уже стоял в нетерпении. Он знал, что тюрьма хорошо охраняется, поэтому был уверен, что к нему заглянул кто-то из обитателей замка — возможно, прислали слуг для перевода его в верхние комнаты, как и обещал граф. Но внутрь зашли не слуги, а трое незнакомцев с покрытыми капюшонами головами. Лица, оцелованные жарким южным солнцем, с янтарными глазами и широкими носами, выдавали в их облике чужеземцев. И хотя одежда их была сшита на северный лад и представляла собой простой дорожный костюм, на поясах гостей висели длинные и узкие кинжалы — оружие, пригодное для темных дел.

Уильям попятился.

Чужеземцы посмотрели на него, потом переглянулись и зашептались быстро и рвано на неизвестном языке. Их короткий разговор прервался тем, что самый пожилой из них, старик, подошел к стене. Руки его заходили в изящных жестах, губы зашептали напряженное заклинание, а вокруг пальцев засверкал поток воздуха. Двое других, молодых, медленно направились в сторону Уильяма. Тот продолжал неуверенно пятиться, понимая, что от гостей не стоит ждать ничего хорошего. Вдруг один из них растворился в воздухе, оставив после себя всполохи черного тумана. Уильям ошарашенно посмотрел на пустое место и, растерявшись, упустил ценное мгновение — за его спиной послышался странный шорох, а еще через секунду удавка впилась ему в шею.

Чужеземец быстро и мастерски затянул ее, согнул руку в локте, обхватил шею рыбака и прижал к себе, заваливая его на пол. В попытке освободиться Уильям сначала старался просунуть пальцы под локоть чужака, чтобы оттянуть удавку, но у него ничего не получалось. Тогда он испуганно отшатнулся в сторону душителя, ударив себя и его об стену. Тот вскрикнул, но хватку не ослабил — лишь затянул туже. Второй чужеземец ловким взмахом ударил Уильяма по ногам. Уильям упал на колени, не в силах вздохнуть. Он хрипел, извивался, но в конце концов обмяк и провалился в бездну.

На это старый чародей удовлетворенно кивнул и, не прерывая своего заклинания, достал из сумки два странных камня. Его сума перекочевала в руки молодых помощников, которые тут же, не теряя ни минуты, принялись за дело. Пока они ловко работали кинжалами, чародей провел сложные манипуляции с камнями, зажатыми в руках, — и воздух полыхнул светом. На стене родилось пятно света, ослепляюще яркое. Свет ширился, раздаваясь в высоту и ширину, пока вместо части стены не образовался проем.

В это время Филипп сидел за своим любимым столом и перебирал отчеты, скопившиеся за время отсутствия. Так обычно проходили его ночи, полные работы и дум. Подняв голову, он поглядел на сына, лежащего на кушетке и читающего.

— Леонард, помнится, я поручал тебе изучить отчеты. Ты это сделал?

— Да, отец, — оторвался от тома стихов Лео. — Сделал.

— И что ты думаешь насчет ситуации в Нижних Тапилках? — вкрадчиво спросил граф.

Сглотнув слюну, Леонард оробел. Конечно же, он не читал ни одного отчета. Это Йева, послушная дочь своего отца, честно отвечала на корреспонденцию, а он сам терпеть не мог всю эту бумажную волокиту.

— Отец, я… У меня не было времени на это. Но потом я как-нибудь обязательно посмотрю отчеты.

— Чем же ты занимался, если у тебя «не было времени»? — многозначительно поднял бровь Тастемара и положил отчет на стол, пригладив его рукой.

— Писал…

— Кому?

— Музыку писал, отец! Соло «Магия флейты». Исполнить? — И Лео воодушевился, приподнявшись с кушетки, готовый со всех ног нестись в комнату за инструментом.

— Не надо… — мрачно ответил граф, тяжело вздохнул и сцепил пальцы в замок. — Управление графством тебе совсем неинтересно?

Леонард суетливо забегал глазами по кабинету, не желая встречаться с холодным взором отца, которым тот неотрывно глядел на него. Нервно поправив обхватывающую его голову ленту, он тут же крепко сжал руки на груди, обхватив ими себя, — будто готовый занять оборону.

— Интересно, отец. Просто времени нет. Я как-нибудь посмотрю, обещаю.

— Ты уже обещал. Письма из Тапилок и отчеты Высокого Коффа лежат неделю на столе неразобранные.

— Я посмотрю… — дернул плечами Лео, скривив губы.

— Послушай… В последнее время я начинаю склоняться к тому…

Недоговорив, Филипп замер, напрягся и посмотрел за спину сына. Лео удивился и тоже повернулся. Графский замок был выстроен в форме подковы, поэтому тот свет, что лился из узилища от чародейского портала, отчасти проник и в кабинет, просочившись между задернутыми гардинами.

Филипп выругался. Он схватил меч, покоящийся на стойке у стены, и бросился из кабинета. За ним побежал и Леонард, не думая ни о каком оружии, а просто следуя за отцом. Вниз, по ступеням с четвертого этажа — к двери тюремного крыла. На дворе была глубокая ночь; общие залы в замке пустовали. Только два стражника стояли, прислонившись к железной двери, и перекрывали вход скрещенными копьями. Граф рявкнул на них, требуя отойти, — они остались неподвижными. Тогда он коснулся одного — и тот упал в странном оцепенении, продолжая отсутствующим взором смотреть в никуда.

С рычанием граф отшвырнул их в сторону, распахнул дверь и устремился в глубь тюремного коридора. У лестницы он наткнулся на еще одного околдованного стражника. Тогда Филипп просто миновал его, чтобы не тратить время, и помчался вверх, скачками, перепрыгивая несколько ступенек разом. На ходу он извлек из ножен меч. Леонард следовал за отцом по пятам, мысленно ругая себя за то, что не додумался взять с собой оружие.

Через распахнутую настежь дверь узилища лился мерцающий свет.

— За мной не иди! — рявкнул на сына граф, увидев, что тот бежит за ним безоружный.

Филипп запрыгнул внутрь, быстро огляделся и увидел троих. Один из иноземцев склонился над бездыханным Уиллом и набирал в сосуд кровь из разрезанной вены на его запястье. Используя свое неожиданное появление как козырь, граф стремительно бросился вперед для выпада. Сталь заблестела, засветилась, отливая мерцающим порталом. Однако тот, кого атаковали, растворился в воздухе, и меч проткнул пустоту.

В остром предчувствии опасности Филипп замер и инстинктивно развернул клинок, направив его режущей кромкой за свою спину. В тот же миг незнакомец выпрыгнул позади из всполохов тумана. Острое длинное лезвие вошло аккурат в шею графа. Пошатнувшись от боли, Филипп меж тем не растерялся и продолжил движение своего клинка, завершая начатый прием. Иноземец вскрикнул, когда кишки его вывалились из разрезанного брюха, а острие достигло сердца, прорубив грудину.

Из шеи графа фонтаном брызнула кровь. Но он выстоял, вырвал кинжал и скакнул с ним к чародею, чтобы быстрым движением вспороть того, как свинью.

— Alakamut’to pora!

С кончиков пальцев мага сорвались яркие вспышки света — и, ослепленный, Филипп глухо отшатнулся к стене, на миг потеряв ориентацию в пространстве. Помощник, сидевший у тела Уильяма, что-то крикнул на неизвестном языке, и чародей коротко ответил всего одним словом, прыгнув в портал. Раздался звук, походивший на треск стекла. Ослепший граф, ориентируясь только на свой чуткий слух, ринулся навстречу иноземцу. Он пытался наугад поразить кинжалом в ударе широкой дугой, но тщетно: наемник тоже успел заскочить в магический проем, прижимая к груди сумку.

Снова звук лопающегося стекла, на этот раз громче, — и портал рассыпался мельчайшими кусками. Пока белесая пелена перед глазами прояснялась, Филипп сжал шею ладонью, чувствуя толчки крови, и рухнул на колени рядом с Уильямом. Тот лежал навзничь и не дышал, стеклянный взгляд был обращен на потолок узилища. Тогда граф принялся осматривать его, но от раны у него в глазах помутнело. Наконец он нащупал тонкий шнурок удавки, туго затянутой на шее, и снял ее.

Леонард вошел в узилище, с опаской взирая на произошедшее. Всю эту короткую, но яростную схватку он простоял в коридоре, не осмеливаясь перечить приказу отца.

— На кой черт ты потащился за мной безоружным? Мог бы взять копье стражника! — граф злобно захрипел на сына. — А сейчас чего стоишь и пялишься? Дай мне что-нибудь, чтобы остановить кровь!

Перепуганный Леонард осмотрелся и не придумал ничего лучше, чем стащить кушак с мертвого незнакомца. Бледный, дрожащий граф прижал льняную тряпицу к своей ране, пока другой рукой приводил в чувство Уильяма, хлопал его по щекам. В конце концов попытки увенчались успехом: на лице рыбака зарделся румянец, он открыл глаза, туманным взором оглядывая нависшего над ним Филиппа и не узнавая его.

— Уильям, соберись, ты мне нужен!

Уильям сел и огляделся, окончательно придя в себя.

— Где они?

— Это потом! Выпей кровь этого мужчины! Срочно! — рявкнул Филипп, указывая на труп неизвестного, которого заколол мечом.

Уильям ничего толком не понимал, но не посмел ослушаться столь грозного приказа. Он пополз на четвереньках, качаясь. Но тут тело дернулось, а затем вдруг загорелось, подобно сухой траве. За мгновение по нему расползлось злое пламя, пожрав все что можно и оставив лишь обугленный клинок.

Граф чертыхнулся — его обыграли!

— Вы ранены! — ошарашенно произнес Уильям. — Давайте я вам помогу!

В ответ Филипп только слабо кивнул. Уильям обратил внимание на свою разрезанную ладонь, оторопел, но потом очнулся, понимая, что действовать нужно быстро. Сняв с себя рубаху, он разорвал ее на несколько полосок: одну сложил и прижал к ране на шее Филиппа, а другую свернул в жгут и, заведя графскую руку за голову, сделал виток через подмышку.

— В кабинет, — прохрипел граф. — Пойдем туда… Я покажу дорогу. Леонард, возьми кинжал с пола. Разбуди… разбуди Него!

Шатающемуся Филиппу помогли подняться и, поддерживая его, вывели из тюремного крыла. Очнувшиеся стражники переминались в дверном проеме, не понимая, что произошло, однако, увидев окровавленного хозяина, они тревожно засуетились. Но граф лишь махнул рукой, просипев, что все в порядке. Затем он поднялся по лестнице, больше никого не встретив на своем пути: для всех прочих обитателей замка ночная схватка прошла незамеченной.

В кабинете Филипп устало рухнул на кушетку и прикрыл глаза.

— Спасибо, Уильям, — шепнул он тяжело. — Не гляди так, я не умру. Но нужно отдать должное нашим гостям. Они знают, куда бить, чтобы даже нам поплохело…

— Я ничего не смог сделать. Набросились на меня вдвоем, причем очень быстро набросились! А один пропал в воздухе и накинул сзади веревку.

— Удавку, да. Это же не сельские дурачки Райгара, и они не собирались похищать тебя. Им нужна была лишь твоя кровь. Поэтому и сделали все по уму, быстро.

— А еще срезали кусок кожи, — посмотрел на свою ладонь и сморщился Уильям.

— Интересно… — Филипп повернул голову.

— Лучше не шевелитесь! Иначе кровь пойдет сильнее.

— А где ты научился делать такие жгуты? Не припоминается мне, чтобы рыбаки учились такому от своих отцов.

— Ну, я просил носить мне книги по целительству, господин…

Уильям сидел без рубахи подле графа, на кушетке. Оба они были изрядно перемазаны кровью. От слабости граф вновь прикрыл глаза, и дыхание его стало размеренным, редким. Когда в кабинет вбежал Него Натифуллус, таща сумку с мазями и бинтами, то при виде полумертвого графа схватился за слабое сердце. У него едва не случился приступ. За ним вбежали Леонард и наспех одетая Йева.

— Него, я жив. Не пугайся. Меня пока не трогай. Нужно дождаться, чтобы кровь остановилась. Осмотри Уильяма и обработай его порез на руке, — прошептал Филипп, не открывая глаз. — Леонард, сын мой, — добавил он почти сразу, — твои безответственность и любовь к имитации деятельности начинают беспокоить меня. Что с отчетами… Что с помощью мне без оружия… В следующий раз не лезь вообще. Если бы я тебя не остановил… То, быть может, этот кинжал вошел бы в твое горло вместо моего. А если бы ты был вооружен, мы смогли бы прикончить всех троих.

Лео сжал губы, но не нашел что ответить. В кабинете воцарилась тишина, граф лежал с прикрытыми глазами, чтобы дать своему телу покой для исцеления. Пока он приходил в себя и набирался сил, Уильяму обработали порез на руке.

— А ты, Уильям, — заговорил позже Филипп, — я ума не приложу, зачем ты понадобился кому-то столь могущественному.

— «Могущественному»?

— Да. Этот кто-то подослал к тебе южного мага, который отправился в столь опасное для него путешествие, чтобы доставить лишь мешок шинозы и запустить цепочку событий. Ночные гости тоже с Юга. Но они не обычные наемники… Предположу, что их услуги обошлись в баснословную сумму. Они тоже проделали длинный путь сюда, на Север, проникли в замок и усыпили стражу заклинанием. А еще они прекрасно знали, что на меня не подействуют ни огонь, ни лед, поэтому просто ослепили, зная, что наши глаза очень чутки к перемене освещения. Даже подготовились к тому, что кто-то из них умрет, — тело убитого самовоспламенилось. И все это чтобы взять твою кровь и срезать кусок кожи с руки… Зачем это им понадобилось, а? Столько ресурсов потрачено, столько сил было вложено в это дело…

— Не знаю, — тихо сказал Уильям. — Я самый обычный рыбак.

— Уильям, — к нему подошла Йева и коснулась его волос на затылке, — у тебя срезали не только кожу с ладони, но и волосы.

— Великолепно! — коротко добавил Филипп, глубоко вздохнул и снова замолчал.

Прошло почти полчаса, все стояли и ждали. Граф лежал, его грудь равномерно опускалась и поднималась, будто он спал. Наконец он приоткрыл уставшие глаза и негромко обратился слабым голосом:

— Него, теперь можно…

Управитель закивал и, подготовив все, размотал жгут, убрал уже пропитавшуюся кровью ткань и наложил сверху новую. Рана на шее графа почти перестала кровоточить.

— Него, будь добр, разбуди старшую прислугу, пусть разогреют воду и принесут два таза. Один — в мою комнату, другой — в гостевую, которая ближе к моей спальне. Нашему гостю нужна чистая рубаха, да и мне тоже не помешает, но это можно уже утром… — Держась за кушетку, Филипп сел.

— Господин, я правильно понимаю, что вы переводите нашего гостя в верхние комнаты?

— Правильно. Вряд ли южане вернутся: они получили что хотели… Но я обещал, а обещания должно выполнять. Леонард, дай мне кинжал.

Филиппу поднесли протертый тряпками длинный южный нож. Он взял его, осмотрел, потом положил на вытянутый палец, наблюдая, как клинок балансирует.

— Хорошее оружие, — заметил он. — И конечно, никаких подсказок, кто может быть его хозяином. Найти столь грамотных исполнителей — большой труд, для которого должна быть большая цель…

Граф вздохнул и попытался встать. Ближе всех к нему стоял Уильям, который первым и подал ему руку. Опершись на нее, Филипп поднялся, распрямился и медленно побрел из кабинета.

Глядя на залитую кровью кушетку и пол, управителю оставалось лишь качать головой оттого, сколько всего ценного было испорчено и сколько работы добавилось прислуге… Поворчав, он заковылял на третий этаж будить слуг, чтобы заставить их убрать последствия нападения.

В темном кабинете, освещенном лишь свечой, остались трое — близнецы и гость. Они переглянулись. Первым искренним порывом Уильяма было подойти к Леонарду, протянуть ему руку и горячо поблагодарить того, кто участвовал в его спасении. Однако слишком долго он уже пробыл в замке, отчего стал забывать разницу между положением простого рыбака и графского наследника. Поэтому Лео ему это напомнил: и взором свысока, и предупредительным шагом назад, будто один вид Уилла оскорблял его. Так они и простояли некоторое время. Усмехнувшись, Леонард развернулся и пошел прочь. Качая головой, Йева взяла растерянного Уильяма под локоть и повела в новые покои.

Троица последовала за графом, который поднялся по лестнице. Он шел, сутулясь, слабой и вялой походкой, прижимая руку к шее.

На последнем этаже жила семья Тастемара. Сюда запрещалось заходить любому, кроме избранных слуг, принадлежащих к числу вампиров. Место это было сокровенное, глубоко личное, куда не дозволялось ступать человеку, поэтому все здесь напоминало скорее склеп: витая темная лестница, такой же темный коридор, освещенный лишь тонкими полосками света, пробивающимися из-под дверей, без единого окна или светильника.

Здесь находились восемь комнат, три из которых простояли запертыми уже несколько веков.

Первая дверь вела в кладовую графского семейства: слуги хранили здесь костюмы, постельное белье, посуду и прочие предметы быта. Вторая вела в покои Леонарда. Третья, четвертая и пятая комнаты были наглухо закрыты. Проходя мимо них, Уилл почувствовал прибитый запах пыли. Филипп подошел к шестой комнате, отворил громоздкую дверь с вырезанными на ней воронами и сделал приглашающий жест.

— Устраивайся, — произнес он. — Пока никуда не выходи, а завтра, ближе к полуночи, я зайду за тобой.

Граф побрел дальше, к крайней комнате, тонувшей во тьме, в которой и скрылся. Пропали и близнецы.

Заглянув внутрь отведенной ему комнаты, Уилл охнул от удивления. Все здесь было роскошно убрано, невообразимо богато и непривычно взору бедняка. Стены укрывались большими гобеленами с вышитым черным вороном на зеленом поле. В углу, справа от двери, стояла кушетка, обитая какой-то мягкой тканью, рядом с ней находился столик, а на нем — глиняная ваза с сухоцветами. Большое полуциркульное окно выходило на город Брасо-Дэнто. У окна стоял шкаф из того же дерева, что и стол, — Уильям впервые видел столь темную породу, явно иноземную. Между шкафом и кушеткой висела большая карта Севера. На полу лежал коричневый ковер с плотным и густым ворсом. Но больше всего изумляло даже не это обилие мебели, а огромнейшая кровать с балдахином. Позабыв об изгнании из деревни, Уилл мысленно примерился, что на ней могла бы умоститься вся его семья.

В неуверенности, какая охватывает любого бедняка, попавшего в богатую обстановку, он прошелся туда-сюда, ступил на ковер — и нога его провалилась в мягкий ворс. Тогда взгляд его упал на ботинки, которые отчего-то показались ему слишком грязными. Смутившись, он убрал ногу с ковра и обошел его стороной, будто гадюку. Затем потрогал кончиками пальцев удивительно мягкую обивку кушетки, но сильно надавливать не стал — побоялся испортить.

Даже в Больших Вардах все богатые сидели на скамьях, спали в простых деревянных кроватях, ну а на пол по большим праздникам клали грубый цветастый половик, который затем слуги бережно отмывали в ближайшем ручье, чтобы спрятать в сундук. Порой такие половики передавались из поколения в поколение как символ зажиточности. А тут целый мягкий ковер…

Все здесь для него было в диковинку!

Когда Уилл подошел к окну, то вновь испытал изумление, но уже смешанное с восхищением.

Перед ним во всей красе предстал Брасо-Дэнто, грозный и величественный. Город располагался у подножия замка, тянулся далеко вниз, оканчиваясь на серокаменных стенах и находя продолжение в бесчисленных полях, садах и графских рощах. Внутри же город был застроен причудливо: домишки жались плотно друг к другу, а некоторые улочки были настолько узки, что по ним нелегко давалась даже поездка на лошади. Чтобы восполнить эту тесноту, каменные дома стремились ввысь, к небу, и имели два, три, а порой и четыре этажа. Уильяму это казалось чудным: в Больших Вардах только владения купца Осгода были такими высокими. Все прочие же строились низенько, будто прибиваясь к земле. Тот же дом семьи Уильяма, который обрушило взрывом, был на самом деле сделан в один этаж, но с чуть более высоким потолком, что позволило оборудовать своеобразный жилой чердак.

Едва извиваясь, брусчатая дорога шириной в две телеги вела от единственных городских ворот к замку. Сам замок отделялся от всего мира высокой стеной с подъемным мостом, который в мирное время опускали, а также железной решеткой. Решетка с шумом цепей поднималась утром и вечером для караула и при проезде конных отрядов. Рядом с воротами, сбоку, была крохотная калитка, через которую проходили в город и обратно. Во дворе стояли пристройки для низшей прислуги, конюшни, баня, пекарня и прочие хозяйственные сооружения. Вся высшая прислуга, а также помощники Филиппа в управлении Солрагом обитали в замке.

Возжелай кто-нибудь захватить замок Брасо-Дэнто — и пришлось бы ему нелегко. У него была бы одна дорога — через главные ворота, которые при необходимости наглухо запирались. Не имея возможности пробиться сквозь них, захватчику понадобилось бы штурмовать неприступные стены, на которых выступали вперед две фланкирующие башни, соединенные между собой галереей. Сверху на него посыпались бы смертоносные стрелы вместе с камнями. Попытать счастья с другой стороны? Что ж, другой стороны не было. Замок подпирался отвесными скалами и ущельем с ревущей внизу рекой. А вздумай неприятель попробовать взять его не силой, так измором — и на этот случай в подвале были пробиты два больших колодца, кладовые ломились от зерна, а тюрьмы — от смертников. Таков был замок Брасо-Дэнто, ни разу не захваченный и воспетый в балладах как самая грозная твердыня Севера!

Посреди ночи молодая служанка, облаченная в серое платье, принесла таз с водой. Она поклонилась, назвав свое имя — Эметта. Уильям смыл с себя грязь и кровь, сменил одежду и снова вернулся к окну. Там он продолжил жадно разглядывать ночной Брасо-Дэнто, освещенный луной, изучать его узкие улочки, большую площадь и стоящие на ней прилавки, не замечая наступившего серого утра.

В дверь постучали, и в покои тихонько вошла сонная Йева.

— Ты тоже теперь не спишь, как и отец, но все же доброе утро, — улыбнулась она.

— Как граф себя чувствует?

— Намного лучше. Я заходила к нему перед тем, как спуститься за кувшином. Будь он простым человеком, даже простым вампиром — погиб бы… А так ему придется поберечь силы, отдохнуть пару дней — и будет здоров. Это он так сказал. А ты как?

— Я хорошо, мне они как раз ничего не сделали.

Уилл потрогал горло, где от удушения остался фиолетовый след. Ночью у него закралось подозрение, не слишком ли сильно ему затянули удавку, но вскоре оно испарилось, так и не приняв окончательную форму. Сейчас он снова ненадолго обратился к этой мысли, но отвлек его льющийся из принесенного кувшина запах крови. Едва Йева поставила кувшин на столик, как он трясущимися руками принялся наполнять кубок, чтобы залпом осушить его.

— Жажда?

Он кивнул.

— Отец вроде обещал сегодня отвести тебя вниз. Так что потерпи, скоро напьешься.

— Там будут живые люди? — глухим голосом спросил он.

— Да. Рано или поздно это должно случиться, Уилл…

Она заметила, как он вздрогнул. Пытаясь отвлечь его, Йева обвила шею Уильяма своими тонкими ручками и поцеловала. Он поглядел на нее горящим взором, как смотрит всякий мужчина, сердце которого еще живет страстями. Но взор этот тут же потух, когда он вспомнил, что по соседству теперь живет граф. Они оба понимающе улыбнулись. Кивнув, Йева медленно вышла, шурша платьем.

Уилл тут же осушил кувшин до дна и подошел к висевшей между шкафом и кушеткой карте Севера, успокаивая ломоту в зубах. За время пребывания в замке его зубы претерпели большие изменения. Если в Вардах он нащупывал языком лишь два удлиненных клыка сверху, то теперь все его зубы заострились и слегка загнулись внутрь. Лишь передние восемь остались «человеческими». Любая неосторожная улыбка открывала демоническую природу Уильяма. Впрочем, сам он об этом редко задумывался, продолжая улыбаться так широко и добросердечно, что вызывал беззлобные смешки графской дочери.

Ему до сих пор верилось, будто в его жизни поменялось совсем немногое, что он все тот же безобидный Уилл из Малых Вардцев. Кровь он пытался принимать за вино; произошедшее с ним воспринимал смутно, будто отстраненно. Даже Филипп и Йева стали для него всего лишь радушными друзьями, но никак не демонами. Поэтому о грядущей ночи он старался не думать, желая оставаться тем же Уильямом, и продолжил пристально разглядывать карту…

В коридоре снова послышались шаги — старый Него неспешно прошаркал мимо гостевой спальни. После разрешения графа он вошел в его покои и прикрыл за собой дверь.

— Как вы себя чувствуете, господин?

— Лучше, Него, лучше.

Филипп полусидел на кровати, подоткнув подушки под спину, и читал доставленные на рассвете письма.

— Мой господин, есть желающие получить вашу аудиенцию. Всем отказать?

— Кто? — сухо спросил граф.

— Один — хозяин борделя. Он не согласен с налогом, насчитанным ему за его девушек. Требует встретиться с вами. Уважаемый Велед говорит, что этот человек надоел всем сборщикам податей, он обивает порог налогового дома уже пару недель.

— Этому отказать. Кто еще?

— Второй — богатый купец из Алмаса. Хочет арендовать несколько прилавков и пару магазинов на торговой площади.

— С этим вопросом направь его к Брогмоту, на нем лежит ответственность по управлению арендными площадями.

— Еще очень просит поговорить с вами купец Асмодей. Он…

— Я знаю, что ему нужно. Опять по поводу сыновей пришел, — сморщился граф и отложил письмо на кровать. — Этот глупец никак не поймет, что даже если он отдаст почти все состояние в нашу казну и я освобожу его сыновей, то их потом порвет народ. Им не простят то, что они натворили.

— Асмодей утверждает, что его детей подставили, что они невиновны.

— Он еще и наглый глупец. Или просто лжец, — усмехнулся Филипп. — Когда его пьяные выродки, уверенные в своей безнаказанности, прошли мимо караула с мешком, в котором лежало изрубленное тело изнасилованной девочки, а после при солдатах пытались скинуть это в реку… Конечно невиновны… Сегодня я отдам его сыновей Уильяму. Скажи этому купцу, что смертный приговор уже приведен в исполнение, а тела сброшены в Брасо.

— Хорошо, господин.

— Пусть радуется, что горожане не разгромили лавки, а народный гнев не коснулся его последнего сына.

Граф вздохнул, потом, помолчав, добавил:

— Кстати, Него. На рассвете пришло письмо. Знаешь, от кого?

— Не успел узнать. Слуга проскочил мимо меня.

— От Горрона де Донталя.

— Ох, королевский советник. Он же пишет только по важным делам, — удивился управитель, а про себя отметил: «Значит, жди беды!»

— Он предупредил, что к нам выехал королевский посол со своей свитой. И раз гонца отправили незадолго до их отъезда, то, думаю, посла стоит ждать через три-четыре недели. Преемник резко почившего короля, пятнадцатилетний Элуар Третий, хочет поиграть в войну с королевством Стоохс, но у него не хватает воинов.

— Час от часу не легче, — печально вздохнул Него. — Не понимаю я, мой лорд, почему старейшины не идут в короли? Ведь эти людишки творят немыслимое… То на троне сидел тот самодур, который нарушил договоренности со Стоохсом и едва не развязал войну, то этот молокосос, который, вероятно, путает управление королевством со своими деревянными солдатиками! А ведь все земли старейшин славятся миром и благополучием! Ну, почти все, за исключением Райгара… Почему же мудрому правителю, например вам, не навести порядок во всем королевстве?

— Быть королем и быть местным графом — это разное, мой друг. У старейшин хватает мудрости не усаживаться на трон большого королевства, потому что любому королю приходится действовать как нашей служанке Эметте.

— Как же? — удивился управитель.

— Как шлюхе — спать со всеми и всем клясться в верности. Но надо отдать Эметте должное, у нее получается убедить моего наивного сына, что она спит лишь с ним, не навещая меня.

— Кхм… Вы правы, господин. Я об этом… кхм… не подумал. Годы, что поделаешь…

— Кстати, Него. Тебе ведь уже полтора века, друг мой.

— Время летит незаметно…

— Да, в этом ты прав. Буквально вчера я назначал тебя, молодого, с горящими глазами, управителем, а сейчас передо мной седой старик.

Граф поднялся с кровати, медленно подошел к письменному столу и небрежно бросил на него письма. Комната его была полна мрака из-за тяжелых задернутых гардин. Управитель покорно стоял и ждал, скрестив руки на впалом животе.

— Него, пора тебе готовить Базила к полной передаче ему роли управителя, — сказал Филипп, укладываясь на подушки и потирая рукой повязки на шее.

— Я занимаюсь этим, господин. Он… Ох, мой внук совсем не усерден! Не хочет ничего запоминать, и я подумываю, что, возможно, и управитель из него дурной выйдет. Какое-то молодое поколение неразумное пошло, бестолковое.

Него развел руками и виновато закряхтел, дескать, ничего с этим миром не поделаешь. Однако Филипп лишь ласково посмотрел на него, вспоминая былого пылкого мужчину, который в свое время не пропускал ни одного любовного приключения, а не возился с бумагами.

— Ты был таким же сотню лет назад. Кстати, ты провел поучительную беседу с Базилом и Эметтой?

— Конечно! Пригрозил всеми самыми страшными исходами, если ляпнут что-нибудь! Леонард, как оказалось, рассказал подробности о планах на Уильяма не только Эметте, но и моему внуку.

— Не пойму, — вздохнул граф. — То ли это невежество молодости, которое пройдет с годами, то ли ждать от него просветления не стоит. Как легко рассуждать о воспитании чужих детей и тяжело понять душу собственных, пусть даже приемных. Тот же Асмодей, быть может, действительно уверен, что его дети не насиловали и не убивали ту прачку.

Управитель снова развел руками.

— Друг мой, будь добр, поменяй мне повязку, эта уже пропиталась кровью, — вежливо попросил Филипп. — Сегодня вечером я хочу отвести Уильяма в нижние тюрьмы, к сыновьям Асмодея.

Открыв суму с уже заготовленными бинтами и мазями, Него устало присел на край кровати и принялся снимать старую повязку. Чтобы помочь, Филипп подвинулся ближе и сел ровно. Нанося мазь из перетертого златовика и волнушки, Него как бы между прочим заметил:

— А вчера рыбачок-то не растерялся и перевязал вас, господин. Да так хорошо, кстати, даже сейчас вижу! И дойти помог, и понял, когда руку надо подать.

— Да, природа одарила его и умом, и статью. Наивный, правда, но вот это точно невежество молодости, которое проходит с годами, — кивнул Филипп. — И Йева тоже это заметила.

— Как это? — не понял Него.

— Разве ты не обратил внимания, как она порой подолгу засиживалась у него? Кувшин возьмет с рассветом, а возвращается лишь к полудню. А вчера его так по-свойски взяла под локоть, когда повела за мной. Думала, не замечу.

— Полагаете, они возлежали вместе? — охнул управитель.

— Конечно же да… — с иронией произнес граф и осуждающе посмотрел на управителя, который, по его мнению, сам должен был все понять. — То, что рыбак приглянулся моей дочери, я понял еще по дороге к Брасо-Дэнто. Собственно, поэтому и попросил ее ухаживать за ним. Это дополнительная мера, чтобы Уильям ничего не натворил. Но меня беспокоит другое…

— Что же, господин?

— То, как она начала себя вести, — вздохнул граф. — Стала рассеянной, мечтательной, погруженной в себя. Это нехорошо! Я надеялся на ее благоразумие, надеялся, что она не станет мешать обычную похоть с чувствами. Но она все-таки привязалась к этому рыбаку — и, похоже, крепко.

— Суд… Сочувствую девочке, когда дар Уильяма передадут…

Однако слова его заглохли в глотке, когда он заметил свирепый взор графа, отчего и вздрогнул. И хотя гостевая спальня от графской отделялась спальней Йевы, а стены здесь были по локоть толщиной, Филипп предпочитал осторожность в делах.

— Я получил ответ от Горрона де Донталя. Все в совете старейшин готовы поддержать меня в моих притязаниях, — прошептал граф. — Уильям — благородный парень, хороший, но я не могу отпустить его, потому что на кону жизнь моего сына или дочери…

Управителю пришла в голову безумная идея. Он хотел было уже озвучить ее, но побоялся… Поэтому лишь кивнул, соглашаясь.

— Я дам ему свободное передвижение по замку, потому что он сидит взаперти уже больше сезона, — тихо продолжил граф. — Но более я не могу ничего предложить ему. А еще нужно снять с гостя мерки. Пусть портнихи сошьют по ним пару костюмов. Негоже выпускать его в одной рубахе низшей прислуги, будто конюха. Тем более скоро прибудет королевский посол. А теперь иди, мне нужно отдохнуть.

Него осталось только раскланяться и покинуть спальню. Громко шаркая ногами по коридору, он держался за поясницу и думал: «Что мешает графу просто усыновить рыбачка и сделать его Тастемара, раз уж он пришелся ему по душе? Разве самого графа не взяли в свое время из обычной семьи?» Впрочем, старый управитель привык помалкивать, когда требуется, поэтому умолчал и об этой безумной идее. «Все-таки его господин умен и знает, что делает. Так что на все его воля», — решил Него.

Когда он вновь возвращался с кряхтением на верхний этаж, дабы снять с гостя мерки, то услышал музыку. Видимо, Леонард как раз пробудился, решив начать день с серебряной флейты. Из его спальни доносилась печальная одинокая мелодия, и в нее зачарованно вслушивались все. Даже Уильям встрепенулся: ему никогда ранее не доводилось слышать ничего столь изящного. Стоя посреди коридора, Него с минуту послушал, а после грустно вздохнул и укоряюще качнул головой.

Так прошел день, наступила ночь. Луна заняла место на звездном небе, осветив спящий Брасо-Дэнто. Стоя у окна, Уильям глядел на раскинувшийся внизу город, но сам пребывал в мрачных думах. Ему не хотелось верить, что эта ночь в его жизни изменит многое.

В комнату вошел граф.

— Следуй за мной, — коротко обронил он. — Не забудь сменную одежду.

Дрожащими руками Уильям взял чистые вещи, хотя и не понимал, зачем они могут понадобиться среди ночи. Он покорно побрел за Филиппом, замечая, что рана на шее графа давала о себе знать: походка была не столь бодра, как обычно, хотя граф и старался это скрыть.

Обитатели замка уже давно спали. На пути им никто не встретился, но Уильям продолжал тревожно вслушиваться в тишину больших залов. Они приблизились к тюремному блоку, к железной двери, которую охраняли два стражника. Когда они подошли к ним, Уильяму заломило клыки, да так, что он чуть не вскрикнул от неожиданности. Тяжело задышав, он побледнел. Это не укрылось от Филиппа, и он приказал быстрее отворить дверь, чтобы завести рыбака внутрь, в темный коридор, освещенный факелами. Вдвоем они стали спускаться по крутым ступеням.

С каждым шагом Уильяму становилось хуже. Едва осязаемые мысли об убийстве обрели плоть. Тьма вокруг него сжалась, сдавила, и на миг Уиллу показалось, что она порвет его, сделав частью себя. Он в страхе глядел в спину спускающегося графа, пытаясь найти в ней опору для взора. Он силился скрыть дрожь, но не выходило; ноги его подкашивались.

— Не переживай, — сказал Филипп, чувствуя страх. — Стоять и смотреть не буду. Я пообщаюсь с комендантом; он знает, что мы придем, и уже должен был подготовить таз с водой. Я дам тебе время, чтобы наесться. Ну и на душевные муки тоже должно хватить… — И он весело усмехнулся.

Уильям пребывал в состоянии душевного оцепенения, поэтому ничего не ответил. Они спускались все ниже. Из щелей в серо-зеленых, обступивших их стенах просачивались капли, стекая. Поначалу рыбак удивился, полагая, что они находятся ниже реки Брасо, но позже понял — это подземные воды. Скользкие крутые ступени закончились. Впереди открылось темное подвальное помещение. В нос ударили запахи затхлости, старой соломы, потных и немытых тел. Уильям прошел за графом по каменным коридорам, мимо камер с решетками из полосового железа, за которыми сидели и лежали в кандалах люди, пока не уперся в еще одну дверь. Стоявший подле нее стражник пах иначе — и от него клыки не ломило.

«Он — вампир, а те снаружи — люди!» — понял Уильям.

Поклонившись, охранник отворил тяжелую дверь, принял из рук рыбака его сменную одежду и запустил всех внутрь. Следующее узилище имело облик совершенно противоположный предыдущему: камеры отделялись не решетками, а были устроены как комнаты. От стен исходило приглушенное желтоватое свечение, очень знакомое Уильяму.

— Вытяжка из мацурок. Дает свет на пару месяцев, потом приходится наносить новый слой. — Филипп словно прочел его мысли.

Наконец граф остановился около дальней двери, достал из висящего на стене ящика бумагу, развернул ее, прочел, одобрительно хмыкнул и положил обратно. Потом поднял засов и открыл дверь. Противно скрипнули петли. Уильям почувствовал, как тревожно заколотилось его сердце. Сейчас больше всего ему хотелось убежать из этого страшного места, вернуться в светлые покои, откуда бы он глядел на величественный Брасо-Дэнто…

Внутри сидели трое узников. На полу была постелена свежая солома, а сами они кутались в хорошие стеганые одеяла, под которыми виднелись добротные рубахи. Ноги узников сковывали кандалы, пока руки оставались свободны. В узилище не было ни фонарей, ни окон, но стены светились все тем же слабым желтым светом.

— Эти трое — сыновья одного купца, — произнес граф. — Осуждены на смертную казнь за изнасилование, а потом и убийство двенадцатилетней прачки. Они всю ночь ее истязали, поочередно насилуя, а затем под утро, протрезвевшие, испугались и добили, едва живую, ударом по голове. Тело разделали мясницким ножом, собрали в мешок и попытались скинуть в реку за городом, однако стража поймала их. Думаю, история достаточно веская для того, чтобы ты со спокойной совестью сделал то, что должен.

И граф отодвинулся, чтобы пропустить гостя. Однако Уильям не тронулся с места, боясь сделать шаг, — только глядел распахнутыми глазами. Вид его, напуганный, дрожащий, будто это его привели на съедение, позабавил Филиппа. Не в силах сдержать улыбку, он по-отечески похлопал рыбака по плечу, подтолкнул его внутрь и закрыл дверь на засов. Ему было любопытно взглянуть, как жажда взыграет над страхом, но он решил не смущать своего гостя. Тому и так нелегко. Отходя от узилища, граф прислушался — ничего не происходило. Тогда он замедлил шаг. Тишина.

Похоже, Уильям до сих пор стоял у двери.

«Забавный рыбачок, — улыбался Филипп. — Тяжело придумать нечто более несуразное, чем старейшина, рожденный из такого миролюбивого человека. Ох и доставил же ты своим наследием, старина Гиффард, хлопот что мне, что этому бедолаге».

Уильям и правда замер возле двери. Прижавшись к ней вспотевшей спиной, он затравленно глядел на узников, пока те взирали на него. Видя, что гость молчит, они принялись переговариваться.

— Посмотри, как трясется, — заулыбался один.

— Неужто нам подослали еще одну девочку?

— Ты кто?

— Братья, может, это молодой комиссар? Тот, который должен нас опросить и освободить по приказу отца? — заметил самый молодой.

— Да, отец же обещал, что вытащит нас отсюда.

Уильям чувствовал, что запахи наполняют узилище, как вода — озеро. Запахи просачивались в него, затмевали разум. Если поначалу с ломотой в клыках и жжением в глотке он боролся, то сейчас вихрь из чувств и боли закружил его, поглотив целиком. Он пытался выйти, но дверь заперли на засов. Впрочем, попытки его быстро прекратились. Налегая на дверь уже грудью, он прикрыл глаза и жарко задышал, издав приглушенный стон отчаяния. Его голова безвольно свесилась на грудь, а макушкой он уперся в железную обивку.

— Он, похоже, боится нас, — рассмеялся узник.

— Эй, чего ты?

— Явился зачем? Делай свою работу, комиссар…

Уиллу казалось, что говорят где-то вдалеке. Вся его сущность прижалась к горлу и зубам, и эта пульсация в них все крепла и крепла. Уильям не выдержал. Он обернулся, держась за дверь руками. Затем побрел качающимся шагом к ближайшему узнику, который что-то пытался объяснить ему. В узилище было темно, поэтому слабое свечение лишь едва выхватывало его из мрака. Когда он приблизился, заключенному открылись его бледность, ползущие под черными глазами черные змеи вен. Заключенный открыл рот, как рыба, но Уилл уже кинулся к нему и протянул скрюченные пальцы. Его силились оттолкнуть, но Уильям не чувствовал этих толчков. Вокруг него вопили, но вопли тоже заглушались биением трех сердец в ушах. Ему пытались помешать: узник подсунул руку, впившись в него обламывающимися ногтями, но Уилл переломил ее, как тонкую веточку. А потом ощутил, что шея — вот она, совсем близко, теплая, дрожащая от текущей под ней, словно по реке, крови. И он жадно припал к ней. Припал, как жаждущий, который уже у черты смерти встречает на пути ручей и кидается к нему. Вот она, жизнь, пульсация всего сущего… Уильям чувствовал, что большая часть крови проливается мимо рта, окропляя солому и каменный пол. Узник под ним бился птицей, пока не замер в неестественной позе, а он все продолжал ненасытно пить, помогая себе при этом языком.

А потом пришли видения.

Не смутные, как обычно, а ясные. Будто сам Уилл опоил девочку-прачку, стащил с нее платьице и с хохотом заполз сверху. Будто сам рубил ее мясницким ножом. Оторвавшись от узника, словно вынырнув из воды, он ощутил отвращение. Уилла замутило, он встал, шатаясь, подошел к углу, где его и вырвало частью только что выпитой крови. Перед глазами стояло испуганное личико прачки.

Но жажда снова напомнила о себе. Уильям вернулся, не в силах противиться. Пока на него глядели два рыдающих узника, он сидел на соломенной подстилке, упоенно прижимая к себе третьего. Иссушая его. Перед ним проносились воспоминания того, кого, как оказалось, звали Эдгаром. Он с отвращением наблюдал за жизнью этого наглого, беспринципного человека, который считал, что деньги отца позволяют ему делать все что заблагорассудится.

Теперь Уильям знал о братьях все: их имена, их пороки.

Поднявшись, он задумчиво посмотрел на оставшуюся пару. Его качало, но он жутко, сардонически улыбался. Все его лицо, одежда были залиты кровью, будто он искупался в ней. Но ему этого было мало. Он развернулся к самому младшему, По, пятнадцатилетнему мальчику, выбрав его следующей жертвой. Понимая, что настал его черед, мальчик закричал до хрипоты: «Помогите», забился зверьком в угол. Опьяненный кровью вампир медленно приблизился, пошатываясь и не переставая ухмыляться. Младший брат, в отличие от старшего, за жизнь не боролся — только бестолково трепыхал руками в воздухе. Вампир схватил его за грудки, подтащил и вцепился в глотку жалобно стонущему мальчику. Затем Уилл прижал его к стене и стал пить уже более аккуратно, чувствуя растущую жадность. Вытянув его до капельки, он развернулся к последнему пленнику.

Тот, смертельно бледный, в отчаянии рухнул на колени. Гремя кандалами, он подполз к ногам Уильяма и принялся целовать его залитую кровью обувь.

— Господин, господин… пожалейте меня… прошу вас… Умоляю, не убивайте! Мой отец очень богат… он щедро вознаградит вас, очень щедро! Я последний сын в семье! — рыдал средний, Партус.

Но Партусу никто не ответил. Уильям лишь усмехнулся от вранья: у купца Асмодея остался еще один сын, который не участвовал ни в попойке, ни в изнасиловании прачки. Да и захоти Партус что-нибудь сказать напоследок — не смог бы. Тогда он подошел вплотную к среднему брату, поднял его, ухватился за плечи, посмотрел в его глаза своими, черными, как глядит на овцу волк, уже сжавший челюсти на ее шее. Все понял Партус, потому зажмурился, рыдая. Ему вцепились в глотку, стали пить. Когда он упал наземь, обратив белое лицо к потолку, вампир продолжал стоять посреди узилища, не двигая ни единым мускулом.

Впервые Уилл почувствовал сытость. Он еще некоторое время стоял, оглохший от тишины. Потом, вздрогнув, оглядел узилище. Везде была кровь: на стенах, полу, соломе, мертвых телах. Уильям вытянул свои руки, липкие, измазанные, и испуганно оглядел. Затем вдруг принялся с отвращением вытирать рукавом кровь — с лица, шеи. Однако выходило скверно: рубаха была насквозь пропитана ею, поэтому оставляла багровые разводы. Трясущийся, он отошел к стене у двери, желая отгородиться от всего. Его мутило, к горлу подступали рыдания — и от произошедшего, и от того, что пережила девочка-прачка. Так Уильям и простоял лицом к стене, среди мертвецов, в тишине, во мраке, боясь оборачиваться, пока не услышал звуки шагов, а затем и открывающегося засова.

Граф вошел в камеру и, оглядев Уильяма, а также все вокруг, сильно изумился.

— Так и нарочно не измажешься в крови, как у тебя вышло случайно, — выдохнул он.

— Так получилось, — отозвался Уильям, пряча взгляд.

— Ладно, пойдем.

Оставив дверь распахнутой настежь, граф направился по коридору к выходу. Уильям, слегка шатающийся, опьяненный, послушно побрел за ним.

— Ты видел что-нибудь, когда пил их? — поинтересовался граф. — Ну, какие-нибудь картины, похожие на воспоминания?

Перед Уиллом снова возникло личико той маленькой прачки, которую сыновья купца насиловали всю ночь. Его замутило. Чтобы сдержать позыв, он прикрыл рот ладонью, тяжело дыша, и кивнул.

— Понял. Привыкай, — произнес Филипп и на всякий случай отошел подальше, с сожалением посматривая на того, кто побывал в голове у трех насильников. Был ли он прав, отдав ему их?

Уильям вновь кивнул, соглашаясь. Уняв тошноту, он распрямился и уже энергично зашагал следом, хотя нездоровый блеск глаз выдавал его душевную хворь. Вдвоем они вернулись в первое отделение тюрьмы. Закованный в кандалы, немытый, мерзнущий люд прильнул к решеткам, возбужденно тыкая пальцем в испачканного кровью Уилла. Они миновали их, следуя узкими закоулками, темными и сырыми, пока не пришли туда, где, судя по всему, мылись стражники и почетные заключенные, оставленные на съедение графской семье.

Посередине уже стоял табурет, на котором был большой таз с водой. Следом вбежал услужливый надсмотрщик, протянул ранее полученные сменные вещи и полотенце. Удивленно взглянув на перемазанного кровью вампира, он скрылся. Уильяму стало понятно, зачем граф приказал взять чистую одежду.

— Господин, — спросил он боязливо, приходя в себя. — А ничего, что он и вся тюрьма меня видели?

— Не только видели, но и слышали. Ничего. Надсмотрщик тоже вампир. А что касается заключенных, сюда попадают лишь те, кому назначен смертный приговор. Так что не волнуйся, лишнего не сболтнут. Смывай с себя кровь и одевайся. Потом поднимемся. — Граф устроился у двери, опершись о стену плечом и сложив руки на груди.

Кивнув, Уильям начал раздеваться. Выглядел он погруженным в себя, измученным. Но о серебряном браслетике, что покоился в мешочке на поясе, он не забыл. Бережно вытащив, он положил его рядом с тазом. Затем принялся смывать со своего голого тела кровь, хотя по лихорадочным глазам было ясно, что мыслями он не здесь, а там, в темнице.

Граф беспристрастно смотрел сначала на это девичье украшение, потом на вампира, который был немногим выше него. А когда Уилл почти закончил приводить себя в порядок, вырвал его из размышлений:

— Ты спал с моей дочерью?

Уильям вздрогнул, побледнев, затем густо покраснел. Испуганно кивнув, он стал спешно вытираться. У него затряслись руки, и он неумеючи завозился с завязками на шоссах, между тем в ужасе поглядывая на графа Тастемара. Много слов оправданий он придумал себе заранее. Не единожды мысленно вел беседу с графом, где каялся. Но сейчас все заготовленные речи просто-напросто позабылись — от страха.

— Я… господин, я… Оно так…

— Успокойся, — перебил его Филипп. — Если бы ты сделал что-то Йеве против ее воли, тогда я бы разговаривал с тобой по-другому. Но, как я понимаю, моя дочь сама была не против прыгнуть к тебе в кровать. Верно же?

Филипп ожидал кивка, но его не последовало. Вместо этого Уильям, не желая выдавать Йеву, нахмурил брови и упрямо промолчал. Тогда граф уже с интересом посмотрел на него:

— Чего не отвечаешь? Когда это случилось между вами в первый раз?

— В середине лета…

— Как часто? — поднял брови Филипп.

— Пару раз в неделю, — кротко ответил Уильям.

— Хм… Ну что ж, я думал, это продолжалось у вас дольше… Рассказывай.

— Рассказывать? — ужаснулся Уилл.

— Да, да. Кто первый инициировал? Говори все, каждое слово, каждое действие! А ты на что рассчитывал, когда возлег с моей дочерью, а? — Граф угрожающе сделал шаг к дрожащему Уильяму и оскалился. — Потом я и у нее спрошу то же самое. Если хоть слово не совпадет или кто-нибудь что-нибудь утаит, шкуру спущу с вас обоих! А тебя с балкона сам выброшу, понял? Говори!

Уильяму пришлось рассказать. Руки его тряслись, в страхе он касался ими лица, шеи. Хотя рассказ и занял всего две-три минуты, ему показалось, что прошла вечность. Он поглядывал на графа в ожидании, что его закопают, ударят, оскорбят, выкинут с балкона, но граф вместо этого… вдруг громко расхохотался.

— Ох уж эти женщины… Кувшин она побольше взяла, чтобы перекусить в камере! Да еще и рядом пристроилась — стул, видите ли, шатался! — хохотал он. — Видимо, не дождалась от тебя решительных действий!

Вытирая слезы платком, граф продолжил:

— Успокойся… Черт с вами двумя, что ж теперь поделать. А то, что напугал, извини. Мне нужно было понять, что между вами случилось. Йева-то соврала бы мне при любом раскладе. Ох, Йева, Йева…

— И что вы сделаете с нами?

— А что я могу с вами сделать? — Граф пожал плечами. — Йеве уже больше тридцати лет. Да и она все-таки не девушка на выданье, чтобы я следил, с кем она спит.

— Сколько ей? — удивился Уилл.

— Сколько я сказал. Она не говорила, что вампиры растут и стареют в два раза дольше? Для нас тридцать лет — что пятнадцать, а сорок — что двадцать. Но она, видимо, волновалась, что ты испугаешься ее возраста, потому и смолчала. Однако раз она так настойчива. Похоже, у нее не складываются отношения с Базилом… Я, конечно, подозревал, что… хм… но все-таки…

— Так вы за это меня не накажете? Не снимете шкуру, не выкинете с балкона?

Филипп снова рассмеялся, прикрыв глаза ладонью. Иногда он поднимал взор на ошарашенного Уильяма, который уже был готов к наказанию, и на него накатывал новый приступ смеха.

— Ох и чудной же ты, — успокоившись, сказал граф. Его синие глаза блестели от слез. — Мне почти пятьсот лет, юноша, и я слишком многое повидал! Поверь, близость между мужчиной и женщиной — это самое обыденное, что случается в жизни каждого. Не тебя первого, не тебя последнего подвели под то, что ты счел своей инициативой. Не гляди так на меня. Я не отец твоей бывшей невесты, чтобы наказывать тебя за подобное…

Филипп подошел к все еще перепуганному Уильяму, похлопал его по плечу и слегка подтолкнул к выходу.

— Послушай, — весело добавил он, сверкая глазами, — вы только сильно не шумите, а то я по ночам тоже не сплю. Да и слух у меня чуткий…

Едва сдержав очередной приступ смеха, когда его гость сделался пунцовым, граф вывел его, озадаченного, из комнаты и закрыл дверь. Потом обогнал Уилла и бодрым шагом направился вверх по лестнице. Привыкшего к мерзавцам, обманщикам и негодяям Филиппа забавляли и даже в чем-то умиляли простодушие и благородство его подопечного. В свою очередь, молчаливый, растерянный оттого, что ему одобрили отношения, Уильям пытался не отставать от покровителя. Когда они уже поднялись на пятый этаж и оказались у своих дверей, он набрался смелости и тихо шепнул:

— Спасибо вам.

Конечно же, граф это услышал, слегка улыбнулся и переступил порог своей спальни. Уильям последовал его примеру и, усевшись в кресло перед холодным камином, задумался над состоявшейся беседой.

* * *

Следующим утром Йева, проснувшись, побежала навестить отца. Войдя после стука, она полюбопытствовала о его здравии. Граф отложил книгу «Рекогносцировка» и неожиданно весело улыбнулся.

— У меня все хорошо, дочь моя. Еще пара дней — и буду здоров. Спасибо, что спросила о здоровье своего отца. А ты как себя чувствуешь? — вкрадчиво спросил он.

Не ожидавшая встречного вопроса, Йева слегка растерялась.

— Да подойди ближе, не бойся.

— Хорошо, отец. — Девушка присела на кровать.

— Это замечательно. Знаешь, вчера я спросил Уильяма о ваших отношениях, можно даже сказать, что припер беднягу к стене.

— Отец, я…

— Спокойно, я не против ваших заигрываний, тем более что вы уже все сотворили. Дело молодое. Но хочу тебе кое-что сказать, — он понизил голос и добавил серьезно, шепотом: — Во-первых, не смей ни слова говорить ему о наших планах на дар Гиффарда.

Дочь кивнула. В ее зеленых глазах сияла радость. Она взяла отца за руку и нежно погладила.

Граф продолжил:

— А во-вторых, все, что вы делали и будете делать, станет очевидным для всех старейшин, включая и меня, после передачи воспоминаний Уильямом через Гейонеш.

Йева смертельно побелела и тут же зарделась от стыда.

— Как?.. — едва не вскрикнула она, но под грозным взглядом отца продолжила тихо: — Почему вы не сказали об этом раньше?

— А это бы повлияло на твое решение прыгнуть к нему в постель?

Йева промолчала, не зная, что ответить.

— Не заигрывайся с ним, дочь моя. Он хороший парень, но не позволяй чувствам овладеть тобой до конца. Ты знаешь, что ждет нас в Йефасе… Кувшин для него брать не нужно, он наелся ночью. Спустись к портнихам, узнай насчет одежды, подготовили ли они пару костюмов. Если хоть один готов, отнеси Уильяму и можешь показать ему замок. Разрешаю даже прогуляться по городу, если хотите… Пока он сытый, он для окружающих безопасен. Скоро мы покинем Брасо-Дэнто и отправимся в Йефасу, так что пусть наш рыбак хотя бы немного… поживет… Ступай!

Йева кивнула, поцеловала сухую ладонь отца и, окрыленная, побежала на второй этаж. Швеи как раз дошивали костюм. Они уверили ее, что, когда солнце высоко взойдет над острой горой, все будет готово. Однако графская дочь уселась в кресло в их комнатушке и принялась требовательно ждать, нахмурив бровки, — тем самым подгоняя портних. Она могла и уйти, а потом вернуться или вовсе прислать слуг, но ей не терпелось показать Уиллу прекрасный Брасо-Дэнто. Что до ее близости с их гостем — она понимала, что отец наказывать ее не станет, однако не ожидала, что он ее и не осудит. Поначалу новость об обряде памяти ее напугала, но позже Йева беспечно махнула на это рукой. Что могло случиться, уже произошло — в этом отец прав.

В комнату она вошла после короткого стука. Уильям сидел в кресле, сложив руки замком на животе; голова его была опущена, черные волосы ниспадали на лицо. Свои длинные, как у цапли, ноги он вытянул вперед, будто в камине горели дрова, а он грелся подле него. Очнувшись от дремы, он ласково улыбнулся, однако от Йевы не укрылся больной блеск в его глазах.

— Ты точь-в-точь как Гиффард, — заметила она. — Он постоянно так сидел, мог сутками дремать в этом кресле в такой же позе.

— Удобная поза. Сам не заметил, как закрылись глаза, — зевнул Уилл.

— Одевайся. Ах да, плащ, еще плащ нужен, — быстро проговорила девушка. — Него вроде бы в кабинете у отца, зайдем спросим. А я пока тоже переоденусь!

— Зачем плащ?

— Прогуляемся по Брасо-Дэнто, отец дал добро! Давай быстрее. — И она исчезла так же стремительно, как появилась.

В удивлении Уильям посмотрел на лежащие на кровати вещи. Для него они выглядели роскошно, и, потоптавшись подле них, он нерешительно принялся одеваться.

Вернулась Йева довольно быстро, чем выдала свое нетерпение. Свои непокорные медные волосы она заплела в толстую косу, пропустив через нее черные шелковые ленты. На ней красовалось изумрудное платье, под цвет ее таких же изумрудных глаз, а поверх она накинула шерстяной плащ, скрепленный золотой вороньей фибулой. Они оба радостно переглянулись, и Уилл расплылся в улыбке. От этого Йева неожиданно расхохоталась.

— Что такое? — опешил он.

— Уильям, тебе бы научиться не улыбаться так открыто. А то все зубы можно пересчитать. Не удивляйся потом, что каждый встречный будет либо убегать, либо пытаться насадить тебя на вилы. — Она хохотала от души, глядя на смущенного Уильяма. Тот и думать забыл о своих клыках. Но, потрогав их языком, улыбнулся уже сдержаннее.

— Принято, исправлюсь.

— Пойдем за плащами!

Они спустилась на четвертый этаж и вошли в кабинет. Помимо старого управителя, внутри был еще и Леонард, который сидел за темным столом. Пребывал он не в лучшем расположении духа. Над ним нависал Филипп, на шее которого была лечебная повязка. Он заглядывал через плечо на лежащие перед сыном бумаги и отчитывал его:

— Почему ты так резко отвечаешь вождю Оглинеса? Он обратился к тебе как к сюзерену! Если ты будешь просто оскорблять людей, но не предлагать никакого решения проблемы, то от тебя отвернутся, — раздраженно говорил граф, читая несуразный ответ. — Подумай еще, а после перепиши заново!

Подняв голову, граф оглядел вошедших. Заметил их и Леонард. Увидев рыбака в дорогом костюме, он резко распрямился, едва не ударив отца затылком по носу.

— Почему он в одежде Тастемара? — спросил Лео дрожащим голосом, выронив из рук перо. На листе расплылось чернильное пятно.

— Него, действительно, зачем портнихи сделали это? Я не просил, — сухо заметил граф.

Старый Него Натифуллус захлопал глазами, пока наконец до него не дошло, что гость обшит символами Тастемара: вороны взмахивали крыльями на его воротнике и рукавах. Уильям тоже понял, какую оплошность допустили швеи, и растерялся.

— Мой лорд, все заготовки уже обшили воронами заранее, ведь они предназначались вам. Все привыкли, что вы предпочитаете один крой, а с годами… кхм… не меняетесь, — извинился кряхтящий Него.

— Ладно, пусть остается… Насчет костюма. Уильям, не переживай. Если уж быть честными, то Гиффард, когда мы с ним решали земельные вопросы, передал мне свой феод в обмен на вечный кров, кошелек и наряды для путешествий. Так что все хорошо. Вы собрались в город, Йева?

— Да, но портнихи не передали плащ, — ответила дочь.

Леонард нахмурился. Не нравилось ему, что их гостю предоставили такую свободу.

— Ты не отвлекайся, Лео. Пиши! — скомандовал граф и сам поменял сыну бумагу на столе. — А что касается плаща… Него, будь добр, сходи и найди тот, в котором я ездил в Далмон. Для меня он длинноват, а Уильяму будет в самый раз.

— Спасибо, — поклонился Уилл. — Надеюсь, что, когда все разрешится с судом, я смогу вас отблагодарить за все то добро, что вы для меня сделали!

В кабинете воцарилось молчание. Вздрогнув, Йева растеряла всю радость на своем лице, а глаза ее потухли. В свою очередь, Лео довольно сверкнул единственным глазом, а затем деловито произнес с вкрадчивой интонацией:

— Не волнуйся. Отблагодаришь… как-нибудь.

Филипп, доселе мирно положивший руку на плечо сына, сдавил пальцы, отчего тот осекся. Для Уильяма это осталось неувиденным, поэтому, не понимая ответа, он лишь вежливо улыбнулся. Ну а граф повернулся к Леонарду, и на его скулах заходили желваки.

— Сын мой, ты решил, что ответишь вождю?

— Что ему отвечать, отец? — развел руками тот. — Эти дураки даже переселиться не могут, кто ж им виноват.

— Хорошо, — тяжело вздохнул Филипп. — Уильям, иди сюда. Может, простой рыбак сможет дать более дельный ответ? Лео, освободи кресло!

Ухмыльнувшись, Леонард поднялся, прошел к кушетке, задрал ноги на ее подлокотник и принялся будто изучать потолок. На место, которое он освободил, испуганно присел Уильям. Он пытался подорваться назад, но мягкий взгляд графа его успокоил.

— Вот тебе отчет вождя Оглиноса. Прочти, подумай и напиши ответ. Перед тобой перо и бумага, — сказал Филипп, двигая к рыбаку чернильницу.

Чтобы не смущать гостя, граф взял другие письма со стола и сел на соседнюю кушетку, занявшись их разбором. Понимая, что придется подождать, Йева умостилась рядышком с отцом, с краю. В кабинете стало совсем тихо: все ждали. Уильям же вчитался в письмо, оформленное с кучей ошибок:

Гаспадин! Наша диревня сново розрушинна селью. Мы, вожть Аглиноса, ваши пакорные слуги, жители, просем помощи у вас, наш магущисвиный лорт!

Он нахмурил брови, подумал с пару минут, пока наконец не взял черное перо в руки и не обмакнул его в чернильницу. Затем осторожно уточнил:

— А много ли дворов в Оглиносе?

— Около пятнадцати, почти как твои Вардцы.

— Там есть еще какие-нибудь деревни неподалеку?

— Да, — ответил коротко Филипп. — В дне ходьбы, на полсотни дворов.

— У них тоже сходит сель?

— Нет. По крайней мере, не жаловались.

Уильям кивнул и натужно заскрипел вороньим пером. Перо он держал неумеючи, привыкнув к уголькам из костра. Прошло минут десять, когда он встал и в смущении передал бумагу графу. Тот с интересом и легкой улыбкой принял ее. Не ожидал он увидеть ничего толкового, ему просто хотелось пристыдить грубого отпрыска, но уточняющие вопросы и то, как серьезно подошел к делу рыбак, удивили Филиппа.

Он пригладил свою седую щетину, довольно хмыкнул и, откинувшись на кушетке, перечитал еще раз.

— Ты предлагаешь жителям Оглиноса перебраться в соседнюю деревню и отстроиться там с условием, что в таком случае они получат дотацию, а также возможность не платить талью пять лет. Семьи, что останутся в Оглиносе, не получат дотаций и не будут освобождены от уплаты налога. Это звучит очень здраво. — Филипп мягко улыбнулся. — Правда, ты ошибся немного в расчетах. Размер предложенных тобой дотаций, а также сумма неуплаченного земельного налога слишком велики для этой деревушки. Нужно либо уменьшить сумму дотаций, либо убрать освобождение от тальи на пять лет.

— Можно чуть снизить дотации и освободить от уплаты тальи на три года, — негромко предложил Уильям, почесав голову. — Тогда искушение все равно будет слишком велико для них и, думаю, все переберутся. А кто не захочет, все равно будут вынуждены последовать за соседями.

— Верно! — Глаза графа засияли. Он со смешком обратился к Леонарду, который все это время внимательно слушал: — Запомнил, сын мой? Нравится, когда рыбак, прочитавший о налогах лишь одну книгу, утирает тебе нос? Чтобы такого не происходило, учись думать и запоминать, что я тебе говорю!

Леонард сжал челюсти и кивнул.

— Я могу быть свободен? — холодно спросил он.

— Иди уже, — махнул рукой Филипп.

Не глядя вокруг, Леонард пролетел мимо родных и гостя, с силой открыл дверь, отчего едва не сбил беднягу Него. Тот нес в руках темный шерстяной плащ. Старик удивленно поглядел на обозленного графского наследника и, пропустив его, тихо вошел внутрь.

— Вот, господин! Далеко ж его, поди, закинули! — И он передал черный шерстяной плащ с капюшоном гостю. Тот принял его и поблагодарил.

— Уильям, — задумчиво обратился граф, сложив руки на груди.

— Да?

— Раз уж я дал тебе свободу передвижения, как ты намерен ею распорядиться?

— Не знаю, господин. Долго еще до суда?

— Несколько недель будем здесь, потом с первым снегом отправимся в Йефасу. Туда две недели верхом.

— Тогда, наверное, свободы у меня будет слишком много…

— Это я к чему. Ты рвешься чем-то отплатить за вещи, кров и пищу. Чтобы ты не чувствовал себя должным, я хочу предложить тебе помочь мне с ответами на некоторую корреспонденцию. Не всю, конечно, а ту, информация из которой не так ценна. Я буду отбирать для тебя письма из вечернего привоза и с утра класть на край стола. В кабинете я обычно работаю с полудня, после аудиенций и встреч с людьми в городе, так что до обеда ты можешь сидеть здесь и отвечать на письма. Что скажешь?

— Конечно же соглашусь! — бодро ответил Уильям, и глаза его загорелись.

— Замечательно! На ближайшие пару дней я отменил практически все встречи по состоянию здоровья, так что завтра и послезавтра введу тебя в курс дела. А теперь все покиньте кабинет. Него, останься.

Уильям и Йева послушно вышли. В коридоре послышались их удаляющиеся шаги. Когда шаги стихли, Филипп задумчиво обратился к своему управителю:

— Него, все чаще и чаще я начинаю возвращаться мыслями к нашему разговору о наследнике. У меня появляются вполне себе серьезные сомнения касаемо моего Леонарда.

— А что случилось? Почему Леонард был так зол?

— Погляди. — Граф передал бумагу со стола.

— Ну и почерк… — поморщился Него. — Лошадь хвостом лучше напишет. Так что это? Это наш рыбак написал?

— Почерк не главное, мой друг. Вникай в суть.

— Ну, он предлагает дотации, освобождение от налогов… Как-то написано все слишком мягко, услужливо. Да и дотации. Разве мы когда-нибудь выплачивали их кому-нибудь? Но почерк, почерк… Ох, Базил в пять лет и то красивее писал.

— Да не смотри ты на почерк! — возмутился Филипп. — А теперь сравни ответ простого рыбака с ответом моего сына, графского сына, которому я прочил роль помощника в управлении землями.

И он протянул уже другую бумагу, написанную остреньким почерком. Здесь каждая буковка была выведена с изящной красотой.

— Ну, тут, конечно, написано… кхм… бестактно. На месте вождя я бы закусил на сюзерена, который уже в первой строчке называет его тупоголовым ослом. Хотя, надо заметить, написано очень красиво — у вашего сына легкая рука… Но что вы от меня хотите? Узнать, какой ответ толковее?

— Нет. Оба ответа бестолковы. В одной бумаге написано, как ты заметил, слишком мягко — крестьяне не оценят такой мягкости, им для понятливости нужно по спине палкой. Тем более ни разу за свои почти пятьсот лет я не платил дотаций, потому что подобные «налоговые» книги далеки от жизни. На второй же бумаге написано так, что даже малограмотный вождь почувствует, что лорд сидит в своем замке зазря и не шибко отличается от него умишком. Ты понимаешь, Него, друг мой… Этот простой рыбак пытается вникать, хотя получается у него это непутево из-за отсутствия должного образования. Но он старается! Мой Леонард тоже умен, но, сколько бы я ни учил его, каких бы учителей ни нанимал, он просто не желает применить свои таланты на управление земель! Я пытаюсь показать ему — а он закрывает глаза. Я пытаюсь докричаться до него — а он затыкает уши!

Управитель вновь хотел деликатно промолчать, дабы не втягивать себя в интриги, но гнетущее молчание вынудило его высказаться:

— Я все понимаю. Вы ожидали, что Леонард будет похож на вашего родного сына, Теодда. Но он совсем другого склада ума…

— Да, — взор Филиппа подернулся дымкой, ибо мыслями он вернулся в прошлое. — Мой Теодд тоже не был лишен некоторых недостатков, но я его хотя бы понимал. А Леонард… Ты знаешь, что он делал вместо того, чтобы изучить отчеты, как я просил перед отъездом в Порталойн?

— Что?

— Он музыку сочинял…

— Ну-у… — Старик снова покряхтел, не зная, как осторожнее донести свою точку зрения. — Йеву, Йеву, господин, выбирайте…

— Да. В Йеве я хотя бы уверен, что она будет послушна и не капризна. И с рыбаком она набалуется, чтобы потом вернуться к Базилу. Но она женщина…

— Мой господин, я понимаю, что мой жизненный опыт — ничто по сравнению с вашим. Но мне кажется, что с Леонардом могут возникнуть серьезные проблемы, коль он станет старейшиной…

Раздался тихий стук. В мрачный кабинет вошла Эметта, блестя серыми глазками, как мышка. Она присела в легком реверансе, затем тоненьким голоском оповестила, что графа желает увидеть Брогмот, казначей и управляющий по аренде и налогам Брасо-Дэнто.

После дозволяющего кивка графа в кабинет буквально вбежал коротконогий, тощий, но очень живой казначей. Все у него было крючковатым: и вывернутые, как колесо, ноги, и нос, и редкая черная бороденка. Зато глазки были масленые, чрезмерно ласковые. Одет казначей был в черное котарди, на груди висела золотая воронья цепь, а на крошечной голове возлежала забавная шапочка с пером ворона.

— Приветствую, мой господин, — изысканно поклонился Брогмот. Его глазки с любопытством скользнули по повязке на шее графа. — Я столкнулся в коридоре с вашей дочерью. Она шла рядом с высоким молодым мужчиной, котарди которого было украшено символикой вашего рода. Осмелюсь спросить: это тот самый?

— Да, тот самый, Брогмот. Мне пришлось выделить ему из личного гардероба костюм, поэтому он и обшит воронами.

— Понял. Стало быть, лишних вопросов о нем не задавать? — живо смекнул казначей.

— Верно соображаешь. Собственно, с гостем тоже лучше не общаться.

— Да, да, мой лорд! Ваше слово — закон! — Лицо казначея приняло выражение наивысшей преданности. — Я, если вы позволите, займу вас до вечера. Я принес план расширения рынка, а также предложения по составлению договоров на аренду мест…

Филипп кивнул и освободил место на столе для большого чертежа, по сравнению с которым казначей выглядел совсем крохотно и по-детски.

* * *

Тем временем Йева и Уильям спустились во двор. Истосковавшийся по свободе Уилл жадно втягивал свежий воздух, оглядывал все с любопытством, позабыв ненадолго о своих душевных муках из-за прошлой ночи. Их пропустила стража у калитки, и они прошли по подвесному мосту, который грозно распластался над расщелиной, отделяющей замок от города. Посмотрев вниз, вампир вгляделся в горную щель, где вдалеке зияло поросшее кустарником дно.

— Ты доволен? — отвлекла его Йева.

— Не то слово! — воодушевленно ответил он, глядя на нее. — Все благодаря графу. У тебя замечательный отец, Йева: мудрый, умный, величественный, хозяйственный…

Уильям все говорил и говорил, загибая пальцы и перечисляя достоинства графа Тастемара, который стал для него воплощением всех добродетелей. В конце концов он дважды загнул десять пальцев, потом добавил, задумавшись:

— Только ему не говори, а то подумает, что я подхалимничаю.

— Не скажу, — неловко ответила Йева.

— Правда, я не понимаю, чем я насолил твоему брату?

Йева задумалась, взяла его под локоть и попыталась подобрать нужные слова. Она хорошо помнила наказ отца об обряде воспоминаний.

— Леонард, он… Ну, он вспыльчив. Тяжело переносит, когда его критикуют, а отец никогда не смолчит — всегда выскажет. Вот и выходит, что он постоянно указывает ему на его недочеты, а тебя хвалит. Да, это немного по-детски, но… таков уж мой брат.

— Право же. Я не подумал об этом…

— Просто ты скромник. А вот мой брат излишне горячо ко всему относится. Да и то, что случилось с ним в детстве, тоже сказывается.

— Это история, из-за которой он потерял глаз?

Йева кивнула. Они прошли серокаменные, тесно стоящие домики, направившись по брусчатой дороге к рынку. Жителей вокруг почти не было: налетающий с воем на скалу ветер, а также огромная туча разогнали многих по домам.

— А как это произошло?

— Ну… Мы с братом родились в Филонеллоне. Там горы лысые, пустые, поэтому деревушки крохотные, далеко стоят друг от друга. Мы с братом росли, и родителям было тяжело добывать кровь на четыре рта. Тогда они и решили перебраться в благополучный Солраг. Мы обосновались в большом Далмоне, это на востоке графства, совсем рядом с Филонеллоном. В общем, отец с матушкой поселились там… Я помню рыжую бороду отца, помню каштановые волосы матери, но больше, к сожалению, ничего и не помню. Разве что матушка плела мне венки из белых горянок… В Далмоне отец работал кузнецом, а матушка — портнихой. Мы росли, и все складывалось, наверное, хорошо. А потом в Далмоне обосновались поборники Ямеса.

— Поборники? Это кто?

— Не просто служители, а фанатики, — поморщилась Йева. — Они появились на востоке нашего Солрага, поэтому ты о них не знаешь. А отличались они от обычных служителей тем, что верили, скорее, не в самого Ямеса, а в то, что способны чинить всякие изуверства от его имени… Наша семья скрывалась, пока в один день отец, который был очень вспыльчив, не поссорился с одним из жителей. Говорят, завязалась драка. Может, он кинулся на него, оскалившись, а может, даже убил. Знаю лишь, что позже к нам в дом вломились поборники Ямеса. Мы тогда совсем маленькие были, поэтому я тот день помню плохо. Все, что я тебе рассказываю, мне поведали Лео с графом. В общем, отца якобы закололи на месте. А матушке, которая пыталась нас защитить, отрубили голову…

Йева вздохнула и продолжила:

— У вампиров острые зубы появляются не сразу. Сначала удлиняются клыки, а потом, к семи или восьми годам, другие зубы становятся заостренными и загибаются внутрь. Так что, увидев у нас во рту почти обычные зубы, поборники, видимо, решили, что мы люди. Подумали, что мы лишь через время обратимся в демонов, как наши родители. Они решили провести обряд очищения огнем, который состоял в том, чтобы… — Йева замолчала и, лишь чуть успокоившись, продолжила: — Чтобы выжечь один глаз, отрезать одну руку и одну ногу. По мнению этих изуверов, это помогает демоническим сущностям выйти из тела.

— Они начали с Лео? — понял Уильям.

— Да, представь, трехлетний ребенок, его окружают, накаливают прут и… Леонард все запомнил, он в деталях описывал, как был одет отец, как выглядел пытавший его поборник. Они успели выжечь ему глаз, а потом появился граф. Он как раз возвращался из Филонеллона от своего друга, Бардена Тихого, тоже старейшины. Увидев, что творится, он приказал гвардейцам перебить поборников Ямеса, а потом помог Леонарду, посадил нас на коней и отвез в Брасо-Дэнто. Такое вот дело, что я совсем не запомнила, как убили родителей, но зато ясно помню, как граф посадил меня впереди себя. Помню гриву. Он любит вороных, поэтому и та была черная, блестящая, украшенная вороньими перьями. Я тогда хваталась то за нее, то за поводья, пытаясь их дергать. А граф ласково отчитывал меня, гладил по волосам. У него тогда перчатки были новые, кожаные, помню, как пахло этой кожей… и лошадьми. — И Йева тепло улыбнулась.

— Я понимаю, что они пытались убить демонов, — ужаснулся Уилл, — но калечить детей?

— Это же фанатики… После того случая отец изгнал их всех из Солрага, разрешив лишь традиционное поклонение. Выходит, что граф спас наши жизни…

— Ясно. — Уильям шел, склонив голову. — А я думаю о том, что буду делать после суда. Если все пройдет хорошо, то попробую устроиться в городе хоть кем-нибудь.

Йева грустно вздохнула. Взяв его под локоть, она сильнее прижалась к нему. На улице свистел холодный ветер, и ей стало зябко. А может быть, ее трясло от душевных волнений, от той несправедливости, что сейчас вершилась в ее семье.

— Знаешь, у нас в донжоне слуг немного, но ради тебя отец… он… наверное, сделает исключение. И если устроишься в замок, тогда мы будем видеться чаще… — Она отвернулась и быстро заморгала, пытаясь успокоиться.

— И это тоже! — улыбнулся Уильям.

Вдвоем они завернули за угол, и взору их открылся огромный рынок, расположенный на круглой площади и тесно заставленный прилавками. Правда, большая часть прилавков в такую яростную непогоду пустовала. Редкие покупатели сновали между рядами, кутаясь в теплые плащи.

Уильям восторженно воскликнул:

— Ого! Вот это я понимаю — рынок так рынок!

По кругу торговой площади близко друг к другу стояли двух- и трехэтажные домики. Окна у них были аккуратные, полуциркульные, фасады — добротные, из хорошего камня. Там находились всевозможные лавки с травами, одеждой, тканями, безделушками и украшениями. Всем этим лавкам здесь было явно тесно, потому что стояли они, подбоченившись, не оставляя между собой даже щели. А с другой стороны рынка, коль перейти через дорогу, располагался ветхий постоялый двор в два раза младше Филиппа.

Пара какое-то время гуляла по площади, по которой кружил, подвывая, ветер, пока Уильям не взглянул на Йеву. Ее тонкие губы посинели; сама она прижалась к нему уже не столько от сердечных чувств, сколько от озноба. Тогда он расстегнул свой плащ и без слов накинул на ее плечи.

— Да не надо… — начала было возмущаться она. Но теплая накидка так хорошо укрыла ее, что она довольно вздохнула.

— Надо. Мне не холодно, не волнуйся. — Уилл вздрогнул под налетевшим ледяным порывом, но виду не показал.

Парадная улица, вьющаяся сквозь весь Брасо-Дэнто, вывела их на другую площадь — Воронью. Та ничем не отличалась от предыдущей. Такая же круглая, подставленная хмурому свинцовому небу, выложенная брусчаткой, которая сейчас едва блестела от прошедшего дождя. Но здесь не было ни прилавков, ни красивых магазинчиков.

Зато располагались величавый белокаменный храм Ямеса, таверна «Черный ворон» и множество прочих зданий, радеющих за городское благо: налоговый дом, охрана, суд и учреждения ремесленных гильдий. Через площадь от храма виднелся бордель с ярко-красной черепицей. Знал бы Уильям, какая кровопролитная война ведется между этим борделем и божьими слугами… Прошла уже пара столетий с тех пор, как граф узаконил проституцию, и столько же не прекращались вопли жрецов, требующих убрать с площади этот дом порока и разврата. Правда, нередко обнаруживалось, что эти же жрецы и являются самыми частыми его посетителями, но сей факт ими всегда гневно отрицался. Зная отношение своего рассудительного отца к вере в Ямеса, Йева подозревала, что выделенное под бордель место было его шуткой. Но граф всегда отнекивался, хитро улыбаясь, разводил руками и никогда не соглашался с тем, что все это было устроено нарочно.

Рядом с площадью, окаймляя ее, также высились дома знати — красивые, украшенные резьбой, статуями, флагами в честь Ямеса. А посреди площади, подобно одинокому стражу, стоял черный камень высотой в два человеческих роста. Сейчас, омытый недавним дождем, он блестел своими круглыми боками, привлекая взор.

— А это что? — обратил внимание Уильям.

— Камень «Черный ворон». В честь него и названа таверна. Вот она стоит у края площади, рядышком.

— Понятно. Но неясно, почему в Брасо-Дэнто так почитают воронов? Это же трупные, гадкие птицы. Мы в детстве всегда их гоняли.

— Ну, считается, что вороны определили место под Брасо-Дэнто… — Йева улыбнулась прямоте своего спутника. — Этот город заложил в 585 году король Крелиоса. Крелиос — это королевство, в которое входит наше графство. Его первый король тоже старейшина, зовут его Горрон де Донталь.

— Зовут? Он еще жив?

— Да, до сих пор жив. Хотя в летописях он упоминается под именем Элрона Солнечного. Они с прадедом отца, Курроном фон де Тастемара, были родными братьями, выходцами из общины Донта.

Уильям вежливо промолчал, но губы его растянулись в улыбке от забавных созвучных имен.

— Да, да. — Йева тоже улыбнулась. — Куррон и Горрон, они… ну, в общем… в конце войны решили заложить крепость, которая бы позволяла править Перепутными землями. По легенде, ее хотели расположить в Алмасе, на возвышенности у реки Брасо. Но когда король Горрон и его брат Куррон проезжали место, где сейчас стоит Брасо-Дэнто, они устроили привал, чтобы поспать и дать коням роздых. Братья расположились у подошвы скалы, подле реки Брасо, в том месте, где сейчас стена. Вон там, видишь? — Она ткнула пальчиком. — Всю ночь им мешали вороны, гнездящиеся на скалах с этой стороны горы. На путников они сбрасывали ветки, палки, вплоть до самого рассвета. А наутро, когда братья проснулись, они увидели, что все брошенные воронами ветви зацвели. И тогда король сказал: «Эти мудрые птицы указали нам место, где будет стоять крепость, и я повелеваю, мой дорогой брат, построить ее именно здесь!» По его приказу сюда был привезен черный камень, напоминавший ворона, и король пожелал, чтобы камень стал центром будущего города. А к имени Брасо, давшему название городу, присоединили еще и Дэнто, что со старого северного языка народов орун переводится как «черный ворон». Под «черным» подразумевалась земля, которая здесь плодородна и удобна для распашки. С тех пор воронов здесь почитают как символ плодородия, мудрости и ума.

— Ого! Красивая легенда, но…

— Но что?

— Но ведь старейшины не спят, а вороны сами по себе осторожные птицы… С чего бы им кидать ветки на незнакомцев? А может, ветки уже были цветущими? — весело ухмыльнулся Уильям.

— Вот поэтому это и легенда! — рассмеялась Йева. — Но вот так вышло, что вороны у нас повсюду: на одежде, в песнях и стихах. «Вороньими всадниками» нас зовут за пределами графства, а отца все, в том числе старейшины, кличут Белым Вороном. Южане даже считают, что черные волосы северян — это тоже символ ворона, наших земель. Хотя, по словам отца, в Перепутных землях раньше жили не черноволосые орун, а сероволосые аттаны. Но черноволосые пришли с дальнего Севера и прогнали аттанов.

— Кого прогнали? — не понял Уилл.

— Племена аттанов. Волосы у аттанов серые, будто гранит, кожа темнее, да и глаза тоже… серые. Отец говорил, что король Горрон откинул племена аттанов южнее, забрав себе Перепутные земли, которые позже назвали Солрагским графством. Сероволосые люди сейчас живут южнее, в Глеофе. Хотя и здесь тоже попадаются.

— А ты с братом из какого племени?

— Мы филлонейлы. Потому земли наши и зовутся Филонеллоном. Правда, мы не чистые филлонейлы, глаза вроде как и зеленые, но волосы не такие уж рыжие. Наши племена всегда жили в Фесзотовских горах и их не покидали, разве что перекочевывали в соседние земли.

— Странно, ни разу не слышал ни про орун, ни про аттанов, ни про филлонейлов… — заметил Уилл, разглядывая камень на площади, к которому они подошли почти вплотную.

— Отец говорил, что о таком не пишут в книгах и даже не поют в песнях. Все, что я тебе пересказываю, — это память старейшин. А ты знал, что раньше были и беловолосые люди?

— Седые?

— Нет, именно что беловолосые. Раньше дальние северные земли населяли на самом деле шиверу — народец с белыми как снег волосами, синими глазами и бледным лицом. По словам отца, демоны явились в наш мир именно на дальнем Севере. И после этого шиверу вымерли. Черноволосые орун, соседи шиверу, тогда сдвинулись южнее. И с годами постепенно кровь племен перемешалась.

— Интересно. Выходит, что я орун?

— Ну да, — почесала тоненький нос Йева. — Как и мой отец, ты чистый орун. В Солраге уже тяжело найти таких синеглазых, как вы с отцом, почти все — результат смешения кровей. Ты же жил в глухой деревне, куда не добрались ни аттаны, ни филлонейлы, вот и сохранил чистоту крови. У вас почти все поселение было синеглазое и черноволосое — я помню. А отец родился очень давно, когда тут жило еще не так много аттанов. У него тоже волосы были цвета вороньего крыла, пока он не поседел…

— Погоди, я чего-то не пойму. Ты говоришь о племенах людей. Но вы же вампиры. Разве ваши предки не пришли сюда из другого мира?

— Может быть, дело в том, что вампиры произошли от людей, а людей брали из разных племен? — рассеянно ответила Йева. На этом ее познания заканчивались. — А так я не знаю. Да и никто не знает… Времена тогда были темные, страшные, полные мрака. Говорят, горы вырастали из вересковых пустошей за ночь. Землю так трясло, что целые поселения исчезали в ее трещинах. Мы сами знаем о тех днях не больше твоего, только из баллад да стихов, потому что старейшин, столь древних, что застали бы само Слияние, уже нет. Но хорошо, что это в прошлом и теперь мы живем в спокойствии…

В воздухе повисло молчание. Один лишь ветер уныло и гулко выл, буквально сбивая с ног. Тогда Уильям посмотрел на дрожащую девушку и сказал со вздохом:

— Похоже, тебя уже не греют даже два плаща. Давай вернемся в замок. А там мне все и расскажешь…

— Давай. Потому что от твоего вида в одном котарди мне становится еще холоднее.

Они уже почти развернулись, чтобы пойти назад, когда услышали дальний окрик.

От одного из богатых домов, что обрамляли площадь своей вычурностью, как кружево одежду, отделился мужчина. За плечами его развевался злым ветром красный плащ, но самому мужчине будто и не было холодно — так твердо и бодро он шел. На вид ему было лет тридцать. Телом он был чрезвычайно крепок, а в плечах — широк. Его вьющиеся огненные волосы, как рыжая листва осени, и короткая борода выдавали в нем чистейшего филлонейла, о которых рассказывала Йева. Глаза его тоже пылали ярко-карим цветом, а еще решимостью и суровой волей.

Подойдя к ним, мужчина тепло улыбнулся дочери графа и отвесил изысканный поклон.

— О, моя госпожа, я не нашел в себе силы пройти мимо. Ваши прекрасные изумрудные глаза заметны с противоположного края площади!

— Здравствуйте, сэр Рэй.

Йева протянула ему ручку. Галантно приняв ее, будто величайшую ценность, рыцарь припал к ней губами. Затем он выпрямился и пожал руку Уильяму.

— Крепкое рукопожатие! — удовлетворенно отметил он, разминая пальцы. — Рад видеть вас снова в полном здравии.

— Прошу прощения, но я вас не помню.

— Немудрено, вы были так плохи! Я сэр Рэй Мальгерб, капитан гвардии! Я вытаскивал вас из клетки, чтобы спасти от офуртских негодяев.

— Тогда неудивительно, что я не смог вас запомнить. Я был в беспамятстве…

— Да, я знаю. Признаться, я не понимаю, как вы выжили с такими-то дырами, уважаемый Уильям фон де Аверин.

— Все благодаря графу. Он спас меня. Если бы не граф, думаю, я был бы уже мертв.

Уильям радостно отметил, что сэр Рэй одного с ним роста, хотя и крупнее телосложением. Наконец-то можно поговорить, не смотря вниз.

— Граф очень много делает для всех нас! — Рыцарь звякнул шпорами, повернувшись к Йеве. — Госпожа, я правильно понимаю, что через несколько недель я буду сопровождать графа в Йефасу?

— Конечно. Куда же отец без вас?

— А вы, Уильям, тоже отправитесь с нами, верно?

— Да, сэр Рэй.

— Хм, тогда мы еще обязательно увидимся! Госпожа, когда точно мы отправляемся?

— Не знаю. Уточняйте у моего отца, — отозвалась Йева.

— Хорошо. Но, всяко, мои гвардейцы готовы выдвинуться в путь в любое время! — гордо заявил рыцарь. — Я до сих пор со смехом вспоминаю тот сброд, который называл себя гвардией Райгара. Ха-ха, вы видели их гвардейцев? Видели, как они разваливают строй, какие они хилые? У нас крестьяне и те крепче!

В небесах угрожающе громыхнуло. Черно-угольная туча нависла над Брасо-Дэнто, заполонив собой все небо. Доселе подвывающий ветер стих, уступая место готовому вот-вот разразиться ливню. Уильям посмотрел вверх, затем вежливо обратился к капитану гвардейцев:

— Сэр Рэй, нам, пожалуй, следует вернуться в замок. Госпожа очень замерзла. А сейчас, судя по всему, начнется сильный дождь.

— Вы правы, уважаемый Уильям. Вы и так стоите здесь в одном котарди, благородно отдав свой плащ даме. Я вас совсем загрузил разговорами, словно рыцарского коня — вьюками! В любом случае мы проведем в пути пару недель, так что еще успеем и пообщаться, и надоесть друг другу.

Рыцарь отвесил поклон паре, с обожанием посмотрел на графскую дочь и развернулся, направившись скорым шагом в сторону здания охраны города. Йева взглянула ему вслед с невыразимой тоской, а затем произнесла печальным голосом:

— Ах, как жаль, Уильям, что он не вампир! Такой благородный, прекрасный человек. И так мало проживет.

Уильям повел Йеву назад, к замку, бережно взяв под локоть. В этот момент еще раз грохотнуло, и куда громче, чем прежде. Казалось, будто от грома раскололась скала, на которой стоял Брасо-Дэнто. Сверкнула молния. И на город обрушился оглушительный ливень.

* * *

Пока граф обсуждал с казначеем план застройки рынка, а Йева и Уильям бежали под ливнем к замку, служанка Эметта поднялась по ступенькам на пятый этаж. После короткого стука она вошла в спальню Леонарда.

На непрошеную гостью графский сын поначалу взглянул раздраженно, но, различив, кто пришел, тут же сменил раздражение на предвкушающую улыбку. Эметта зашелестела серым платьем, делающим ее похожей на юркую мышку. Она приблизилась к кровати, на которой Лео лежал с книгой в руках, и протянула к нему руки.

— Ах, милый, я пришла, чтобы побыть с тобой, — нежно прошептала она.

Леонард закрыл книгу, беспардонно отшвырнув ее в угол, и поднялся. Ему пришелся по душе влюбленный взор служанки, как она смотрела на него, любуясь и восхищаясь его статью. Настроение сразу же улучшилось. Он отвлекся ненадолго от преследовавших его тяжелых дум, и спустя минуту они с Эметтой уже лежали в постели. Однако мрачные мысли вскоре нахлынули снова, и он уже не обращал внимания на любовницу.

— Ты сегодня не в духе? — осторожно спросила служанка. Она поцеловала его в шею, принялась ласкать, надеясь задобрить.

— С чего ты решила? — раздраженно вздохнул Лео.

— Я же вижу. Ты всегда такой, когда тебе что-то не нравится. Так что случилось, милый?

— Рыбачка выпустили из темницы.

— И что в этом такого?

Леонард обиженно пересказал ей то, что произошло в кабинете, когда его показательно отчитали. На это Эметта понимающе закивала, поддерживая. У нее хорошо получалось играть на струнах его души, взывая к обостренному самолюбию.

— Не понимаю, зачем так поступать твоему отцу? Какая разница, как отвечать вождю богами забытой деревушки? — повторила она его же высказывание, умело обернув в форму вопроса.

— И я о том же! — согласился Леонард и, прислушавшись, не поднимается ли кто по ступеням, продолжил уже более тихо: — Граф править должен, а не считать количество коров в деревнях!

Эметта делано громко вздохнула:

— Твой отец так не думает, Лео. У меня вышло подслушать его разговор. Он обсуждал смену наследника…

— Что?! — Лео сильно схватил ее за запястье.

— Ай, больно, больно! Пусти!

— Что он говорил?!

— Ну, — оскалилась она в болезненной улыбке, зубки у нее были мелкие, как у мышки, — я пошла узнавать, примет ли господин граф нашего Брогмота, но когда подошла к двери, то услышала разговор. Ты же знаешь, дорогой, у меня хороший слух. Почти как у старейшин! — Она попыталась высвободить руку, но ее не отпускали, требуя ответа. Тогда она просто откинулась на подушки. — Твой отец обсуждал со стариком Него обращение Йевы в старейшину, а не тебя.

— Йеву… Слава Ямесу, что Йеву, я уж решил было… — вздохнул облегченно Леонард и отпустил ее.

— А кого еще мог выбрать твой отец?

— Кого же еще. Подумай, дура!

— Ах да… Ты про него… — Эметта потерла запястье. — Но почему ты не переживаешь за сестру?

— Она женщина! Никто не пойдет за женщиной, потому что править должен мужчина. Женщинам в этом мире уготована другая роль: либо рожать, либо служить мужчинам. Я люблю свою сестру всем сердцем, как никого другого, но в плане наследования она мне не соперница! И отец никогда не передаст ей дар Гиффарда.

— Почему тогда она остается при нем старой девой? Почему он не выдаст ее замуж? — ревниво надула губы Эметта.

— Не за кого.

— Так уж и «не за кого»! Ты свою сестру любишь, а она может оказаться куда хитрее и подлее, чем тебе кажется. Может, она не хочет выходить замуж нарочно! — Эметта ловко закинула ногу на бедро любовнику.

— Сестра не такая.

— Хорошо, — Эметта закатила глаза. — Но вдруг твой отец решит, что хочет видеть ее подле себя и дальше?

— Не решит.

— Надеюсь, ты прав. Но я за тебя так переживаю! — Эметта защебетала певучим голоском: — Ах, скорее бы суд, скорее бы я увидела тебя таким, каким ты должен быть… Я часто думаю об этом дне, когда ты станешь настоящим правителем. Не тем, что считает коров, а тем, кто правит!

— Да, да. Отец мыслит по старым лекалам.

— Но ты ими мыслить не будешь…

— Нет, — довольно осклабился Леонард. Он снова прислушался, не поднимается ли отец по лестнице. — Отцу в жизни больше заняться нечем. Привык столетиями ковыряться в своих бумагах да под хвосты коням заглядывать. Как его выучили, так и живет. Настоящий правитель должен смотреть поверх всего этого, возвышаться над чернью, покровительствовать музыке, красоте, изящным искусствам. Воспитывать в себе возвышенные чувства — вот задача истинной аристократии! Я одно время списывался с бароном Буренхау из южных земель — там все так живут уже несколько столетий…

— Да, да… они там не коров считают, — ляпнула Эметта.

Впрочем, она тут же поняла, что повторяет эту фразу непозволительно часто, поэтому следом улыбнулась своими остренькими зубками. Чтобы исправить свою оплошность, она с блестящими маслеными глазками провела пальчиками по животу своего любовника и устремилась ниже…

Лео же предался честолюбивым мечтам.

* * *

Промокшие до нитки Йева и Уильям добрались до калитки. Им нехотя открыл стражник, прячущийся под козырьком арки. С улиц давно уже исчез весь люд; ливень тарабанил по крышам Брасо-Дэнто, а потоки воды, омывающие улицы, понеслись вниз по склону, за стены.

— Похоже, в этом году осень выдастся дождливой, — стуча зубами, выдавила Йева. От холода ее трясло, а вода стекала с платья ручьями.

Вечерело. В пустом холле пламя факелов отбрасывало мрачные полутени. На стенах висели гобелены с вышитыми воронами, а через весь длинный коридор тянулась ковровая темно-зеленая дорожка. Слуги к тому времени уже закончили свою работу и впали в полудрему, которой поддаются даже вампиры, когда снаружи хлещет дождь. Именно поэтому промокшим до нитки Йеве и Уиллу, пока они поднимались по ступеням на пятый этаж, никто не встретился. Только шум их шагов разлетался легким эхом. Чувствуя эту давящую тишину, они оба молчали, пока не дошли до спален.

Там, шмыгнув носом, Йева сняла потяжелевший от воды плащ. Поблагодарив такого же промерзшего Уильяма, она схватилась за ручку двери, приоткрыла ее и заглянула в темноту. Потом с недовольным стоном стала медленно возвращаться к лестнице.

— Что случилось?

— Слуги дрова принесли, но не запалили камин…

— Всего-то камин нужно разжечь? — переспросил он и, получив кивок в ответ, добавил: — Так давай разожгу! Зачем тебе спускаться к слугам?

Йева вошла в свою спальню, оставив дверь приоткрытой. За ней тихим шагом последовал Уилл. К его удивлению, мебель здесь напоминала ту, что стояла в гостевой комнате, — заметны были одна рука мастера, одно темное дерево. Озябшими руками графская дочь закрыла гардины, утопив все во мраке, будто полагая, что этот мрак ее согреет, затем заходила из угла в угол, потирая ладошки. На камине лежало огниво, а сбоку, в углу, — принесенные слугами дрова и мелкие хвойные ветки для растопки. Все было подготовлено — оставалось лишь развести огонь. Тогда Уилл положил в камин немного тоненьких сухих веточек и зажег их огнивом. Пламя с треском занялось, недовольно зарычало оттого, что еда стала кончаться, и уже через пару минут вялый огонь стал ослабевать.

— Почему ты не подкладываешь поленья? Он сейчас потухнет, — спросила замерзшая и ничего не понимающая Йева.

— Проверял, куда пойдет дым — в комнату или дымоход.

Уильям подкинул еще веточки сосны, затем сверху крест-накрест несколько дровишек, отчего пламя довольно затрещало.

— Разве у вас в доме был дымоход?

— Нет, конечно. Зато был на постоялом дворе купца Осгода. Я с пару недель там помогал чистить его, пока из Офуртгоса не вернулся отец Линайи.

— И что же случилось?

— Погнал меня в шею, не желая видеть близко у своего дома и на постоялом дворе, — Уилл улыбнулся. — Еще и управителю постоялого двора влетело за то, что меня нанял. Так, Йева, я закончил. Доброй ночи!

Он поднялся с колен, бросил последний, полный грусти взор на раздевающуюся графскую дочь и вышел прочь. Все-таки его сковывало то, что граф обитает по соседству. Тихо прикрыв дверь, он направился в свою комнату, где тоже взялся за растопку камина, и продолжил раздумывать о словах Белого Ворона, одобрившего близость со своей дочерью. Но… Даже факт того, что про их отношения стало известно, связывал Уильяма по рукам и ногам, ложился камнем на его душу.

Горящий камин обдавал лицо и тело волнами жара, а стук капель дождя об оконное стекло медленно, но настойчиво погружал Уильяма в дремоту. Он снял с себя мокрую одежду, расправил ее и повесил сушиться, а сам, надев простые штаны и рубаху, устроился в кресле, в котором, по словам Йевы, любил сидеть сам Гиффард.

Прикрыв глаза, он погладил кончиками пальцев серебряный браслетик, лежащий у него в руке. Воспоминания о матери, ее болезни, том дне на ярмарке и просьбе Линайи — все это казалось таким далеким… Будто случилось это в его давней, почти забытой жизни… Но все же он переживал за всех, кто был ему дорог в том, человеческом прошлом. Переживет ли матушка эту зиму? Справится ли Малик? Легко ли забудет его Линайя? Грохот грома за окном, шелест дождя ввели его в забвение — и он покачивался на волнах воспоминаний, пребывая одновременно и в Вардах, и в замке Брасо-Дэнто.

Раздался одиночный стук, едва различимый.

Вздрогнув, Уильям открыл глаза. Темная дубовая дверь едва скрипнула, медленно отворилась — и свет камина выхватил из мрака белые босые ножки, а также краешек платья, едва закрывающий колени.

«Вериатель?» — в памяти вспыхнул образ кельпи. Но это оказалась Йева. Она проскользнула внутрь. На ней было надето одно нижнее спальное платье, а коричнево-рыжие волосы волнами струились по узеньким плечам. Падая на остренькое личико, свет делал его еще острее, черты — мельче; в глубине ее изумрудных глаз отражались, танцуя, языки пламени.

Уильям поднялся из кресла, подошел к девушке, взял ее маленькие ручки в свои. Пальцами он пригладил ее ладони, чувствуя, как они холодны, будто лед. Опустив глаза и укрыв их за ресницами, Йева сделала неуверенный шаг вперед — и они вдвоем несколько мгновений стояли, замерев и только держась за руки.

Они собирались сделать то, что, казалось, разрешил им Филипп.

Однако говорить можно одно, а подразумевать — совсем другое. Так и граф красиво вышел из положения. Вроде бы разрешил гостю близость со своей дочерью, а вместе с тем обязал его стать самому себе безжалостным судьей. Перепуганной обрядом Йеве тоже пришлось рьяно ловить каждое слетающее с ее губ слово, чтобы оно не опорочило ее или отца в глазах совета. Сейчас любовники глядели друг на друга, пытаясь найти в себе силы, чтобы осознанно перейти ту черту, после которой уже не будет возврата. Наконец Уильям погладил холодную щеку Йевы.

— Замерзла? — Он не узнал свой голос в этом хриплом шепоте.

Кивнув, она накрыла ладонь Уилла своей. После полуночи Уильям встал с кровати, поднял лежавшее на полу одеяло и заботливо укрыл девушку, которая озябла. Стоило бы разбудить ее, чтобы она вернулась в свою комнату, но, согревшись, Йева провалилась в такой глубокий и сладкий сон, что он не решился нарушить ее покой.

В камине еще тлели угли, отдавая остатки своего тепла комнате, когда он решил привести в порядок свой костюм. Тот уже успел высохнуть от жара камина. Раздумывая о том, как лихо изменилась его жизнь и как странно судьба его переплелась с судьбой семьи Тастемара, Уилл и не заметил, как пролетела ночь. За окном продолжал хлестать ливень, обещая сырую, дождливую осень.

* * *

Поутру хмурое небо все еще поливало Брасо-Дэнто дождем; в полумраке казалось, что рассвет случится нескоро. Тем не менее дальняя дверь в коридоре тихо отворилась, и Уильям услышал энергичные шаги графа. Он напряженно замер, переживая, что к нему зайдут, но Филипп прошел мимо, хотя на миг будто и замедлился.

Уильям быстро оделся в высохший наряд, задержал взор на спящей Йеве, затем покинул комнату. Зайдя в кабинет, он обнаружил графа за письменным столом.

— Доброе утро, — поклонился он.

— Доброе, доброе… — задумчиво сказал Филипп и поглядел в сторону окна, по которому монотонно барабанил дождь. — Базил письма еще не принес, так что ждем. А пока садись за стол и расписывай руку — старайся выводить буквы ровнее, — с этими словами он уступил место и переместился на кушетку.

Пока Уильям скрипел вороньим пером и тщательно выписывал буковки одну за другой, едва ли не вывалив от усердия язык, Филипп внимательно рассматривал его.

— Как тебе Брасо-Дэнто? — наконец спросил он негромко.

— Величественен, огромен! Дышит, будто живой человек, да и вообще похож на закованного в доспехи воина из легенд!

— Он не так огромен, как другие, расположенные южнее города. И покажется совсем крохотным в сравнении с далекими южными махинами, лежащими за Черной Найгой. Оттуда и прибыл наш архимаг Зостра.

— А вы много раз там бывали?

— Довелось единожды. В Ор’Ташкайе, где-то лет триста назад… Ор’Ташкай — это преддверие настоящего Юга, пограничный элегийский город.

Уильям оторвался от бумаги:

— Как «единожды»? Вам же почти пятьсот лет!

— С Югом не все так просто, Уильям. — Граф развел руками и, увидев непонимание на лице гостя, вздохнул и продолжил: — Во-первых, на Юг весьма трудно попасть. Наши два континента разделяет широкий залив Черная Найга, а королевства, имеющие к нему выход, пропускают либо с важными бумагами, либо с большими деньгами. По ту сторону залива к этому относятся еще жестче. А во-вторых, южные земли для северянина крайне опасны, и чем дальше, тем негостеприимнее они становятся.

— Там идет война?

— Нет, там другие нравы, — слегка улыбнулся граф.

— А как нравы мешают путешествию по Югу?

— Мы с южанами слишком разные. Там царствуют магия, свободные отношения, вера в демонических праотцов; восхваляются там прежде всего хитрость, красивый слог и золото. Север же признает грубую силу, традиции и преемственность. Да и вера здесь совершенно иная — в единого Ямеса, который отрицает демонов. К тому же так уж исторически сложилось, что южные и северные народы недолюбливают друг друга. Почему? Долго объяснять, не возьмусь. Однако южанину здесь грозит нож под ребро, а там простодушного северянина ожидает хитрый народ, который либо загонит его в пожизненные долги, а с ними и в рабство, либо отравит.

— Зачем же им травить или обманывать северянина? — все еще не понимал Уильям.

— От неумения северян жить по южным законам. Брошенное в сторону южанина слово, которому не придали бы здесь значения, там может обратить даже друга в злейшего врага. А с врагами на Юге принято бороться любыми способами — от клеветы до яда. Это очень сложная тема, Уильям. Но просто знай, что южанам не рады здесь, равно как и там не рады северянам…

— А на Юге нет старейшин?

— Думаю, есть. После Кровавой войны — она была тысячу лет назад — очень много древних бессмертных сгинуло. Кто-то погиб, будучи выпитым соперником, кто-то просто пропал. Скорее всего, бежали на Юг. Но думается мне, что в силу нравов и порядков южан, они там не имеют той власти, какой старейшины располагают здесь, на Севере. Гиффард подтверждал это после возвращения из путешествия по южным далям.

— Но… вы же сами только что рассказывали, что северянам там не рады, — осторожно заметил Уильям, не прекращая выписывать на бумаге каракули.

— Гиффард — это другое. Все благодаря дару, который перешел и к тебе. Когда ты вкушаешь кровь, то вместе с ней получаешь и воспоминания убитого. Прожив с этим даром множество веков, Гиффард стал… гибким, проницательным, всегда видел во тьме свет истины, потому что глядел тысячей и тысячей глаз и общий язык мог найти с кем угодно: южанином, северянином. Вот только воевать он не любил. Меч в руках держал с неохотой, будучи скорее мудрецом и философом, нежели великим воином. Поэтому и слыл среди старейшин чудаком, хоть и уважаемым всеми. И тепло общался он по большей части лишь с нами, Тастемара, да с Лилле Адан.

— «Лилле Адан»?

— Да, Мариэльд де Лилле Адан, графиня Ноэльская, представительница очень старого рода. Только ее феод имеет сухопутное сообщение с Югом.

В дверь негромко постучали.

К досаде Уильяма, утренняя общительность графа тотчас улетучилась. В кабинет вошел моложавый мужчина. Лицо его было приятным, мягким, отличающим того, кто спорить не умеет, да и не любит, всячески силясь избежать конфликта даже в ущерб себе. Однако располагающую внешность изрядно портили оттопыренные, будто паруса, уши; такие же уши были у его деда, Него Натифуллуса, именно по ним и по пачке корреспонденции в руках Уильям сообразил, что перед ним тот самый Базил, который некогда состоял в отношениях с Йевой.

— Господин, доброе утро!

Базил отвесил графу смиренный поклон, затем задержал изучающий взгляд на Уильяме, о котором был наслышан, но еще не видел. Учтиво улыбаясь, он семенящей походкой подошел к письменному столу и опустил на него кипу бумаг, извинившись:

— Прошу простить меня, что не принес вчерашний привоз, господин. Здесь и вечерние, и утренние письма.

— Хорошо, — отозвался граф. — Базил, это Уильям, наш почетный гость из Малых Вардцев. Уильям, это Базил Натифуллус, внук нашего управителя Него.

Пока Базил размышлял, стоит ли ему слегка кивнуть простолюдину, прибывшему из нищей деревни, или нужно церемонно поклониться как наследнику самого Гиффарда фон де Аверина, Уильям разрешил его затруднение. Он привстал с кресла и протянул для приветствия свою руку. Увидев этот жест равного, слуга стушевался, захлопав глазами, замер, ибо ситуация ломала весь его ход мысли. В кабинете повисло напряженное молчание. Наконец Базил неловко протянул руку и ответил мягким, неуверенным рукопожатием.

Граф с интересом наблюдал за простодушным порывом гостя и смущением своего слуги, едва заметно улыбаясь. Когда Базил откланялся и быстро исчез, он поднялся с кушетки и по-деловому заявил:

— Приступим!

Отобрав из пачки несколько самых простых писем, он положил их перед Уильямом. Затем обошел письменный стол и встал рядом — именно так он вчера нависал над Леонардом.

Филипп взглянул на исписанную бумагу. Видно, что Уилл старался, но… Воистину, вложи перо в хвост лошади — и то получилось бы приличнее! Понятно, что полуслепому старику-служителю, обучавшему мальчика грамоте в Вардах, было не до красоты букв. Но ведь с таким почерком его наивный гость искренне полагал, что сможет устроиться писарем. Граф тихо вздохнул, но вслух ничего не сказал, ибо все это было устроено им скорее из любопытства, нежели необходимости. Отправлять ответы с такими каракулями, пусть и разумные по сути, он не мог.

«Что ж, придется сажать Йеву переписывать», — решил он.

Поначалу Филипп хотел только растолковать общие принципы составления ответов, чтобы сильно не утруждать Уильяма, однако незаметно процесс увлек его самого — и он не отходил от стола до полудня. Сначала он помог составить первые письма. Граф терпеливо объяснял, какой должна быть структура ответа и исходя из чего вообще его нужно строить. К его радости, гость понимал хоть и не все из того, что пытались до него донести, но очень старался. Тогда Филипп стал отбирать из кипы отчеты от вождей поселений, где требовалось уметь складывать числа.

Со счетом проблем возникло куда меньше, чем с почерком. За это нужно было благодарить книгу «Налоги», которая хоть и безнадежно устарела, но все-таки дала базовые знания в этой области.

Впервые за долгие годы Филипп нащупал ту самую благодатную почву, посадив в которую семена, можно было получить всходы. Рыбак желал учиться, желал узнавать все новое, поэтому с радостью впитывал то, что ему рассказывали. Вспоминая же нервного Леонарда, который воспринимал попытки передать знания в управлении графством, скорее, как насилие над своей персоной, Филипп тяжело вздохнул. Попав на подобную каменистую почву, семена знаний всегда чахли, гибли, так и не взойдя. У Филиппа оставалась лишь надежда на то, что дар Гиффарда смягчит душу сына и сделает ее более проницательной.

Когда уставший, но счастливый Уильям заканчивал оформлять последние ответы, его неожиданно остановили.

— Погоди, погоди. Право же, как я сразу не заметил, — удивленно поднял брови граф. — Уильям, напиши последнее слово еще раз! Вот тут, на испорченном ответе.

— Тут?

— Да, да, тут. А, хм, вон оно что! Да ты буквы неправильно пишешь! Удивительно… Как порой можно долгое время не замечать очевидного решения проблемы.

— Как это? — не понял Уильям.

— А вот так! Скорее всего, твой учитель сам был полуграмотным, и ты, повторяя его манеру письма, научился писать неправильно. Вот, гляди. Эту букву нужно не отсюда начинать, а сверху. Как и эту. Да у тебя почти все письмо поставлено неверно!

Увидев, как Уильям безуспешно пытается вывести букву правильно, граф не выдержал. Он подался вперед, облокотившись левой рукой о его плечо, а правой взял его крепко сжатую кисть с пером в свою, чтобы помочь начертить букву. Смущенному Уильяму показалось, что он покраснел от стыда до самых пят. Его, взрослого мужчину, поймали на таких глупых ошибках, будто дитя!

На это Филипп лишь улыбнулся и отечески похлопал Уилла по плечу.

— Не волнуйся. В том, чтобы признавать и исправлять свои ошибки, нет ничего постыдного, — заверил он. — Давай я покажу тебе, как писать другие буквы, а там, глядишь, и почерк выровняется.

Пролетела еще пара часов, пока Филипп занимался переучиванием. Даже несмотря на его старания, рука Уильяма все равно подло продолжала пытаться написать все привычным способом, совершая ошибку за ошибкой. Из-за этого бедный парень то краснел, то бледнел, поддаваясь панике, что ему суждено навсегда остаться неучем. Прервала процесс обучения Йева. Одетая в простое платье цвета корицы, она заглянула в кабинет, тихонько вошла и скромно улыбнулась, как подобает примерной дочери.

— Дочь, сегодня тренировки с мастером Фраудом?

— Да, он закончил со мной. Сейчас занимается с Лео.

— Хорошо, тогда иди сюда и помоги Уильяму с прописью оставшихся букв. Как оказалось, он изначально научился писать их неверно. А я пока проведаю сына.

Граф уступил ей место и направился к двери. Он покинул бордовый кабинет, и его шаги быстро стихли. Потом и вовсе прогремел гром — и замок затрясло от основания до шпилей. Уильям вздрогнул, поражаясь суровости местных бурь, потому что в его землях погода не была столь неистова. Поглядев в окно, Йева изящным движением сняла черную ленту, обхватывающую ее волосы, — и непокорные локоны рассыпались по плечам. Она обошла сидящего в кресле Уильяма, обняла его сзади и поцеловала в шею.

— Что за тренировки? — поинтересовался он.

— Фехтование.

— Ты тренируешься с мечом? — удивился Уильям.

— А почему нет? — вкрадчиво спросила она.

— Но ты же женщина… кхм… Зачем тебе?

— Ты прямо как мой брат, — проворчала Йева, впрочем, по ее тону было понятно, что она совсем не обиделась. — Он тоже считает, что место женщины в постели или служении мужчине.

— Нет-нет, я не это имел в виду!

— А что же? — еще более вкрадчиво спросила она.

— Вы же слабые, хрупкие…

— Ох уж это офуртское воспитание, когда женщину считают за скотину или, того хуже, домашнюю утварь. Хотя и здесь такое встречается, — вздохнула Йева.

— Я не считаю женщин за скот, я всего лишь говорю, что женщина физически слабее. Какой толк от фехтования, если противником твоим будет мужчина, который сильнее тебя? Вот гляди. Способна ли женщина удержать топор на протяжении всего дня? Сможет ли нести за спиной тяжелую корзину в половину своего веса? Бадью от колодца дотащить — и то тяжесть…

Когда граф покинул кабинет, робость оставила Уильяма, и перед Йевой он обрел голос. Поэтому он продолжил горячо перечислять все женские слабости, сводя все к тому, что для женщины лучше заниматься бытом и детьми. В нем говорили прежде всего воспитание и традиции, привитые ему с детства, — другого семейного уклада он не знал. Йева же терпела, терпела, пока ее изумрудные глаза не вспыхнули негодованием. Отодвинувшись от шеи Уилла, которую она доселе оплетала руками, девушка склонилась и ухватилась за кресло. И подняла его в воздух вместе с Уильямом.

— Что?! Йева! — запричитал он. — Немедленно опусти! Ты же надорвешься!

— Нет.

Она оскалилась и победоносно опустила стул. Ножки с глухим стуком ударились о каменный пол.

— Для меня это вполне сносная тяжесть. Бадью я не смогу дотащить, видите ли… Да я могу тебя на руках таскать, если не веришь!

— Еще чего не хватало!

Он вскочил и с беспокойством посмотрел на графскую дочь. Но его встретил лишь гордый, сияющий взгляд, а сама Йева важно уперла руки в бока. Теперь уже она глядела на него с задорной горячностью, чувствуя, что одержала в споре безоговорочную победу. Оскалившись, она задорно спросила:

— Ну что, значит, слабая и хрупкая?

— Я… ты… Йева, я не знал, что вампиры такие сильные, — шумно выдохнул Уильям, убедившись, что она жива и здорова.

— А ты думал, что мы только кровь сосем да в ночи видим лучше? Я сильнее большинства мужчин. И быстрее!

— Хорошо, хорошо! — Виновато, но с лукавой улыбкой на лице он поднял к груди раскрытые ладони. — Насчет вас я был неправ, признаю. Но ведь обычные женщины все-таки куда слабее…

И они вдруг задорно рассмеялись. Им стало весело. Оба они были характером кроткие, в чем-то простодушные и чистосердечные и поэтому нашли друг в друге не только любовников, но и приятелей.

Вспомнив о полученном задании, Уилл резко посерьезнел и вернулся в кресло. Там он окунул блестящее воронье перо в чернильницу, украшенную гравировкой с символом дома Тастемара.

— Так, так… Йева, мне нужно исправить те письма, с которыми я напортачил, — деловито заявил он.

— Мне очень нравится, что ты признаешь свои ошибки. Мои отец и брат очень уперты… Что там нужно еще прописать?

— Стыдно признаться, но много.

Взглянув на каракули, вышедшие из-под его пера, Йева сморщила остренький нос и беззлобно усмехнулась, но решила не подтрунивать. Положив свою изящную ладошку поверх длинных пальцев Уильяма, она принялась водить его рукой.

В это время Филипп стоял в нижнем зале, освещенном из-за дождливой погоды факелами, и наблюдал за сыном. Облокотившись о колонну, которая подпирала высокие своды, из-под густых бровей он оценивал, как справляется Леонард. Сын двигался ловко, будто рысь, и быстро, как не дано ни одному человеку. Лео кружил с мечом вокруг пожилого фехтовальщика из Вильхельма — Адда Фрауда. И хотя родной городок этого прекрасного учителя был скромен, слава о его мастерстве разошлась далеко за пределы Глеофа. Вот почему Белый Ворон пригласил его к себе для обучения сына, а вскоре и дочери, которая воспринимала фехтование как веселую игру.

— Ты слишком самоуверен, — выдохнул мастер Адд, с легкостью разгадав финт и парировав его.

Оскалившись, Леонард прыгнул резко вперед и сделал прямой выпад, но худощавый учитель шагнул в сторону. Клинок лишь пронзил воздух слева от него. Еще мгновение — и Адд, воспользовавшись тем, что противник открылся в выпаде, направил на него меч, оставив до груди расстояние с ладонь. Лео выругался, скривился и отошел назад.

— Прекращай думать, что ты быстрее всех. На сегодня все, — с этими словами Адд повернулся к Филиппу, отвесив глубокий поклон. — Здравствуйте, господин!

— Приветствую, сэр Адд.

Он смерил взглядом запыхавшегося Леонарда, затем поглядел и на совершенно спокойного сероглазого мастера, который уже выровнял дыхание и теперь занимался мечом, дабы отправить его в ножны.

— Лео, — заметил граф, — если ты не начнешь относиться к сопернику по оружию серьезнее, тебя победит любой более-менее опытный фехтовальщик.

— Я всегда к соперникам отношусь серьезно! Не ты ли говорил, что мастер Фрауд не просто опытный, а один из лучших? Будь здесь любой опытный фехтовальщик, у него не было бы и шанса!

— Не ерничай, а делай выводы.

— Хорошо, — скорее для отца, чем для себя ответил Леонард.

Пригладив тонкими пальцами клинок, украшенный гравировкой в виде воронов, он вложил меч в вычурные кожаные ножны и отвесил поклон мастеру.

— Спасибо, сэр Адд.

— И тебе спасибо, — вежливо улыбнулся мастер. — Встретимся через два дня.

Два вампира проводили удаляющегося изящной походкой Леонарда и понимающе переглянулись. Дождавшись, когда графский сын отойдет на достаточное расстояние, пожилой мастер повел худыми плечами и печально взмахнул белоснежным рукавом легкой рубахи.

— Высокомерен, неосторожен, господин.

— Никаких улучшений?

В коридоре послышались чьи-то шаги. Вскоре показался казначей Брогмот. Заглянув в зал, он нашел взором, кого хотел, поклонился и потряс в воздухе чертежами рынка. Его масленые подвижные глазки умоляли заняться насущными вопросами, но граф не среагировал на него, беседуя с учителем фехтования.

— Нет, господин, — продолжил учитель. — Он не желает сражаться умом, полагаясь лишь на ноги. Уперт, недисциплинирован, высокомерен, хотя я это уже говорил. Это его и губит: он легко открывается, полагая, что провел противника. Однако нужно отдать должное: все-таки движения у него грациозные, а ноги быстрые. Как у горного льва.

— А Йева?

— Аккуратна, осторожна, старательна, но боязлива и слишком неуверенна. Да, пытается быть инициативной, но потом сама же этой инициативы пугается, и клинок это чувствует… — Лицо мастера из Вильхельма застыло в смятении, он пытался подобрать более деликатные слова. — Она все-таки женщина, действует больше от защиты.

— Понятно…

— Господин…

— Да?

— Может, вы окажете мне честь поединком?

— Сожалею, сэр Адд, но я сейчас слишком занят.

— Понимаю, прошу извинить. Быть может, я могу надеяться тогда на поединок с молодым старейшиной? Было бы интересно взглянуть на то, насколько быстро он движется, как стремительна стала его рука. Если, вы, конечно, не против.

Взором синих глаз Филипп впился в Фрауда. Тот сразу понял, что сболтнул лишнее, и дружелюбие его покровителя, хозяина Брасо-Дэнто, смахнуло как рукой.

— Кто сказал о старейшине?

— Ваш сын…

— Когда?

— Давно уже, — помялся мастер фехтования.

— Ясно.

Граф больше ничего не ответил. Только посмотрел на переминающегося с ноги на ногу Брогмота с горой чертежей в руках. К нему он и направился, не глядя на фехтовальщика, словно его здесь и не было. Мысли Филиппа сгустились, стали угрюмы, темны и безрадостны от осознания, насколько ненадежен его пусть и приемный, но все-таки сын.

Спустя пару недель

Уилл подвинул еще один ответ на письмо к краю стола.

— Господин, по Мойн-Досту я закончил.

Филипп сидел напротив, на бордовой кушетке, закинув ногу на ногу. Читая очередной текст, он довольно кивал, затем откладывал его в левую стопку либо, подняв бровь, — в правую. Каждый раз, когда бумага перемещалась вправо, Уильям тихо, но тяжко вздыхал, понимая, что его работа пришлась не по нраву. Вздох был практически бесшумным, но чуткий к звукам граф прекрасно его различал.

Сегодня Филипп пребывал в отличном расположении духа. С его губ не сходила ироничная улыбка. Устроившись меж двух стопок, он взял ответ по Мойн-Досту, пробежал его глазами и нарочито медленным движением стал подносить к правой кипе. Скрип пера прекратился. Уильям замер. Брови его поползли тем выше, чем ниже опускалась рука графа. Не выдержав, Филипп тихо рассмеялся от простодушного лица своего помощника и порывисто опустил письмо в левую стопку.

Со вздохом облегчения Уильям продолжил писать, едва покраснев. Он понял, что над ним подшутили, хоть и беззлобно.

— Вот эти два перепиши. — Филипп помахал всего лишь двумя из восьми писем в воздухе.

Уилл кивнул, нахмурился и принялся перечитывать свои ответы. Однако он ничего не понимал. Расчеты были сделаны верно: в первом письме разоблачались ложно предоставленные цифры по урожаю, которые оказались слишком низкими даже для плохого сезона (он сверил данные по старым журналам в сундуках, как учил граф), а во втором — новый вождь Порталойна вообще заявлял, что, дескать, подать от проезжавших мимо него купцов составила ноль даренов.

— Господин, я не понимаю…

— Чего же?

— Прошу меня извинить, но где здесь ошибка?

— Дело в самом ответе, — поднял брови Филипп, затем, увидев обескураженный вид рыбака, вздохнул. — Уильям, я лорд вождя Порталойна, а не наоборот.

— А. Я слишком добродушен в ответах от вашего имени?

— Да! — кивнул граф, довольный тем, что Уильям сам дошел до этой мысли. — Запомни: большинство людей признают лишь силу. Это не значит, что ты должен бранить или угрожать им с первых строк. Но они должны понимать, с кем имеют дело. Иначе…

Филипп замолчал и строго поглядел, ожидая, что его мысль завершат.

— Обнаглеют?

— Именно! Поэтому сделай эти два ответа более жесткими и напомни о каре за обман лорда — повешении.

— Хорошо, господин! А… а многих вы уже вешали?

— Достаточно. Когда я заменил своего отца Ройса, то упразднил разделение земель между баронами в Солраге. Как думаешь зачем?

— Не знаю… — признался Уилл.

— Каждый барон заботился лишь о том, чтобы его стол ломился от яств, абсолютно не интересуясь благосостоянием своих крестьян, качеством дорог и так далее. Все жили одним днем, Уильям. Те, кто имел земли вдоль трактов, — жировали, пока другие, отдаленные от торговых путей, влачили жалкое существование. За примером далеко ходить не нужно, достаточно посмотреть на офуртские поселения.

— Так вы это сделали, чтобы было проще управлять землями?

— Верно, — тепло ответил Филипп. — Полсотни лет я унимал бунты, вешал, и в конце концов все земли, поделенные на провинции и управляемые вождями или наместниками, отчитываются и служат мне. Это позволяет строить хорошие дороги и грамотно распределять золото между землями. Многие, конечно, подворовывают, без этого никак — таков уж род человеческий, да и не только, впрочем, человеческий. Но когда кто-то начинает забывать о порядках, то на помощь приходит старая добрая виселица. — И граф хищно усмехнулся, блеснув клыками.

— Знаете, господин. Я читал в книге историю Вериатели Грозной. До сих пор вспоминаю строку: «За время правления Вериатели Грозной, королевы Эдрубра на Найге, Герцогини Азури, Повелительницы гор, было повешено более тысячи человек». Мне тогда казалось это выдумкой и просто эдаким приукрашиванием…

— Нет, Уильям. Это только в сказках короли правят благородно и честно. На деле правление — это хождение по колено в крови. Кстати, насчет Вериатели… Ты с ней так и не виделся с самого Офурта?

— Не виделся. У реки подле города нет ни единого укромного уголка, чтобы позвать ее, а на людях Вериателюшка… Вериатель то есть… не любит показываться. Да и погода дурная, мы лишь пару раз с Йевой прогулялись до камня «Черный ворон», и все. У вас здесь если дожди начинаются, то это, видимо, надолго…

Уильяма охватила тоска по своей подруге. Но тут раздался беспокойный стук в дубовую дверь. Дверь открылась, и на пороге появился тяжело дышащий старый управитель Него — он снова хватался за сердце.

Едва отдышавшись, он поклонился.

— Господин… господин… прибыл… ох… прибыл. Прибыл Бруно из Спрятанного поселения на Волчьем озере!

Вмиг Филипп сделался серьезным. Подскочив с кушетки, он торопливо пошел прочь, но на пороге остановился, обернулся к гостю, который сидел с пером в руке и чесал им длинный нос.

— Пойдем со мной, — произнес он. — Познакомишься с другими демонами Солрага.

Позабыв об ответах, взволнованный Уилл побежал за своим господином, поправляя на ходу черное котарди, смятое от долгого сидения.

На первом этаже замка, в его правом крыле, располагался огромный зал, в котором граф принимал посетителей. Там он присаживался в кресло из дуба, подлокотники и спинку которого украшала резьба в виде воронов, и выслушивал прошения, разрешал споры, выносил приговоры. Сейчас перед пустым креслом стоял весьма высокий проситель, лет пятидесяти, с брюшком, но широкий в плечах. Одет он был в шерстяные штаны, кожаные сапоги и серую плотную рубаху, поверх которой ощерился старым мехом жилет. В руках он держал поношенный плащ, пестреющий множеством шкурных заплаток.

Неторопливым шагом Филипп прошел мимо него, также не спеша уселся в кресло, устроившись поудобнее, и сложил сцепленные пальцы на коленях. В ожидании он посмотрел на гостя, которого управитель представил как Бруно из Спрятанного поселения.

В зале воцарилось молчание.

Бруно обменялся взглядами с двумя своими спутниками, стоявшими позади, такими же рослыми и плечистыми. Затем он шумно втянул воздух, поглядел на старого управителя, потом на Уильяма, задержав на нем взор дольше положенного. Теперь и до чуткого носа Уильяма донеслись запахи, исходившие от трех прибывших, и неожиданно для себя он поморщился. Пахло сильно, резко — будто прибывшие только что вышли из псарни, где провели день. Все это раздражало нос, и он, сдерживаясь, чтобы не чихнуть, принялся как можно незаметнее чесаться. То же происходило с Него, обоняние которого хоть и ухудшилось с годами, но все же было достаточным, чтобы ощутить этот смрад. Однако тот сдерживаться не стал — чихнул, а потом и вовсе брезгливо помахал рукой перед своим лицом.

Внешне Бруно и его спутники походили на людей: они скалились, не стеснялись обнажать белоснежные зубы, которые ничем не отличались от человеческих. Но пахли они по-звериному, дико. И Уильям буквально пожирал их глазами, силясь разгадать природу их естества.

Бруно поклонился Филиппу, впрочем, поклонился сдержанно, не так, как это делает раболепный люд, а скорее, как воин, который чтит свой род и оттого горделив.

— Приветствую… господин… — медленно произнес он.

— И ты здравствуй, Бруно, сын Катьела, — покровительственно кивнул Филипп, всматриваясь. Их лица находились на одном уровне благодаря помосту, на котором стояло кресло. — Ты очень долго отвечал на мое послание.

— Да… На то были причины, — последовал неспешный ответ.

— Меня не волнуют причины, Бруно. Ты должен был стоять здесь еще весной.

Из длинного коридора показались близнецы. Быстрым шагом они подошли к Него и Уильяму. Леонард и Йева замерли, принюхались и тревожно переглянулись. Несмотря на всю нелюбовь к рыбаку, Лео, казалось, совсем забыл о нем и теперь со жгучим интересом разглядывал чужаков с Волчьего озера.

— Я же ответил вам, что были причины… — отозвался Бруно, напряженно оглядываясь. — Зачем вы меня вызвали?

Теперь из коридора торопливо вышли и кривоногий Брогмот вместе с Онаксом. Впервые увидев капитана стражи, Уильям вздрогнул, пока не убедился, что перед ним не Бартлет — уж так походил он на офуртского коннетабля. Из примыкающей к залу кухни во тьме блеснули несколько пар глаз — похоже, кто-то из слуг также разглядывал незнакомцев.

— Ты знаешь зачем, — отрезал Филипп. — Меня не устраивает, что из Высокого Коффа и с Северного тракта стали пропадать люди.

— Люди пропадают везде.

— Больше дозволенного…

Бруно из Спрятанного поселения промолчал, из-под бровей буравя взором графа и всех собравшихся вампиров, которые как один морщились от звериного смрада, но зал не покидали — из любопытства.

— Много молодняка… Дичи из лесов уже не хватает, — наконец произнес он, но ответ прозвучал так, словно Бруно делал одолжение.

— Тебе помочь решить проблему с молодняком?

После этих слов гость сначала побледнел, а потом так же быстро побагровел от гнева, сжав мощные челюсти. Весь его вид, его взор свидетельствовали о непокорности, гордости и ощущении силы. С лордом Солрага он говорил сквозь зубы — и это пренебрежение не укрылось даже от простодушного Уильяма, который еще не понимал, кто стоит перед троном.

— Двести пятьдесят семь лет назад с твоим прапрадедом, Боллом Лысым, был заключен договор о том, что я выделяю вам земли и не трогаю вас. Вы же живете в соответствии со своими обычаями, предпочитая питаться дичью и выловленной в озере рыбой вместо людей. Я даже освободил вас от уплаты налогов, — холодно напомнил Филипп, не давая Бруно открыть рта. — Но в последнее время мне докладывают, что на Северном тракте, ведущем в Крелиос, пропадают уже не одиночные путники, а целые отряды. Вы не держите свое слово!

— Тяжело держать слово, когда хочется питаться нормально, а не дерьмом. Что-то я не замечаю, чтобы вы тут посасывали кровь кур или коров.

— Тебя не должно заботить, что мы едим. Твоя задача — обеспечивать безопасность своего племени путем соблюдения правил, — возразил Филипп уже чуть мягче. — Сколько вас уже?

— Не знаю! Не вижу смысла вести подсчет. Порядка полусотни.

— Вожак, ты же сам говорил неделю назад, что нас где-то около двух сотен, — совсем тихо подсказал воин из сопровождения Бруно.

От этих слов Бруно обернулся и пронзил своего спутника злобным взглядом. Обильно украшающие его лицо шрамы побагровели, но он промолчал, пересилил себя и вновь повернулся к Филиппу. Однако от Уильяма не укрылась та мелкая странная дрожь, что пробежала по его рукам и лицу, будто рябь на воде.

Услышав названную цифру, казначей Брогмот сделался белым как снег. Встревоженно он снял с себя свою маленькую шапочку с пером ворона посередине и принялся теребить перышко, ощипывая его. Него, благодаря своей глухоте, остался несведущ о количестве жителей Спрятанного поселения, а потому спокойно стоял и глядел на прибывших, сложив руки на животе.

— Почему ты не следишь за количеством своих вервольфов? — спросил Филипп.

— Ты сам говорил, что в нашей Райве мы можем жить в соответствии со своими традициями. Так мы и делаем.

— Не угрожая безопасности людей вокруг! — заметил Филипп, чеканя каждое слово. — Если пропадет хоть еще один человек из Высокого Коффа или с Северного тракта, пеняйте на себя. Я снесу вашу Райву вместе с вами. Ты меня понял, Бруно, сын Катьела?

— Как скажешь, — пренебрежительно развел руками Бруно, гордо добавив: — Твое счастье, Белый Ворон, что наши старейшины покинули Солраг.

— Они вымерли, вымерли оттого, что не смогли ужиться с людьми и другими демонами.

— Нет, они ушли до поры… до времени… Я могу быть свободен? Мой народ ждет меня.

— Да, иди, — холодно кивнул Филипп и произнес чуть громче, обращаясь к тугому на ухо управителю: — Него, проводи наших гостей до двери!

Услужливо закивав, старик зашаркал к ведущему наружу коридору, а вслед за ним направились трое высоких вервольфов, ехидно разглядывая своего тщедушного проводника, который приходился им едва по грудь.

Вскоре шаги начали стихать. У основного холла скрипнула арочная металлическая дверь, и гостей выпустили наружу, в хозяйственный двор, а оттуда — в город Брасо-Дэнто. Подперев кулаком подбородок и поставив руку на подлокотник, Филипп посмотрел куда-то вдаль, и его синие глаза опасно заблестели в свете факелов, озарявших темный огромный зал.

— Двести, господин, их двести! — простонал Брогмот, нервно дощипывая воронье перо до стержня. — Двести бешеных волков…

Филипп молчал. Наконец он обратился к капитану стражи:

— Сколько сейчас конников в Брасо-Дэнто?

— Наберется на шесть эскадронов.

— Сообщи сэру Жель Рэ, что к завтрашнему вечеру я желаю видеть два эскадрона, готовых к недельному переходу.

— Вы… — открыл было рот казначей.

— Да, Брогмот, — резко прервал его граф. — Их было двадцать два, когда Болл Лысый умолял меня помочь их вымирающему племени, которое сильно пострадало от стычек с людьми. И он же меня клятвенно заверял, что вервольфы будут питаться дичью и рыбой. Но сейчас они расплодились и почувствовали силу.

— Прикажете задержать Бруно? — басовито спросил Онакс.

— Нет. Мы попадем в селение через день после того, как он вернется. Так что объясним ему, что он неправ, — но уже там.

Все присутствующие переглянулись между собой, понимая, что Филипп отпустил дерзкого Бруно лишь потому, что более не собирался терпеть его выходок.

В детстве Уильяму доводилось читать и слышать сказки о вервольфах, которые становились таковыми после укуса. Самую известную, пожалуй, сказку о «Черном Волчке», рассказал ему старый учитель. Опираясь на трость, он любил попугать местных детишек, собрав их вокруг себя при свете тлеющих угольков. Однако, похоже, та сказка безбожно врала, заверяя, что Черный Волчок стал оборотнем из-за проклятия.

— Йева, — шепнул тихо Уилл, касаясь ее черного рукава, — получается, вервольфы, как и вампиры, размножаются?

— Да, — ответила она едва слышно.

— Понятно. Я думал, только через укус… Спасибо.

По тонким губам Йевы скользнула ласковая улыбка, и на миг она отвлеклась от отца, погруженного в тяжелые думы, связанные с приближающимся боем. Лео же только ехидно усмехнулся несусветной глупости гостя.

Звук смешка отвлек Филиппа от раздумий. Он поднял голову и серьезно посмотрел на детей.

— Леонард, собирайся, — коротко сказал он.

— Я поеду с тобой?

— А ты как думаешь?

— Но там… Отец, а делами кто будет заниматься?

— Леонард… — грозно протянул Филипп.

— Хорошо, — обреченно вздохнул Лео и грациозной походкой направился к выходу.

— Йева, на тебе аудиенции и подготовка к приезду королевского посла — он прибудет как раз к нашему возвращению или чуть раньше. Уильям, а ты… отвечай на письма, выбранные Йевой, и складывай их в стопку. Проверю по возвращении.

Из коридора, шаркая ногами, вышел Него, проводивший неприятных гостей. Прикладывая руку к груди, он пытался унять торопливый стук своего сердца, которое в последнее время стало его подводить. Морщинистый высокий лоб покрылся испариной; старый управитель то и дело вытирал ее широким рукавом мантии, подпоясанной кушаком с вышитыми золотыми нитями воронами. Он устало замер около Брогмота, который уже до стержня ощипал некогда красивое воронье перо.

Филипп остановил свой взор на старом помощнике и весь обратился в слух. Затем поглядел на него уже с грустной улыбкой:

— Него.

— А, да, господин? — всполошился старик, который пропустил речи о подготовке к отъезду.

— Я завтра отправлюсь в недолгий поход. К моему возвращению прибудет королевский посол. Поэтому Базил будет помогать Йеве с обустройством его встречи.

— Погодите! Как это Базил будет помогать? А мне что делать, хозяин?

Поднявшись с кресла, Филипп энергичным шагом прошел мимо переминающихся с ноги на ногу помощников, своих детей и гостя. Остановившись подле верного управителя, служившего ему всю жизнь, он сказал печальным голосом:

— Отдыхать, мой друг, отдыхать. Я сам сообщу Базилу о его назначении управителем.

Оставив Него с разинутым ртом, граф покинул зал для аудиенций и отправился на третий этаж, где жил внук управителя. На душе у него было неспокойно, тревожно, и причиной тому была не угроза от вервольфов: об оборотнях Филипп переживал меньше всего. Одряхлевший управитель стал совсем плох и не справлялся даже с подъемом по лестнице. За почти четыре сотни лет правления Солрагом граф похоронил шестерых управителей, отдавших свои жизни служению его роду. И теперь он отчетливо видел, как тихая смерть подкрадывается и к седьмому.

Услышав стук в дверь, внук управителя, Базил, поднялся из-за стола, на котором были разбросаны внутренние отчеты по инвентаризациям, растратам на утварь и прочим сферам деятельности в замке. Приводя в порядок свою коричневую тунику и меховой жилет, он облизнул ладони, поправил взъерошенные волосы. От этого уши его стали казаться еще оттопыреннее. Он отворил дверь. К его великому удивлению, в коридоре стоял сам граф, и ему не оставалось ничего иного, кроме как испуганно поклониться и впустить его, гадая о причине визита.

Филипп вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Базил, твой дед очень плох. Боюсь, вместо отведенных десяти лет ему осталось жить куда меньше. Сердце его уже не выдерживает волнений, и он может не застать даже грядущую зиму. Твой отец избрал иное поприще — и я не могу выслать его из королевского двора Крелиоса, где он с твоей матерью представляет наше графство. Так что с этого дня на тебя возлагается должность и ответственность управителя замка Брасо-Дэнто.

Руки Базила затряслись, а сам он как-то резко осунулся.

— Это… великая честь для меня, господин, — промямлил он. — Правда, я не уверен, что готов.

— Ни один управитель никогда не бывает готов к этой должности. Управление основывается прежде всего на опыте, который предстоит получить путем проб и ошибок, — ответил граф и вздохнул. — И пускай Него тоже утверждает, что тебе этим заниматься рано, я уверен, что ты справишься. Завтра вечером я отбываю из замка. Распорядись, чтобы у меня и моего сына были подготовлены походные костюмы, вьюки, выдели слуг.

— Исполню, господин!

— Если чего-то не знаешь или в чем-то сомневаешься — советуйся с Него.

И граф исчез так же быстро, как и появился, — в своей обычной манере. Оставшись один, перепуганный Базил заметался из угла в угол, пока не вспомнил указания графа и не выскочил из комнаты, чтобы попытаться достучаться в комнату к Эметте. Той, как обычно, не оказалось на месте, и тогда, семеня подобно своему деду, Базил побежал исполнять приказы сам, совершенно позабыв о том, что теперь это не в его компетенции.

На следующий день

Ближе к вечеру, когда солнце уже начало закатываться за гору, в бордовой гостиной собрались высшая прислуга, семья Тастемара и Уильям. Взоры всех были прикованы к старому управителю. Тот сидел посреди кабинета на алой кушетке и отрешенно глядел в книжный шкаф. Впрочем, ни шкафа, ни книг он не замечал. Блеклые его глаза были полны слез, куцая бороденка дрожала, как дрожали и дряхлые плечи. Рядом со своим управителем сидел Филипп, успокаивая, а справа замерла Йева, бросающая на старика полные сочувствия взгляды.

После тихого стука в кабинет вошел последний из тех, кто отсутствовал, — Базил. Он выглядел уставшим, плечи его поникли под бременем ответственности, а походка стала почти такой же семенящей, как у дедушки.

— Него, друг мой, — продолжал граф. — Ты верно служил моему дому, и я хочу, чтобы ты хотя бы в последние… годы своей жизни отдохнул.

— Но что мне делать, господин? — расплакался Него. — В служении вам моя жизнь!

— Твое служение сейчас — это мудрый совет Базилу, когда он придет за ним. А быть может, и мне… иногда…

Граф выразительно посмотрел на вошедшего Базила, и тот понял, что от него требуют содействия в утешении. Тогда он упал на колени перед бывшим управителем.

— Дедушка, — сказал он, — вы столько сил вложили в меня, столько труда с тех пор, как мои родители отбыли к королевскому двору. Пора бы уже и мне начать справляться с… возложенным на меня долгом…

Базил замолчал. Не обращая внимания на внука, Него продолжал бессмысленно пялиться в шкаф и рыдать. Он рыдал так уже второй день, отчего взволнованный граф не находил себе места. Увидев, что сказанное не возымело эффекта, Филипп нахмурил брови и снова требовательно посмотрел на Базила, который стушевался, но продолжил:

— Дедушка, я хотел с вами посоветоваться! Сегодня днем приходил уважаемый Диггин Нор Мотелл из налогового дома. Спрашивал об аудиенции с хозяином борделя «Дамы Ямеса», Лороххом. На него жаловался вождь Велен.

— Он хозяин борделя «Обитель суккуба», а не «Дамы Ямеса»! Даже я знаю об этом, хотя по борделям не хожу больше сорока лет! — возмутился старый управитель. Он оторвался от созерцания книжной полки и, качая головой, взглянул на сидящего перед ним внука.

— Я… я… исправлюсь, дедушка. Я ответил, что, может быть, запишу Лорохха на аудиенцию к господину графу. Все правильно?

— Ты что?! — всплеснул рукавами старик. — Не смей! Этот прохвост уже всем плешь проел! Пусть с ним возятся работники налогового дома. Не смей подпускать его к хозяину!

Забыв о том, что хозяин сидит справа от него, бывший управитель подскочил с места. Его воробьиная грудь часто заходила под мантией, а сам он упер руки в боки, ворчливо кряхтя на внука. Внук, улыбаясь, покрылся счастливым румянцем, поднялся и поклонился. Заулыбались и Йева с Филиппом, переглянувшись.

— Спасибо, дедушка. Я завтра сообщу Диггину Нор Мареллу о том, что хозяина борделя на аудиенцию записывать не буду.

— Мотеллу, Базил! Мотеллу, а не Мареллу! — воскликнул Него. — О, как же ты будешь справляться с этим! Ты даже имена запомнить не способен! Что за поколение пошло бестолковое!

Схватившись за голову, он уже хотел было бежать все исправлять, но его остановил граф:

— Советами, Него, помогай только советами. Иди отдохни, а Базил будет каждый день перед тобой отчитываться! Ясно?

— Хорошо, господин.

Все это время Уилл стоял почти в углу, отдельно ото всех, и обеспокоенно перебирал позолоченную вышивку на своих рукавах, поглаживая воронов кончиками пальцев. В душе его затаилась тревога оттого, что его покровитель покидал замок и ехал в логово к демонам, которые, если верить сказкам из детства, были непобедимыми и могучими. Конечно, он понимал, что это всего лишь далекие от правды народные побасенки, а граф мудр и опытен, поэтому знает, что делает. Уилл также сочувствовал горю старого управителя, однако ему казалось, что он не вправе вмешиваться, будучи здесь гостем. Поэтому он и встал как можно дальше…

Леонард тоже все это время находился поодаль, хотя и не в самом углу. Но стоял он так потому, что горе старого управителя его как раз не трогало; он прежде всего волновался о собственной участи. Скрестив руки, он теребил на пальцах два перстня: один — мрачный, серебряный, с гравировкой ворона и алым рубином, а второй, наоборот, из белого золота, с алмазом.

Протяжно запел рог.

Бросив быстрый взгляд в окно, Филипп поднялся с бордовой кушетки. Он одернул зеленый балахон-накидку, надетый поверх кольчуги, и поправил перевязь с мечом. Затем снял с кресла темно-зеленый плащ с плечевыми пластинами внахлест, украшенными вороньими перьями.

— Перстни тебе не понадобятся, — с улыбкой сказал граф, видя, с каким нежеланием его сын держит в руках шлем и как тревожно озирается по сторонам.

— Да, да…

Одетый непривычно скромно, Лео подошел к сестре. Поверх кольчуги мелкого плетения на нем был черный балахон, подвязанный кожаным поясом с серебряными круглыми вставками с гравировкой воронов. С тоской в глазах он вложил в раскрытую ладошку Йевы два своих перстня, серебряный и золотой, а потом невольно погладил ее пальцы. Йева тепло улыбнулась, пытаясь приободрить любимого брата.

— Сын мой, у тебя вид, будто мы едем на смерть.

— Отец… Мне что десятки тысяч, что сотни — мое сердце всегда готово обливаться вражеской кровью. Но это же вервольфы… Не провели ли нас названным числом? Не ждет ли нас в их поселении ловкая засада? — сдавленно произнес Лео, поправляя рыжие кудри, а затем и повязку на глазу.

— Даже если их больше двух сотен, то в основном это женщины, дети и старики… А не воины.

— Но они все могут обратиться в волков…

— Могут, но обращаются в течение нескольких минут, а во время превращения чрезвычайно уязвимы, вплоть до того, что их может заколоть копьем малое дитя, не встретив сопротивления. Если мы все сделаем верно, то даже этих нескольких минут нам хватит, чтобы перерубить все поселение, — после этих слов Филипп обернулся к стоявшим чуть поодаль Онаксу и Брогмоту. — Онакс, прикажи усилить охрану у замка! Шесть караульных ночью вместо двух, восемь вместо четырех днем.

— Как прикажете! — проревел басом Онакс.

Уильям озадаченно взглянул на капитана стражи, столь напоминавшего ему офуртского коннетабля.

— Но зачем, господин? — осмелился спросить, сверкая маслеными глазками, низенький Брогмот.

— На всякий случай, пока мы отсутствуем. Пойдем, сын!

И Филипп бодрым шагом направился к двери, а уже оттуда — вниз к выходу, где его ждали два командира третьего, а также седьмого гвардейских графских эскадронов — безземельные рыцари сэр Дрург Вансел Дор и сэр Ивв Горх.

Больше всего Леонард хотел обнять свою сестру, прижать к себе — он в ней нуждался. Но они были здесь не одни, а потому, сдержавшись, он простился с ней одним тоскливым взглядом. Он уронил руку на навершие своего меча, прозванного Рирсуинсорсиан, что на демоническом языке Хор’Аф означало «пьющий кровь». В навершии родового оружия тускло багровел в полумраке гранат, а рукоять была украшена витиеватым узором из летящих воронов. Лео прошел мимо Уильяма так, словно того и не существовало, а затем скрылся вслед за своим отцом в темном коридоре. Чуть погодя он вышел во внутренний двор замка, где их ожидали солрагские всадники.

Раздвинув гардины на окнах, Брогмот, Йева и Уильям наблюдали, как воины запрыгнули на могучих, рослых коней и сквозь открытые ворота замка устремились в сопровождении небольшого отряда в город, а оттуда вниз по Парадной мостовой, меж каменных домов, пока не выехали за серокаменные стены. Там их ожидали триста сорок гвардейцев, готовых к походу. Даже издалека, с верхних этажей замка, можно было разглядеть, как всадники вскинули копья, приветствуя графа и его сына. Вскоре эскадроны поскакали прочь от Брасо-Дэнто и растворились в вечерних сумерках вместе с обозами и прислугой.

Брогмот отошел от окна и с любопытством посмотрел на Уильяма и Йеву. Те были повернуты к нему спиной, и наблюдательный казначей сразу заметил, как близко они стоят друг к другу, как соприкасаются их пальцы. Он все понял. Медленно отступив к двери, он пожелал красиво поставленным, но высоким голосом:

— Доброго вам вечера!

Отвесив изящный поклон, казначей затворил за собой дверь. А когда она захлопнулась, то нарочито громко потопал по темному коридору, а после вернулся на цыпочках назад и прильнул оттопыренным ухом к замочной скважине.

Уильям тем временем достал из сундука свернутую карту и склонился над ней в полумраке кабинета. Перед ним раскинулся Солраг во всей своей красе, со множеством речушек, с одной огромной равниной, посреди которой высилась единственная, но величественная гора Брасо-Дэнто.

— Получается, твой отец проедет по Северному тракту до Порталойна, оттуда до леса Аммы на север и дальше повернет… на запад к Спрятанному поселению… — Он ткнул на карте в деревню, носившую официальное имя Райва.

— Да…

— Но почему он считает, что Бруно быстрее его доберется в поселение?

— Потому что Бруно двинется по тропе вдоль реки Брасо через Высокий Кофф. Эта тропа намного короче, чем через Северный тракт.

— А почему господин поедет не по ней?

— Потому что большая часть этой тропы не предназначена для войска в сезон дождей — ее сильно размывает. Два эскадрона будут двигаться по ней очень медленно, растянувшись. Их обгонит даже калека…

— Хм… Понятно, надеюсь, у твоего отца все получится.

— У папы всегда все получается.

Йева поначалу радостно улыбнулась, но стоило ей вспомнить о планах отца на суде, как ее лицо вспыхнуло отчаянием. За все эти дни она успела если не полюбить рыбака, то сильно привязаться к нему. Чтобы скрыть свои заблестевшие слезами глаза, она отвернулась, подошла к окну и сделала вид, будто любуется залитым дождями Брасо-Дэнто. Уильям ничего не заметил: все его внимание было приковано к карте, которую он жадно разглядывал. За полгода, которые он провел в замке, он успел внушить себе, что вся его дальнейшая жизнь будет построена вокруг семейства Тастемара, подобно тому как выстроил ее старый управитель Него, отдав себя служению.

Спустя четыре дня

Дождь ненадолго прекратился, но гвардейцам было все равно. Все, что могло промокнуть, — уже промокло. Все, что могло сгнить, — уже сгнило. Над биваком стоял смрад от немытых тел, грязных лошадей, обозов, утопающих в лужах. В Вороньих землях еще царствовала ночь, однако все уже просыпались, чтобы позавтракать отсыревшими ячменными лепешками. Поднявшись со вздутых от воды лежанок, гвардейцы разминали закоченевшие после сна на холодной земле руки, ноги и готовились к бою. Впрочем, несмотря на наказ графа выспаться, многие так и не сомкнули глаз — и не только из-за дурной погоды.

Гвардейцы были славными воинами: проходили жесткий отбор, получали хорошее обучение, а затем и жалованье и готовы были за своим лордом идти хоть в огонь, хоть в воду. Но известие о том, что ранним утром им предстоит сразиться более чем с сотней оборотней, поселило в их сердцах ужас. И он креп тем сильнее, чем ближе был рассвет.

Даже Леонард и тот ходил тяжело, без привычного изящества. Взгляд его сделался угрюмым, обращенным внутрь себя, ибо его терзали такие же страхи, как и всех прочих. Его пальцы постоянно гладили то пламенеющий гранат в навершии Рирсуинсорсиана, то холку гнедого жеребца, прозванного Луниаласом. От ночного ливня его рыжие волосы потемнели и отяжелевшими прядями облепили молодое лицо.

Перед битвой к стоящему у холма Лео подошел, бряцая доспехами, граф Тастемара, чьи седые волосы тоже были мокры. Наблюдая охвативший сына страх, он улыбнулся и похлопал его по плечу тяжелой рукавицей:

— Не волнуйся, сын мой, они не так страшны, как их рисуют в сказках.

— Я не волнуюсь! Чего мне бояться, отец? Укрытых шкурами демонов, которые одновременно и не волки, и не люди?

— Помни: я буду рядом, — продолжал улыбаться граф, все понимая.

Лео задумался и посмотрел тяжелым взором в спину отцу, который уже отошел, дабы заняться седланием своего вороного Найхлиста.

— Отец…

— Да? — Граф обернулся.

— Почему мы с тобой должны вступать в битву в числе первых? Ведь мы правители. И как правителям, нам должно оставаться на вершине холма и зорко глядеть на поле боя, отдавая своевременные приказы.

— Ты еще не правитель, сын мой. Перед тем как стоять на холме, нужно побыть и внизу.

— Но… Должно ли нам марать руки об этих отбросов, которые не нашли себе места ни в летописях, ни на северной земле, об этих гнусных созданий, не заслуживающих и толики почтения?

— Леонард, твои суждения начинают не на шутку беспокоить меня. Во-первых, я тебе уже сказал, что невозможно грамотно управлять чем-то, не понимая, какие процессы происходят внутри, — голос Филиппа стал тише. — А во-вторых, уж толику почтения-то они заслужили сполна, ибо они такие же дети Двух Миров, как и мы.

— Но ты сам говорил!

— Что я говорил? — холодно поинтересовался граф.

— Что… — Леонард не вспомнил ни одного ругательного слова из уст отца в сторону вервольфов.

— Лео, мы окунаем руки по локоть в кровь не потому, что оборотни, как ты выразился, не заслуживающие почтения гнусные создания, а потому, что их вожак имеет слишком крутой норов без обременения умом. Его племя представляет серьезную опасность для нашего Солрага, и ее надобно искоренять еще ростком, вырывая с корнем.

— Тогда почему бы не убить Бруно, чтобы они избрали другого?

— Потому что при нем выросло целое поколение оборотней, полюбивших человечину.

— Ну и что?

— Несмотря на то что вервольфы многое переняли от волков, среди них распространено многоженство. У Бруно, как у вожака стаи, имеется с десяток жен, которые за долгие годы нарожали ему множество свирепых сыновей, составляющих почти половину племени. Ты разве не заметил, что сопровождавшие Бруно воины походили на него и лицом, и статью?

Леонард сглотнул слюну, когда осознал то, что до него пытался донести отец. Чувствуя тревогу, он провел по лицу, смахивая капли моросящего дождя. Тем временем вокруг бряцало оружие, ржали кони, ругались фуражиры — и лагерь был полон не только шума подготовки к сражению, но и страха. Этот страх витал между людей, перелетая от одного к другому.

— Ты уверен, отец? — Лео боялся.

— Уверен. Пусть сопровождавшие его оборотни и звали его «вожаком», но прежде всего он их отец. Пока все вы в зале разглядывали Бруно, я глядел на его сыновей, как они смотрят на него. И они преданы ему, верят в него. Вся стая пойдет за Бруно до конца. Жаль, что придется оборвать их род. Болл Лысый был добродетельным, мудрым мужем, но его потомки избрали иной путь — звериный.

Филипп погладил по шее своего огромного черного коня, когда к нему подошел закованный в латы сэр Жель Рэ. За его плечами развевался зеленый плащ. Рыцарь был насквозь промокшим, но, даже будучи человеком весьма почтенных лет, сносил эти неудобства с завидным достоинством. За время службы он пробыл в Брасо-Дэнто меньше, чем в походах и учениях, а потому привык быть грязным, мокрым и вечно продрогшим. Его изрезанное шрамами, обветренное суровое лицо напоминало всем окружающим о том, что он, Жель Рэ, получил свое место законно, поднявшись из простых гвардейцев. Сейчас он прижимал к боку конусообразный шлем, сделанный в виде полумаски и щедро украшенный сверху вороньими перьями.

— Милорд, воины готовы!

— Тогда выдвигаемся. Нам нужно добраться до поселения предельно быстро. Как и обговаривали, сэр Жель, за две мили до Райвы, у самой южной части Волчьего озера, переходим на медленный галоп.

— Принято!

До назначенного места было недалеко. Райва подпиралась с запада горой, с севера и северо-востока — Волчьим озером. Вокруг нее же рос многовековой еловый лес. Впрочем, Филипп получил сведения, что лес уже давно пал от топоров, превратившись в пустошь с темнеющими пнями. А значит, никто из поселения не сможет спастись от смерти: некуда будет бежать, негде спрятаться. Разве не сами они отрубили себе все пути?

Молча, без песен, гвардейцы свернули бивак и двинулись следом за графом, оставив обозы позади. Мелко заморосил дождь. Кони выдыхали густой пар спокойно, размеренно, ибо двигались пока медленной рысью. По доспехам их всадников от тряски стекали дождевые капли, мутно блестели подрагивающие копья из ясеня. Филипп поднял руку в латной перчатке — и все триста сорок конников остановились. Вереница подтянулась; все надели шлемы, украшенные смоляными вороньими перьями, поправили все завязки на одеждах, чтобы в нужный момент ничего не мешало, и притихли.

Справа от них расстилались воды Волчьего озера, прозванного так не из-за оборотней, а благодаря еловому Аммовскому лесу, который располагался немного севернее. Некогда там действительно обитало много волков, но в борьбе с людьми они потерпели поражение и ушли дальше — в непроходимые чащи. По левую руку от конницы вздымались холмы с мелкой порослью кустов; листва с кустов уже опала, и они походили на ощерившихся ежей.

Войску предстояло преодолеть цепь холмов, пустошь, некогда бывшую лесом, — и вот она, Райва.

Всадники собрались и выстроились отрядами. Каждый командир эскадрона вместе с помощниками контролировал порядок строя. Едва толкнув в бока своего Луниаласа, Леонард изящно перехватил копье правой рукой, левой держа поводья. На него навалилась странная слабость. Он почувствовал голод, хотя прекрасно понимал, что быть его не должно: он осушил двух узников за пару часов до отъезда из замка. В этом приступе страха ему неожиданно вспомнилась сестра, ее смеющиеся глаза, так напоминающие глаза матери, — и по его губам пробежала теплая улыбка.

Граф взмахнул рукой.

Поначалу кони двинулись мерно, неспешно, но вскоре сменили шаг на рысь. Растянувшись длинной цепью в три шеренги, их всадники вознамерились зайти в поселок одновременно отовсюду, чтобы взять его в кольцо. Теперь лишь один поросший жухлой травой холм отделял их от цели. Райвы еще не было видно, но тянущиеся в небо клубы дыма подсказывали, что она вот-вот покажется. Прозвучал приказ — и кони перешли на медленный галоп. Цепь стала расходиться. Строй разомкнулся, и гвардейцы выстроились в две шеренги. Левое и правое крылья понеслись на быстром галопе, чтобы успеть зайти в поселение с боков в тот момент, когда середина во главе с Филиппом ударит по центру.

Деревня была весьма большой — дворов тридцать — сорок. Дома стояли подле друг друга, обратившись дверями к единственной площади. Но до чего же странная это была деревня! Ни полей, ни садов вокруг — один разоренный топорами пустырь. Здесь не водилось никакой живности: не кричали поутру петухи, не квохтали куры, не ревели ишаки.

Тем не менее в поселении кипела жизнь. Меж домов сновали жители, в своих многократно залатанных одеждах похожие скорее на нищих. На площади гурьбой сидели громкоголосые женщины, занятые разделкой туш: здоровенных лосей, оленей, зайцев, парочки кабанов и одной кобылы. А вокруг них, будто волчата, неистово скакала ребятня. Время от времени кто-нибудь из детей играючи выхватывал кусок мяса из отложенной кучи, чтобы тут же вцепиться в него белыми зубками. На это матери цыкали, ворчали, махали палками, но поделать со своим непоседливым, диким потомством ничего не могли: с утра всем хотелось есть. Да и сами они между делом, видя, что какое-то мясо зазеленело, грязными пальцами заталкивали его себе в рот, чтобы семье достался кус посвежее.

Бруно вышагивал подле женщин. Но сейчас он не походил на того хмурого Бруно, который предстал перед графским троном. Ласково глядя на свою юную жену, которая носила под сердцем его дитя, он улыбался. Нежно, но с некоторой отцовской строгостью он посматривал на своих детей. Мальчишки постарше дрались меж собой, валялись в грязи и, счастливые вне зависимости от исхода, вновь поднимались, чтобы продолжить схватку. Никто из них не обращался в оборотней: превращение занимало время и после него всегда хотелось есть. А с едой у поселения были проблемы.

Пусть вокруг не виднелись ни сады, ни огороды, однако странностей хватало даже без них.

Дверь одного покосившегося дома резко распахнулась. Женщина по имени Молди выволокла наружу мужчину. Тот глядел пустым взором мертвеца в серое, затянутое тучами небо. Молди, в черных косах которой поблескивали седые пряди, тащила его, ухватив за ноги, и всю дорогу ворчала оттого, что ей никто не помогает.

Увидев ее, женщины на площади жадно потянули носами воздух. Молди устроилась рядом и принялась раздевать гонца из Крелиоса, убитого днем ранее на тракте. Достав из кожаной перевязи нож, она отодвинула у мертвеца темную прядь волос, затем ловким движением отрезала ухо, засунула его в рот и принялась счастливо хрустеть. Другие женщины многозначительно подняли брови, отчего Молди лишь пожала плечами и хохотнула. Она бережно сняла с гонца добротный плащ, затем теплые шерстяные шоссы, которые тут же передала своему сыну, пока их не отобрали. Потом стянула плотный жилет, отороченный куцым лисьим мехом, и льняную рубаху. Сын в это время примерил сапоги — они оказались малы, и тогда он в обиженной злобе отшвырнул их подальше. В то же мгновение к сапогам волчатами сбежалась ребятня, принявшаяся перетягивать друг у друга добычу.

Подойдя, Бруно поворчал, потаскал за уши тех, кто безобразничал больше всех, и, забрав сапоги, отдал невысокому юноше, которому они пришлись впору. Затем вожак примостился на корточках около работающих женщин и принялся перед охотой завтракать вне очереди, закидывая в рот свежесрезанные куски мяса и слизывая стекающую кровь.

Это утреннее затишье, когда поселение только начинало оживать, было нарушено. Хорд, старший сын Молди и Бруно, вышел сонным из дома, ибо его привлек далекий неясный гул. Он слыл опытным охотником, способным брать любой след, слышать шелест чащи и различать шорохи каждого зверя. Теперь он настороженно слушал далекие холмы, откуда доносился странный топот, гулкий и приближающийся… Топот усилился, задрожала земля.

Встревоженный Хорд переглянулся со своим отцом.

— Нас атакуют! — закричал Бруно, резко вскочив на ноги.

Но было поздно. Слева, справа, прямо перед поселением из-за холмов показались стремительно приближающиеся всадники, ощерившиеся копьями. За их спинами развевались черные плащи. В одном из передних конников Бруно различил графа, который давеча спокойно отпустил его. Тогда вождь все и понял, ему стала ясна эта принятая им за слабость хитрость противника, за которую ему придется заплатить.

— Все в дом! В дом! — закричал он, и по его телу пробежала мелкая дрожь. — Обращайтесь! Все!

Такая же дрожь прошла и по другим охотникам. Тела их сгорбились, скрючились, со стонами они повалились на землю, впиваясь пальцами в сырую землю, одежда на них трещала, сквозь разорвавшиеся швы пробивалась темная шерсть; руки, ноги с хрустом изгибались, а лица вытягивались.

Матери с надрывными воплями собирали детей, напрочь позабыв о разделанном мясе. Они хватали первых попавшихся и со всех ног бежали к домам. Детвора на их руках недовольно вопила, ничего не понимая, и глядела на приближающихся галопом конников скорее с любопытством, нежели со страхом. Уже в домах женщины падали подле очагов на пол, вопили, визжали от страха, избавлялись от платьев и рубах, чтобы укрыться за звериной шкурой. Им вторили перепуганные юноши, в отличие от еще неразумной детворы понимавшие: незнакомцы пришли не с благими намерениями.

Самые отчаянные помчались сразу прочь. Однако их встретил лес копий — левые и правые фланги уже плотно сжали поселение в тиски. Райва забилась в агонии. Детей, женщин, стариков и не до конца обращенных охотников убивали безжалостно, быстро, понимая, что дорога каждая секунда. Многие не успели сменить человечью шкуру на звериную. То тут, то там слышались крики, стоны, вой, рыдания над убитыми.

Бруно, будучи черным волком с седеющей шерстью, прыгнул на ближайшего коня. Повалив его, он вцепился в кричащего всадника. Зубы его грызли кольчужный воротник, когти скребли по боку визжащей лошади. Испуганный всадник пытался отбиться. Впрочем, попытки оказались короткими, бесполезными — острые клыки кольчугу хоть и не прогрызли, но шею сломали. Бруно отскочил в сторону, бешеный, шатающийся, окропленный кровью, чтобы кинуться снова в бой. Он уже приготовился к прыжку, как его пронзила боль: в покрытое шерстью могучее тело, аккурат меж лопаток, вошло копье, брошенное сэром Жель Рэ. Завыв, оборотень дернулся. И в тот же миг в его бок вонзилось еще одно копье, а затем еще и еще… Несколько всадников окружили его, нанося точные, жестокие удары сверху, пока Бруно катался в луже собственной крови, хрипя и пытаясь вырваться из кольца. Но то тут, то там его ждала лишь смерть…

Мимо охотника Хорда, лежащего за бочками, пробежал его маленький сын, пытаясь укрыться под навесом. Хорд еще извивался, бился в судорогах, которые всегда сопровождают обращение, когда увидел, как его сына настиг рыжеволосый молодой всадник. Сверкнуло копье — и мальчик, не добежав, упал ничком, пронзенный.

Леонард усмехнулся. Весь его страх испарился, когда он понял, что отец был прав: поселение оказалось беззащитным перед стремительным натиском конницы.

Хорд взвыл, закричал уже нечеловечьим голосом. Поднявшись, он показался из-за бочек. Его не до конца обратившиеся снежно-белые зубы уже были что кинжалы, когти — что мечи. Глазища у него горели желтыми фонарями, а морда, еще где-то лысая, исходила слюной. Леонард обернулся, увидел угрозу. Испугавшись, он застыл в седле, совершенно позабыв обо всех уроках учителя Адда. Вся его мнимая самоуверенность испарилась перед этой лютой ненавистью, с которой глядел на него огромный волк. Хорд скакнул на него с места, одним прыжком настиг его коня, подрал ему в кровь бока. Зубища его страшно защелкали в воздухе, пока он силился добраться до опешившего конника.

Когда лошадь упала наземь, Лео выскользнул из седла и помчался что есть сил. Спиной он чувствовал горячее дыхание зверя. Изогнувшись, оборотень побежал следом, рыча. Но тут же ощутил резкий укол в бок. Копье пробило его насквозь. Не допрыгнув до убийцы своего маленького сына, Хорд, сын Бруно, отлетел за изгородь. Из раны захлестала кровь, но спустя миг он вновь был на ногах: трясущийся, смертельно раненный, но бешеный. Он был готов убивать всех на своем пути, пока не испустит дух.

Взором он нашел седовласого всадника, который помешал ему.

Взвыв, Хорд скакнул к воину, который уже спешился, лишенный копья. Однако тот оказался быстрее. Он ловко извернулся от атаки, а рука его неумолимо взмахнула мечом. Пролетев мимо, оборотень упал на землю — и уже не встал. Ему глубоко рассекли бок, так силен был седовласый воин, так стремителен. Кровь волка окропила холодную грязную землю. В предсмертных судорогах Хорд, на теле которого еще виднелись голые проплешины, втянул воздух. Желтые глаза закрылись — и он последовал за своими детьми, братьями и отцом во тьму.

— Спасибо, отец, — произнес перепуганный Лео, к которому начинали возвращаться его самоуверенность и тщеславие.

Однако подоспевший на выручку Филипп ничего не ответил. Он только взглянул на сына холодным взором, в котором умело укрылось разочарование. Затем, вытащив из бока павшего огромного волка копье, он поспешил в глубь поселения, где его воины добивали оставшихся оборотней.

Все закончилось очень быстро.

Малых детей, как и женщин, стариков и мужчин, закололи до того, как многие из них обратились. Некоторые успели укрыться в жилищах. Но в конце концов все пали под сплоченным натиском копий и мечей. Со стороны отрядов графа Тастемара погибло всего десять гвардейцев — ничтожно малое количество по сравнению с двумя сотнями оборотней.

Когда солнце поднялось над восточными холмами, тихая смерть уже обосновалась в поселении. Меж домов лежали горы трупов. Густую звериную шерсть трепал налетевший осенний ветер, который также гнал по небу черную тучу. Не ушел никто: открытая местность давала хороший обзор; копья, мечи, стрелы настигали беглецов до того, как те успевали скрыться.

— Милорд, что делать с телами? — спросил Жель Рэ.

— Сжечь, — мрачно ответил Филипп, ощупывая глазами каждого убитого. — Вместе с деревней.

Рыцарю еще не доводилось лицезреть вервольфов воочию, поэтому на полуобращенных мертвецов он глядел в суеверном ужасе. Эти искаженные лица, когда глаза еще человечьи, а нос и пасть уже звериные; эти вывернутые наружу конечности, будто человека поломало в нескольких местах; эти нагие женщины, странно изогнутые, — их побоялся бы коснуться даже отъявленный мерзавец… Сэр Жель Рэ кивнул, затем передал приказ графа дальше, а сам же вернулся к своему умирающему коню, чтобы выразить почтение: он не позволил оборотню добраться до своего седока, бил копытами, кусался. Животное хрипело, пытаясь поднять мощную шею, но силы его были на исходе…

* * *

Спустя еще четыре дня

Вороньим пером Уильям почесал себе нос, затем поглядел сквозь неплотно задвинутые шторы на мрачный осенний Брасо-Дэнто. Отобранные письма были почти готовы, поэтому он раздумывал, чем займется дальше. А пока перед ним покоился большой, прошитый уже пожелтевшими нитями журнал, куда он сейчас вписывал сведения по проездным сборам из поселений.

Чуткий слух уловил любимые шажки: осторожные, легкие, будто парящие. Тяжелые дубовые двери отворились, и в проеме возникла Йева. Уильяму показалось, что в кабинете стало гораздо светлее от сияющего вида графской дочери, от ее медной копны волос.

— Прекращай здесь сидеть, пойдем прогуляемся, пока погода не так плоха.

Ее изящные белые ручки обвили шею Уильяма, и она поцеловала его в щеку.

— Погоди, мне еще немного осталось. Не годится бросать работу на половине.

— Говоришь как отец, — шутливо проворчала она. — А бросать женщину посреди ночи, чтобы разобрать письма, которыми можно было бы заняться утром, — годится?

— Да, — весело оскалился Уильям.

— А называть меня спросонья Вериателью? — В глазах Йевы мелькнула обида.

— Извини, она мне приснилась, снова.

— Я так и поняла…

Посреди ночи графскую дочь разбудило невнятное бормотание. Поначалу она вслушивалась в этот странный шепот, который издавал Уилл, лежа рядом под одеялом, но, ничего не разобрав, принялась будить его. Приоткрыв глаза, он неожиданно поглядел на Йеву с такой нежностью и любовью, что сердце ее сразу же затрепетало, как у птички. Никто и никогда на нее так не смотрел… Однако стоило ей услышать имя демоницы, как улыбка ее погасла. А затем затуманенный взгляд Уильяма прояснился, выражение лица поменялось, и он очнулся от навеянной дремоты, взглянув на Йеву привычным, своим чистым взором — будто сердце его никогда ее и не любило.

— Жаль, что у Брасо негде уединиться… Я уже соскучился по Вериателюшке. Дай мне дописать письма, я же обещал твоему отцу, а после прогуляемся. — Уильям тяжело вздохнул, вырвав ее из мрачных дум.

Йева молча убрала руки с его шеи, поджала губки, а затем и вовсе чинно удалилась из кабинета. Уильям еще не был искушен жизнью, поэтому не ведал ни про женскую ревность, ни про обидчивость. Он так и не понял, что только что задел ее лучшие чувства. Невдомек ему было, что его странная чистая любовь к демонице вызывала у графской дочери никак не понимание, а раздражение.

Именно поэтому как ни в чем не бывало он вновь окунулся с головой в изношенный журнал, старательно перенося данные из отчета. Мыслями он был в зале, в том дне, когда оборотни стояли напротив графа Тастемара, нагло, пренебрежительно выказывая свое неуважение. Все ли прошло как должно?

Будто отвечая, за окном пропел серебряный рожок.

Уильям подошел к окну. В хозяйственный двор въехали два всадника, укрывшись от хлещущего ливня капюшонами. Арочные металлические двери отворились, и граф с сыном проследовали внутрь замка. Уильям как раз закончил работу, поэтому быстренько задвинул кресло, прибрал на столе и заторопился по ступеням вниз, в холл. Йева была уже там и пыталась обнять отца, а тот, промокший насквозь, ласково отодвинул ее от себя, чтобы не намочить, и аккуратно поцеловал в лоб.

— Ну как, отец? У вас все хорошо? — с придыханием спросила Йева, уже обнимая брата.

— Да, поселение Бруно пало, — отчеканил Филипп, впрочем, голос его был привычно спокоен и холоден.

— Всех перебили! Всех до единого! — жарко возвестил Леонард, целуя ее в щеки, лоб и нос. — Жаль, моему Рирсуинсорсиану не удалось напиться крови — но я переломил два копья!

— Они и правда были так страшны? — спросила Йева.

— Ростом по холку моему коню! Бедному Луниаласу подрали бока, но он жив.

Йева отошла от брата, улыбающаяся и счастливая, что все ее родные вернулись здоровыми. Невесть откуда появился слуга, принявший из рук графа его мокрый тяжелый плащ. Пока слуга кланялся, Уильям глядел на него голодным взглядом. Впрочем, свои позывы он сдержал, опустив взор в пол; после отъезда графа он так и не решился больше спуститься в тюрьмы. Чего уж там, ему было страшно даже вспоминать о той ночи. Все время он проводил либо в кабинете за работой, либо в гостевой комнате, стараясь не заходить на этажи, где жила обычная прислуга. По утрам Йева приносила ему кувшины из тюремных подвалов, и он пил едва теплую кровь, невольно сравнивая ее с той, живой, рубиновой, которую испробовал у смертников.

— Уильям, как твои дела? — обратился к нему Филипп. — Справляешься?

— Да, господин, — кивнул Уильям, стараясь не замечать присутствия слуги, который, к его счастью, откланявшись, сразу же пропал.

От Филиппа не укрылся этот страждущий взор.

— Йева, — строго заметил он, — почему ты не отвела его в тюрьмы?

— А он не просил, — похлопала она глазами.

— Ты должна понимать, что он и не попросит: наш гость скромен. Отведи его вниз. На наше счастье, королевский посол еще не прибыл. Вас одних и оставить нельзя, — с этими словами Филипп направился к лестнице, но обернулся, вспомнив о чем-то. — Дочь моя, после зайди ко мне в кабинет.

* * *

Взяв сменную одежду, Уилл вместе с Йевой отправились в темное узилище. Они спускались друг за другом, держась за укрытые мхами стены. Ничего не поменялось внизу, где время было будто невластно. Все так же в нос отдавало плесенью и сыростью, а из каменной кладки сочилась вода.

— Почему ты не сказал, что голоден? — тихо спросила Йева, аккуратно переставляя ножки по мокрым ступеням.

— Я и не чувствовал голода. Просто в горле сухо. Я стараюсь не обращать на это внимания.

— Сухо? Ох, Уилл… Если сухо в горле, а при человеке горло хватает еще сильнее и обостряется нюх, то это уже сильный голод. Дальше только безумие и озверение, — проворчала она. — Ты же не ходил голодным в своих Вардцах, когда был человеком?

— Бывало и такое в холодные зимы…

Йева умолкла. Ей было невдомек, что такое голод, нищета, потому что она всегда получала что желала — стоило лишь показать отцу пальчиком. Но она понимала, что существует и другая жизнь, полная лишений, поэтому иногда испытывала стыд за то, что имеет все, ничего не делая.

— Господин Тастемара не сказал, сколько мне нужно узников? — спросил Уилл. — Быть может, одного достаточно?

— Нет, выпей троих, хотя бы двоих.

— Но почему? Ты ведь говорила, что твой отец… пьет одного человека раз в месяц.

— Он уже очень стар, поэто…

Короткий вскрик. Уильям поймал за локоть поскользнувшуюся на мокрых каменных ступенях Йеву. Та поначалу вцепилась ему в руку, а когда нащупала ступеньку, то чинно распрямилась.

— Чертова сырость, — прошипела, ругаясь, она. — Так, о чем это я… Не вздумай утаивать свой голод, Уилл! Недостатка в узниках у нас нет: их свозят из близлежащих городов и поселений. Не просто так многие старейшины столетиями владеют землями, а не скитаются: всегда есть кровь, причем кровь законная.

— И многие из старейшин — графы? — спросил Уильям, пытаясь перевести разговор в иное русло.

Йева чуть сбавила шаг, задумавшись.

— Виконты, бароны, ярлы, графы… даже парочка герцогов есть.

— А короли?

— Нет, королей нет. Хотя один был королем очень давно, я тебе о нем говорила. Но мне кажется, это опасно, потому что за королем ходит вся свита и королевство, заглядывая буквально в рот. А там, как ты понимаешь, вовсе не человеческие зубы…

Вдвоем они прошли первый тюремный блок, где сразу заулюлюкало новоприбывшее отребье, которому еще ни разу не довелось видеть Йеву. А вот те, кто сидел здесь дольше, только молча забились в дальний угол, чтобы глядеть оттуда выжидающе, испуганно — многое они уже успели узнать. Заметив графскую дочь и ее спутника, стражник подскочил со стула, отвесил вежливый поклон. Грохотнула тяжелая дверь, ведущая в недра темницы, откуда зияла оскалившаяся тьма.

Уилл снова вспомнил ту ночь. Его охватили ужас и нежелание ступать в эту тьму, становиться ее частью. Однако Йева взяла его за руку и увлекла за собой. Хрупкая, нежная, она шла по этим страшным коридорам, будто их старая тьма ее не страшила, а манила; Уильям же находил в этом нечто пугающее.

В узилище дочь графа зашла первой.

Когда Уилл осторожно заглянул внутрь, Йева уже необычайно смело стояла посреди узников. На нее непонимающе глядели трое прикованных к стене мужчин в домотканых рубахах. Вид у всех был незамысловатый, простой, словно прибыли они не из Брасо-Дэнто, а из каких-нибудь Вардцев. Для обогрева им выдали плотные одеяла, в которые крестьяне кутались, но все равно стучали зубами от холода.

— Чем они провинились? — тихо спросил Уильям.

— Бунтари, из деревни. Сначала силой сместили вождя, захватили власть, а потом стали подбивать и другие поселения на неповиновение отцу, чтобы не платить подать. Помнишь, отец уезжал? Вот эти как раз оттуда.

— Мы как лучше хотели. Для людев же старались! — воскликнул первый, с пышной бородой.

— От вас, уродов замковых, пытались спасти деревню. Обираете нас до нитки! — поддакнул второй, лысый.

Йева ничего не ответила. Она только зачем-то отвернула ворот своего платья, а из передника юбки достала зеленую ленту, чтобы поднять вверх волосы. Шаловливо вьющиеся у лица огненные локоны она заправила пальчиком за ушко. Действия ее были выверенными. Пока Уильям наблюдал за ней, к нему подполз третий узник и, гремя кандалами, схватил его за шоссы.

— Пощады, пощады! — прошептал он. — Я с этими вообще ненароком повязался. Пошто мне вставать против вас? Не собирался я, не собирался! — молил он. Ему казалось, что этот высокий, красивый мужчина перед ним мог вершить судьбы.

— Ах ты ж скотина подзаборная! — громко рявкнул первый. — Да не ты ли сам подговаривал нас в Феррант пойти, подбить тамошний народ объединиться против изувера?

— Не я! Не спихивай на меня это, Орспортон! — огрызнулся третий.

Усмехнувшись, Йева оправила платье. Она не стала выслушивать препирания бунтарей: не единожды ей приходилось видеть подобное, потому что тюрьмы часто открывали потаенное, обостряя страхи. Она повернулась к Уильяму:

— Не верь им. Их удел — винить в своих пороках кого угодно, только не себя. Я возьму одного, Уилл, а ты — тех двоих, — с этими словами она шагнула к третьему, который кидался в ноги, положила свои белые руки на его широкие плечи, приспособленные для тяжелого крестьянского быта.

Удивленный крестьянин не понимал, что собирается сделать эта щупленькая девица, когда она вдруг прижала его к себе, обняла, как обнимала ранее Уильяма. А затем вцепилась острыми зубками ему в шею, и эти объятия сделались стальными, неразрываемыми.

Крестьянин попробовал было сопротивляться, чтобы оттолкнуть от себя голодную вампирицу. Однако спасения от этих тисков смерти не было. Девушка была худенькой, изящной, а в сравнении с этим грубым мужланом — совсем крохотной; но ничего он не мог с ней поделать. Превосходила она его и силой, и скоростью. А немного погодя она сама уже разорвала объятия — и сделавшийся бледным мужчина упал к ее ногам иссушенным.

— Демоница! — со слезами чертил на своем лбу божий знак второй заключенный. — Спаси нас, Ямес!

Йева одернула подол шерстяного платья. Потом она подобрала пальчиком капельку крови на губах, отправила ее в рот. Покачивая тонким станом, она подошла к Уильяму, возложила восковые ручки на его плечи, чтобы обнять. В этом охватившем чувстве опьянения ей казалось, что он непременно должен полюбить ее такую. Однако он неожиданно отстранился, оглядел ее с холодным отвращением. Тогда, смутившись, графская дочь опустила голову, сняла ленту, отчего медные волосы упали на ее лицо, укрыв в тени, и отступила к двери.

— Да, я бываю и такая, — тихо шепнула она.

— Я понимаю… — последовал неуверенный ответ.

— Назад пути нет, Уилл. Им велено погибнуть силой закона — и сделаешь это ты или кто другой, но они все равно погибнут. Если ты считаешь это тьмой, то и ты уже здесь.

И она в замешательстве покинула узилище со склоненной головой, будто жалела, что Уильям узрел ее такой. Видя, что вампирица ушла, притихшие крестьяне вновь завопили на сто голосов. Они стали молить пощадить их, оставить живыми. Уильям же взирал на них отрешенно. Он замер, не в силах уйти. Его будто приковало к месту, ему чудилось — цепями гремят не заключенные, а он сам.

Изумительно и в то же время отвратительно пахло кровью…

О, это звериное забытье! Где же оно?!

Как он ни пытался, его разум не затмевался демонической жаждой. Он закрыл глаза ладонями, не желая принимать происходящее. Не верил он ни в Ямеса, ни в его заповеди, но понимал: то, что он сейчас сделает, навсегда закроет ему дорогу к свету. Ему придется оборвать жизнь человека в ясном сознании, придется взять вину на свою душу. Даже отыщи он в себе силы скинуть оковы жажды, не будет ли он опасен для тех действительно невинных людей, которые ходят по Брасо-Дэнто?

Тогда он направился к заключенному и протянул к нему дрожащие руки. Бородатый крестьянин яростно отбивался, но длинные пальцы сплелись вокруг его шеи. Его душили. Уилл повалил его на подстеленную солому, желая побыстрее закончить, но когда видел, как хрипит и дергается крестьянин, то сам же ослаблял хватку. Ему вцепились в смоляные длинные волосы, вырвали клок, но он не ощутил боли. Его били по плечам, но это напоминало скорее детские шлепки. Зато узнику его хватка казалась каменной.

Борьба длилась будто целую вечность. Своим безвольным мягкосердечием вампир мучил и узника, и себя.

Наконец глаза крестьянина закатились, а лицо посинело от натуги; он изошел слюной, замер с нелепо распахнутым ртом. Не сразу Уильям решился расцепить пальцы, продолжая испуганно их сдавливать. Присев на подстилку, он подтянул мертвеца к себе и укусил там, где на шее виднелись сине-фиолетовые следы. Он не помнил, как закончил пить. Помнил только, что после всего отсутствующим взором осмотрел себя, переживая, чтобы не испугать замковую прислугу видом крови на вещах. Потом он перевел безучастный взгляд на рыдающего, сжавшегося в углу последнего узника… и вышел из узилища. Шатающимся шагом он направился к гостевой спальне, не замечая ничего вокруг: ни слуг, ни управителя Базила. В мыслях у него еще слышалась фраза Йевы: «Если ты считаешь это тьмой, то и ты уже здесь».

Когда последний крестьянин понял, что демон пощадил его, он разрыдался пуще прежнего — уже от счастья. Ему казалось, что это спасение. Правда, не ведал он, что его жизнь оборвется еще до наступления ночи, когда в темницы спустится сам граф.

* * *

В это время Йева вошла в кабинет отца. Тот придирчиво оглядывал содержимое окаймляющих стены кованых сундуков. Хотя переписка со старейшинами и хранилась в его личных покоях под семью замками, граф скорее проверял сам факт излишнего любопытства своего помощника.

— Это ты открывала сундук?

— Какой? — спросила Йева.

— Этот, резной, с отчетами по бывшему феоду Гиффарда.

— Да, Базил просил. Уильяма не интересуют земельные вопросы наследования, отец.

— Хорошо. В другие сундуки тоже не заглядывал, вижу. Наш гость даже слишком честен, — вздохнул граф. — Присядь на кушетку.

Пока он заканчивал осмотр, его дочь терпеливо ждала в напряженной позе. Она вспоминала тот отторгающий взгляд, с которым Уилл отстранил ее от себя. Так и просидела Йева, погруженная в тяжелые раздумья, пока Филипп не сел с ней рядом. Ласково улыбнувшись, он погладил ее по спине. Соскучившаяся по отцу, она прильнула к нему, нежно обвив руками. От этого взгляд графа потеплел, и он поцеловал дочь в макушку, вспоминая, как вез ее, маленькую и рыжеволосую, из Далмона, и как она с первого дня стала называть его «папой».

— Пап, я очень скучала, — тихонько произнесла Йева.

— Право же, из-за Уильяма я в этом году так редко выезжал из замка, что должен был тебе надоесть.

— Как вы можете так говорить? — в ее голосе слышалось шутливое ворчание, но без намека на какую-либо обиду.

— Как Уильям себя вел, пока меня не было?

— Как обычно: засиживался в вашем кабинете по полдня, из-за погоды никуда не выходил, читал в своей спальне. Или в моей. Домосед…

— В том, что в мое отсутствие вы делили одну кровать, я и не сомневался. — Филипп печально вздохнул и обнял дочь еще крепче. — А что по отчетам?

— В Алмасе вышла из берегов река Брасо, затопила храмовые земли. Из Нового Тавинна сообщили, что мост через горное ущелье на Западном тракте порушен. В Высоком Коффе жаловались на пропажи жителей — вы сами знаете, отец, чья это заслуга. В Далмоне убили суккуба, совращавшего местных мужчин за еду и одежду. В Аливье стая гарпий спустилась с гор и утащила с полей шесть коров и пастуха. Ну а в Оврантаноре гримы, по словам вождя, обворовали местный храм, вынесли оттуда все подаяния людей, накопленные за год. Вождь сожалеет, что не сможет передать налог в казну графства. — Йева не выдержала и улыбнулась от такой нелепости.

— Ах вот как. Гримы, значит…

— Да. Похоже, вам придется отправиться в Оврантанор, чтобы объяснить вождю, что гримы не могут переносить тяжести.

— Объясню доходчиво, — хмыкнул граф.

— Пап… А если мост на Западном тракте поврежден рекой, не надобно ли вам выехать чуть раньше, чтобы добраться до дальнего Восточного моста?

— Да, так и сделаем. Как только спровадим посла, все вместе отправимся в Йефасу.

— Все? — переспросила Йева.

— Ты тоже, моя любимая дочь. Я принял окончательно решение, что передам дар Гиффарда тебе.

Но вместо слов благодарности, которые Филлип ожидал от своей дочери, он увидел, как та смертельно побледнела. Схватившись за рукав черного отцовского котарди, обшитого золотыми воронами, а другой — за кушетку, она, казалось, вовсе перестала дышать. Ничего не понимая, граф всмотрелся в ее объятые ужасом глаза, пока наконец не догадался о причине. Из его груди вырвался то ли вздох, то ли стон.

— Дочь моя… Я же предупреждал тебя не питать иллюзий касаемо нашего незваного гостя. У ваших отношений нет будущего, пойми.

— Дело не только в Уильяме, — вполголоса, почти шепотом ответила Йева. — Я никогда не стремилась к этому дару, отец, он мне не нужен! Передайте его лучше Леонарду, который так страстно жаждет его…

— Я не буду этого делать. Гиффард предупреждал меня и раньше. Говорил, что мой сын недостоин дара, но я верил, упрямо надеялся, что с годами он поумнеет. Однако, когда дело дошло до настоящего сражения, я увидел то, что было скрыто от моего взора. Дар нашего Гиффарда примешь ты, дочь моя, — в голосе графа звенела сталь.

Он попытался строго посмотреть на свою дочь, но получилось у него скверно. Так уж выходит, что, при всем желании отцов иметь сына, зачастую сильнее всего они лелеют именно дочерей.

— Не нужно… — тихо, моляще шепнула Йева. — Пап, я и так вас люблю, без всякого дара… Не нужно мне никакое бессмертие.

— Что за дети… Один жаждет, но недостоин, вторая отказывается, — проворчал устало Филипп, отвернувшись к окну.

В комнате повисла долгая пауза. Стало слышно слуг, занятых работой по замку: шуршание березовой метлы, скребки, топот. По коридору то и дело кто-то проходил, живо переговариваясь, — да и вообще замок как будто дышал жизнью.

В конце концов молчание нарушила Йева. С мольбой в глазах она посмотрела на своего отца, а тот, почувствовав ее взгляд, повернулся к ней.

— Отец…

— Да, дочь моя.

— Может быть… может… — Йева часто заморгала, сдерживая слезы. — Может, не стоит убивать нашего Уильяма?

— Нет… Йева, тебе пора уже иметь ясный разум, не затуманенный привязанностью к очередному сокроватнику, коих на твоем веку будет еще достаточно, поверь мне.

— Я и правда привязалась к Уильяму больше положенного… Но я вижу, что стала для него лишь второй… Отец, он болен, болен этой демоницей, и она единственная, кого он по-настоящему любит.

— Так и есть, увы. — Филипп посмурнел, вспомнив о кельпи. — Его душа крепко связана с Вериателью, хотя он этого пока не понимает. Это даже нельзя назвать любовью — это отягчающее проклятие, которое влияет на них обоих, и, может статься, демоница сама уже не рада, что не погубила его в детском возрасте, а дала связи окрепнуть. Хорошо, что ты это понимаешь. Но в чем же тогда дело?

— Я хотела бы видеть в нем хотя бы друга… Он достоин этого… Он относится к вам как к отцу, наставнику, помогает, очень быстро вникает во все. Пап, ну вы же сами все видите…

— Исключено! — отрезал Филипп. — Написанное мной письмо с объяснением ситуации и моей просьбой уже доставлено в Йефасу. Доставлены они и всем лояльным к нашему роду старейшинам. Наш Уильям уже мертв. В Йефасе приговор лишь приведут в исполнение.

— Но ведь это вы писали, отец… Значит, все можно поменять! Неужели за столь долгую жизнь все ваши чувства настолько охладели?

На глазах у Йевы выступили слезы, и она умоляюще посмотрела на графа.

— Увы, чувства никуда не деваются даже у тысячелетних бессмертных, моя дорогая дочь, только их гораздо чаще затмевает голос разума. Уильям — хороший парень, не лишенный благородства, умный, вежливый, хоть и простодушный…

— Так что же мешает отказаться от собственного решения?

— Слишком много сделано для того, чтобы спасти кого-то из вас, одного из моих любимых детей. И если я изменю свое решение, то потеряю лицо среди подобных себе. Уильям всего лишь инструмент для достижения цели, Йева.

— А я откажусь ехать! — В ее зеленых глазах родилось упрямство.

Филипп ласково посмотрел на дочь, затем усмехнулся.

— Тогда придется засунуть тебе кляп в рот, связать и отправить с верными и преданными мне рыцарями в Йефасу другим отрядом. Йева, пойми, вся наша жизнь состоит из жертв. Мы жертвуем золотом, здоровьем, счастьем, любовью, властью, чтобы получить что-то другое из перечисленного мной. Это равновесие жизни, естественный ход вещей — и ничего нельзя изменить.

— Вы же сами и пытаетесь изменить этот естественный ход жизни, передав нам кровь Уильяма, который получил ее заслуженно. А заслужили ли мы, отец? Нам просто повезло, что вы нас спасли и вырастили как собственных детей.

— Йева, Йева… — покачал головой Филипп.

Она вновь припала к его груди, обняла, дрожа всем телом. Филипп прижал ее, чтобы попытаться успокоить, погладил по медным волосам. Свою маленькую дочь он знал хорошо, поэтому понимал, что, несмотря на все ее попытки воспротивиться, она поступит так, как он ей скажет, и никак иначе.

— Что же сделает Леонард, отец?

— Пока ничего не говори ему. Ранее я хотел отправить его к королевскому двору в Габброс, под крыло Горрона де Донталя, но в свете последних вестей это, скорее всего, будет уже невозможно.

— Почему?

— Война, Йева…

— Какая война?

— О, ты ее не чувствуешь, но, поверь, то, что происходит в Крелиосе, то, почему к нам спешит по размытым дождями дорогам сам королевский посол, утопающий в мехах, — это и есть дыхание рождающейся войны… Поэтому Леонарда туда отправлять нельзя, но и в замке его оставлять опасно. После передачи дара я пообщаюсь с бароном Теоратом Черным. Я хочу, чтобы мой сын был в том окружении, которое больше подходит его… натуре… С ежегодным обеспечением. Вскоре после суда все решится…

Спустя некоторое время, когда топот слуг за дверьми стал невыносим — подготовка к приезду гостей шла полным ходом, — Йева утерлась рукавом шерстяного платья. Тень самой себя, она медленно поднялась, чтобы покинуть кабинет неслышным шагом. Тихонько скрипнула дверь, когда она пошла к себе в комнату, едва сдерживая рождающиеся слезы.

Тяжело вздохнув, Филипп развалился на кушетке, закинув ногу на ногу. Так он и пролежал, пока в дверь не постучали. В кабинет вошла Эметта. Она робко поклонилась, сложив руки на сереньком переднике.

— Господин граф.

— Да?

— С вами хочет увидеться капитан гвардии сэр Рэй Мальгерб, по поводу отъезда.

— Хорошо, проводи его сюда.

— Как скажете, мой господин. — Эметта снова поклонилась и собралась направиться за рыцарем.

— Эметта…

— Да, господин?

— Если ты еще раз встанешь у двери, подслушивая разговоры, то мигом вернешься в свой родной Порталойн. Поняла?

Служанка побледнела, испуганно блеснула глазками и, получив разрешение, выбежала из кабинета, переживая прежде всего за свое благополучие и сытную замковую жизнь.

* * *

После всех событий дня Уильям разжег камин в гостевой спальне, чтобы тут же без сил рухнуть в кресло. Его рука безжизненно повисла, а глаза бесцельно, отрешенно уставились в каменный потолок. Озноб пробирал его до самых костей, но причиной был не холод, а мерзкое ощущение пустоты в душе. Ему казалось, что он стал частью тьмы, потеряв дорогу назад. Непрестанно касаясь губ, он будто силился стереть с них следы человеческой крови, а порой и вовсе расшатывал длинные клыки, но те держались крепко. В глазах щипало, и в конце концов Уильям не выдержал и тихо разрыдался. Он задушил человека собственными руками… Это нельзя оправдать даже зовом жажды… Может, жители Вардов были правы, закидывая его камнями и проклиная? Может, в то утро ему стоило погибнуть на развалинах своего дома?

Скольких он еще убьет на своем веку?

Увидь его сейчас жители родной деревушки, никогда бы они не признали в нем того простого улыбчивого рыбака с удочкой наперевес и плетеным коробом за плечами. Сейчас он сидел в резном дубовом кресле перед пылающим камином, облаченный в добротное котарди; на его высоком лбу залегла глубокая складка, омрачавшая его облик, будто он был уже совсем не тем Уильямом.

* * *

Наступила ночь. Брасо-Дэнто будто погребло под пеленой ливня, сильного, прибивающего к земле; молнии пронизывали небо вспышками, сопровождая громом свои бешеные пляски в облаках. Граф до сих пор не поднялся на верхний этаж: он работал в кабинете при свете свечи, на деле больше думая об удивительных поворотах судьбы, которые свели его с рыбаком. На время он отлучился, чтобы выпить несчастного выжившего бунтаря, но позже снова вернулся в свое любимое кресло.

Ближе к утру, когда за окном выл ветер, Уильям почистил котарди. Не в силах найти себе места от тревоги, он тихо спустился по лестнице. Четвертый этаж пустовал. В коридорах колыхалась тьма.

Уильям зашел в кабинет. На столе догорала свеча, а Филипп пересматривал журналы, где были подшиты отчеты по нескольким городам Солрагского графства.

— Господин, могу я взять книги из библиотеки?

— Да.

Уильям остановился возле окованных металлом сундуков и громоздких шкафов, выискивая книги о лекарском искусстве. Его интересовало все о зимней аспее, которой хворала его матушка. Тихо вздохнув, он достал сразу семь томов. Подхватив стопку, он упер ее в подбородок и, качаясь, будто готовая упасть башня, направился к двери.

Филипп оторвался от журнала с отчетами. Он устало обратился к уходящему гостю, который локтем безуспешно пытался повернуть дверную ручку, но та соскальзывала:

— Если тебе нужны книги, то кабинет в твоем распоряжении в любое время суток, будь то день или ночь. Можешь пользоваться здесь всем, кроме того, что лежит в дальних угловых сундуках. Но не нужно делать из гостевой спальни вторую замковую библиотеку.

— Хорошо, извините, — неловко ответил Уильям.

Он развернулся, подошел к кушетке и водрузил на нее стопку. Стараясь не шуметь, Уилл углубился в чтение. Он искал любые упоминания о зимней аспее, но даже если находил их, то авторы книг не предлагали никакого адекватного лечения, а только советовали сборы, сродни тем, что изготавливала старуха Удда.

Пламя свечи затанцевало, слабея.

Граф зажег новую свечу. При ее скромном свете двое укрытых полутенями старейшин занимались каждый своим делом. Один шелестел страницами томов о целительстве, а второй — страницами журнала с отчетами, иногда делая заметки вороньим пером. Ближе к рассвету граф захлопнул журнал.

— Вы же дадите мне сегодня работу? — тихонько спросил Уильям.

— Не знаю, уточню после того, как примем гостей. Вечером прибыл гонец из отряда посла. Они заночевали в Порталойне и будут здесь на заре. — Филипп приблизился к кушетке и всмотрелся в содержание страниц, на которых было раскрыто несколько книг, затем присел рядом. — Забери у портних свой дорожный костюм для поездки в Йефасу, а то Базил сейчас занят.

— Как скажете. Мне сегодня побыть в спальне?

— Зачем? Встретишь гостей вместе с нами. Если что, то ты сын моего давнего друга, Гиффарда фон де Аверина. Только попроси слуг выдать свежий наряд, а то этот уже грязный.

Филипп принюхался.

— Чистый, — отозвался Уилл. — Я же постирал его вечером в том тазу, который принесла Эметта. Ну а в комнатном сундуке нашлись мыло и щетка.

— Хм, я иногда забываю, что ты родом из деревни.

— Да, у нас в услужении лишь две руки и ноги, — расплылся в белозубой улыбке Уильям. Затем, вспомнив о клыках, он сомкнул губы. — Хотя, признаюсь, в замке с этим намного сложнее.

— Отчего же?

— Ну, вода тут находится в глубоких узких колодцах, а ее подъем с последующим нагревом отнимает уйму времени и сил. Это я поинтересовался у Йевы, она все рассказала, вот. А в Вардцах подле деревни бьет родничок, да и колодцы хорошие, вода высокая. Дрова… Я даже не представляю, где вы их здесь берете, ведь в Брасо-Дэнто ни одного деревца, а у нас вокруг — сплошной лес. Главное, не перепутать дерево со хмурглом!

— С этой точки зрения, да, в Вардцах удобнее, — Филипп заулыбался. Его позабавило столь простодушное сравнение замка и деревни в пользу последней.

— Вот и мне так кажется, — не понял шутки Уилл.

— А что за хмурглы?

— Ну, это разумные деревья. Поговаривают, что они любят жить с содревесниками… и их самих часто стерегут вампалы.

— Ясно, разумные деревья… У нас их зовут древнями. И ты видел кого-нибудь из них хоть раз?

— Да, господин.

— Кого же?

— Вампала один раз довелось увидеть, едва успел унести ноги. А порой казалось, что и спригганы, они же содревесники, от дерева отрывались и глядели на меня. А может, чудилось…

— Я думал, что вампалы вымерли. Ты не рассказывал мне об этом той ночью, — озадаченно поднял брови граф Тастемара.

— Так ничего и не случилось, милорд. Я тогда рубкой сосен занимался вместе с Маликом в Чертовой лощине, около домика нашего отшельника, Гроффа Старого.

— Ну и?

— Ну, мы топорами стучим, значит. Малик, по обыкновению, ворчит, а я вижу, как вдалеке колышутся кусты вереска. И тут выползает… даже не знаю, как описать. Помесь кошки с собакой, когти здоровенные, вокруг шеи — лохматая грива, сам тоже лохматый-прелохматый, как медведь. А на голове рога… как у быка.

— А вы?

— Мы, господин, побежали домой без оглядки, лишь топоры с собой прихватили. Причем Малик даже обгонял меня. — Воспоминания нахлынули на Уильяма, и по его губам скользнула теплая улыбка. — Хотя мне показалось, что вампал на нас даже не обратил внимания… Его манили заросли спелой брусники.

— Удивительное место — Офурт, — задумался Филипп. — А содревесников где видел?

— Не уверен, что это были они… Просто иногда замечал в местах, куда редко кто добирается, что порой стволы деревьев словно раздваивались. Что-то от них будто отсоединялось и поворачивалось в мою сторону, разглядывая. А потом, через миг — снова сливалось со стволом, да так, что не отличить издалека. Подходить боялся, как вы понимаете…

— А хмурглы?

— Иву, растущую у Сонного озера, помните? Я вам о ней рассказывал.

— Да, да.

— Так вот, ива эта, когда я в десять лет вернулся к озеру, в другом месте стала расти, ближе к воде… Ну, по крайней мере, мне так показалось. Хотя, может, я и ошибаюсь, господин.

— Скорее всего, нет. В этом мире достаточно чудес, которые сохранились со старых времен. И Офурт — забытый богами и временем мир, где можно встретить кого угодно и что угодно. Думаешь, создание, вылезшее из старого алтаря, может быть вампалом?

— Нет, оно в несколько раз больше, и рога другие, борода есть, а тело более человеческое, что ли, будто человек изогнулся…

Филипп лишь кивнул, призадумавшись.

Облокотившись о спинку кушетки, Уилл уже забыл о чтении. Удивленно посмотрев на графа, он спросил:

— Неужели у вас в Солраге нет ни хмурглов, ни содревесников?

— Нет. Подозреваю, что если бы они и были, то их давно пустили на дрова, — Филипп печально усмехнулся. — Ваши земли еще противятся людскому роду, а вот наши… Но все равно рано или поздно человек распашет все равнины, сроет все кряжи, осушит болота, чтобы покрыть их своей неустанной деятельностью. А мелкие демоны либо погибнут от человеческого племени, либо скроются в Фесзотовских горах, как старейшие вервольфы.

— Так они существуют? Те, о ком говорил Бруно.

— Да, если еще не вымерли. Сам ярл Барден Тихий сталкивался с ними, когда был молод и исследовал древние горы Фесзота.

— А чем они отличаются от обычных оборотней?

— Не знаю, — развел руками Филипп. — Это весьма мутная история, после которой ярл, будучи еще простым вампиром, получил жуткие шрамы на всю жизнь.

— И много таких… необычных?

— Уильям, повторяю, я не знаю. — Нахмурив лоб, граф продолжил: — То были темные времена, когда горы вздымались из пустошей за считаные дни, и в этом вареве магии, демонов и людей, которым не свезло обитать в месте Слияния, кто только ни рождался на свет… Наш род старейшин был очень… нетерпим к созданиям иного происхождения. Поэтому если кто и выжил, то либо бежал на Юг, либо прячется, как старшие оборотни. Мне доводилось встречаться с существами древними, страшными, но они, скорее, звери, поэтому их вряд ли можно сравнить со старейшинами.

— Получается, Севером правят вампиры?

— Громко сказано. Я бы назвал это «имеют достаточную власть», чтобы не пускать на Север кого попало.

Вдвоем они одновременно вздохнули, погрузившись в думы о былых временах, когда Север населяли невообразимые создания, удел которых сейчас — лишь прозябать, затаившись в глуши.

За окном посерело, дождь перестал барабанить в окно; омытый многодневным ливнем Брасо-Дэнто медленно пробуждался ото сна.

Внизу, на первых этажах, уже вовсю сновали слуги, и везде царила суета. На кухне растопили открытую плиту, где готовили еду для гостей. Вскоре запахи жареного мяса разнеслись по всему замку Брасо-Дэнто. Из тьмы погребов на свет появлялись рубиновые вина, всевозможная рыба в корзинах, овощи, фрукты, солонина, кувшины со сливками и головки сыра. Все это сносили в большой зал на массивные дубовые столы.

В утренней тишине удивительно чисто запела серебряная труба. Это прибыли гости из Крелиоса. Граф вслушался, затем поднялся с кушетки.

— Вот и наши гости. Пойдем. Оставь книги как есть. Не думаю, что в Вардах тебе часто приходилось видеть королевских послов.

Из небольшого резного сундучка Филипп извлек бархатный мешочек, а уже из него — золотую брошь и внушительное кольцо-печатку с вороном. Надев их, он покинул кабинет. За ним потянулся следом Уильям. В длинном холле уже собрались все замковые обитатели: любопытная прислуга, капитан стражи Онакс, казначей Брогмот, старый управитель Него и новый — Базил, под глазами которого синели круги от превозмогания.

На лестнице с графом едва не столкнулась нос к носу торопливая Йева. Ее тонкий силуэт облегало изумрудное парчовое платье, края рукавов которого касались каменного пола. Свои медные волосы она заплела в толстую косу, пропустив по ней золоченые ленты.

— Где Леонард?

— Спит, отец… В обнимку с Эметтой.

— Что за безответственность! — раздраженно бросил Филипп, затем быстрым шагом пошел встречать гостей.

Железную замковую решетку подняли — и по мосту во внутренний хозяйственный двор въехала торжественная кавалькада.

Впереди был авангард охраны, а уже за ними — посол верхом на белоснежном жеребце в попоне, украшенной замысловатыми узорами. Следом ехали стремя в стремя два рыцаря. Их богатые туники густо облепила грязь, и сложно было различить на них родовые гербы, если бы не пара оруженосцев со знаменами. Над первым рыцарем: грузным и здоровым, как кабан, реяло черное знамя с пересекающимися четырьмя кругами. А над вторым, худощавым и напоминающим сосну, развевался штандарт, больше подходящий его спутнику. То был красный бык на сине-белом поле.

За послом и двумя рыцарями подтягивалась змеей прочая свита, состоящая из людей уже не столь высокородных, а потому малоинтересных. Писарь, личный помощник посла, мелкий подневольный люд, замыкающие верховые — лица у всех были тусклые, уставшие.

Отряд остановился.

Подбежали слуги графа, помогая послу спешиться, а после увели в конюшни лошадей, набравших грязи по шоры. Гости, такие же немытые, дурно пахнущие, поднялись в главный холл. Впереди шел посол. Облачен он был в роскошный белый плащ, тяжелый, подбитый мехом волка, украшенный золотыми пластинами. Однако все это великолепие сейчас было покрыто грязью, а сам плащ приобрел скорее цвет лошадиного навоза, чем снега. А еще от посла разило так, будто ему доводилось справлять нужду прямо в седле.

Не так Уильям представлял себе прибытие важного гостя. Мало он знал о том, что такое долгое путешествие по размытым осенним дорогам. Потому его и удивило, что прибывшие напоминают скорее грязную свору, нежели представителей королевского двора Крелиоса.

Обвитый плащом посол встал посреди холла. Даже под одеждой он весь колыхался, напоминая бугристую репу. И лицо его было таким же: все в оспинах, пожелтевшее от пиров и обильных возлияний. По одному его заплывшему, осоловелому виду становилось понятно, что он любитель и прежде всего ценитель вкусной кухни и доброго вина. Лишь глаза у него были быстрые, прищуренные, будто сочащиеся маслом, — глаза прежде всего дипломата, нежели чревоугодника. Этими глазами он и впился во встречающегося его Филиппа фон де Тастемара; впился, но молчал.

Вперед вышел глашатай. Громким высокомерным голосом, еще не отточенным до изящества, он возвестил:

— Перед вами стоит посол его Величества — Ханри Еордон Обуртальский, барон Ожеротта! Ханри Еордон Обуртальский приветствует вас, Филиппа фон де Тастемара, графа Солрагских земель, входящих в священный Крелиос!

— Приветствую, — громко отозвался Филипп.

Только после публичного церемониала королевский посол Ханри соизволил улыбнуться, растянув пухлые губы. Улыбнулся он, как это делают опытные и богатые торговцы для своих выгодных партнеров, а потом протянул руку, обильно усыпанную кольцами.

— Я рад видеть вас и ваш великолепный Брасо-Дэнто, уважаемый граф. — Ханри пожал руку Филиппа, а затем развернулся в сторону сопровождающей его свиты, подтягивающейся в холл. — А это мои достопочтенные спутники! Барон Даймон Голдрик, рыцарь Его Величества.

Грузный воин кивнул.

— И сэр Вирджин Вордерлвуд, рыцарь Его Величества.

Тощий, что сосна, рыцарь отвесил красивый поклон.

С куда меньшим почтением Ханри представил своих нетитулованных помощников: писаря и личного помощника Сулмаса, сына некоего барона Гевотского. Филипп кивнул, поприветствовав всех гостей. Измотанные, но гордые принадлежностью к королевскому двору, они стояли за спиной Ханри и осматривались.

— Рад знакомству! Хочу представить вам мою дочь — Йеву, — с этими словами граф указал ладонью на стоявшую позади себя девушку.

Та присела в легком реверансе.

— Ваша дочь невероятно красива! — сладко улыбнулся Ханри.

Обмен любезностями подошел к концу. Прислуга стала расходиться, чтобы накрыть столы и растопить во дворе бани. Раскрасневшиеся служанки, стайкой окружившие крайне серьезного Уильяма, разбежались с нескрываемой досадой. Для них он был куда интереснее посла: рыхлого, внешне очень неприятного. Да и посплетничать они любили. Дело ли, сам таинственный гость, который за полгода лишь пару раз, со слов стражи, выходил в город, стоял поблизости. И какой гость! Высокий, длинноногий, лицо благородное, чистое, глаза лучистые, цвета глубокой синевы; сам с манерами, не присущими простолюдью, — ну точно аристократ!

Посол тоже отметил молодого человека, скромно стоящего среди прислуги, но в дорогом, обшитом воронами костюме. А когда Уильям обошел всех по широкой дуге и уже направился было к лестнице, Ханри громко обратился к Филиппу:

— Уважаемый граф, насколько я ведаю, у вас есть еще и сын.

— Есть, — кивнул Филипп и бросил беглый взор в сторону лестницы в надежде, что Леонард вот-вот покажется, чтобы не опозорить отца.

— Так почему вы не представите мне его? Природа щедро наградила его и ростом, и статью. Так что я вашего сына сразу заметил — тем более он так похож на вас лицом.

От этих слов граф растерянно повернулся в направлении, указанном послом, и увидел застывшего Уильяма. Все в холле переглянулись между собой. Не успевшая выйти прислуга зашепталась.

— Ах вот вы о ком… — обескураженно произнес Филипп. — Это сын моего товарища, Уильям фон де Аверин.

— Тогда прошу простить меня. Признаюсь, мои глаза редко ошибаются, но, видимо, воронья вышивка сбила меня с толку.

Раскрасневшийся Уильям принялся кланяться послу, втайне желая быстрее скрыться от столь пристального внимания. Спас его Леонард. Он торопливо сбежал по лестнице, наряженный в свою щеголеватую зеленую тунику с цепочками, поверх которой надел кожаный дублет.

— А вот и мой сын — Леонард, — выдохнул Филипп.

Графский сын элегантно поклонился. Ханри странным взглядом посмотрел сначала на Уильяма, который неуклюже пятился, чтобы поскорее исчезнуть, а потом на Леонарда, который ни своими рыжими волосами, ни низким ростом совсем не походил на графа. Ханри пришел к выводу, что природа сыграла злую шутку: наградила внебрачного сына, которого скрыли под чужой родовой фамилией, всем тем, чего недодала родному.

— Ваш путь был долгим, — заметил Филипп. — Располагайтесь в приготовленных комнатах. Бани затопили, советую сначала посетить их, дабы ваше тело отдохнуло от трудной дороги, а затем перейти в большой зал, где уже накрывают столы.

— Премного благодарен, нам льстит ваше радушие.

Чуть погодя Уильям вспомнил о просьбе графа забрать походный костюм, поэтому поднялся с кушетки. Спускаясь по лестнице, он раздумывал над произошедшим в холле. Как же получилось, что посол спутал его с Леонардом, обманувшись вороньей вышивкой на котарди?

Уилл постучал в комнату к швеям. Дверь открыла миловидная девица с большой грудью, которая рвалась из выреза платья. Увидев гостя, она густо покраснела, будто краснела постоянно и по любому поводу.

— Здравствуйте, господин. Вы за костюмчиком?

— Да, будьте добры, если он уже готов.

Развернувшись и поглядев на кого-то за дверью, она тихонько произнесла:

— Матушка, тот господин… который гость нашего хозяина. За нарядом пришел!

В приоткрытой двери показалась дородная женщина в чепце и почтительно поклонилась. Правда, глядела она скорее с благоговейным страхом. Кланяясь, она передала вещи. Уильям поблагодарил женщин и удалился. Однако стоило ему отойти на шаг, как до него донеслось перешептывание.

— Матушка, — болтала юная девица, — а он ведь и вправду похож на нашего хозяина! Высокий, чернявый, нос вороний — вот прямо хозяин наш, только молоденький. Донрад сказал, что это, скорее всего, его внебрачный сын… Представляешь, матушка!

— Тебе какая разница, кто он, Асипушка?

— Ну, матушка… Ну интересно же!

— Не забивай свою и так дурную голову! — грубо одернула ее мать.

Смятенный Уильям дошел до кабинета, где спрятался, усевшись на самую дальнюю кушетку и обложившись книгами. Он сожалел о том, что доставил столько хлопот графу одним своим присутствием, да еще и породил о себе массу слухов.

Пытаясь отделаться от тревожных мыслей, он погрузился в изучение книг по целительству. Хотя бы одна зацепка… Где же сведения о лечении зимней аспеи? Если суд пройдет хорошо, а в этом Уильям почему-то не сомневался, то он бросит все силы на то, чтобы отблагодарить Филиппа за его щедрость, и постарается помочь матушке.

— Ох, хорошо-о-о-о, — проревел басом, по-медвежьи барон Даймон Голдрик. Он вышел из бани — красный, мокрый, закутанный в длинное полотнище.

По крытому переходу, соединенному с замком, в сопровождении своих спутников — рыцаря Вирджина и двух оруженосцев — он шествовал в отведенные покои. Там, сорвав с себя полотнище, он грузно завалился на дощатую кровать. Его огромное пузо затряслось, как вздрогнувшая от землетрясения гора. Тщедушный оруженосец, Вильрик из Ксефурта, у которого едва пробились усы, поднял за своим господином полотнище, затем принялся доставать из поклажи чистые вещи.

— Теперь нужно пожрать: мясца, рыбы, вином запить. А потом завалиться спать! Да, Вильрик? — прорычал рыцарь, поскребывая волосатое колено.

— Конечно, господин.

Вильрик говорил тихо и вел себя очень скованно. Его назначили оруженосцем к барону Даймону, безземельному, но известному рыцарю, перед самым отъездом. К норову своего господина он пока не привык. Повернув толстую бычью шею, Даймон проревел так громко, что бедняга Вильрик едва не обделался:

— Дурень! Вещи самые нарядные доставай! Мы к графу на пир, а не в занюханный трактир!

Вильрик испуганно закивал.

— А здесь неплохо, да? Почти как в королевском замке. И девки красивые. И обстановка богатая. Да и жратва, наверное, вкусная. Вон как пахнет! — Рыцарь довольно всхрапнул.

— Сэр Даймон, а помните слова герцога Донталя?

— Какие?

— Ну, он говорил нашему уважаемому Ханри Обуртальскому, что Солрагское графство — «самый хлебородный край Крелиоса».

— Еще бы! Он самый южный, здесь много солнца. Вон сколько полей проезжали. Все сытые, жрут до пуза, девки сочные, — распалился изголодавшийся барон.

— Еще и граф, поди, проклятый.

— Да. — Барон скользнул рукой в низ живота и почесался там. — На Севере много таких, проклятых. То бишь зачарованных. Знаешь, сколько лет нашему достопочтенному герцогу Донталю?

— Не-а, — помотал головой Вильрик.

— Вот! А он советы давал еще прапрадеду нашего короля-дубоума. Видимо, тоже продал демону душу в обмен на бессмертие.

— Знать бы, где можно продать душонку. Я бы сходил, — мечтательно осклабился Вильрик.

— Все бы сходили, ишь, самый умный нашелся! — загоготал барон. Сев со скрипом, он раздвинул ляжки, чтобы оруженосец начал его одевать. — Девку надо еще какую-нибудь из прислуги найти… Хочу девку! Большую, сочную!

Широким жестом барон показал, какой у воображаемой девки должен быть бюст.

— Дочь хозяина красивая, кстати, не находите? — Опустившись на колени, Вильрик старался не смотреть прямо перед собой и принялся натягивать господину шерстяные шоссы.

— Кожа да кости, ни груди, ни зада! У вас, задохликов, извращенные понятия о бабской красоте, — фыркнул рыцарь и затем презрительно сморщился. — В бабе должны быть прелести, чтобы их щупать, Вильрик! Братец ее тоже никакущий, хлюпик. А вот с тем бастардом, про которого в бане Ханри говорил, я бы померился — кажется крепким.

Ближе к полудню чистые, нагулявшие аппетит гости с шумом подались в зал, где уже ломились от яств дубовые столы. Зал был громаден. Здесь проводились и аудиенции, поэтому у стены стоял помост, на котором располагалось графское кресло.

В занимавшем четверть стены камине прогорала целая сосна; чтобы обогреть дальние углы, на полу расставили железные корзины с тлеющими углями. Из примыкающей к залу кухни, откуда доносилось громыхание кастрюль, слуги выносили разное жареное мясо на блюдах, наваленные горой сливы, яблоки и груши. Следом несли и длинные большие рыбины, только что снятые со сковородок, а потому шкворчащие; рубинами горели в кувшинах дорогие вина. Все, чем было столь богато Солрагское графство, сейчас стояло на столе, чтобы усладить и взор, и брюхо гостей.

Пока все рассаживались для пира, Йева принялась искать повсюду Уильяма, начав с кабинета. Не найдя его там, она направилась в гостевую спальню. Уильям читал книгу. При виде графской дочери он улыбнулся, залюбовался ее огненно-приглушенной красотой.

— Ты пойдешь на пир?

— Пир? — смутился Уильям.

— Да. Вместе с гостями.

— А твой отец разрешает?

— Он дал тебе право решать, идти или нет.

— Но как я буду… эм… пировать?

Открыв рот, Уилл показал клыки.

— Есть и пить мы не будем, — улыбнулась Йева. — Касайся губами кубка, но не пей. Подноси ко рту еду, а затем возвращай на блюдо. Слуги предупреждены. Мы всю жизнь так делаем, все вампиры среди людей так поступают, когда надобно. Вот увидишь, у тебя получится!

— Нет, — покачал головой Уильям. — Я плохо вру! Стоит кому-нибудь ко мне обратиться, и я доставлю вам проблемы. И так слухи пошли…

— Какие?

Он пересказал Йеве разговор портних. Вместо привычной улыбки она отчего-то нахмурилась, будто ее саму тревожило, что Уильяма считают похожим на графа Тастемара.

— Да, хорошо, что Лео задержался… — вздохнула она. — Вы действительно похожи: все-таки чистые представители племени орун, как я тебе и говорила. Прислуга считает, что, раз высокий, нос длинный, глаза синие, — точно сын. Не переживай, им лишь бы посплетничать. Так ты идешь?

Надеясь, что ее женские чары сработают, она принялась обнимать его и горячо целовать.

— Пойдем… — шептала она.

Однако Уильям противился, не соглашался. В конце концов Йеве пришлось удивленно принять, что их гость при желании может быть чрезвычайно неуступчивым и твердым в своих решениях. Тогда она покорно сдалась, вздохнула и направилась к двери, чтобы спуститься в громадный зал одной. Уже возле порога она с любопытством взглянула на обложку книги в его руках, где было изящно выведено название — «Искусство врачевания», и имя автора — Генри из Влесбурга. Ее впечатлило упорное стремление Уилла постичь целительство, и она вышла прочь, даже не догадываясь, что Уилл ступил на этот тернистый путь прежде всего из желания помочь матери.

Тем временем в зале уже царило веселье: довольные гости набивали свои животы богатыми угощениями и заливали в себя вина, попутно успевая перекинуться шуточками. Не найдя перед собой блюда, барон Даймон принялся развязно швырять кости на пол.

— Граф, у вас великолепная кухня, — проревел счастливо рыцарь, зычно рыгнув. Он залпом осушил кубок. — А вино! Вино! Что за вино такое чудное?

— Это, должно быть, «Летардийское золотое»! — с тоном знатока произнес рыцарь Вирджин, одетый в красно-белое котарди.

— Нет, господа, вы неправы, — едва улыбнулся граф.

— Хм, да… Возможно, для летардийского оно слишком мягкое, и вкус долгоиграющий, — задумался Вирджин и сделал еще глоток, смакуя привкус на языке. — Тордъялк из Флоассии?

Филипп мотнул головой. Его синие глаза вспыхнули насмешкой. Осоловело нахмурившись, Вирджин непонимающе уставился на него, не предполагая, о каком же сорте тогда идет речь. Посол Ханри, сидевший рядом, задумчиво поднял свой кубок и отпил.

— Тогда это может быть лишь «Королевское розовое» из Ноэля, выращенное на его оцелованных солнцем склонах, обращенных к морю, — деловито произнес он.

— И вы не угадали, Ханри, — многозначительно улыбнулся граф.

— Что же это за дивное вино? Откройте тайну!

— Это «Черный принц» из южного Аль’Марина.

Все гости разом охнули. Кто еще не пил, схватился за кубок. Кто ел, выплюнул недоеденное, принялся пить. Всех охватило некоторое подобие безумия.

— До чего ж богат ваш край, что вы потчуете гостей вином из-за Черной Найги! — воскликнул Вирджин, залпом осушив кубок.

— В моих винных погребах еще предостаточно «Черного принца», так что не торопитесь, господа, не торопитесь, — довольно улыбнулся Филипп, глядя на ошеломленные лица гостей, которые разом вливали в себя кубки, тотчас пьянея.

— Были бы у меня в погребах южные вина, их бы уже не было! — Даймон загоготал, жуя очередной кусок мяса.

Ханри посмотрел сначала на графа, а потом на его детей, перед которыми стояли пустые блюда. Порой им подносили кубки, и они касались их губами, наклоняли, ставили назад, а иногда будто подливали вина — но в кубках не убывало. Ханри мягко улыбнулся, как полагается послу, пока мысли его были заняты сопоставлением фактов.

— Воистину, вашему краю покровительствуют демоны! — произнес он выразительно.

— Разве что демоны плодородия, демоны военной выучки, а также демоны счета и управления, — отозвался Филипп. — Отчего же вы сами не пьете, уважаемый Ханри?

— Предпочитаю, как и вы, мыслить ясно, не терять нити рассуждений, размывая ее вином. Как насчет того, чтобы перейти к делу, граф?

Ханри положил руки на стол. Он был одет в котарди золотого цвета с вышитыми по груди и животу символами дерева с пышной белоснежной кроной. На груди его возлежало несколько цепей, скрученных меж собой, а все пальцы унизывали золотые перстни. Пока посол выжидающе глядел, сидевший по правую руку от него барон Даймон вдруг дико загоготал в ответ на шутку пьяного Вирджина. Поморщившись, Ханри недовольно почесал оглохшее ухо.

— Такие разговоры надобно вести в тишине. — Граф поднялся.

Поправив золотой пояс под толстым брюхом, посол кивнул и последовал вразвалку за Филиппом. Они поднялись на четвертый этаж. Заходя в кабинет, Ханри Обуртальский подивился его богатству, цепким взглядом оценил изящность ковки сундуков, витиеватость узоров на них и прошелся по бордовому ковру с самого Юга. Устроившись на кушетке, он потрогал пальцами ее мягкую обивку. Затем привычно ласково улыбнулся — будто не желая демонстрировать свое восхищение, словно такое богатство не изумляло его.

Ханри отвернул меховой жилет, надетый поверх золотистого котарди, извлек оттуда перевязанную шелковой лентой бумагу и развернул ее.

— Кхм… Граф Филипп фон де Тастемара, повелитель земель Солрага, называемого ранее Перепутными землями! Я передаю вам пожелание нашего короля, лучезарного Элуара Третьего, правителя священного Крелиоса, покровителя… — начал он перечисление огромного списка титулов. — Так вот… Его Величество высоко оценивает заслуги вашего рода, а потому желает передать вам земли Аелода. Вследствие кончины графа Аелодского и его семьи Аелод остался без сильного правителя…

Филипп поднял бровь. По его губам скользнула едва уловимая саркастическая усмешка, однако он не произнес ни слова, продолжая внимательно слушать королевского посла. А тот все говорил и говорил о том, как велик этот дар, как щедр ныне правящий король.

— …Благодаря признательности короля вы получаете на севере прекрасные земли и значительно расширяете свои владения, — закончил Ханри Обуртальский.

— С каких пор чужие феоды стали дарить?

— Королю нужно укрепить земли Аелода. Это под силу лишь вам. Его Величество Элуар Третий решил, что присоединение Аелода к вашим владениям будет достойной наградой.

Ханри предельно искренне улыбался, не сводя с графа взгляда. Граф принял указ и углубился в чтение. Прошло некоторое время. Филипп с такой же насмешливой улыбкой, как и в начале разговора, вернул послу пропечатанную различными гербовыми печатями бумагу.

— Я безмерно благодарен Его Величеству Элуару Третьему за внимание, но, к сожалению, вынужден отказаться. Боюсь, столь щедрый дар окажется непосильным даже для меня. — Филипп развел руками. — Я в курсе тех событий, что происходят на границе с Аелодом.

— Да, вы правы. Возможно, мне стоило начать разговор немного иначе. Однако жаль, что здесь нет того великолепного вина, чтобы смочить горло этим напитком южных богов…

— Отчего же. Минутку. — Поднявшись, Филипп взял со стола заранее заготовленный кувшин и два кубка, наполнил один на треть и передал послу.

— Премного благодарен. — Отхлебнув буквально глоток, Ханри начал рассказывать: — Ах, хорошо… Так вот, в последнее время наш доселе относительно спокойный сосед, Стоохс, начал вести себя враждебно. Полгода назад, в конце весны, их военачальник, граф Роршар фон де Ларгоон, захватил соседние с Аелодом земли барона Арно Торосского — Торос.

— Уточните состав войска, пожалуйста.

— Около тысячи мечников, сотня всадников и с десяток рыцарей. Теперь единственными землями, которые соединяют ваше графство с остальным Крелиосом, стал именно Аелод. Но и его не обошла печальная участь… Увы, граф Аелода вместе со своим семейством был убит во время восстания. Мы подозреваем, что это подстроили иноземные вредители. В Аелоде сейчас сидит наш наместник. — Посол замолчал, чтобы набрать воздуха в грудь, и продолжил: — Так вот, король считает, что вы с вашими прославленными вороньими всадниками не только легко удержите Аелод, но и отобьете всякое желание врага нападать на него. Вам это под силу. Именно поэтому я советовал бы вам принять благословение Его Величества!

— Вы лукавите, Ханри. Вы прекрасно понимаете причину моего отказа — это не наша война. Мы в ней участвовать не должны. Когда мой предок, Куррон фон де Тастемара, заложил камень-основание Брасо-Дэнто, было подписано соглашение. В соответствии с ним моему роду были переданы земли Тастемар, что на старосеверном языке значит «Перепутье». Позже Перепутье, оно же Перепутные земли, стало зваться Солрагом. Мы получили независимость от решений короля, но взамен обязались защищать Крелиос от врагов — внимание! — с юга, востока и запада от нас. Соглашение не предусматривало защиту северных границ, потому что там располагался лишь Крелиос, спрятанный от прочего мира. Поскольку Перепутные земли — это один из ключевых торговых перекрестков Севера, наш род обязался не только защищать Крелиос, но и ежегодно отправлять долю, половину, от всех торговых, земельных, личных и прочих сборов в его казну, вместе с одной сотней снаряженных всадников.

— Так и есть, уважаемый граф. Мы ценим вашу верность заключенному соглашению. — Ханри сделал еще глоток.

— Я мог бы долго рассказывать вам, Ханри, о том, как мы сдерживаем воинственный Глеоф, как мой дед не только отбил попытки Имрийи, которая в 853 году называлась Астернотом, напасть на Аелод, но и захватил Офурт и передал его Крелиосу. Но суть в другом…

— В чем же? — Откинувшийся на кушетку посол непонимающе глядел на графа.

— Когда Горрон отошел от дел — кстати, мне интересно, по какой причине, — вы за каких-то два десятилетия растеряли все войска. Стали надеяться лишь на мое графство. А когда Стоохс, почувствовав вашу слабость, перешел в атаку, вы захотели, чтобы и здесь вас защищал я. Однако, по соглашению, я имею полное право не вмешиваться в эту бессмысленную войну, — Филипп прямо смотрел в глаза послу. — И если я подпишу бумагу с пожеланием короля, то Аелод присоединится к Солрагу. Тогда я буду обязан участвовать в войне, защищая Крелиос от восточных врагов — Стоохса.

— Но если этого не сделать, граф Роршар по весне захватит Аелод! Ваше графство будет отрезано от нас. Вы должны понимать, что Стоохс нужно остановить, иначе это чудовище пожрет нас!

— Вы сами породили это чудовище. Стоохс отделился восемьдесят два года назад по той причине, что двор поддержал в качестве наследника не старшего сына неожиданно погибшего короля Оренолда, а среднего, что противоречит всем сложившимся традициям и законам преемственности, — холодно ответил Филипп. — Старший сын, Артрон, герцог Стоохских земель и граф Авантрина, бежал, пытаясь спасти свою жизнь, вместе с семьей в свои владения. С этого началось противостояние Крелиоса и отделившегося герцогства Стоохса. Это война братьев.

— Да, да, я вижу, вы в курсе многих событий, которые произошли давно… Хотя вы уже правили Солрагом, когда это случилось… — вздохнув, ответил Ханри. — Ваша правда. Тогда герцог Донталь, который всегда мог решить любой конфликт малой кровью, отсутствовал. Кажется, по заметкам историка, он был в Йефасе.

— Так почему Горрон де Донталь отошел от дел?

— Не знаю, — сухо ответил Ханри. На его лицо легла тень прожитых лет, и он стал выглядеть куда старше своего возраста. — Господин Донталь в последнее время не покидает свои владения. Он почти затворник. И даже во дворец он явился лишь тогда, когда я написал ему, что король попросил навестить вас.

— Что же он сказал? — поднял бровь Филипп.

— То же, что и вы… Напомнил о соглашении, которое мы подняли при короле и огласили. И так же, как и вы, заявил, что война между Стоохсом и Крелиосом не касается вашего графства, — теперь посол был честен, понимая, что его хитрость раскусили. — Вы прекрасно понимаете, граф, что без вашей конницы, без вашего золота нам не удержать Аелод.

— Да, Крелиос умирает, — тоже вздохнул граф. — Но я не собираюсь принимать в дар земли Аелода. Я не собираюсь выходить за рамки соглашения. Вам его показать? Оно в том сундуке. — Филипп привстал, но Ханри мотнул головой.

— Не стоит, я помню каждое его слово, — признался он. — Вы же понимаете, что, оставшись непричастными, после падения Крелиоса, через десять, двадцать, может быть, и пятьдесят лет… вы останетесь одни? И, почуяв это, воинственный южный Глеоф, гордо называющий себя Большим, обязательно кинется на вас, как на лакомый кусочек!

— Ханри, не буду вам врать. Если вы стали говорить честно, то честным буду и я. В моем распоряжении две тысячи всадников, почти пятьдесят рыцарей, великолепно снаряженных, на лучших конях Севера. И это без учета простых пеших копейщиков, лучников. Если я приму Аелод, то для того, чтобы выбить врага и удержать земли, мне нужно будет отправить все мое войско… Все войско, понимаете? На целый год графство останется без подвижной конницы. И чем я буду кормить их на чужбине, разрушенной войной? Глеоф обязательно воспользуется моей слабостью. В отличие от больного Крелиоса, который пожрал сам себя, Глеоф всегда славился мудрыми правителями. Мы не интересны нашему южному соседу, пока здесь сидит злое войско, способное среагировать почти мгновенно. Рядом с Глеофом есть и другие лакомые соседи, контролирующие выход к Черной Найге. Пока Глеоф не разберется со всеми ними, звенящими золотом от проездных пошлин, он не пойдет на Солраг — даже если Солраг станет независимой землей.

— А как же Стоохс? Разобравшись с нами, они возьмутся за вас… — Посол устало прикрыл глаза рукой, понимая, что вернется к королю с пустыми руками.

— Они присылали ко мне гонца несколько лет назад. Он принес письмо от короля Артрона Буйного, внука того самого опального герцога. Сейчас покажу вам это послание! — с этими словами граф достал из одного сундука спрятанный в кожаном чехле пергамент и протянул Ханри.

Королевский посол изучил бумагу, и рука его безвольно опустилась на кушетку. Письмо выпало из ослабевших пальцев.

— О, эти отродья Артрона! Они и здесь нас обскакали! Предлагать мир задолго до войны — о, собачьи дети! Как же так… Вы все предусмотрели, граф…

— Нет, не всё… Обещания о мире даются, чтобы их нарушать. Я сочувствую вам, ваши короли погубили священный Крелиос. Он сгнил с головы, как рыба. Быть может, поэтому герцог Донталь больше и не участвует в ваших дворцовых играх.

— Ох, герцог… герцог! Если бы он захотел возглавить королевство. Если бы он взошел на престол… Его бы поддержал весь двор! Он чрезвычайно опытен, обаятелен и умен. Он умеет увлечь речами и врага, и друга. Я до сих пор вспоминаю его мудрые замечания, когда он еще жил при дворе и пестовал меня… Зачем он все бросил, зачем стал затворником?! — досадовал Ханри.

— Похоже, Элрон Солнечный сыт правлением по горло…

Слова эти, произнесенные графом, были сказаны скорее самому себе, тихо. Но посол, расслышав их, вздрогнул, побледнел и убрал ладонь с глаз. Он испуганно уставился на Филиппа, который понял, что сболтнул лишнее, назвав Горрона другим именем, которое не полагалось знать непосвященным.

— Право же, порой мне казалось, что наш герцог — бессмертный бог, покровительствующий священному Крелиосу. Неужели я был прав и сейчас, оставшись без любви своего основателя и защитника, Крелиос дергается в предсмертных муках?

— На вашем месте я бы, пока есть возможность, перебежал на сторону Стоохса, — мягко посоветовал Филипп, сочувствуя неподдельному горю посла. — Ваш ясный разум будет более востребованным там, чем при дворе пятнадцатилетнего юноши, который, по слухам, недалек умом.

— Да, увы и ах… Знали бы вы, сколько их уже переметнулось на сторону Стоохса. Сбегать надо вовремя, и в числе первых, а я опоздал, — усмехнулся Ханри. — И с кем я обсуждаю вопросы предательства? С человеком или демоном, которого вижу в первый раз…

Разговор прервался оттого, что дверь отворилась. В кабинет быстрым шагом вошел Уилл, одетый в черное котарди. В руках он держал книгу, которую собирался вернуть на место, чтобы взять новую. Увидев графа и посла, Уильям от неожиданности вздрогнул.

— Прошу извинить меня. Я думал, что все внизу, на пиру.

— Мы все равно заканчиваем, — ответил Филипп. — Делай что нужно, раз пришел.

Кивнув, Уилл взял очередной том и поспешно вышел, чтобы не мешать графу обсуждать важные вопросы. Ханри проводил его долгим взглядом, невольно рассматривая иссиня-черные волосы, такое же черное котарди, высвечивающее бледность лица, и его длинный нос. Когда дверь закрылась, посол мягко заметил:

— Раз уж вас, граф, зовут Белым Вороном, то сыну вашего друга стоило бы дать прозвище Черный Ворон.

Столь явный намек заставил графа невольно вздрогнуть, что не укрылось от посла.

— Я вам уже говорил, Ханри, что он не мой сын, перестаньте подстрекать, — холодно отозвался Филипп, а затем чересчур быстро направился к двери. — Мы рады вам как гостям. Но пока Северный тракт окончательно не размыло осенними дождями, я бы советовал вам поскорее выехать в обратный путь. К утру я вручу вам свой ответ королю, а также, если это вас не затруднит, попрошу передать письмо уважаемому Боббио Натифуллусу в Габброс.

— Да, конечно.

Ханри удивила столь странная перемена в графе, которого явно задело сравнение с сыном его друга. Ничего не ответив, погруженный в мрачные думы посол последовал за Филиппом — богом графства Солраг.

К вечеру зал почти опустел. Вусмерть пьяных писаря и помощника королевского посла слуги разнесли по их комнатам. Барону Даймону все-таки удалось хорошенько отлапать голую, пышнотелую девку из низшей прислуги, пока бедный Вильрик прятался под одеялом на соседней кровати, чтобы не видеть того, что происходило рядом.

Посол Ханри, выпив столько, чтобы захмелеть, но не потерять окончательно рассудка, сидел за столом в числе последних гостей. Он задумчиво обозревал пустые блюда перед графскими детьми, а также некоторыми помощниками Филиппа. Время от времени они пригубляли из кубка, но когда ставили чаши на стол, оказывалось, что они так ничего и не отпили. Порой кто-то из них тыкал вилкой в сочащееся жиром мясо, чтобы перенести его на свое блюдо, но тут же бросал, якобы увлекшись беседой. Позже прислуга незаметно подменяла блюдо на чистое. Обычного гостя все эти хитрости легко обманывали. Все, кроме Ханри, пребывали в уверенности, что хозяева замка Брасо-Дэнто пировали вместе с ними.

Потом королевскому послу вдруг вспомнилось, что никто во дворце не знал, что любил поесть или выпить их покровитель, Горрон де Донталь, хотя он тоже был большим любителем пышных застолий, танцев, песен и женщин.

Особый интерес у Ханри Обуртальского вызвал и перстень на безымянном пальце графа: серебряный, простенький, с черным агатом прямоугольной формы. Агаты принято, по обыкновению, сочетать с золотом, но смутило посла не это — аналогичный перстень носил и герцог Донталь. Причем если прочие кольца он довольно часто менял, поддаваясь моде, то это годами красовалось на его левом безымянном пальце.

Семейство Тастемара хранило много тайн.

К тому моменту, когда посол собирался покинуть зал, Леонард вел интереснейшую беседу с рыцарем Вирджином. Рыцарь оказался страстным любителем не только вин, но и поэзии, поэтому неожиданно обрел для себя хорошего собеседника в лице графского сына. Пока все прочие обитатели замка старались не выделяться, Лео всячески пытался вкусить того, чего был лишен, но к чему так отчаянно стремился, — дворцовой светской жизни. Однако стоило ему распалиться в обсуждении поэта Ормиса, расхваливая его изящный, звонкий слог, как Вирджин вдруг рухнул под стол — вусмерть пьяный. Тогда расстроенный Леонард поднялся из кресла и быстро пошел к выходу, где его уже ждала притаившаяся у порога Эметта.

За ним последовал и посол Ханри, потерявший для себя всякую интересную цель для наблюдений, ибо граф уже поднялся в свои покои. Минуя холл, он уже занес ногу над лестницей, когда увидел, как Леонард в обнимку со служанкой спускается в подземелье. Не понимая, что тому столь поздним вечером понадобилось в замковых узилищах, посол присел на скамью. Прислонившись, он сделав вид, что отдыхает от затянувшегося застолья. А сам принялся ждать.

Прошло около получаса.

Грохнула тюремная дверь.

Посол сполз по скамье, вздыбив брюхо и прикрыв заплывшие жиром глаза, — словно беспробудно пьян, спит. Рот его криво расползся, исходя слюной. Лео и Эметта прошли мимо, не обращая на него внимания. Перешептываясь, они обсуждали нечто забавное. Эметта шла, раскачивая стройный стан, на ходу слизывая что-то со своих пальчиков. Ханри на миг приоткрыл прищуренный глаз, скосил взор, вглядываясь. Кровь… Он увидел на пальцах кровь… Будь она не так густа, он бы принял ее за вино; но посол не относился к тем, кто привык обманываться ради душевного спокойствия.

Леонард что-то шепнул на ухо своей спутнице, которая напомнила послу серую мышь — и платьем, и темно-серыми волосами, заплетенными в узкую косу (будто и правда мышиный хвост!). Оба они зашлись безудержным злым смехом. О чем они беседовали, для посла осталось тайной, однако он успел разглядеть, как забелели жемчугом острые клыки.

Опасения Ханри подтвердились во всей полноте.

Когда пара скрылась на лестнице, явно поднимаясь в покои, чтобы предаться страсти, посол продолжал лежать, будто хмельной. Чуть погодя, выждав, он встал со скамьи. Бледный, дрожащий, он добрался до спальни, где и провалился в странное тревожное забытье. Всю ночь ему снился горящий Крелиос, над которым кружила пара каркающих воронов: белый и черный… А еще он видел винные поля морского Ноэля, в которых он никогда не был, но представлял очень живо… В какой-то миг они потемнели и обратились черным-пречерным узилищем, из мрака которого вдруг выпрыгнул вампир и сжал его шею своими костлявыми руками. Это был Филипп фон де Тастемара.

Ханри подскочил в холодном поту. Разгадав тайну бога Солрага, он решил, что покинет этот проклятый, полный тайн замок как можно скорее — с рассветом.

Отсидевшись наверху, Уильям посреди ночи рискнул покинуть свою комнату. На этажах было тихо, все провалились в пьяное забытье. Как ни пытался барон Даймон вычерпать все графские винные запасы, у него ничего не вышло. Кувшины с южным «Черным принцем» приносили и приносили, а он все пил и пил, прикладываясь уже не к кубку, а к горлышку кувшина, отчего вино текло ручьями по его бычьей шее к пузу и впитывалось в надетые на ляжки шоссы. Он проиграл. Вино не кончилось, а барона вынесли пятеро слуг. Потому, собственно, и воцарилась благодатная тишина — уж больно тяжелым вышел этот бой с вином.

Перед тем как зайти в кабинет, Уилл прислушался, чтобы снова не попасть впросак. Только убедившись, что внутри никого нет, он вошел внутрь.

Чуть позже появился и Филипп. Он был неразговорчив, угрюм. Причем его терзали мрачные думы не только из-за войны Крелиоса со Стоохсом, но и из-за приближающегося суда. Увидев обложившегося книгами по врачеванию Уильяма, он присел за свой стол.

На краю стола лежала нетронутая стопка посланий, принесенная стариком Него. Оставшийся не при делах, несмотря на запреты хозяина, Него все-таки старался помогать своему внуку хотя бы в несущественных мелочах. Кинув взгляд на корреспонденцию, Филипп обратился к своему гостю:

— У тебя сейчас есть желание заняться ответами?

Уильям кивнул, и граф продолжил:

— Хорошо, садись с этой стороны стола, потому что я тоже планирую работать, — голос у Филиппа был усталым.

Уильям удивленно воззрился на его утомленное лицо, но расспрашивать ни о чем не стал, лишь неслышно взял второе кресло и присел сбоку. Граф передал пачку писем, затем занялся своими отчетами. Так два старейшины, которые были прокляты или благословлены на отсутствие сна, практически в полном молчании проработали до утра, изредка переговариваясь, да и то исключительно по делу.

Уже ближе к утру Филипп пододвинул к помощнику еще один отчет. В это время года почти все послания прибывали от вождей разных деревень и городов: они отчитывались по собранному за лето и осень урожаю, проездным пошлинам, талье, поголовью скота и прочему. Этот отчет ничем не отличался от прочих: увесистый, толстый.

— Вот этот еще глянь. И в журнал впиши.

— Хорошо, — кивнул Уильям и только потом решился спросить: — Я одного не понимаю, господин.

— Чего же?

— Почему вы лично занимаетесь перебором всех писем и отчетов даже из самых мелких поселений? Ведь это занимает слишком много времени. Не проще ли это целиком передать… кому-то другому?

Филипп отложил смоченное чернилами перо, поглядел на Уилла тяжелым взглядом, но все-таки решил ответить:

— Чтобы земли были богаты, ими нужно не только править, но и грамотно управлять. В моем распоряжении не только день, как у смертных, но и ночь. Поэтому я могу позволить себе вникать даже в такие, как ты говоришь, мелочи, как статистика по урожаю в самой захудалой деревушке. Раньше и таких отчетов никто не присылал. Но я заставил всех вождей отчитываться передо мной — и каждый знает, что потеряет за вранье или утаивание голову.

Уильям промолчал, видя, что господин слишком угрюм. Но Филипп, размышляя уже о своем, спросил:

— Знаешь, зачем прибыл посол?

Уильям покачал головой.

— Когда старейшина Горрон де Донталь перестал управлять Крелиосом, которому отдал все годы своей жизни, а это без малого полторы тысячи лет, то королевство осталось без сильной руки. И оно развалилось всего лишь за два десятилетия…

— Разве можно уничтожить так скоро то, что создавалось сотни лет? — удивленно воскликнул Уилл.

— Можно. Порой достаточно и одного дня, — горестно вздохнул Филипп. — Король хочет помощи в войне против Стоохса, но я ничего предпринимать не буду. За два десятка лет после того, как Горрон отошел от дел, дворцовые прихвостни, пользуясь сначала слабоумием старого короля, а потом и неопытностью юного, растащили королевство. А когда им перестало хватать того, что они растащили, они, чтобы забрать оставшиеся крохи, распустили войско.

— Но если вы не поможете… ну, разве война не дойдет сюда?

— Уже доходит. Через Аелод в наше графство стекается люд с пожитками, они чуют войну, как мы — запах крови.

— Но ведь так придут и вражеские войска… — Уильям сильно обеспокоился, думая, что угрюмость графа связана со страхом грядущей войны.

— Не переживай, не придут. Но Крелиосу, увы, суждено погибнуть в жерновах времени, с этим ничего не поделать. Мне остается только спровадить наших гостей. Заканчивай с этим, а поутру посидишь в зале вместе со всеми.

— Что же мне отвечать, если посол Ханри начнет задавать вопросы? Уверен, он это сделает: уж больно пристально глядел на меня в холле.

— Да, этот хитрый лис с чего-то вбил себе в голову, что ты мой незаконнорожденный сын. Его обманула наша внешность, потому что таких, как мы, уже немного даже на дальнем Севере. — Филипп невольно заглянул в отчет, поддавшись привычке проверять все документы. — Ты — сын Гиффарда фон де Аверина, на этом все! Остальным не забивай себе голову. Я буду сидеть рядом и, если что, отвечу. Садись слева от Йевы, а Йева сядет рядом со мной. Просто наблюдай, как ведут себя гости, и изучай их. Может, что-нибудь интересное для себя узнаешь.

Утром Ханри, посол Его Величества, потянулся в кровати, застеленной белоснежным бельем, и, причмокнув, осмотрелся. Все его ночные страхи улетучились. Поэтому, заметив прихлебывающего из кубка помощника Сулмаса, он заинтересованно спросил:

— Что принесли?

— Ах, вино, вино принесли.

— Вчерашнего «Принца»? Или дешевое?

— «Принца»! — вздохнул Сулмас, передавая кубок. — Отведайте!

— Да, недурно… И голова после него не болит?

— Нет! Другой хозяин поутру принес бы собачьей мочи, зная, что будут лакать ее и никуда не денутся, а здесь… Приятно, когда потчуют отменным питьем! Стало быть, уважают.

Королевский посол лишь криво усмехнулся. В его памяти пронеслись воспоминания о былой ночи, воспоминания тяжелые, страшные.

— То, о чем ты говоришь, не уважение, а правила гостеприимства.

— Разве это не одно и то же?

— Сулмас, Сулмас… Это лишь создает иллюзию уважения. Мы возвращаемся в Габброс с печальными вестями…

Хмуро наблюдая за тем, как помощник готовит костюм, Ханри поставил кубок с недопитым вином на стол и встал. Помощник засуетился, чтобы одеть его.

Когда Сулмас затянул шелковый пояс под животом и поправил золотистые рукава, посол задумчиво обратился к нему:

— Сообщи остальным, чтобы собирались в путь.

— А когда?

— Как позавтракаем.

— Сегодня? Так рано? — удивился Сулмас. — Но за окном такой сильный ливень…

— Ливень не прекратится. В здешних землях есть примета, что если дожди начались незадолго до праздника Лионоры, то закончатся они лишь с первым снегом.

Помощник набросил на плечи посла парчовую накидку и скрепил ее фибулой в форме дубового листа. Удовлетворенно осмотрев себя, Ханри направился в зал под сотрясающие замок раскаты грома. А Сулмас пошел в комнаты свиты, оповещая всех о скором отбытии. Понятное дело, никто не ожидал такого исхода. Ну и конечно, никто такой вести не обрадовался, ибо снаружи громыхало так, что вздрагивал весь замок.

— Какого черта мы так быстро покидаем замок? — прорычал проснувшийся Даймон.

Он лежал в кровати, раздраженно чесал огромный живот, походя на матерого ленивого кабана, и вспоминал о вчерашней девке.

— Так велено.

— Мы вчера приехали!

— Приказ господина Обуртальского, — повторил Сулмас и быстро исчез, успев обменяться сочувствующим взглядом с оруженосцем Вильриком.

— Чертовы послы! Сначала их сопроводи, потом верни в замок. Ни дня нормальной передышки, сволочи! — барон с неприкрытым раздражением вздохнул. — Вильрик! Сейчас же доставай нарядный костюм! Пожрем, потом переоденешь меня в походный!

В главном зале было студено. Слуги лишь недавно зажгли огромный камин. Теперь они спешно выносили железные корзины, чтобы вскоре наполнить их тлеющими углями. Гости зябко кутались в плащи и, сонные, завтракали выпечкой и вчерашним мясом, к которому были добавлены овощи и рыба.

Рыцарю Вирджину заботливо подкладывали яства, на которые он вяло показывал пальцем, украшенным массивным кольцом-печаткой с красной бычьей головой на бело-синем фоне. Болезненно выглядевший рыцарь подпер рукой голову и, мучительно прищурившись, оглядывался. Его седеющие редкие брови угрюмо хмурились и подрагивали из-за головной боли, вызванной похмельем.

— Что, Вирджин, перебрал? — счастливо загоготал Даймон, закидывая и заливая в себя поочередно то мясо, то вино.

— Насколько мне ведомо, — ответил королевский посол Ханри, сидевший между двумя рыцарями, — у Вирджина есть некоторые разногласия с алкоголем, следствием которых является головная боль.

— Друг мой… как я вижу, вы очень… сочувствуете моему состоянию, — негромко отозвался Вирджин. — Да, господин посол прав… Я страдаю сильными головными болями, если перебираю вина, или пива… или любого согревающего напитка.

— Что-то я ни разу не видел тебя в таком состоянии за семнадцать лет нашей дружбы! — прогремел на весь зал барон, швыряя на пол обглоданные кости.

От этого рева голова Вирджина готова была расколоться надвое. Он дернулся, как от хорошего удара, и деликатно ответил, почесывая морщинистый лоб пальцами:

— Потому что я не перебирал ранее, а лишь дегустировал… дегустировал… Но «Черный принц» оказался слишком хорош, чтобы его дегустировать… Каюсь, я, как вы любите говорить, барон, напился вусмерть или нажрался. — Тут Вирджин, сидевший через одно место от графской дочери, обратился к ней: — Как вам вчерашнее вино, миледи?

— Замечательно, сэр Вирджин. — Губы Йевы тронула теплая улыбка, и она с сочувствием поглядела на страдания рыцаря. — Я в свое время уже достаточно вкусила этого прекрасного напитка и теперь отношусь к нему более чем спокойно. Вчера я пила очень мало.

— А стоило бы выпить больше… — улыбнулся в ответ рыцарь.

Йева, красиво изогнув бровь, поинтересовалась:

— Почему же, сэр Вирджин?

— Вы так бледны, миледи! Немного этого божественного питья придало бы вашему очаровательному лицу румянца и сделало бы его еще краше!

И Вирджин снова болезненно поморщился от острого приступа.

Видя, как этот милый рыцарь превозмогает боль, продолжая доставлять радость своими комплиментами, Йева прониклась к нему симпатией. Романтические порывы всегда трогали ее сердце. Поэтому она решила помочь и обратилась к старому управителю, одиноко сидящему с краю стола. Сгорбленный Него смотрел на пирующих гостей отрешенным взглядом, как взирает всякий сошедший с тропы жизни.

— Него. У вас, кажется, было лекарство от головных болей?

Глухой Него не ответил.

— Него! — повторила графская дочь.

— А? А? — вздрогнул старик.

— Я говорю: помните, вы лечили у купца Боггдора головные боли? У сэра Вирджина та же проблема. Не могли бы вы подсобить?

— Да, да, госпожа! Я все немедленно принесу!

И старик, приосанившись, оживленно заковылял прочь из зала, радуясь тому, что его опыт, знания и умения хоть где-нибудь еще пригодятся. Вслед ему посмотрел изнемогающий рыцарь Вирджин.

— Премного благодарен, миледи… но, боюсь, мне поможет лишь время. Я испробовал все, миледи… поверьте мне, — Вирджин силился вежливо отказаться, но ощутил новый приступ и резко замолчал. — Только бы перетерпеть день…

Пнув сапогом слугу, собирающего под столом кости, барон с развязной ухмылкой посмотрел на своего страдающего товарища, а потом на Йеву.

— Где ваши брат и отец, миледи? — прогремел он басом.

— Я не знаю, сэр Даймон.

— И музыки не хватает… Где музыка?! В Габбросе у короля на завтраках, обедах и ужинах всегда был хотя бы один менестрель! — возмутился он и хлопнул огромной ладонью по столу.

Сморщив нос, Йева озадаченно взглянула на наглого барона, не зная, что ответить. Сидевший рядом казначей Брогмот пришел на выручку. Он снял свою забавную шапочку, пригладив на ее макушке перышко ворона, и деловито произнес:

— Господин граф не любитель музыки. Так что ни менестрелей, ни шутов в нашем замке не водится, сэр Даймон.

— Да разве ж есть на свете человек, который бы не любил музыку? — спросил Вирджин. Он не смог смолчать там, где, как он считал, хорошо разбирался.

— Как видите, есть, — дернул плечами Брогмот. — Господин граф очень рассудительный… человек. Ему чужды праздность, леность и безделье, поэтому он не признает их.

— Удивительно! Как у такого человека мог родиться сын… столь чувствительный к музыке и поэзии. Или таланты Леонарда передались от графини? — удивился Вирджин.

— Я не знаю, сэр Вирджин, — ответила Йева, покачав печально головой. — Наша матушка умерла, когда нам с братом было три года.

— Столь рано? Сочувствую вашим прошлым горестям… Теперь мне понятна причина, почему по вашему замку не разносятся сладостные звуки. Потеряй я столь рано жену, может, я бы также отверг из жизни все, связанное с ее памятью…

Йева нахмурилась.

В зал вошли Филипп и Уильям. Последний отвесил поклон мерзнущему послу, который кутался в плащ, и его свите. Затем присел рядом с графской дочерью. Филипп тем временем наблюдал, как его слуга безуспешно пытается собрать под столом обглоданные кости, пока того остервенело лягают сапогом под дых. Тогда он обратился к барону ледяным тоном:

— Сэр Даймон Голдрик, прекращайте пинать беднягу Фарольда!

Барон замер. Его бычья шея побагровела, поскольку этот прилюдный приказ от чужого сюзерена оскорбил его честь. Он встретился с обидчиком гневным взглядом. Схватка их была коротка. Барон увидел непоколебимый, спокойный взор синих глаз; он знавал, что люди с таким взглядом, как у графа, способны на многое. Кивнув, он подчинился.

Благодарный слуга закончил свое дело и вылез из-под стола с полными руками костей. С восхищением он взглянул на своего хозяина.

— Граф, где ваш сын? — вмешался посол, желая снизить накал страстей.

— Не знаю. Видимо, перебрал вчера вина.

— Как жаль, что Леонарда не будет… Ведь уже в обед мы выдвигаемся в обратный путь, — с сожалением сказал Вирджин. — Он невероятно приятный собеседник… очень хорошо осведомлен о современных веяниях литературы, тонко чувствует поэзию и душевные порывы авторов! — Он снова вздрогнул от головной боли.

— Да, Леонард — знаток…

Ответ графа был уклончив, потому что за всю свою невероятно длинную жизнь он никогда не интересовался ни поэзией, ни музыкой. Он был продолжателем дела своих предков — старой военной аристократии.

В зал вернулся запыхавшийся Него и протянул кубок рыцарю Вирджину. Тот сделал осторожный глоток; вкус его устроил, и он залпом осушил кубок.

— Благодарю… А что это? Очень знакомый запах… — сэр Вирджин подозрительно принюхался.

— Кхм, давайте я сообщу об этом чуть позже. Если зелье возымеет эффект. — Него не решился при гостях раскрывать, что основа его снадобья — толченые жуки-вонючки, смешанные с травами.

— Секреты, секреты? — заинтересовался рыцарь.

Казначей Брогмот незаметно переглянулся со старым управителем, еле сдерживая смех. Именно он направил к Него знакомого купца, чтобы его вылечили, поэтому состав рецепта знал наизусть.

— Кстати, уважаемый Ханри, — обратился к послу Филипп.

— Да?

— Я подготовил ответ королю, будьте добры, передайте. И, как и просил, здесь послание моему помощнику в Габбросе — Боббио Натифуллусу. — Он снял с пояса два футляра с письмами.

— Безусловно, сделаю! В свою очередь, перед отъездом я бы хотел поинтересоваться у вас насчет некоторых вопросов.

— Да, я вас слушаю.

— Какие у вас отношения с Офуртом?

— С Офуртом? Никаких, — коротко ответил граф, и его помощники хмыкнули.

— Как это? — удивленно поднял брови Ханри. — Как можно не иметь отношений с соседом?

Все вокруг обратились в слух.

— А вот так, — отрезал Филипп. — В последние годы Офуртгос торгует только с Имрийей, своим западным соседом. Тракт там безопасный, открытый, пролегает по широкой долине. А та дорога, что связывает нас с Офуртгосом, — мало того что единственная, так еще и чревата бедами. Что касается малых поселений, там жизнь будто застыла — им не нужны купцы… А почему вы вдруг так живо заинтересовались Офуртом?

Посол нахмурился:

— Они уже долгое время не отправляют в Габброс ни одного дарена по проездным пошлинам. Почивший король посылал туда и гонцов, и небольшие отряды.

— И?

— Сгинули, — еще больше посмурнел Ханри.

Барон громыхнул пустым кубком по столу и прорычал по-медвежьи, басом (каменные стены зала задрожали от очередного раската грома снаружи замка):

— Заслать туда пару эскадронов! Быстро заплатят!

— Я похож на сборщика податей? — холодно заметил граф.

Ханри Обуртальский заерзал на лавке.

— Его Величество попросил нас, — сказал он, — навестить графа Райгара Хейм Вайра. Однако слухи об этом крае «тысячи гор» ходят кошмарные и неутешительные…

— Не едьте туда.

— Почему? У нас два крепких достойнейших рыцаря, два оруженосца, десять конных сопровождения.

— Это вам не поможет, если учесть, что все предыдущие отряды, посланные к графу, сгинули в пути. Дороги горного Офурта опасны, Ханри, особенно зимой, — предостерег Филипп. — Леса кишат вурдалаками, которые выжрали леса, вытеснив волков, медведей, отчего стали неистово плодиться. Ими будто управляет злая воля.

Ханри переглянулся со своей свитой. Все притихли, задумались. Все слушали графа.

— Звучит как детская небылица! Бестий нет уже в помине! — рыкнул Даймон. — Офурт просто забытый миром край, которому нужно напомнить об их долге перед сюзереном! Покажите хоть одного, кто сталкивался с вурдалаками!

— Вот же он! — указал на Уильяма граф. — На него и на моего друга напали вурдалаки, когда они предприняли путешествие в морской Ноэль. Полгода назад я привез сюда израненного, но живого Уильяма, а вот его отец, мой близкий друг Гиффард фон де Аверин, в ту ночь погиб.

Зал умолк. Даже дрова в камине как будто перестали трещать, а снаружи подугомонился ливень.

— Сочувствую вашему горю, Уильям. Но вам действительно довелось столкнуться с вурдалаками? — тихо спросил посол.

— Довелось.

— И какие же они?

— Крупнее волка. Передние лапы немного длиннее задних, поэтому передвигаются они странно, скачками. И глаза… черные как ночь. Нос приплюснутый, уши большие — похожи на помесь волка и летучей мыши. Уродливы, злобны… — Уилл вздохнул.

— Ну что ж, зубы вурдалака не одолеют доспехи, а его страшная морда отлетит от мерзкого тела после одного удара мечом! Тварь не страшна! — браво заявил рыцарь Вирджин. От лекарства ему стало куда лучше.

— Они нападают стаей, — тихо заметил Уильям.

Свита резко посмурнела.

— Не едьте туда, Ханри, — подытожил холодно граф. — Иначе мое послание для Его Величества сгниет с останками вашего трупа.

— Я вас понял, граф, — ответил Ханри. — Но я не вправе нарушать данный мне приказ. Его Величество потребовал поговорить с графом Хейм Вайром, дабы он продолжил пополнять казну.

— Помереть на плахе или от вурдалаков? — прошептал кто-то из свиты.

— В таком случае я могу предложить вам четыре десятка конных снаряженных воинов, чтобы они доставили вас в замок Офуртгоса и обратно до большого Северного тракта, но расходы на их содержание лягут на ваши плечи, — сжалился над обреченной свитой граф.

Это решало все проблемы, и посол со своими людьми посмотрел на графа с превеликой благодарностью. Его забота спасала их жизни, ибо злая молва об Офурте бежала далеко впереди. В свою очередь, Уильяму оставалось только удивляться, что земля, где он вырос, пользуется такой дурной славой. Да и сказки Офурта для него были не сказками, а простой историей…

— Не знаю, как вас отблагодарить, граф!

Ханри поднял кубок:

— Давайте выпьем! За мудрого правителя, могучего военачальника, а также самого человечного бога Солрага!

— За графа! — разнеслось по залу.

Смакуя «Черного принца», королевский посол из-под набрякших век наблюдал, как замковые обитатели прикоснулись своими губами к кубкам, чтобы поддержать тост. В это время молодой Уильям фон де Аверин принюхивался, морщился и очень неуклюже пытался изобразить, что тоже пьет вместе со всеми, — это не укрылось от Ханри.

Благодаря вчерашнему разоблачению хитрый посол догадался, с кем имеет дело. Поначалу он опасался, что его жизнь оборвется, когда за ним придут посреди ночи. Но сейчас, живой, здоровый и сытый, разглядывая столь человечных вампиров, он уже начал сомневаться, так ли они страшны на самом деле? Крамольная мысль закралась в его голову: а может, если бы всюду правили столь могучие, мудрые и бессмертные существа, как граф Тастемара, не было бы войн? И в любой земле люди всегда ели бы досыта и хорошо жили? Ах, если бы только Горрон де Донталь не бросил свой Крелиос на произвол судьбы! Если бы…

Оставшаяся часть завтрака прошла спокойно: гости наелись и напились досыта, но так, чтобы не попадать с коней в пути, и, счастливые, разошлись по комнатам. Базил, новый управитель замка Брасо-Дэнто, передал приказ графа Тастемара — и в скором времени сорок всадников собрались на Парадной улице, ожидая посла со свитой.

Пока гости собирались в дорогу и запасались провизией, Базил Натифуллус забрал утреннюю корреспонденцию и поднял ее в кабинет. Там уже работали Филипп и Уильям. На кушетке одиноко сидел старик Него, но, увидев внука, заботливо посмотрел на него. Убедившись, что тот в полном порядке, бывший управитель, облаченный уже в простое платье, снова углубился в чтение. В последние пару недель его вид сделался болезненным: морщины углубились, изрезали вдоль и поперек все лицо, а глаза впали и потускнели.

Отдав письма, задумчивый Базил, словно пребывавший мыслями где-то далеко, спустился в тюремный блок. Там его радушно встретила заскучавшая охрана. Базил ответил всем с теплой улыбкой, услужливо справился о здоровье стражника Лодра, потом о самочувствии матушки Нарилла. Уж таков он был: мягок, доброжелателен, немного рассеян, чем походил на своего дедушку. Осушив одного заключенного, он поднялся на верхний этаж и постучал в комнату Леонарда.

После разрешения, скрипнув дубовой дверью с вырезанными на ней воронами, он зашел внутрь. В комнате было светло. Погода перед отъездом гостей неожиданно прояснилась. Пробившиеся сквозь многодневные тучи лучи солнца рассыпались снопом света на стенах и полу покоев Леонарда.

— Доброе утро.

— «Пришел ли ты ко мне с огнем священным или со тьмой в душе?»

Базил заметил в руках у веселого Лео подаренную «Песнь старца Гортулейя».

— У тебя, я вижу, хорошее настроение, — он неловко улыбнулся.

— Так и есть. Я проспал утреннее застолье, но новость о том, что мы скоро выезжаем в Йефасу, греет мою душу и сердце, подобно священному огню в руках служителя Гортулейя. Так зачем ты явился?

— Кхм… Рад, что хоть у тебя все хорошо. Я здесь для того, чтобы поговорить. С глазу на глаз…

Ловкое тело Лео изогнулось — он легко соскочил с кровати, в один прыжок оказавшись рядом с Базилом, который пребывал в смятении оттого, что увидел поутру.

— Представь, через месяц мы прибудем в Йефасу, где я стану одним из бессмертных богов Севера! — произнес мечтательно Леонард.

— Лео…

— Но я не забуду о тебе, не переживай.

— Лео…

— А, да?

— Я хочу узнать кое-что по поводу Йевы.

— Что? — оторвался от честолюбивых фантазий Леонард и уже более серьезно посмотрел на друга, с которым вырос.

— Она меня так и не простила, из-за того случая… Прошло почти два года, но… — горестно начал Базил.

— А ты как хотел? Скажи спасибо, что отец не узнал, иначе бы у тебя были крупные проблемы.

— Я… я уж было решил, что Йева смилуется надо мной, простит и можно будет начать сначала. Я так счастлив был, когда она стала смотреть на меня уже не так озлобленно, как раньше. Но в последнее время она снова резко охладела…

— Не догадываешься почему?

— Поутру ее посадили рядом с молодым старейшиной, тем человеческим рыбаком, которого должны на суде…

— Тихо!..

— Извини… Я хотел узнать: не могла ли она ненароком увлечься им, даже несмотря на то, что он бывший человек? Потому что я больше не нахожу других причин для того, чтобы она меня не простила…

Леонард зло рассмеялся. Его всегда поражали добродушие Базила и его неспособность видеть дальше собственного носа.

— Увлеклась, да еще как. У сестры дурной вкус!

— Вот оно как…

Управитель побледнел, осунулся: его опасения подтвердились. Он боялся, что увлечение рыбаком могло охладить и так уже еле тлевшие чувства. Последние два года Базил старался снова их разжечь, ведь дедушка твердил ему, что граф будет лишь рад, если его дочь останется в замке…

— Что, поплохело? — Леонард похлопал друга по спине и шепотом добавил: — Не волнуйся, законами запрещено передавать дар человеку, так что этого доверчивого теленка скоро прирежут. Клык свой могу заложить, что наврал он отцу про кельпи, желая удивить его. Помнишь, я тебе рассказывал?

— Помню, — вздохнул Базил. Его абсолютно не интересовала история жизни молодого старейшины. — Но что теперь делать с моей любимой Йевой?

На жердочке забил крыльями ворон Таки-Таки, который только что проснулся.

— Йевой! Йевой! — громко каркнул он.

— Выжди, — ответил Леонард. — Пройдет немного времени, и я осушу рыбака, стану бессмертным, а сестра забудет о нем сразу по возвращении в замок. Это же женщины. У них души нет. Ну поплачет она по рыбаку, зальется слезами, но никуда не денется. А там снова обратит внимание на тебя…

— Мне кажется, что ты плохо знаешь свою сестру.

— Да я ее знаю лучше, чем она себя! Живи мы в другом месте, я бы женился на ней. В Филонеллоне братья часто берут в жены сестер. Но здесь так… не принято, — печально вздохнул Леонард. — А может, это и к лучшему, потому что ей уготована черная старость, а мне — вечная жизнь.

Базил только произнес:

— Надеюсь, ты прав.

— Конечно прав. Я всегда прав! — усмехнулся Леонард. Затем, поправив повязанную на глазу ленту, продолжил: — Не бойся, я тебя уверяю: твоя она будет, твоя… И не понадобится изворачиваться, как в тот раз, и врать, подсовывая вместо отвара против беременности обычный златовик, чтобы она понесла. Пойми же, что ей теперь никуда не деться: женихов у нее, кроме тебя, нет.

— Ох! Да, зря я тогда это сделал, зря… — Базил встал с кровати и, пятясь, направился к выходу. Вид у него был удрученный. — Я ведь думал, что она ничего не поймет, просто примет все как есть, когда это случится…

И, пристыженный оттого, что ему напомнили, пожалуй, о единственном за жизнь плохом поступке, он пошел к себе в комнату. На душе у Базила было мерзко, пусто. Он почесал свое оттопыренное ухо и попытался отвлечься хотя бы на замковые обязанности, подготавливая гостей к отбытию. Но почему-то ему казалось, что появление рыбака спутало не только его планы…

Ближе к полудню посол и его свита собрались внизу, в холле. От провожающих было не протолкнуться: одетая в самое праздничное прислуга, деловитые помощники — все как днем ранее, когда здесь встречали гостей.

Уильям тоже скромно стоял среди челяди. И вновь различал передаваемые шепотком сплетни, которые ему уже порядком надоели.

Рядом с ним поначалу примостился старый Него, не знавший, куда ему, никому не нужному, приткнуться. Но вскоре Базил обратил внимание на деда, растерянно щиплющего куцую бородку, и подозвал его, и Него, неуверенный, но счастливый от внимания, устремился к внуку и уже оставался подле него, среди графских помощников. Оба они, удивительно похожие друг на друга: и вытянутыми лицами, и оттопыренными, как лопасти у мельницы, ушами, и тонкими бровями, — преданно смотрели на Филиппа фон де Тастемара. На их лицах выражалась исключительная покорность, за которую граф и приблизил их к себе.

Казначей Брогмот, прозорливый кривоногий вампир, снял свою забавную шапочку с пером ворона и привычно помял ее. Его живые масленые глазки смотрели то на свиту, то на молодого старейшину, будто гадая, чем закончится эта интересная уловка с передачей дара.

— Примите мои благодарности за ваше гостеприимство, — сказал Ханри Обуртальский, прощаясь.

— Хорошего вам пути, — кивнул покровительственно Филипп.

— Пусть Ямес убережет и нас, и вас!

Ханри вместе с рыцарем Вирджином по очереди нежно припали к ручке Йевы, отчего та трогательно вспыхнула щечками. Но когда толстый Даймон присосался к ее кисти толстыми губищами, она заметно побледнела. Довольный вызванным смятением, барон с гоготом вышел из замка вслед за остальными. Графская дочь же как можно скорее, но незаметнее принялась оттирать платочком кожу от его слюней. Одетый в длинный белоснежный кафтан Леонард пожал послу руку и красиво улыбнулся. Глаза его счастливо сияли при мысли о том, что скоро им с отцом предстоит отправиться в долгий путь — в Йефасу.

В хозяйственном дворе конюхи подвели вычищенных и сытых коней. Гости взобрались в седла и в последний раз посмотрели на графа, накинувшего поверх зеленого котарди плащ.

— Погода Солрага благоволит вам, — заметил он.

И действительно, ливень, который безостановочно лил несколько недель, затих. Из-за темных туч ненадолго выглянуло солнце, осветило мокрые улицы Брасо-Дэнто. Пахло холодной свежестью. Пара воронов, чьи перья блестели от влаги, сидели на крыше стенной галереи. Они громко каркали, расправляли крылья, дабы согреться в последних теплых лучах осени.

Наблюдая за ними, Ханри Еордон Обуртальский плотнее закутался в свой дорогой плащ, отороченный волчьим воротником, и направил лошадь к воротам. Железная решетка с грохотом поднялась — и королевский посол вместе со свитой выехал на мост, а там и на Парадную улицу, где уже ждал отряд из сорока конных воинов. Воины были облачены в сверкающие от капель дождя нагрудники. И, невольно глядя на их черные плащи, на вороньи перья в их шлемах и наплечниках, посол обернулся и кинул взгляд на сидящих на галерее птиц. «Вот уж действительно вороньи всадники», — подумал про себя он.

От верховых отделился высокий мужчина и подъехал к послу на крепком гнедом жеребце.

— Приветствую, господин Обуртальский! Я Лейт Дорелгоф, командир десятого эскадрона. Мы готовы сопроводить вас до Офуртгоса и обратно, до большака Солрага.

За его спиной перебирали копытами огромные кони. Их стать и дикая сила невольно внушали уважение, и казалось, что не всадник управляет лошадью, а лошадь позволяет ехать на себе верхом. Пока королевский посол рассыпался в ответных любезностях, барон Даймон поравнялся со сверкающими солрами, смерил их тяжелым взором, потом недовольно выругался:

— Черти меня побери! Вирджин!

— Что?

— Ты уверял, что я купил лучшего жеребца в Габбросе!

— Так и есть, — отозвался рыцарь.

— Но какого черта я еду будто верхом на деревенской кобыле?! Лучше бы вместо южного вина мне такого коня подарили!

Гвардейцы переглянулись между собой и гордо заулыбались. А повод для гордости имелся: лошади под ними и правда считались лучшими на всем Севере. То была солрагская порода: высоконогая, массивная, но изящная. На ней разъезжали все воины личной гвардии графа Тастемара. Поговорка, что, дескать, главное богатство Вороньих земель — это кони, была недалека от истины.

Все двинулись по Парадной улице. Королевский посол и его люди оглядывались по сторонам, чтобы запомнить Брасо-Дэнто самым величественным на их памяти городом. И пусть он оказался куда меньше, чем раскинувшийся на болотистых равнинах Габброс, но в этом городе-твердыне определенно ощущались своя грозная красота и мощь.

Граф поднялся в кабинет и уже оттуда наблюдал, как посол в сопровождении конного отряда покидает Брасо-Дэнто. Вот они проехали по брусчатой улице до самых высоких серых стен, выбрались за них, где и пропали, скрывшись из виду. Дальше их путь пролегал среди густо-черных полей, по большаку, — к графству Офурт.

«Вестники войны уехали, но скоро гостьей сюда явится и сама война», — подумал Филипп.

Вслед за отцом вошла Йева, шелестя черным платьем с белоснежной шнуровкой на груди. Она распустила уложенную вокруг головы косу, и теперь волосы волнами лежали у нее на плечах, спускаясь до бедер. Йева выглядела смятенной.

— Отец…

— Да, дочь.

Филипп обернулся и поначалу улыбнулся, но затем улыбка его сменилась настороженностью. Он увидел не родную дочь, а ее тень: осунувшуюся и бледную.

— Я… Когда мы выезжаем, отец?

— Как решу все дела в городе. Через два или три дня.

Он обнял ее, но она осталась неподвижна, подобно статуе.

— Пап… я хочу поговорить.

— Ты знаешь мой ответ. Нет.

— Но…

— Нет!

Йева медленно выпуталась из объятий и, словно раненая лань, склонив голову, пошла болезненной поступью прочь из кабинета. На полпути ее остановил Филипп, придержав за рукав черного платья.

— Не стоит воображать из меня судью, а из себя — палача! Пойми наконец, что… — Он прислушался к шагам снаружи, но то были слуги. — Что законом запрещено передавать кровь человеку!

— Ваш друг, барон Теорат Черный, был человеком.

— Пятнадцать веков назад, пятнадцать веков, Йева… До окончания Кровавой войны действовали иные законы! Что касается барона, то он теперь даже более нетерпим к людям, чем прочие старейшины. Вместе с Амелоттой, Марко, Синистари и другими он будет требовать смерти Уильяма. Да и я сам просил его поддержки в этом, понимаешь?

— А… — Йева пыталась вспомнить хоть кого-то из старейшин, кто был ранее человеком.

— Дочь моя, если я пожелаю встать на его защиту, то немногие его поддержат, понимаешь? Вероятнее, суд решит передать дар более достойному, а меня лишат права на наследие Гиффарда.

— Но попробовать, отец…

— Нет! Вероятность слишком ничтожна, чтобы я рисковал столь великой ценностью. Йева, будь благоразумной!

— Отец, вы… вы…

Недоговорив, она вышла из кабинета. Но Филипп заметил, как потускнели ее глаза.

На Брасо-Дэнто опустилась ночь. Из тьмы, окутавшей небо, донесся громогласный рык; как из ведра полил дождь, будто наверстывая упущенное. От раската грома резко проснулся дремавший Таки-Таки, который закричал дурным голосом на весь этаж. В него полетела наобум кинутая подушка Леонарда.

Уильям вслушивался в успокаивающий грохот и читал. Когда ливень на миг ослаб, до его обостренного слуха донеслась ругань Йевы. Зная, что граф в кабинете, Уилл постучал в спальню его дочери. Брань стихла. Дубовая дверь с силуэтом ворона приоткрылась, и в проеме показалось острое личико с изумрудными глазами.

— Ты чего ругаешься? Что случилось?

— А, ты услышал… Заходи. — Она впустила его.

Йева показала на потухший камин и тут же вновь обняла себя руками, согреваясь.

— Эметта положила мало дров. В общем, камин потух, а я пытаюсь разжечь его снова, — тихонько объяснила она, зябко поежившись.

— Почему меня не позвала?

— Отвлекать не хотела, — неловко ответила Йева, поджав нижнюю губу.

— От чего? — усмехнулся Уильям.

Не найдя ответа, дочь Филиппа еще сильнее прикусила губку и отрешенным взглядом уставилась куда-то вдаль, переминаясь с ноги на ногу. Ничего не понимающий Уильям подошел к камину, подложил веточки для растопки в дрова, взял огниво, из которого безуспешно пыталась добыть огонь Йева, — и одним ловким движением высек искру. Пламя поползло вверх, пожирая дерево, и стало весело потрескивать.

— Делов-то!

Йева дрожала, крепко обхватив себя руками, но уже не от холода. Мокрыми от слез глазами она глядела на Уильяма снизу вверх. Она не смела ничего рассказать ему, не смела ослушаться отцовского наказа.

— Что случилось? — спросил он обеспокоенно.

— Ничего, так, дурные мысли…

— Почему же?

— Просто мы скоро уезжаем в Йефасу…

— А, так ты по поводу суда переживаешь?

Йева не ответила. Только еще громче всхлипнула.

— Не волнуйся! С таким мудрым покровителем, как твой отец, ничего страшного не произойдет, — шептал он. — Мне порой кажется, что даже в Вардцах я никогда не был так счастлив, как здесь, в Брасо-Дэнто. Все будет хорошо.

Тут она уж не выдержала — сдалась, разразившись потоком слез. Уильям не понимал причин ее горести, думая, что это скорее такая женская особенность: слишком сердечно все переживать. Все-таки и матушка, и Лина, и даже жена его брата — все они иногда исходили слезами по малейшим пустякам. Но как успокоить Йеву, он не знал, поэтому просто привлек к себе и ласково обнял. За окном продолжало громыхать; вспышки молний выхватывали спальню и две фигуры подле камина.

Наконец Йева притихла. Она подняла голову, поглядела вверх опухшими глазами. Уильям не преминул воспользоваться случаем — и чмокнул ее в острый носик. От этого Йева сразу повеселела, поморщилась и принялась вытирать нос рукавом.

— Ой! — зафыркала она. — Не люблю, когда так делают! Отец постоянно целовал меня в нос в детстве… А когда я вытиралась, то возмущался.

— Ну, я возмущаться не буду. А просто поцелую тебя в другие места, — усмехнулся Уильям.

Чуть позже они лежали под одеялом, обнявшись. Отдохнув, Уильям хотел было подняться, чтобы одеться и вернуться к себе в спальню, ведь не пристало ему находиться в комнате дочери графа, но Йева придержала его за руку, остановив порыв.

— Ты постоянно уходишь. Останься, — с мольбой в голосе шепнула она. — Сюда никто не зайдет. А даже если зайдут, то что же — все уже и так все знают.

Он не стал противиться ее желанию, остался. А чуть погодя послышалось сопение: графская дочь уснула в его объятиях. Понимая, что деваться некуда, он тоже прикрыл глаза и погрузился в странное состояние между миром снов и реальностью, вслушиваясь в дождь. Из-за того мрака, которым окутали Брасо-Дэнто свинцовые тучи, он пропустил рассвет. К Уильяму наконец пришел редкий и желанный сон. Ему отчего-то снилась Вериателюшка, неистово танцующая подле озера, наполненного вместо воды трупами, которые плавали в крови. Вериатель радостно махала ему рукой. Он пригляделся и на ее нежном запястье увидел до боли знакомый серебряный браслетик.

Поутру Уильям открыл глаза, поднялся. Поцеловав Йеву, он выпутался из ее длинных медных волос, неслышно выполз из кровати и принялся одеваться. Затем спустился в кабинет, где его уже ждала подготовленная пачка писем. Присев в кресло графа, он принялся за работу под монотонные звуки дождя.

В первой половине дня к нему зашел лишь Него. Он многозначительно зыркнул, будто проверяя, точно ли гость отвечает на письма, а не роется, например, в сундуках. Зыркал он, кстати, совсем не поэтому. Просто у старика из-за погоды болели ноги, и он, не выспавшийся, ходил по замку и нагонял на всех страх.

— Хозяин передал, что в ближайшие дни будет занят, — оповестил он.

— А когда выезжаем?

— Через два дня.

Через полторы недели должен был начаться праздник Лионоры, который ознаменует конец теплой урожайной осени. Стало быть, граф вместе с детьми и Уильямом уедут раньше.

День пролетел спокойно, в одиночестве. Окончив работу, Уильям аккуратно сложил письма на правый угол стола и вернулся к себе в комнату. Там он разжег камин и углубился в чтение. За весь день ему не удалось никого увидеть. Граф пробыл в здании городской охраны, обсуждая назревшие вопросы. Йева притаилась в своей спальне, странно молчаливая, тревожная, в то время как ее брат притаился, наоборот, от чувства радостного волнения.

Весь замок словно застыл, уснул…

Граф показался только следующим утром. Он спешно вошел в кабинет. За письменным столом уже вовсю корпел над отчетами Уильям, который тут же подскочил, чтобы отвесить поклон.

— Сиди, сиди. Завтра утром мы выезжаем.

— Это хорошо, господин! Вам от меня что-то нужно?

— Нужно обсудить некоторые нюансы касаемо суда.

— Я вас слушаю. — Уильям обратился в слух. Он давно желал порасспрашивать, как все будет проходить.

— Мне надобно знать следующее: будешь ли ты сам представлять себя на суде или позволишь это сделать мне?

Уильям задумался. Но задумался не потому, что размышлял, как ответить, а просто пытался представить себе сам процесс. Конечно же, он даже приблизительно не знал, какой суд его ожидает, кто такие эти старейшины, одни рассказы о которых нагоняли жути. Взглянув на Филиппа полными благодарности глазами, он смущенно улыбнулся, признавшись:

— Господин, мне неведомо, как это все будет происходить. Откуда же мне знать, как себя представлять? Боюсь, я… косноязычен, — замялся он. — Если это сделаете вы… я буду премного вам благодарен!

Граф знал, что ответ будет именно таким, — разве могло быть иначе? Он подошел ближе, достал чистый лист бумаги.

— Хорошо, тогда давай все оформим.

— Что мне делать?

— Пиши…

Взявшись за перо, Уильям обмакнул его в чернильницу, затем принялся писать под диктовку. Филипп нависал над ним, вчитывался в каждую строчку, букву, чтобы все сходилось так, как нужно ему.

— Ровнее пиши. Да, вот так… Добавь еще финальное предложение, что «на основании всего вышеизложенного я полностью вверяю свою жизнь графу Филиппу фон де Тастемара и даю ему право на полное представление себя на суде».

— В Йефасе такие суровые правила?

— Последние несколько столетий — да. Это из-за Кровавой войны, все тянется оттуда. Добавь свою фамилию. И вот здесь распишись…

— Господин. Но у меня нет фамилии, да и как мне расписываться? — замер с пером в руке Уильям.

— Тогда пиши: рыбак Уильям из Малых Вардцев. И какую-нибудь каракулю нарисуй. Как вожди делают в письмах.

Все было готово. Бумага, определяющая жизнь рыбака, находилась в руках графа Тастемара, что давало ему полную свободу действий на суде. Взволнованно выдохнув, будто написание этого документа стоило ему больших усилий, Уильям посмотрел на графа, ястребиным взором перечитывавшего бумагу.

— Господин, — благодарно обратился он, — не знаю, как отплатить вам за все то добро, что вы сделали для меня! Быть может… — Он замялся от смущения. — Когда все завершится, я смогу вернуться в Брасо-Дэнто, чтобы продолжить служить вам?

Филипп отрешенно посмотрел на это озаренное, чистое лицо. На нем читались преданность и вера; на графа глядели как на бога, покровителя и отца, вместе взятых. Неожиданно для себя Филипп не выдержал — отвернулся.

— Да, да… там посмотрим… Ты… ты на сегодня свободен, — быстро, будто встревоженно произнес он. Однако тут же взял себя в руки. — Оставь меня, мне тоже необходимо составить бумагу для суда.

Уильям поднялся из кресла, освободив место, и, благодарно улыбаясь, вышел в коридор. Дрожа, граф присел в это же кресло и подпер лоб ладонью, прикрыв ею свои старые синие глаза, тяжко задумался. Оставалась какая-то пара дней до отъезда в Йефасу. И буквально через несколько недель решение суда, известное заранее, будет приведено в исполнение…

#mifproza

Руководитель редакции Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературный редактор Елена Гурьева

Арт-директор ALES

Иллюстрации DRAUJANA

Дизайн обложки бильвизз

Дизайн форзацев Анна Коноваленко

Корректор Лилия Семухина