Прачка Люси очень гордилась своим сыном Джимом. Ещё бы не гордиться: мальчику всего тринадцать лет, а он уже самостоятельный, служит в роскошном магазине братьев Лоусон — первых богачей в городе. И всё жалованье Джим непременно приносит матери.

Очень хороший мальчик Джим, он и в школе учился отлично. Жаль, что Люси пришлось взять его оттуда. Да ведь что поделаешь: отец погиб на войне, а у Люси, кроме Джима, ещё куча маленьких ребятишек.

День-деньской стоит Люси у стиральной машины, а денег всё-таки не хватает даже на самое необходимое. Вот и пришлось взять Джима из школы и пристроить его на работу.

Каждое утро, когда Джим облачался в свой форменный костюм — длинные зелёные брюки с золотым кантом и короткую зелёную курточку с тремя рядами золотых пуговиц, — мать не могла налюбоваться на него. А когда Джим надевал на курчавую голову круглую шапочку с ремешком, мать не выдерживала, наскоро вытирала мыльные руки и целовала сына.

— Ну и щёголь ты у меня! — говорила она любуясь.

— Много у тебя сегодня работы? — спрашивал Джим.

Люси кивала.

— Хватает, — отвечала она. — От Спарротов целый мешок да от мисс Сюзи корзина. От Смиттов тоже вчера притащила тюк…

— Не надрывайся так, — просил Джим, — ты же у нас слабая…

Люси ласково смотрела на него:

— Иди, мальчик, не беспокойся обо мне.

Джим отправлялся на работу. Универсальный магазин братьев Лоусон занимал огромный дом. В доме было двадцать восемь этажей. В нижних этажах помещались склады магазина, а на остальных можно было купить всё, что нужно человеку, — от пуговицы до автомобиля и от булавки до рояля.

Правда, ни Джим, ни его мать, ни их соседи никогда ничего не покупали в магазине братьев Лоусон.

Это был слишком дорогой для них магазин. Всё что им было нужно — хлеб, кукурузу, немного картофеля, — они могли купить в маленьких лавчонках своего негритянского квартала.

Джим был лифтёром. С самого раннего утра он входил в прозрачную стеклянную клетку лифта и начинал беспрерывное путешествие по этажам: вверх — вниз, вверх — вниз…

Пассажиры лифта — белые леди и джентльмены — слышали звонкий голос мальчика, который объявлял:

— Пожалуйста, восьмой этаж: посуда, пылесосы, холодильники…

— Четырнадцатый этаж. Прошу: ковры, обои, скатерти…

— Двадцать второй этаж: мебель, картины, лампы…

Он ни разу не сбивался, он всё помнил — этот чёрный мальчик в зелёной курточке. Даже мистер Скотт — старший приказчик — удивлялся.

— У этого черномазого отличная память, — говорил он, покачивая лысой головой.

А однажды в лифт вошла нарядная леди с девочкой. Кажется, они поднимались на двадцать третий, туда, где продавались пышные шёлковые и кружевные платья для девочек.

Услышав, как Джим быстро и точно объявляет о товарах, леди сказала девочке:

— Смотри, этот негр всё помнит. А ты не можешь запомнить даже таблицы умножения!

Ух, как сердито посмотрела девочка на Джима! Её мать хотела дать мальчику монету, но Джим сделал вид, что не заметил этого. Нет, он ничего не хотел брать от белых гордячек!

Вверх — вниз… вверх — вниз… Загоралась сигнальная лампочка, белая цифра выскакивала на двери лифта: Джима вызывали на девятый этаж, на тринадцатый, на четвёртый… На тринадцатый чаще всего поднимались женщины. Там продавались драгоценности: золотые цепочки и блестящие камни, разноцветные бусы и великолепные ожерелья. Прачка Люси и не мечтала никогда о таких украшениях.

А на девятом этаже продавались игрушки. За зеркальными стёклами сидели важные синеглазые куклы и пили из крохотных чашечек кофе или играли в разноцветные мячики. Для мальчиков там было тоже много чудесного: моторные лодки, луки со стрелами, настоящие маленькие мотоциклы, великолепные костюмы индейцев… Нет, ни у Джима, ни у его братьев и сестёр никогда не было таких игрушек. Грубые, деревянные чурки, каменные шарики — вот чем они играли.

Перед праздниками магазин торговал особенно бойко. Джим еле успевал поднимать и опускать покупателей. Лифт его сновал в стеклянной клетке, как челнок в машине. Вдруг, опустившись на нижний этаж, Джим увидел мать.

— Ты зачем здесь? — удивился он. — Пришла повидать меня? Но я очень занят, ма…

Люси покачала головой.

— Я пришла купить шёлковую блузку, — сказала она. — Где у вас их продают?

Джим вытаращил глаза. Мать хочет купить шёлковую блузку?! Вот так штука! Откуда у неё такие деньги, и почему это она вдруг решила наряжаться? Он было встревожился, но постарался себя успокоить. А вдруг мать заработала лишнее и хочет доставить ему удовольствие — надеть на праздник обновку? Молодец ма, это будет очень хорошо! Он заговорщицки подмигнул матери.

— Непременно купи кремовую, — шепнул он ей. — Тебе пойдёт… Блузки у нас продаются на двадцать шестом, в отделе готового платья. Ты иди по лестнице, я тебя захвачу на четвёртом или на пятом этаже. А то здесь смотрит старший приказчик, мистер Скотт. Наш лифт, ты знаешь, только для белых покупателей…

Люси хотела что-то сказать, но один из покупателей закричал:

— Почему, чорт возьми, мы стоим? Что там делает лифтёр?

Лифт начал подниматься. Джиму казалось, что он ползёт как-то особенно медленно. Мальчику не терпелось поскорей захватить мать. Может, он сумеет задержаться на двадцать шестом, сам выберет ей блузку… А в воскресенье они все вместе поедут за город, и мать наденет свою обновку…

А в это время Люси поднималась по крутой каменной лестнице магазина и раздумывала: говорить или не говорить сыну о своей беде?

Она до сих пор не могла хорошенько понять, что случилось. Ведь она сама, собственными глазами видела это ржавое пятно на блузке мисс Сюзи, когда разворачивала тюк с её бельём. Такое большое коричневое пятно, похожее формой на лужицу, постоянно натекающую к их крыльцу. Люси даже хотела показать это пятно соседке, чтобы посоветоваться, нельзя ли его вывести. И вдруг мисс Сюзи говорит ей, что это она, Люси, посадила пятно и должна теперь за это купить ей новую шёлковую блузку. Нет, мисс Сюзи не бранила прачку, даже не кричала на неё. Она только посмотрела очень холодно и спокойно сказала:

— Олл райт, Люси. Вы виноваты, и вы пойдёте и купите мне точь-в-точь такую же блузку. Они продаются в магазине братьев Лоусон.

Люси пыталась оправдаться, но напрасно… Плача, она вернулась домой. Дома она вынула всё, что осталось от жалованья Джима, и обегала всех соседей. Заняла те гроши, которые соседи смогли ей дать, и отправилась в магазин. Сердце у неё замирало. Хватит ли денег на такую блузку? Кажется, она очень дорогая. И найдётся ли точь-в-точь такая, как у мисс Сюзи? Каждая каменная ступень давалась ей с трудом. Хорошо, что она не успела сказать Джиму о блузке. Не стоит огорчать мальчика. Ох, как тяжко подниматься, как колотится сердце!..

Люси остановилась передохнуть.

Сквозь стеклянные дверцы лифта Джим старался разглядеть лестницу: не увидит ли он мать? Но его то и дело окликали пассажиры:

— Бой, остановите на седьмом!

— Бой, на каком этаже продаются детские коляски?

— Бой, опустите меня на четвёртый, я забыла купить пудру…

Джим обрадовался: наверное, мать ждёт его на четвёртом, и он захватит её. Но на четвёртом матери не было. Не было её и на пятом и на девятом. Вверх — вниз, вверх — вниз… Джим машинально выкрикивал этажи и названия товаров. Он с тревогой думал о матери. Как-то она поднимется по бесконечным ступеням? Ведь у неё такое больное сердце! Она даже на третий этаж, к Спарротам, влезает с трудом и так при этом задыхается, что страшно смотреть. Бедная, бедная ма!

Ежеминутно загоралась сигнальная лампочка. Джима требовали то наверх, то вниз. Один раз ему показалось, что он видит мать на площадке восьмого этажа. Он хотел остановить лифт, взять её, но какая-то леди закричала, что ей нужен вовсе не восьмой, а десятый, и ему пришлось подняться.

Люси правда была на площадке восьмого этажа. Она стояла там и старалась отдышаться. Сердце её, казалось, подпрыгивало к самому горлу. Люси прислонилась к стене. Лицо мисс Сюзи, холодное, белое лицо, стояло перед её глазами. Люси не может вернуться к мисс Сюзи без блузки. И, собрав всё своё мужество, негритянка стала снова взбираться по лестнице. Десять, пятнадцать, двадцать ступеней… Никто не обращал внимания на чёрную женщину, которая дошла до площадки семнадцатого этажа и вдруг опустилась на пол. Только тогда кучка любопытных обступила бесчувственную Люси. Какой-то толстяк потрогал её кончиком палки.

— Устроилась тут, как в собственной постели, — сострил он.

Мимо прошёл освещённый лифт. Джим увидел столпившихся на площадке людей и вздрогнул. В лифте зазвонил телефон. Мистер Скотт немедленно требовал Джима вниз.

Старший приказчик очень нервничал.

— Живее, бой, на семнадцатый — там какое-то происшествие! — скомандовал он, едва лифт опустился.

Джим с трудом нащупал нужную кнопку — так дрожали у него руки. Он выскочил из лифта вслед за мистером Скоттом и увидел мать.

— Немедленно убрать эту женщину из магазина, — распорядился мистер Скотт. — Она мешает покупателям…

В этот миг Люси вздохнула и открыла глаза. Джим бросился к ней.

— Ма, тебе лучше? Я здесь… я с тобой…

Люси порывалась подняться.

— Ох, как же так? — она жалобно посмотрела на окружающих. — Я так и не купила блузку для мисс Сюзи. Она мне этого не простит… я потеряю работу… Вот они — деньги… — Из сжатой руки Люси посыпались монеты.

Мистер Скотт деловито подобрал их.

— Дайте сюда остальные, — сказал он, — и уходите. Мы сами пришлём блузку вашей мисс Сюзи. Сообщите нам только адрес.

Джим выступил вперёд.

— Мэйн-стрит, сто три, — сказал он. — Мисс Сюзи Гордон.

Старший приказчик всплеснул руками:

— Ты здесь?! Почему ты здесь, бой? Как ты смел бросить лифт?! Твоё место в лифте!

— Моё место возле моей матери, сэр, — хрипло сказал Джим.

— Так и оставайся возле неё! — отрезал приказчик. — Можешь больше не возвращаться на работу.

Люси опять закрыла глаза. Она была очень слаба.

Люси не видела, как с Джима сняли его зелёную с золотом курточку, его круглую шапочку с ремешком — всё, чем она так гордилась.

Когда соседи слесаря Мартинеца узнали, что его сын Хуан вернулся из больницы, все сбежались поглядеть на него. Прибежали и его друзья-ребята.

— Ух, какой ты стал тощий, Хуан! — сказала, сама худенькая и маленькая, Лолита. — Совсем как куриная косточка.

— Доктор говорит, мне надо есть побольше масла и шоколада, — засмеялся Хуан.

Это была просто шутка: кто же мог думать о шоколаде и масле здесь, на улице Салада!

— Было бы у нас хоть вдоволь похлёбки, — вздохнула мать Лолиты, швея Амая.

И за ней вздохнули и пригорюнились остальные женщины: им никогда не удавалось накормить досыта своих детей.

Улица Салада была самой узкой и грязной уличкой в испанском городе. Здесь жили одни только бедняки. Говорили, будто улица называется Салада — Солёная — оттого, что много солёных слёз пролили её обитатели.

— А где Тонио? — спросил Хуан. — Почему он не пришёл с вами? И почему он ни разу не был у меня в больнице? Тоже, называется, друг!

И тут он увидел, что ребята отворачиваются, а женщины потихоньку утирают глаза.

— Что случилось? — с тревогой спросил он. — Куда девался Тонио?

— Скажи ему ты, мама, — пробормотала Лолита.

Амая погладила Хуана по голове.

— Взяли твоего дружка, — сказала она тихо. — Пришли жандармы и забрали Тонио вместе с отцом. Отца посадили в тюрьму, а Тонио отправили куда-то далеко, работать.

Хуан всё ещё не мог понять:

— Но за что? Ведь Тонио ещё совсем мальчик, как я!

Амая махнула рукой:

— Им всё равно. Когда первого мая они увидели, что народ вышел на улицу с красными бантами, они взбесились, точно быки. Стали хватать всех — и взрослых и ребят.

Хуан опустил голову. Тонио — его лучший друг, весёлый, смуглый, ловкий, как обезьяна — уже никогда не придёт играть с ним в каменные шарики или в мяч!.. И такой ненавистью к врагам наполнилось сердце мальчика, что он чуть не задохнулся.

Лето было знойное и пыльное. Люди изнемогали от жары. Только на берегу реки дул освежающий ветерок. Там, на берегу, среди тенистых садов и виноградников, стояли белые дворцы испанских богачей — тех, кого народ звал «друзьями Франко».

Ещё когда Хуана не было на свете, испанский народ поднялся на борьбу против богачей.

Рабочие и крестьяне мечтали о свободе и справедливости. Богачи испугались, что народ победит, и вызвали на подмогу фашиста — генерала Франко. Это был настоящий палач! По всей Испании начались казни и пытки: Франко уничтожал сторонников свободы.

Хуан с самого раннего детства привык, что люди проклинают имя фашиста Франко: он замучил многих друзей и родных здешних бедняков.

— Пусть Франко не думает, что Испания смирилась… Народ ещё покажет себя! — говорили люди, и маленький Хуан слушал и запоминал.

Летним вечером к Мартинецу пришёл его друг, механик Рамон, верзила, добряк и умница, которого вся улица в шутку звала Малышом. На этот раз у Рамона был озабоченный вид, и он даже не пошутил, как всегда, с Хуаном.

— Ну-ка, парень, пойди покарауль на улице, — скомандовал он: — нам с твоим отцом надо серьёзно поговорить, и не хотелось бы, чтобы нас подслушали.

Хуан тотчас вышел. Он был очень горд таким важным поручением. Неподвижно, как настоящий часовой, стоял он у дверей, пристально вглядываясь в тёмную улицу. В глубине души мальчику даже хотелось, чтобы появились франкисты, тогда он смог бы показать отцу и его другу, какой он чуткий часовой.

Но всё было тихо и пустынно на Солёной улице, и Хуан вскоре соскучился. Он вытащил из кармана свой старый перочинный ножик и принялся его подбрасывать так, чтоб нож непременно вонзился остриём в землю. Эта игра так увлекла Хуана, что он совершенно забыл о том, что ему поручено.

— Так-то ты нас охраняешь! — раздался вдруг суровый голос, и Малыш, незаметно вышедший из дома, покачал головой. — Я вижу, на тебя нельзя положиться…

Ох, как был смущён и пристыжён Хуан! Он прямо не знал, куда деваться от стыда и раскаяния. Он стоял, опустив голову, не в силах выговорить ни слова.

Малыш увидел, что мальчик страдает, и сжалился.

— Ну хорошо, я ничего не скажу твоему отцу, — сказал он. — Пусть об этом знаем только ты и я. Но запомни: ты очень провинился. И постарайся в следующий раз не подводить тех, кто на тебя надеется.

Была душная, безлунная ночь, когда Мартинец принялся закрывать оба окна в комнате и занавешивать их одеялами. Спавший Хуан проснулся от нестерпимой духоты. Он сидел на постели, протирая глаза, и с удивлением глядел на отца.

— Зачем ты закрываешь окна, отец? — взмолился он. — Ведь мы задохнёмся от жары…

— Так нужно, — отвечал слесарь: — сейчас сюда придут товарищи.

И в самом деле, раздался тихий стук, и в лачугу Мартинеца начали поодиночке приходить люди. Они здоровались и молча рассаживались у колченогого стола.

Хуан знал всех. Тут были Амая — мать Лолиты, седой кузнец Бенито, доктор Хоакин, лечивший Хуана в больнице, и трое рабочих с завода. Никогда ещё у Мартинеца не было такого большого сборища. Отец подозвал Хуана.

— Сядешь у двери и будешь прислушиваться, — сказал он сыну. — Если услышишь что-нибудь подозрительное, дашь знать.

— А на улице кто будет сторожить? — шопотом спросил Хуан.

— Там уже стоят молодой Косме и шофёр Иполито, — сказал отец. — Ну, друзья, начнём, — обратился он к остальным.

Все головы склонились над столом. Отец развернул лист бумаги.

— Читай вслух, Мартинец, — сказал кузнец. Пускай все ещё раз послушают…

Со своего места у двери Хуан услышал голос отца. Тихо и внятно раздавались в низенькой комнатёнке удивительные слова. Мир всем народам. Счастливая жизнь всем народам Спокойный сон матерям. Счастливое, спокойное детство детям. Больше не должно быть ни бомбёжек, ни войн. Не будет сирот, как Лолита, не будет разрушенных домов, как дом доктора Хоакина. Хуан старался не проронить ни слова. Он не все понимал, что читал отец, но там были такие хорошие слона, что хотелось вскочить и закричать от восторга.

Мартинец взял тёмной большой рукой перо.

— Я напишу здесь: «По поручению рабочих Испании». Хорошо? — сказал он, оглядывая товарищей.

— Конечно. И все мы подпишем, — отозвались Амая, доктор и остальные.

Перо переходило из рук в руки, и каждый молчаливо ставил своё имя.

— Отец, а мне можно подписаться? — спросил вдруг мальчик у дверей. — Мне бы так хотелось, отец!..

Все обернулись. Хуан стоял, крепко прижав к груди худенькие руки.

— Что ж, пускай поставит своё имя, — сказал доктор Хоакин. — Будет хорошо, если люди там узнают, что даже испанские дети стоят за мир.

Остальные молча кивнули. Мальчик, задерживая дыхание, взял перо и крупно вывел под именем отца: «Хуан, его сын».

В это мгновение раздался пронзительный свист. На улице грохнул выстрел, со звоном разбилось стекло, и задыхающийся голос прокричал:

— Дом оцепляют, спасайтесь! Франкисты!..

Бенито стукнул кулаком по лампе — и сразу наступила тьма. Хуан стоял у стола, и сердце его колотилось так, что, казалось, сейчас прорвёт рубашку.

Он услышал голос отца:

— Так. Ясно. Они узнали про Обращение и хотят нас захватить с ним…

Отец в темноте нащупал руку Хуана и притянул его к себе:

— Задняя дверь выходит на пустырь… Он спускается к реке… Попробуем прорваться, друзья!

— Сдавайтесь! — заорало несколько голосов у самого окна. — Всё равно вам не выйти отсюда!

— Идёмте! — прошептал Мартинец.

Крепко держа сына за руку, он приоткрыл низкую заднюю дверцу и поодиночке пропустил людей. Потом вместе с Хуаном скользнул наружу. Тотчас же навстречу им блеснул огонь, грянули выстрелы. Здесь тоже была засада.

— К реке! — крикнул своим Мартинец.

Он мчался огромными скачками, зажав руку Хуана, и мальчик, задыхаясь, бежал за ним. Сзади раздался короткий залп — и Мартинец повалился навзничь.

— Отец! — Хуан припал к нему. — Тебя ранили, отец?

Мартинец чуть приподнял голову.

— Скорей!.. — сказал он, и в горле у него что-то забулькало. — Скорей, сын, возьми у меня из кармана бумагу. Ту бумагу, которую мы подписывали… Беги к Малышу… Знаешь ты, где найти Рамона?..

Хуан кивнул. Он не мог говорить. Но он знал хижину каменщиков на противоположном берегу реки, где недавно поселился Малыш.

— Ты постараешься добраться до него, Хуан… — Отец еле бормотал. Пули свистели всё сильнее. — Ты отдашь ему бумагу… И пусть он скажет там… Пусть скажет, что мы… что народ Испании за мир…

— Как же я тебя оставлю, отец? — Хуана трясло.

— Я сказал — иди! — твёрдо повторил Мартинец.

Закусив губу, Хуан вытащил из кармана отца бумагу. Пустырь осветился нестерпимо ярко: горел их подожжённый дом. Мальчик бросился на землю.

Прижимаясь к земле, он быстро, как ящерица, пополз туда, где пустырь откосом спускался к тёмной большой реке. Вот уже чуть слышно в темноте журчит вода. Хуан сползает к реке, погружается в тёмную парную воду. Он не боится — недаром мальчишки Солёной улицы считают его лучшим пловцом. Но он может грести только правой рукой — левая поднята над водой: в ней зажата драгоценная бумага. Нет, Хуан не даст ей намокнуть: там подписи всех друзей, там подпись отца!

Вода относит мальчика. Посреди реки течение сильнее. К тому же враги заметили светлое пятно на воде. Вокруг Хуана крупным дождём сыплются пули. От каждой на воде вскакивает пузырёк. «Когда дождь такой крупный, он скоро прекращается», — вспомнил Хуан. В то же мгновение что-то сильно ударяет его между плеч, и тёмная тёплая вода окутывает его с головой.

Уже больше двух часов Рамон-Малыш беспокойно топтался в хибарке каменщиков. Давно уже Мартинец должен был принести Обращение. Со вчерашнего дня Рамон не решался высунуть нос наружу. Кажется, за ним на Солёной улице увязался шпик. Еле удалось удрать. Хорошо, что эта хибарка ещё не привлекает внимания.

Рамон шагал и всё время курил чёрные, дешёвые сигары, так что кругом стоял туман. Шли минуты, и тревога его росла.

— Нет, выйду, посмотрю, что делается на улице, — решил он наконец.

Он толкнул дверь, но она не поддавалась. Что-то там, наружи, мешало. Малыш толкнул сильнее и услышал слабый стон.

— Кто? Кто там? — пробормотал он, схватывая свечу.

В тусклом свете он увидел маленькую, скорчившуюся на пороге фигурку. Рамон приблизил свечу к самому лицу лежащего, узнал Хуана и подхватил его на руки:

— Мальчик, что с тобой?

Медленно открылись чёрные глаза:

— Дядя Рамон, я так старался… не подводить тех, кто надеется… У меня под рубашкой — бумага… Мы все подписали её… Я тоже…

Дрожащей рукой Рамон нащупал под мокрой рубашкой Хуана бумагу. Чернила на ней расплылись и смешались с водой и кровью мальчика.

Домик вдовы Лабиш стоял у самого порта. Из окна младший сынишка вдовы Поль мог видеть море и мол, у которого на причале всегда стояли корабли. Днём и ночью на молу кипела работа. Подъёмные краны, похожие на жирафов, нагибали свои длинные шеи, подхватывали с берега тяжёлые ящики и мешки и переносили их на корабль. Сновали матросы в разноцветных шапочках. Свистели боцманы, перекликались грузчики. Старшим среди грузчиков был брат Поля — Жак Лабиш.

Однажды, взглянув в окно, Поль увидел, что краны стоят неподвижно. Не видно было ни матросов, ни грузчиков, не слышно обычного шума работы. Только несколько полицейских прохаживались вдоль мола.

В этот день Жак вернулся домой раньше обычного.

Мать спросила:

— Отчего ты сегодня так рано, Жак? У меня даже суп ещё не готов…

Жак бросил шапку на стол.

— Мне сегодня не до супа, мама, — сказал он. — Мы бастуем! Все наши ребята решили не работать больше…

Мать пристально посмотрела на Жака.

— Вьетнам? — спросила она.

Маленький Поль встрепенулся: что за незнакомое слово? И на каком это языке?

— Нет, уж мы не станем помогать хозяевам в их подлом деле! — сказал Жак так азартно, как будто мать с ним спорила. — Не станем мы грузить на корабли их танки и пушки! Пусть-ка они попробуют воевать голыми руками!

Мать подошла к нему:

— Но хозяева заставят вас, Жак. Они силой заставят всех вас работать!..

Жак махнул рукой:

— Не заставят! Бастуем ведь не только мы, бастуют и другие рабочие. Во многих портах наши бросили грузить оружие… Пускай хозяева посылают хоть тысячи жандармов и полицейских — нас не запугаешь!..

— Ох, Жак, боюсь я за тебя! — вздохнула мать. — Вспомни, как жандармы расправились с нашим отцом за то, что он был коммунистом.

В ответ Жак только погладил мать по плечу. Он ничего не боялся, легко перетаскивал самые тяжёлые мешки и лучше всех в порту танцевал «матлоту». Поль очень гордился тем, что у него такой смелый и сильный старший брат.

Мать ушла к соседке — занять немного масла. Жак наскоро поел хлеба, потом покопался в чулане и вытащил старое ведёрко из-под белил. Поставил ведёрко на плиту, налил в него воды и повернулся к Полю:

— Послушай, малыш, где у мамы лежит мука?

— На нижней полке, в пакете, — тотчас же отозвался Поль. — А что это ты будешь варить? — с любопытством спросил он.

— Клей, — отвечал старший брат.

Он отсыпал немного муки в ведёрко и стал палочкой размешивать своё варево.

— А на что тебе клей? — не унимался Поль.

— Для дела, — коротко сказал Жак. Он вдруг пристально взглянул на Поля и как будто удивился: — Ого, ну и вырос же ты! Я только сейчас заметил, что ты стал совсем большой. Пожалуй, теперь надо говорить с тобой, как со взрослым.

Поль обрадовался:

— Ну, конечно, Жак, я большой, я совсем уж большой!

Старший брат снял ведёрко с огня.

— Ну, не поздоровится хозяевам от моего кушанья, — сказал он усмехаясь.

Он вынул из-под кровати бумажный свёрток и направился к двери.

— Жак, ты куда? — Поль во все глаза смотрел на брата.

Жак обернулся.

— Я скоро, — сказал он. — Передай маме, чтобы не беспокоилась… Тут наши ребята просили кое-что сделать…

Он нахлобучил шапку на самые глаза и вышел.

Поль огляделся. Плита начинала остывать. За окном быстро темнело, а мама всё ещё не возвращалась. Тогда мальчик решительно направился к двери и выбежал вслед за старшим братом.

Был уже вечер. Горели фонари, и в портовых улицах почти не было прохожих. Жак шёл очень быстро. Ему и в голову не приходило, что за ним, чуть не по пятам, следует младший братишка.

Ох, как трудно было поспевать за высоким, длинноногим Жаком! Поль совсем запыхался. Он боялся потерять брата из виду и заблудиться — ведь он никогда ещё не выходил из дому один так поздно.

Вдруг Поль увидел, что старший брат остановился, поставил на землю ведёрко и развернул бумажный свёрток. Вот Жак мазнул кистью стену ближайшего дома и наклеил на это место длинный бумажный лист. Когда лист плотно пристал к стене, Жак перешёл на другую сторону улицы и там снова наклеил свою бумагу. Поль подкрался ближе. На бумаге было что-то написано большими красными буквами, но Поль ещё не умел читать.

— А что тут написано, Жак? — громко спросил он, совсем позабыв о том, что ему надо скрываться.

Жак вздрогнул и обернулся.

— Зачем ты здесь? — сердитым шопотом спросил он. — Зачем ты за мной увязался? Тебе давно пора спать. Сию же минуту отправляйся домой!

Поль испугался.

— Я сейчас, Жак! Честное слово, сейчас! — торопливо зашептал он. — Я только хотел узнать, что ты делаешь и что здесь написано.

— Здесь написано: «Мир Вьетнаму! Долой войны, которые нужны только богачам!» Понял? Ну, а теперь, когда ты всё узнал, беги скорее домой к маме, слышишь?!

— Хорошо, Жак, бегу. Только и ты поскорее приходи, — сказал Поль.

Он медленно побрёл назад. Длинная-длинная улица… Вот и перекрёсток, а он и не спросил Жака, куда надо повернуть — направо или налево? Кажется, налево…

Поль повернул налево и сейчас же за углом увидел синие мундиры жандармов. Жандармы шли посреди улицы, растянувшись на целый квартал. Сейчас они подойдут к углу и увидят Жака. Увидят ведёрко с клеем и бумажки, на которых написано «Мир Вьетнаму».

Всё это в одну секунду понял маленький Поль. В следующую секунду он собрал все свои силы и бегом бросился за угол, туда, где остался его старший брат.

Жак успел наклеить пять листовок и собирался наклеивать шестую, когда послышался топот маленьких ног и он снова увидел Поля. На этот раз Жак рассердился всерьёз:

— Опять он здесь, этот поросёнок! Я же тебе сказал, чтобы ты немедленно отправлялся домой спать!

Поль схватил брата за руку.

— Жандармы, Жак! — задыхаясь, выговорил он. — Они здесь, за углом!..

Старший брат сразу перестал сердиться:

— Жандармы? А тебе не показалось, малыш?

Поль поднял руку:

— Слышишь? Идут…

В вечерней тишине раздавался мерный топот. Старший брат быстро зашептал:

— Беги скорее домой. Как можно скорее беги! Если тебя зацапают, скажешь, что никого не знаешь, ничего не видел…

— А ты сам, Жак? Тебе тоже нужно уходить…

Жак понимал: идёт облава на тех, кто расклеивает листовки против войны. Надо как можно скорее предупредить своих.

— Мне надо идти туда…

«Но там жандармы, Жак!» — хотел было закричать Поль.

Старший брат, приняв самый небрежный вид, двинулся вниз по улице, туда, откуда шли жандармы. Поль хотел спросить Жака, что делать с ведёрком и листовками, но в это мгновение из-за угла появилась первая шеренга синих мундиров. Впереди — два офицера.

— Стой! — раздался окрик. — Кто такой? Проверить документы!

Поль не слышал, что сказал Жак. Он увидел только, как офицер сделал знак, и два жандарма бросились обыскивать Жака. Они вынули из кармана Жака розовый билет. Поль знал его — это был пропуск в порт.

А в это время офицеры допрашивали Жака:

— Так ты идёшь с работы? Но ведь сегодня в порту ваши парни не работают.

Жак усмехнулся.

— Не работают те, которые не интересуются заработком, — сказал он. — Я не из таких. Мне денежки всегда нужны…

Офицеры переглянулись.

— Ага, значит, ты поумней других, — сказал лейтенант. — Не станешь голодать и сидеть без работы из-за какого-то там Вьетнама?..

Жак засмеялся.

— Вот ещё: нужен мне этот Вьетнам, как рыбе зонтик, — сказал он очень убедительно. Потом вытянулся по-военному: — Так как же, разрешите идти, господин капитан?

Капитан минуту подумал, потом махнул рукой:

— Можешь идти, таких мы не задерживаем.

И Поль, тревожно следивший за братом, увидел, как Жак всё такой же неторопливой походкой направился к углу и скрылся из виду.

Только тогда мальчик вспомнил, что он всё ещё стоит на месте. А ведёрко? А листовки? Вот они лежат здесь, у самых ног Поля… Жак не мог их взять, но, конечно, думал, что Поль позаботится об этом. Ведь сказал же он, что Поль стал совсем большой…

Мальчик беспомощно оглянулся по сторонам и вдруг в двух шагах от себя увидел тёмный подъезд дома.

Поль схватил в одну руку ведёрко, в другую свёрток и нырнул в подъезд; под ногами он нащупал ступеньку и сел, стараясь сжаться. Ведёрко и свёрток он засунул за спину. В случае чего, он даже сядет на ведро, прикроет его собой. Ничего, что штанишки будут измазаны клеем, мама, когда узнает, наверно не станет сердиться!..

У самой двери раздались голоса.

— А это что? Смотрите, капитан, эти забастовщики и здесь ухитрились расклеить свои возмутительные листовки! — сказал чей-то густой бас. — Какие наглецы! Нет, я не успокоюсь, пока не выловлю всех их вожаков!

— Ого, а клей совсем свежий! — воскликнул тот, кого звали капитаном. — Лейтенант, мы с вами сваляли дурака — дали уйти этому парню. Это наверное его рук дело! Сейчас же нужно организовать погоню! — Он громко скомандовал: — Сержант, берите троих — и бегом за тем парнем, которого мы обыскивали. Догнать и привести немедленно! Он не мог уйти далеко.

Лейтенант сказал:

— У этого парня могли быть товарищи… Обычно один у них сторожит, пока другой клеит.

— Вы правы, лейтенант, — отозвался капитан. — Взвод, прочесать все ближайшие кварталы до порта! Осмотреть все подъезды и ворота! Задержать всех подозрительных!

Маленький Поль сидел не дыша. Он был уверен, что жандармы услышат, как колотится его сердце. Вон как оно стучит: стук, стук, стук!.. Нет, это не сердце, это шаги.

Звякнули ружья. Две тёмные фигуры заслонили дверь. Поль облизал губы. Сейчас жандармы перешагнут порог и наткнутся прямо на него. Найдут ведёрко с клеем и листовки.

Грубый голос сказал:

— Что ж ты стоишь, Мишо? Ты же слышал приказ капитана: осмотреть все подъезды и ворота!

— Слышать-то слышал, — ответил Мишо, — да вон какая темень… Того и гляди, свернёшь себе шею в этих подъездах.

— А у меня на этот случай фонарик припасён, — сказал первый жандарм, — возьми, Мишо, зажигай…

На своей ступеньке маленький мальчик закрыл глаза. Он не мог и не хотел видеть, как загорится фонарик жандарма. Но прошла минута, другая — всё было тихо, и Поль снова открыл глаза. Стояла всё такая же темнота.

— Да что ж ты так долго возишься, Мишо? — нетерпеливо крикнул первый жандарм. — Нажми кнопку — лампочка и загорится. Или дай мне, я зажгу…

Мишо громко запыхтел.

— Да вот, заело что-то в твоём фонаре… — пробормотал он. — И знаешь, что я тебе хотел сказать, Роже: давай-ка доложим капитану, что мы всё осмотрели, а сами уйдём отсюда подобру-поздорову. Не нравится мне это дело, Роже. Того и гляди, какой-нибудь рабочий или грузчик из порта подстерегут нас и так отколотят, что костей не соберёшь… Сам знаешь, народ не хочет воевать.

Роже закашлялся.

— Гм, ты так думаешь, Мишо? — сказал он наконец. Пожалуй, ты дело говоришь. Никто в народе не хочет этой войны с Вьетнамом. Читал ты листовки?

— Читал, — пробормотал Мишо. — Так как же: идём, что ли, Роже?

— Идём, Мишо.

Снова звякнули ружья, и тёмные фигуры скрылись.

Маленький Поль боялся поверить своему счастью. Может быть, это просто военная хитрость и жандармы нарочно говорили, что уходят? Нет, Поль ещё подождёт вылезать…

Сколько времени мальчик просидел в своём убежище, он и сам не знал. Кругом было черно, как в погребе, а Поль всегда боялся темноты. К тому же Поль всё сильнее тревожился о старшем брате. Где Жак? Удалось ли ему убежать, спрятаться? Вон какой злой этот капитан — послал жандармов ловить Жака!

От долгого сиденья на ступеньке у мальчика затекли ноги. Он с трудом подполз к двери, осторожно высунул голову. Никого. Одни фонари стоят на улице, как часовые. В домах темно, все уже давно спят. Полю вдруг тоже очень захотелось спать. Свернуться калачиком рядом с мамой… Вот хорошо было бы!.. Что-то сейчас делает мама? Верно, бегает, ищет всюду своего сыночка… У Поля даже в носу защипало от жалости к самому себе.

Он чуть не заплакал, но во-время вспомнил, что Жак считает его совсем взрослым, и постарался приободриться. Ну конечно же, в мае ему исполнится семь лет, и вовсе незачем распускать нюни!

Мальчик собрался в путь. Под ногами у него звякнуло ведёрко. На минуту у Поля мелькнула мысль оставить всё это здесь. Но вдруг вернётся Жак и спросит: «Куда ты девал ведёрко? Куда девал листовки?» Нет, нельзя их оставлять…

И, взяв подмышку свёрток, а в руки ведёрко, Поль решительно вышел на улицу.

Где-то вдалеке раздавались свистки полицейских, лаяла собака. Вот и та стена, на которой Жак наклеил листовку. Но листовки уже не было. Болтался только крохотный обрывок бумаги с одной-единственной красной буквой. Конечно, это жандармы постарались!

Поль вдруг ужасно рассердился:

«Да как они смели! Жак старался, наклеивал, а они, негодяи такие, пришли и сорвали!»

Пыхтя от негодования, мальчик обмакнул кисть в клей и смазал стену. Потом вынул из свёртка листовку, плотно приложил её к стене и разгладил руками:

«Ага, вот вам! Что, взяли?»

Он представил себе, как будут бесноваться жандармы, когда увидят на месте сорванной листовки новую, и засмеялся от удовольствия. Ну и подарок им будет!

Страх Поля совсем прошёл. Теперь он шёл по улице, внимательно оглядывал стены и там, где видел обрывок листовки, тотчас же наклеивал новую. Ему так понравилось это дело, что он вскоре стал наклеивать листовки даже там, где их не было. Дома расцветились красными буквами.

«Вот будет рад Жак, когда я ему расскажу!» — весело думал мальчик.

Но внезапно его бросило в жар. Точно в кипяток сунули. А что, если он расклеил листовки вверх ногами?! Ведь он же не умеет читать. Подумать только: расклеил листовки так, что никто их и прочитать не сможет!..

Поль растерянно разглядывал красные буквы, когда в конце улицы показались люди. Это были мужчина и женщина.

Но вот он услышал, как мужчина легонько свистнул и сказал своей спутнице:

— Ба! Гляди-ка, Эллен, тут уже побывали наши. Видишь, листовки. Наверное, это работа нашего Лабиша…

Женщина прочла вслух:

— «Мир Вьетнаму! Долой войны, которые нужны только богачам!»

Не помня себя от радости, Поль выскочил из подворотни и подбежал к людям, которые знали его старшего брата.

— Значит, тут правильно наклеено, я не перепутал? А то ведь я ещё не умею читать, — сказал он, доверчиво глядя на человека в рабочей блузе.

— Откуда ты взялся, малыш? — удивился мужчина и нагнулся к Полю: — Как тебя зовут?

— Маленький, зачем ты ночью разгуливаешь по улицам? — воскликнула женщина. — Тебе давно пора в постель.

— Я не мог, я был занят! — гордо сказал Поль, но сейчас же поправился: — Мы с нашим Жаком были очень, очень заняты… А зовут меня, как и его, — Лабиш.

Мужчина переглянулся со своей спутницей.

— Ага, теперь всё ясно, — сказал он. — Одна порода. Ну, давай, Лабиш-младший, мы тебя проводим домой к маме. Пора спать…

Когда утром старший брат Жак с помощью друзей пробрался домой, Поль лежал в маминой постели. Услышав голос Жака, он с трудом приоткрыл один глаз и сказал:

— Жак, так они тебя, значит, не поймали? Это очень, очень хорошо, Жак! А я, знаешь, я наклеил все твои бумажки про Вьетнам. И правильно наклеил, Жак, вовсе не вверх ногами, ты, пожалуйста, не думай!..