Полночь, и я сижу на балконе отеля на Мауи. Шорох океанских волн, накатывающих на берег, как наркотик, немного успокаивающий смятение у меня в душе. Трудно поверить, что я теперь путешествующий по миру искусствовед. Я, Ребекка Мэйсон. Путешественница. В это так же трудно поверить, как почти во все, что произошло со мной за этот последний год.

Мой новый мужчина всего в нескольких шагах, лежит обнаженный и неотразимый в нашей гостиничной постели, пресыщенный изысканной едой, выпивкой и страстным сексом. Секс. Вынуждена называть его так. Не могу назвать это занятиями любовью, хотя он охотно называет. Хотелось бы и мне повторить то же самое. Ох, как хотелось бы.

Почему я не в постели, не прижимаюсь ко всем этим великолепным мускулам, не купаюсь в этой бесподобной мужской чувственности? Должна бы, но мобильный телефон у меня на коленях – причина того, почему я не там, с ним, а здесь, на балконе. «Он» оставил мне сообщение с просьбой позвонить. Он, которого я просто не могу забыть, не могу перестать тосковать по его прикосновениям, поцелуям, порочному свисту флоггера, хлещущего мою кожу, что одновременно и боль, и наслаждение.

Я борюсь с желанием набрать его номер, убеждая себя не делать этого. Мой новый мужчина заслуживает большего, равно как и я заслуживаю большего, чем то, что мой Господин когда-либо предлагал мне. Позвонить ему значит оскорбить и моего теперешнего мужчину, и себя. Если бы только в его словах не чувствовалось отчаянного желания поговорить со мной… что просто нелепо. Человеку, которого я знала, отчаяние неведомо.

Последние несколько недель были наполнены восхитительной страстью и чудесными открытиями как в спальне, так и за ее пределами. Мне бы следовало наслаждаться всем этим и мужчиной, который сделал подобное возможным. Он красивый, успешный и сексуальный во всех смыслах, но не деньги привлекают меня в нем. Меня влечет его страсть к тому, как он делает эти деньги, как проживает свою жизнь, как занимается со мной любовью. Он в высшей степени уверенный, ни за что не извиняется и принимает себя таким, какой он есть и кто он есть, и все же… он не тот, кого я называла Господином или когда-либо буду считать таковым. Я не понимаю, почему не люблю его. Не понимаю почему, даже если бы он когда-нибудь попросил (а он не попросит), я никогда не смогла бы подчиняться ему.

Если начистоту, думаю, причина, по которой я не могу полностью отдаться своей новой потенциальной любви, проста. «Он» по-прежнему мой Господин, по-прежнему владеет моим телом, душой и даже сердцем.

Но он не любит меня. Он даже не верит в любовь. Слишком много раз я слышала от него эти слова, чтобы не принимать их в расчет.

Я сказала ему «прощай» и не буду больше звонить. Знаю, что, если позвоню, это станет моей погибелью, и я опять подпаду под его чары. Опять… пропаду.

Никаких разговоров. Никаких «если». Все или ничего, Сара. Это мое тебе предложение, и ты должна решить, действительно ли этого хочешь. В «Америкэн Эйрлайн» на твое имя зарегистрировано место. Я лечу этим самолетом. Надеюсь, что и ты тоже.

Крис предъявил этот ультиматум и крайний срок и ушел, а я осталась сидеть на кровати своей пропавшей лучшей подруги, уставившись в пустой дверной проем, где он стоял всего минуту назад. Эмоции бурлят в душе, превращая меня в сплошной комок нервов. Он нашел меня, нашел здесь. После нашей ужасной ссоры вчера вечером он по-прежнему хочет, чтобы я поехала с ним в Париж. Он хочет обрести «нас» вновь. Но как он может ждать, что я вот так в один миг сорвусь с места? Я не могу просто так взять и уехать… но… Он уезжает. Мне становится нечем дышать от одной только мысли, что могу потерять его, а в глубине души знаю, что если позволю ему уехать, то потеряю. Нам надо поговорить. Надо обсудить то, что произошло вчера вечером, прежде чем ехать в Париж.

Порывистым движением я хватаю телефон, нажимаю кнопку автонабора номера Криса. Сердце молотом стучит в груди, пока жду, когда он ответит.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Потом его голос, глубокий, с сексуальной хрипотцой, звучит в трубке. Это голосовая почта. Я нервно пропускаю пальцы сквозь свои длинные каштановые пряди, и на меня накатывает чувство беспомощности. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Просто не может. Это уж слишком после того, как вчера вечером Эва чуть не убила меня. Как может Крис не понимать, что сейчас это чересчур? Мне хочется закричать в трубку.

Я набираю еще раз, снова и снова слушаю эти невыносимые звонки и снова попадаю на его голосовую почту. Проклятие! Придется попытаться застать его дома, пока он не уехал в аэропорт.

Я вскакиваю на ноги и несусь к двери, рука моя дрожит, когда я запираю дверь. Я молюсь, чтобы Элла, живая и невредимая, вернулась из своей поездки в Европу. Волей-неволей сравниваю ее молчание с молчанием Ребекки. Меня передергивает, когда я ступаю в темный коридор перед Эллиной квартирой. Как бы мне хотелось находиться сейчас в объятиях Криса, как бы хотелось забыть весь ужас того, что Эва убила Ребекку, а потом пыталась убить меня.

Оказавшись на парковке, я бросаю взгляд на дом, и все внутри у меня сжимается. «С Эллой все хорошо», – заверяю я себя, отпираю свой серебристый «форд-фокус» и ныряю внутрь. И мне ясно, что у меня две причины поехать в Париж: Крис и Элла. И обе веские.

Дорога до квартиры, где жили мы с Крисом, занимает пятнадцать минут, но кажется, будто целую вечность. К тому времени, когда я останавливаюсь перед красивой высоткой затейливой постройки, чувствую себя одним большим комком нервов. Я вручаю ключи служителю, какому-то новому парню, которого не знаю.

– Пожалуйста, пусть машина побудет здесь. – Само это действие предполагает, что я намерена ехать в аэропорт.

Но даже если поеду, говорю я себе, это не значит, что сяду на самолет. Пока нет. Не так. Я попробую убедить Криса отложить поездку.

Я несусь через холл, не замечая ничего вокруг, и влетаю в лифт. Двери закрываются, и меня вдруг охватывает непонятная, нелепая нервозность перед встречей с ним. Глупость какая-то. Это же Крис. У меня нет причин нервничать. Я люблю его. Люблю так, как никогда никого не любила. И все же подъем на двенадцатый этаж мучителен, и я жалею, что не спросила у консьержа, дома ли Крис.

– Пожалуйста, будь дома, – шепчу я, приближаясь к месту назначения. – Пожалуйста, будь дома.

Лифт дзинькает, и двери разъезжаются. С минуту я просто гляжу застывшим взглядом в пустое пространство перед входом в нашу квартиру. Наша квартира. Но останется ли она нашей, если я не поеду с ним в Париж? Только на прошлой неделе он отгородился от меня, оттолкнул из-за потери Дилана, парнишки, умершего от рака, вместо того чтобы позволить помочь ему пережить эту боль. Он заставил меня почувствовать, что мой «дом» с ним – это нечто непостоянное. Он поклялся, что это больше никогда не повторится, что никогда в будущем я не почувствую себя ни брошенной, ни потерянной. Но будущее – вот оно, и я уже чувствую себя такой.

Потерянной без него.

– Крис, – зову я, входя в холл, но ответом мне лишь тишина. Два шага в глубь квартиры, и внутри у меня такая же пустота, как и всегда. Его нет. Он уехал.

Я медленно поворачиваюсь в сторону гостиной с окнами от пола до потолка, где над городом занимается рассвет. Воспоминания затопляют меня, столько воспоминаний о нас с Крисом в этой комнате. Я ощущаю его запах, даже его вкус. Чувствую его. Мне очень надо почувствовать его.

Включив неяркий свет, я цепляюсь взглядом за что-то, прилепленное к окну. Это приклеенная записка, и в груди у меня сжимается, когда я понимаю, что это то самое место, где Крис когда-то занимался со мной любовью и заставил меня ощутить жар и страсть и, да, страх упасть. И я таки упала. В него.

Я спускаюсь по ступенькам, пересекаю комнату и отрываю записку от окна.

Ни «я люблю тебя». Ни «пожалуйста, приезжай».

Впрочем, ничего удивительного. Это же Крис, и пусть я не знаю всех его секретов, я знаю его самого. Знаю, что это одна из его проверок. Знаю, что ему нужно, чтобы это было мое решение, принятое мною самой, а не под влиянием его слов. Поэтому его здесь и нет.

Неожиданно меня осеняет: я знаю это. Знаю, что он думает. Знаю его. Эти мысли успокаивают. Со всех сторон, которые важны, которые имеют значение, я его знаю.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на часы слева от входа в кухню, и натужно сглатываю. Сейчас почти шесть. У меня есть час, чтобы решить, уезжаю ли я из страны с Крисом, и собрать вещи.

Я опускаюсь на пол и прислоняюсь к тому самому окну, к которому прислонялась в ту первую ночь, когда он привел меня сюда. Я обессилена и чувствую себя такой же голой и незащищенной, как и тогда.

Один час. У меня один час, чтобы добраться до аэропорта, если решу ехать. Джинсы мои грязные от того, что я каталась по земле, когда сумасшедшая пыталась убить меня, а волосы кажутся длинным темным занавесом, таким же тяжелым, как и мои мысли. Мне надо принять душ. Мне надо поспать.

Мне надо немедленно принять решение о том, что я буду делать.

Я медленно просыпаюсь, выбираясь из тенет сна, и вижу Криса, лежащего рядом с закрытыми глазами. Звук какого-то непонятного объявления начинает проникать сквозь туман в голове, и я вспоминаю, что я в частном салоне самолета, на который мы сели в Далласе несколько часов назад. Одна из стюардесс говорит по-французски по внутренней связи, и единственное слово, которое я понимаю, это «Париж».

Я сосредоточиваюсь на Крисе, на его чувственном расслабленном рте, на восхитительно взъерошенных волосах. Губы мои приподнимаются в улыбке, когда я думаю, как бы он отреагировал на то, что его назвали восхитительным, и пальцы мои сами собой тянутся к его щеке и мягко скользят по сильной челюсти. Он так красив, но не классической красотой, как Марк, а чуть грубоватой и мужественной. Впрочем, я уже больше не считаю Марка красивым. Я больше вообще о нем не думаю.

Ресницы Криса поднимаются, и его яркие зеленые глаза находят мои.

– Привет, детка. – Он перехватывает мою руку, обводящую контур его губ, и целует в ладонь. Покалывающее ощущение от этой ласки бежит вверх по руке, по груди и оседает внизу живота.

– Привет, – говорю я. – Кажется, мы скоро приземлимся в Париже. – Стюардесса начинает говорить по-английски, подтверждая мою догадку. – Объявление перед этим было на французском, а я, как ты знаешь, по-французски не говорю.

– Мы это исправим, – обещает он, когда мы поднимаем спинки кресел.

Я тихо хмыкаю:

– Не очень-то надейся. Та часть моего мозга, которая отвечает за иностранные языки, не работает. – Я приглаживаю волосы, представляя, как, должно быть, ужасно выгляжу. Если бы не тот факт, что Крис видел, как меня рвало, и все равно любит, я бы, наверное, чувствовала себя неуверенно. А впрочем, сейчас я слишком устала, чтобы обращать на это внимание.

– Ты удивишься, как легко тебе будет осваивать язык, находясь в языковой среде, – заверяет он. – Хочешь небольшой урок, пока мы снижаемся? Я знаю, что ты больше всего не любишь эту часть полета. Я отвлеку твои мысли от приземления.

Я качаю головой:

– Я слишком устала, чтобы бояться разбиться, и слишком тупа, чтобы запоминать французские слова.

– Je t’aime.

– Я тоже люблю тебя, – отзываюсь я, ибо смотрела достаточно фильмов, чтобы понять, что он сказал. Но это все, что я знаю.

Губы его изгибаются в этой обычной для него, невозможно сексуальной манере.

– Montrez-moi quand nous serons rentres.

То, как слова слетают с его языка, вызывает во мне чувственную дрожь. Вот я и нашла причину полюбить французский язык.

– Понятия не имею, что ты сказал, но это прозвучало чертовски сексуально.

Крис наклоняется ко мне и легонько кусает в шею.

– Тогда я повторю, – бормочет он. – Montrez-moi quand nous serons rentres. Покажи, как ты любишь меня, когда мы приедем домой.

И вот я уже чувствую, что совсем не так устала, и мне не терпится поскорее добраться до этого нового дома. Ну что такого страшного может случиться здесь, в Париже? Здесь искусство, культура и история. Здесь новые приключения. Здесь кипит жизнь. И я с Крисом.

Целый час нас мурыжат таможенники, и вот, наконец, вещи погружены на тележку, и мы с Крисом готовы покинуть аэропорт. Мы останавливаемся у раздвижных дверей с надписью «такси».

– Пойду найду частную машину с водителем, – сообщает мне Крис. – А ты побудь с вещами.

Я поджимаю губы.

– Слушаюсь, Господин.

Он вскидывает бровь.

– Почему, если ты произносишь эти слова, то исключительно с сарказмом?

– Потому что, по твоим же словам, – напоминаю ему я, – ты не хочешь, чтобы я называла тебя Господином.

– Ты имеешь в виду, что если бы хотел, то называла бы?

– Ни за что.

Крис смеется своим грудным сексуальным смехом, и это действует как успокаивающий бальзам на мои нервные окончания.

– На совершенно другую тему, – говорит он, притягивая меня к себе, и в его глазах зажигается этот свет, который я так редко вижу, – район, куда мы направляемся, парижская Таймс-сквер. Тебе там понравится. – Он наклоняется и целует меня. – Я скоро.

Я гляжу ему вслед, любуясь мужской сексуальной походкой, и все больше воодушевляюсь тем, что приехала сюда. И знаю, что, как бы ни боялся он того, что в конечном итоге получится из моего пребывания здесь, его тоже радует перспектива показать мне Париж. А мне так хочется посмотреть его вместе с ним.

Я с нетерпением жду его возвращения, готовая поделиться с ним своим воодушевлением, но, к моему разочарованию, он задерживается. Я со вздохом вытаскиваю свой сотовый, чтобы установить международный тарифный план. Я уже почти заканчиваю, когда Крис возвращается вместе с каким-то мужчиной, по всей видимости, водителем. Наблюдать за тем, как Крис двигается, как бугрятся и перекатываются эти крепкие, мощные мускулы, сплошное удовольствие. От одного лишь взгляда на него у меня екает сердце. Я улыбаюсь, думая, что мне никогда не надоест любоваться этим мужчиной.

– Готова? – спрашивает он, пока я пытаюсь закончить с сотовой компанией. Водитель забирает нашу багажную тележку, и мы выходим за ним на улицу. Я заканчиваю свой звонок и жду Криса у дверцы машины, пока он помогает шоферу загрузить наши сумки в багажник.

Когда Крис присоединяется ко мне и открывает передо мной дверь, я обнимаю его, потом поднимаю голову, чтобы встретиться с ним глазами.

– Просто хочу, чтобы ты знал: я понимаю, почему ты поступил так, как поступил, но я все равно поехала бы. Я рада, что нахожусь здесь, с тобой. – Я целую его, намереваясь просто коснуться губ в легком поцелуе, и, к моему немалому удивлению, при том какой Крис закрытый человек, он просовывает руку мне в волосы, обнимает за шею и пленяет мой рот в горячем поцелуе. Я издаю тихий стон, когда язык его ласкает мой, глубоко проникая в рот.

– Я тоже рад, что ты здесь, – заверяет он меня, отрывается от моих губ и отодвигает меня, словно либо должен сделать это прямо сейчас, либо уже не сможет никогда. Словно мог бы овладеть мною прямо тут, на людях. И только он может заставить когда-то консервативную школьную учительницу пожалеть, что такое невозможно.

Я облизываю губы, его пылающий взор следит за мной, и тут же горячее покалывание растекается по телу, зажигая снаружи и внутри. Кто-то кричит что-то по-французски, и Крис резко поворачивает голову к говорящему, а я за ним.

Я вижу голову водителя над крышей машины, словно он уже забрался внутрь и теперь высунулся, чтобы привлечь наше внимание. Крис отвечает ему по-французски. Потом вновь поворачивается ко мне. Губы его дергаются, в глазах пляшут смешинки.

– Он желает знать, готовы ли мы.

Мы оба смеемся.

– Определенно готовы, – говорю я и ныряю в машину.

Я моргаю и обнаруживаю, что ладони мои лежат на твердой груди Криса. Рука обвивает меня за талию, не давая упасть, пока он говорит по моему телефону. Мой якорь. «Мой якорь, мое все», – думаю я, постепенно начиная понимать, что потеряла сознание и теперь медленно прихожу в себя. Я никогда раньше не падала в обморок, и ужасно неприятно сознавать, что внезапно потеряла всякое чувство времени и реальности.

– Вы говорили ей, что она не должна уезжать из страны? – спокойно спрашивает Крис по телефону. Потом короткая пауза. – Значит, она не совершила ничего противозаконного. – Он опять слушает. – Да, да, для отчета, я тоже знаю, что она невиновна, и это ваше «просто делаю свою работу» могло бы подождать, пока она не оправится от шока прошлой ночи, как бы ни хотелось вам поскорее все прояснить. С этого момента вы будете разговаривать с ее адвокатом, Стивеном Ньюменом. Он вам позвонит. – Крис отключается.

Я сглатываю, пытаясь обрести голос, паника вновь распирает мне грудь.

– Крис, он… я…

– Тебе не о чем беспокоиться, – заверяет он меня, беря мое лицо в ладони. – У тебя есть я, а у меня есть ты.

В глазах его плещется тепло и обещание, и я надеюсь, он знает что-то, чего не знаю я.

– Но он же обвинил меня в убийстве Ребекки.

– Эва и ее адвокат придумали для нее линию защиты, и она включает тебя. Полиция ей не верит, но для предъявления обвинения им надо собрать доказательства. Наш поверенный позаботится об этом. А я позабочусь о тебе.

Было время, когда мысль о том, чтобы во всем положиться на Криса, испугала бы меня до чертиков. После того как он порвал со мной после смерти Дилана, все еще трудно было окончательно избавиться от страха, но мне еще никогда не было так приятно, как сейчас, быть в руках этого мужчины.

Я опускаю взгляд на свои руки, лежащие у него на груди, и они слегка дрожат. Но я совсем не ощущаю этой дрожи. Как будто мое тело и мозг не сообщаются.

– Что-то… что-то мне не очень хорошо.

– Как уже сказал, у тебя есть я, детка. – Он нажимает кнопку лифта, подхватывает меня на руки, и я облегченно приникаю к нему. У меня есть он. А у него есть я. Предпочитаю в эту минуту безоговорочно верить в это. Мне просто необходимо верить.

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза. Каким бы глупым это ни казалось, в таком душевном состоянии я не хочу видеть, что ожидает нас в доме. Хочу подождать и разузнать все позже, когда плохое не будет затмевать хорошее.

Когда чуть погодя я заставляю себя приподнять ресницы, Крис усаживает меня на туалетный столик в ванной. Он целует меня, легко касаясь губами.

– Ты как?

Я накрываю его ладони там, где они лежат на моих щеках.

– Хорошо, и все благодаря тебе.

– Я говорю это с того самого дня, как встретил тебя, Сара. Ты ведь это знаешь, правда? Когда я уезжал на похороны Дилана, именно ты помогла мне через это пройти. Знание, что ты есть в моей жизни – вот что прорвалось сквозь тьму.

– Крис, – выдыхаю я, обвиваю его руками за шею и прячу лицо у него на плече. Щемящая боль пронзает меня при воспоминании о том, как после смерти Дилана я нашла Криса в клубе Марка, ищущего избавления от боли в ударах плети. – Я люблю тебя. – Не могу скрыть дрожь в голосе, да и не пытаюсь. Я отклоняюсь назад и поднимаю на него глаза, раскрываясь, давая ему возможность почувствовать искренность моих слов. – Я так сильно люблю тебя, Крис.

– Я тоже люблю тебя, Сара. Больше, чем позволял тебе увидеть. Но я собираюсь это исправить. – Он нежным жестом убирает волосы с моего лица. – Ты прими горячую ванну, а я пока сделаю несколько звонков, а потом мы поспим.

– Да, хорошо, – говорю я. Он еще несколько секунд стоит, и я не могу понять его, но, думаю, он хочет что-то сказать или ждет, что я что-то скажу. Так много, слишком много между нами несказанного, но я не представляю, с чего начать, и подходящее ли сейчас время. Он отворачивается, и момент упущен. Он идет к ванне, само воплощение грации и сексуальности, и наклоняется, чтобы включить воду, но именно эта нежность и заботливость делают Криса тем мужчиной, которого я люблю. Он тот мужчина, которого я нашла связанным и требующим более жестокой порки, и в то же время мягкий и заботливый, как сейчас, и этот контраст воспламеняет мое тело и согревает сердце.

Я кладу руку на край стойки и оглядываю ванную, которая размером с небольшую спальню. Тут такой же белый кафель, как в нашей квартире в Сан-Франциско, но с серой отделкой и серебристой фурнитурой. Она роскошная, как и запах, щекочущий мне нос, – мускусный и мужской, с пряными нотками.

Крис поднимает бутылку.

– Мой шампунь. Это единственное, что я могу тебе предложить, пока не купишь все, что захочешь.

– Мне нравится пахнуть тобой, – говорю я, вспоминая случай, когда я побрызгалась его одеколоном и сказала то же самое.

Он подходит ко мне, невозможно сексуальный в своих линялых джинсах и голубой майке с надписью AC/DC, и кладет руки мне на колени. «Ты моя», – говорит прикосновение, словно он ставит на мне свое тавро, и оно желанно. Да. Да. Я его.

– А мне нравится, когда ты пахнешь мной, – отвечает он голосом как бархатисто-нежная ласка.

Однажды он уже говорил эти же слова, и я реагирую на них, как и в первый раз. Я забываю обо всем на свете, мое тело оживает, по нему растекается восхитительное покалывание. Он прогнал прочь плохое, и все, что есть во мне, теперь сосредоточено исключительно на нем. На том, чем мы стали вместе.

Костяшкой пальца он проводит по моей щеке, и я чувствую перемену его настроения. Почти ощущаю ту темную, опасно-порочную сторону Криса, готовую выйти наружу поиграть. У меня подводит живот, и что-то примитивное и женское начинает пробуждаться во мне, требуя удовлетворения. Когда-то я отказывалась признавать, как хорошо понимаю эту сторону Криса и настолько схожа с ним, но те времена миновали. Я такая, какая есть, даже если не до конца понимаю саму себя. Но мысль, что пойму и что Крис не согласится на меньшее, невозможно возбуждающа.

Крис отступает назад, и мне становится холодно там, где только что было тепло. Пальцы его сжимаются, и мускулы на руках как крепкие стальные обручи. Я поднимаю на него взгляд и вижу жесткое выражение лица и напряженную челюсть. Но буря, бушующая в его глазах, красноречивее всяких слов.

Он несет на своих плечах огромную тяжесть, включая меня. Несмотря на все возможные усилия спасти Дилана, он потерял его: ребенок умер от рака. А потом мы с ним чуть не потеряли друг друга. А теперь еще и Ребекка умерла, а ведь он предупреждал ее, чтобы держалась подальше от клуба.

Сердце мое сжимается от мысли, что он, вероятно, винит себя за ее смерть; думает, что должен был сделать больше. Я знаю, он считает себя виноватым в смерти своего отца, а может быть, и матери.

Он нуждается во мне. К черту полицию, Эву и все проблемы и неприятности. Я начинаю подниматься, и он делает еще шаг назад.

– Я собираюсь пройти по дому и удостовериться, что все в порядке, – говорит он и, быстро развернувшись, исчезает из ванной, оставив дверь открытой.

Я смотрю ему вслед, порываюсь пойти за ним, но борюсь со своим порывом. А почему я с ним борюсь? Раньше и не подумала бы.

Я нервно покусываю губу. Знаю почему. Кусочек темноты, с которым я сражалась во время нашей поездки, это все, что не сказано и не сделано между нами. Мы только-только начали находить друг друга, когда смерть Дилана, такого милого, чудесного ребенка, пробудила демонов прошлого Криса и едва не погубила нас. Но я приехала сюда бороться за Криса и за нас.

Итак, решение принято. Я соскальзываю со стойки и подхожу к ванне, чтобы закрыть воду, затем быстро пересекаю большую спальню, краем глаза замечаю блеск коричневой кожи и балкон. Выхожу в длинный коридор со сверкающим полом черного дерева, который разветвляется в нескольких направлениях, но Криса нигде не видно.

Мой взгляд цепляется за два пролета современной лестницы из стали и дерева, один поднимается, а другой спускается. Внизу, логично предположить, находятся кухня и гостиная, и я направляюсь в ту сторону.

Ступеньки изгибаются, поворачивают и даже выводят к еще одному лестничному маршу, ведущему наверх. Я продолжаю спускаться. Когда я уже почти внизу, слышу низкий хрипловатый голос Криса, разговаривающего с кем-то недовольным тоном. Я невольно иду на голос. Буквально пролетаю оставшуюся часть пути и оказываюсь в гостиной захватывающей дух красоты в форме круга, с современной мебелью и элегантными столами, сочетающимися с лестницей и полом.

Теперь я не вижу и не слышу Криса, и взгляд мой скользит к лестнице, которая ведет вверх, судя по всему, в кухню. Когда я устремляюсь в том направлении, прохладный воздух омывает меня, привлекая к приоткрытой балконной двери, которую я сразу не заметила. Должно быть, он вышел на балкон, пока я спускалась.

Через несколько секунд я у двери и, выглянув, вижу Криса спиной ко мне.

– Могу только сказать, сделай все, чтобы избавить Сару от этого дерьма. Она такого не заслуживает. И если им нужны деньги и ресурсы, чтобы найти Ребекку и похоронить ее по-человечески, действуй.

Воздух застревает у меня в горле, и я понимаю, что мы столкнулись лицом к лицу с его демонами. Я не собираюсь позволить им взять верх. Всякая слабость и всякий страх, которые владели мной эти последние несколько часов, испаряются.

Крис делает вид, что в полном порядке, хотя это не так. Он нуждается во мне. Он нуждался во мне и когда умер Дилан, и я больше на дам ему отгораживаться от меня.

Я открываю дверь, не заботясь о том, что помешаю его разговору. Начинающийся день прохладный, не холодный, но в груди у меня все горит. Крис поворачивается на звук моих шагов, и неяркий верхний свет освещает удивление на его лице на фоне Эйфелевой башни. Нет, не так. Его боль – вот вечный фон.

– Мне надо идти, Стивен, – говорит Крис. – Позвони, когда будут новости. – Он отключается и прячет телефон в карман джинсов. – Я думал, ты принимаешь ванну.

Я сокращаю расстояние между нами и крепко-крепко обнимаю его. Его руки обвивают меня, а ладонь скользит в волосы.

– Что такое, Сара? Что случилось, детка? Поверенный сказал…

– Мне сейчас наплевать, – говорю я, поднимая лицо, чтобы посмотреть на него. – Мне плевать на детектива, на Эву, на всех, кроме тебя. Пожалуйста, скажи, что не винишь себя в смерти Ребекки. Это сделала Эва. Не ты. Не Марк.

Удивление вспыхивает у него на лице, прежде чем оно делается непроницаемым. И я больше не могу прочесть его реакцию, но то, как мышцы напрягаются под моими ладонями, говорит, что я задела за живое.

– Я знаю, что это сделала Эва.

Я качаю головой, ощущая в нем чувство вины, в котором он не признается.

– Ты не знаешь – ты думаешь, что должен был сделать больше, чтобы вытащить Ребекку из клуба. Но ты сделал все, что мог, Крис. Ты сделал больше, чем кто бы то ни было.

Он пристально смотрит на меня из-под полуопущенных век. Мы дрейфуем в море молчания, его реакцию невозможно понять, и я не знаю, что делать дальше. Крис легко переходит от тьмы к свету, от боли к наслаждению, и я понятия не имею, как передвигаться по тряским водам его темной стороны.

Но я хочу научиться. Хочу, чтобы он нуждался во мне, а не в проклятой плетке, разрывающей плоть. Но пока я не знаю, как этого добиться. Следует ли подтолкнуть его разобраться со своими чувствами, не давать ему носить их в себе, где они, в конце концов, могут взорваться? Или пока оставить все как есть?

Он берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. У меня создается впечатление, что он ищет ответ на незаданный вопрос, и еще никогда в жизни мне так не хотелось, чтобы он нашел его во мне.

– Чего я не знаю, – наконец признается он, – это как смогу теперь спать после того, как вчера ты чуть не умерла у меня на глазах.

Никто, кроме мамы, никогда не любил меня настолько, чтобы так беспокоиться, но с Крисом это беспокойство осложнено. У меня хватает ума увидеть надпись на стене, и мне не нравится, что в ней говорится. Пока я размышляла в самолете о том, что будет в Париже, Крис думал о трагедии Ребекки и своей роли в ней.

– Мы не они, – говорю я ему. – Мы не Ребекка и Марк. И я никуда не уйду, так что просто впусти меня. – Я говорю не о нашем доме. И мы оба это понимаем.

Едва я успеваю произнести эти слова, как его рот завладевает моим, язык ласкает мой, пробуждая чувства, наполняя меня его вкусом. Томимая жаждой, я хочу его страсти, хочу его боли. Хочу всего сразу.

Я тащу его майку, забираюсь ладонями под ткань, впитывая ощущение его обнаженного твердого тела под своими ладонями. Наконец-то. Я ждала, кажется, целую жизнь, чтобы быть вот так близко к нему, и из груди моей исторгается тихий стон не то облегчения, не то наслаждения.

Крис отрывается от моего рта, ныряет пальцами в волосы и удерживает перед собой. На его красивом лице отражается борьба.

– Ты упала в обморок, Сара. Я боюсь навредить тебе.

– Я приехала в Париж не с мистером Любезность, Крис, так что пусть он пока отдохнет. И я не усну, пока мы этого не сделаем. – Я пытаюсь дотянуться, чтобы поцеловать его.

Он крепче стискивает мои волосы и рассылает эротический трепет вверх и вниз по позвоночнику. О да. Прощайте, мистер Любезность. Здравствуй, Крис.

– Нежность – не то, что помогает мне справиться с теми демонами, которые обуревают меня сейчас, – предупреждает он. – Почему, по-твоему, я ушел из ванной?

– Я не хочу нежности. – Мне не нравится то, что я вижу у него на лице – борьбу между страстным желанием овладеть мною и тем, что, как он думает, я готова принять. И я не позволю ему решать за меня. – Я понимаю, что значит, когда нужно больше. Мне нужно больше, Крис.

В мгновение ока он прижимает меня к огромной белой колонне, разделяющей железные ворота, обхватив руками за талию.

– Раньше я думал, что ты не понимаешь, но я ошибался. Ты понимаешь. Слишком хорошо. И я виню себя за это, Сара. Не хотел я этого для тебя.

Его чувство вины из-за Ребекки может так легко перетечь в наши отношения, как и страхи из-за того, кто он и кем сделает меня.

– Я же сказала тебе: я не Ребекка, так что прекрати это самобичевание, Крис. Я читала ее дневники. Она изменила себя, чтобы быть с Марком. Не ты превратил меня в ту, кто я есть сейчас. Единственное, что ты сделал, это помог мне перестать прятаться от себя самой, и я так рада. Не заставляй меня чувствовать, как будто мне надо начинать сначала.

Секунды тикают одна за другой, и он долго вглядывается в мое лицо, прежде чем спрашивает:

– Кто ты, Сара?

Я вызывающе вздергиваю подбородок.

– Если ты до сих пор этого не понял, предлагаю тебе узнать, пока еще не поздно повернуть назад.

Не успеваю я моргнуть, как Крис разворачивает меня лицом к перилам, и я хватаюсь за них руками, чтобы устоять. Ладонь его ложится у меня между лопаток, и он шагает ближе, обрамляя мои бедра своими, прижимаясь ко мне возбужденной плотью.

– Ты помнишь, что я обещал тебе в лос-анджелесском отеле?

– Да. Что перестанешь защищать меня от себя. Но ты не перестал, – обвиняюще отзываюсь я, уверенная теперь, что сейчас подходящее время и подходящее настроение, чтобы подтолкнуть его.

– Детка, я сдерживался сегодня, чтобы дать тебе отойти от того, что ты пережила. Но пусть это тебя не обманывает. Я не привез бы тебя сюда, если бы собирался защищать от себя. – Рука его по-собственнически распластывается у меня на животе. – Что еще я говорил тебе?

Ресницы мои опускаются, жар горячей лавой растекается по телу при воспоминании о том, как мы лежали в постели того лос-анджелесского отеля, нежно прижимаясь друг к другу.

– Что я буду твоей безраздельно, если останусь с тобой.

– Каждой клеточкой, – охотно соглашается он. – Это означает, что я познаю тебя полностью. Всю тебя. И в этот раз ты поймешь, что это такое.

– Покажи мне, – бросаю я вызов, желая, чтобы он владел мной целиком, чего не позволила бы никому другому. Никогда не думала, что захочу так много от мужчины, но это же Крис, и это единственный ответ, который мне нужен.

– Что показать? – спрашивает он.

– Каково это – принадлежать тебе, – осмеливаюсь ответить я, и жар скапливается внизу живота от эротических образов, вспыхивающих перед моим мысленным взором. – Потому что пока я этого не почувствовала. А я так хочу!

Он прикусывает мочку моего уха, дыханием дразня чувствительную кожу.

– Ты почувствуешь, Сара. Почувствуешь. – Он отступает от меня, и мне тут же становится холодно и одиноко. – Повернись.

Я натужно сглатываю, возбужденная возможностями, разбуженными его обещанием, счастливая, что мы совершаем это путешествие вместе, минуя стену, которую чуть не воздвигла потеря Ребекки. Я медленно, неуверенно поворачиваюсь и встречаюсь с его взглядом, но вместо горячих углей и тлеющей золы нахожу нежность.

Он кивает головой в сторону дверного проема.

– Иди в дом, детка.

Сердце мое сжимается от ласкового обращения, которое он часто использует, и того послания, которое я читаю в нем. В какое бы странствие он ни взял меня сейчас, мы по-прежнему будем вместе, когда оно закончится.

Он полностью владеет собой. Он уже больше не за гранью. Он собирается взять меня за грань. И я хочу туда с ним. Чтобы быть рядом.

В доме теплее, чем на улице, но все равно прохладный контраст с жаром, пылающим у меня внутри, когда я вхожу в гостиную. Нетерпеливое ожидание легким покалыванием бежит по нервным окончаниям, но шаги мои медленные, неуверенные. Я не знаю, куда Крис хочет, чтобы я пошла, и каких действий ждет от меня, но готова ко всему.

– Стой, – командует Крис, когда я дохожу до дивана. Я останавливаюсь, и он добавляет: – Повернись ко мне.

Я поворачиваюсь и вижу, что он стоит на другом краю кремового шестифутового ковра с мягким ворсом. Он скрещивает руки на груди, и пестрая татуировка дракона растягивается со вздутием мускулов. «Он символизирует силу и богатство – две вещи, о которых я мечтал в юности», – объяснил Крис, когда я спросила о рисунке. Я так хочу узнать, что побуждало его желать их. Чего он хочет сейчас?

– Разденься.

Я резко вскидываю глаза от руки Криса к его красивому непроницаемому лицу, ища там то, о чем он думает, и не нахожу ничего, кроме порочного требования. Я не удивлена его прихотью; Крис любит, когда я раздеваюсь донага, а сам он остается полностью одетым. Это вопрос власти и подчинения. Его власти. Моего подчинения. Я не всегда подчинялась ему с готовностью. А может, всегда, просто не признавалась в этом ни ему, ни даже себе.

Я сбрасываю туфли, словно играю стриптизершу у шеста, и первым снимаю наименее интимный предмет одежды. Может, я и желаю быть покорной, но все же Крис, как господин и повелитель, чуточку пугающий. И сексуальный. Такой чертовски сексуальный.

Следующей я снимаю куртку, и даже сейчас, как бы сильно ни желала этого, как бы ни доверяла ему, я чувствую себя уязвимой и незащищенной. Мне хочется понять почему. Но в то же время меня возбуждает то, что я раздеваюсь для него. Похоже, что уязвимость и незащищенность с Крисом заводит меня. В каком-нибудь ином случае раздевание для него можно было бы растянуть в соблазнительную игру, но это не тот случай. Я готова покончить с этим и узнать, что же произойдет дальше.

Я не смотрю на Криса, быстро снимая майку, потом выскальзываю из своих бархатных штанов. Остаюсь в красном лифчике и красных трусиках и останавливаюсь всего на мгновение, прежде чем продолжить. Расстегиваю лифчик и отбрасываю его в сторону. Следующими идут трусики, отброшенные подальше босой ногой. И теперь все так, как Крис и хотел: я обнажена, а он нет.

Глаза его совершают медленное жаркое путешествие по моему телу, и я потрясена, насколько эротичным может быть один лишь его взгляд. Я уже испытывала такое раньше, этот раз не первый, однако ничуть не менее взрывной. Я возбуждена сверх всякой меры, обнажена, когда он не испытывает того же, и в прошлом это меня беспокоило, но сейчас ничуть. Это часть его власти и контроля, и он был прав: я не только люблю, когда он командует, я больше даже не пытаюсь анализировать, почему быть под его господством теперь моя почти физическая потребность. Просто это так. И мне это нравится.

– На колени в середине ковра, – приказывает он.

Из возбужденной и уверенной я вдруг превращаюсь в комок нервов и колотящегося сердца. На колени? Ни о чем подобном он меня еще никогда не просил, точнее, не приказывал.

Я была полностью в его власти, стоя, обнаженная, на коленях посреди ковра. Сходство между записью Ребекки в дневнике и этим моментом поразительно, но именно разница между тем и этим скручивает меня в тугой узел. Ребекка писала о том, как Марк выставил ее перед всем клубом, как это потрясло и расстроило ее. Я же здесь наедине с Крисом, который, я уверена, никогда бы не совершил подобного. Она хотела того, что есть у меня.

– Сара, – мягко зовет Крис, и снова в его голосе слышится эта нежность.

Мой взгляд поднимается от ковра, и озабоченность на его лице отражает то, о чем я только что думала. Крис никогда не причинил бы мне боли. Ну не такой это человек.

– Все хорошо, – отвечаю я на его безмолвный вопрос и делаю шаг вперед, чувствуя, как мягкий ворс окутывает мои босые ноги и ведет меня на середину ковра.

Выражение лица Криса вновь делается жарким и деспотичным, и соски мои напрягаются от его опаляющего взгляда. Я медленно опускаюсь перед ним на колени, его послушная раба, какой еще ни разу не была до этой минуты.

Я уверена: что бы ни произошло дальше, это будет нечто в духе Хозяина и Господина, как в дневниках Ребекки.

Но Крис делает шаг вперед и встает на колени передо мной, одна ладонь ложится мне на щеку, пальцы ласкают кожу, и я моргаю от неожиданности, вижу в его глазах любовь и нежность.

Я накрываю его руку своей.

– Я думала, ты забыл о нежности. Такой жесткий, колючий.

Губы его слегка изгибаются в усмешке.

– Наверное, это ты развращаешь меня.

Я улыбаюсь упоминанию о том, что как-то сказала ему.

– Мне нравится тебя развращать.

– Как и мне тебя. – Его пальцы медленно соскальзывают с моего лица, ладонь гладит голое плечо. – Не двигайся.

Крис встает, идет к портьере и отвязывает от нее атласную ленту. Пульс мой учащается от воспоминания о рисунке, который он однажды нарисовал: я, голая и связанная, на полу. Во рту у меня пересыхает. Я знаю, что он собирается делать с лентой.

Когда он поворачивается ко мне, я вижу в его глазах чувственный голод. Нежного Криса больше нет, зато появился порочный и хищный Крис, преследующий женщину, на которую он положил глаз. И у меня перехватывает дыхание от одной только мысли, что эта женщина – я.

Он садится передо мной на корточки и ощупывает взглядом мою грудь. Воображаемое прикосновение, как бархат, скользит по коже. Соски напрягаются от невидимого трения, и я томлюсь по безумному натиску его рук и губ.

– Сцепи пальцы перед собой.

Он ожидает колебания, я вижу это по его лицу, но я не колеблясь делаю, как приказано. Выражение его лица непроницаемо; он просто обматывает длинную ленту вокруг моих запястий несколько раз, потом завязывает, оставляя длинную полоску шелка волочиться по полу.

Потом наматывает свисающий конец ленты себе на руку.

– Ты в моей власти, ты знаешь, да?

– Это должно было напугать меня?

– Нет, не должно. А если напугало, я сейчас же развяжу тебя.

– А не ты ли мне говорил, что смысл того рисунка, где я вот так же связана, не в зависимости, а в доверии?

Глаза его слегка расширяются, потом сужаются.

– А еще я говорил, что это то доверие, о котором я не имею права тебя просить.

– Тебе и не надо просить, – шепчу я. – Оно уже у тебя есть.

– Я знаю это, Сара. Теперь встает вопрос, что я с ним сделаю, и не возненавидишь ли ты меня после этого.

– Нет. – Несмотря на путы, я нахожу пальцами его руки. – Не надейся. Я не могу ненавидеть тебя.

– Нам обоим надо узнать, так ли это.

– Пожалуй, – соглашаюсь я.

Я хочу, чтобы он возразил или подтвердил мои слова, но он не делает ни того ни другого. Он просто наклоняется и целует меня в лоб – нежный жест, который противоречит связанным рукам и тому, что наверняка скоро произойдет между нами. И он садится рядом и распластывает пальцы у меня на спине.

– Наклонись вперед и положи руки перед собой на ковер.

Я вижу в его взгляде твердый блеск вызова и читаю безмолвное послание, которое он хочет до меня донести. Если я не справлюсь с этим, то никогда не смогу совладать с темными тайнами, запертыми в его душе и в прошлом, требующими выхода. И скорее всего Крис уверен, что я возненавижу его еще до того, как все закончится, что бы это ни было.

Вот оно, начинается. Проверка номер один, первая из многих, я уверена.

Я мятежно вздергиваю подбородок, возмущенная тем, что он заранее настроен на мою неудачу. Потом перебираю пальцами по ковру, вытягиваясь вперед как можно дальше. Рука Криса остается лежать у меня на спине легкой тяжестью, но без нажима. Она просто там, как намек на предстоящее удовольствие. Несколько секунд мы не двигаемся, и сексуальное напряжение в комнате потрескивает вокруг нас.

Ворс ковра щекочет мне соски, и прохладный воздух ласкает голое тело. Я совершенно открыта и уязвима. Натужно сглотнув, пытаюсь понять, как Ребекка делала нечто подобное перед посторонними. Доверяла ли она Марку так, как я доверяю Крису? Или просто любила его так, как я люблю Криса?

Крис гладит мне спину, и эротическое наслаждение вытаскивает меня из мрачного места, куда забрели мои мысли. Ладонь с легким трением скользит по позвоночнику, потом по талии, пока палец на находит копчик, затем продолжает путешествие вниз. В нетерпеливом ожидании, куда он двинется дальше, дыхание мое становится сбивчивым, судорожным, я почти задыхаюсь. И когда Крис начинает очень нежное скольжение по ложбинке между ягодицами, моя плоть сжимается почти болезненно.

– Тебе понравилось, как я шлепал тебя, Сара? – спрашивает он, ладонью лаская мои ягодицы так, как в ту ночь, когда подверг меня экзекуции.

Кожу мою покалывает под его прикосновениями, и я слышу собственное дыхание, частые короткие вдохи и выдохи, которые не могу контролировать.

– Я… я не знаю.

Его ладонь замирает, пальцы расширяются и напрягаются.

– Тебе понравилось, как я шлепал тебя? – Голос его низкий, напряженный, очень властный.

Почему-то ни волосы, упавшие мне на лицо, ни вытянутые с обеих сторон руки не защищают меня с этого момента. Я зажмуриваюсь, сознавая, что обнажила перед Крисом больше, чем просто тело. Я обнажила ту часть себя, которую так хочу понять, однако, кажется, не могу до конца принять. Но хочу. Нет, не просто хочу, мне это необходимо. Мне надо сделать это.

– Да, – наконец шепчу я. – Да, понравилось. – Я задерживаю дыхание и жду ответа, которого все нет. Одна секунда. Две. Ничего. Я начинаю вставать.

Крис прижимает ладонь к моей спине между лопаток, удерживая меня, и тепло его дыхания дразнит мне шею и ухо.

– Оставайся на месте.

Тут он покидает меня, и волна неожиданной, неразумной паники накрывает меня с головой. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы сесть, делаю глубокий вдох и пытаюсь осознать то, что чувствую. Я только что сделала откровенное признание, которое мне было нелегко произнести вслух, и уж никак не думала, что после этого останусь лежать тут одна, обнаженная и связанная.

Не этого ожидала я от Криса. Это поведение Господина в дневниках Ребекки – Марка. Чувствую сомнения, неуверенность в себе. Черт побери, я ненавижу эту глубоко запрятанную неуверенность, которая, похоже, не перестает преследовать меня, заставляя сомневаться, на самом ли деле я знаю мужчину, которого люблю. Мужчину, который совсем не такой, как Марк. А он не такой. Это-то мне известно.

Я через силу делаю еще один глубокий вдох и мысленно повторяю это снова и снова. А потом вдруг Крис снова оказывается рядом со мной, прикасается ко мне, и я чувствую его нагое тело, вытягивающееся рядом. Напряжение внутри отпускает, тепло сменяет озноб. Он поворачивает меня на бок лицом к себе, прижимаясь своей возбужденной плотью ко мне между ног, обжигая горячей ладонью грудь. Глаза встречаются с моими, и совершенно невероятная смесь порочного мужского доминирования и восхитительной нежности прогоняет прочь остатки моей неуверенности.

Он убирает волосы с моего лица.

– Ты ведь понимаешь, что нет ничего плохого в том, что тебе понравилось, как я шлепал тебя, правда?

Краска приливает к щекам, и я опускаю глаза, застигнутая врасплох возвращением нашего прежнего, откровенно эротичного разговора. Пальцы его скользят мне под подбородок и заставляют вновь с интересом посмотреть на него.

– Это же только мы, ты и я, детка, и я не такой, как все те, кто был в твоей жизни. Со мной тебе нечего ни смущаться, ни стыдиться. Ты можешь принять себя такой, какая есть, и мы будем теми, кем хотим быть вместе. И никто нам не помешает.

У меня сжимаются внутренности от намека на то, как мой отец и Майкл пытались меня переделать и контролировать; Крис задел за живое, и это свидетельство того, насколько он стал частью меня, насколько хорошо меня понимает, когда я сама до этого момента не позволяла себе это понять.

Мне так хочется освободить руки и прикоснуться к нему, и в то же время я хочу оставаться связанной. Хочу узнать, что будет дальше.

– Я знаю, – шепчу я. – Знаю, Крис, и ты даже не можешь себе представить, насколько важно для меня, что ты не просто так это сказал. Ты утверждаешь это серьезно. Просто мне надо еще немного времени, чтобы окончательно выбросить их из головы.

– Мы прогоним прочь всю неуверенность, которую они вложили в твою голову, детка, – обещает он и скользит своим членом взад-вперед у меня между ног, рассылая стрелы наслаждения по бедрам и вверх. – Ты, я и целое море наслаждений.

Я резко втягиваю воздух, когда он вжимается в меня, растягивая, и хочу обнять его, но не могу из-за связанных рук.

Он наверняка полагает, что прошлое преследует меня, поэтому я не справлюсь ни с чем, кроме обычного традиционного секса. Он думает, что моя робость означает слабость, и я хочу доказать ему, что он ошибается. Но с этим ощущением его во мне, с растекающимся по мне жаром мне удается лишь пискнуть:

– Что ты делаешь?

– А на что это похоже? – спрашивает он, покусывая мне шею. – Я занимаюсь с тобой любовью.

Он стискивает мне ягодицы, и я издаю тихий стон от эротичной грубоватости этой ласки, когда он крепко прижимает меня к себе, погружаясь глубоко внутрь. Наполняя меня целиком. И этот мужчина воистину наполняет меня целиком, во всех смыслах. Я хочу сделать для него то же самое.

– Но я думала, что ты собираешься…

– Любить тебя, – договаривает он за меня, и его плоть скользит взад-вперед, уводя меня все дальше, поднимая все выше. – Да, детка, именно так.

– Я не это имела в виду, – слабо возражаю я, охваченная наслаждением. Мне трудно просто держать глаза открытыми, но я борюсь с переполняющими меня ощущениями, желая доказать, что готова к большему. Он с силой вонзается в меня, и я воспаряю. Отчаяние поднимается во мне. Но без рук у меня нет иного оружия, кроме слов:

– Крис, черт побери. Остановись. Послушай меня.

Его глаза встречаются с моими, и на этот раз я нахожу в них горячие угли и тлеющую золу. Он вновь погружается в меня с лукавой улыбкой на губах.

– Я слушаю. Говори.

Я перевожу дыхание после всплеска наслаждения, решительно настроенная убедить его, что готова к «большему», которого мы оба жаждем.

– То, что я не сразу призналась, что мне понравилась порка, не означает, будто я не хочу попробовать еще раз. Пожалуйста, отшлепай меня. Мне это нравится.

Его пальцы обхватывают меня за шею, притягивая к себе меня и мои губы.

– Я сделаю это и еще многое другое с тобой, Сара. Только не сейчас. Не сегодня. – Его рот накрывает мой, мягкий и чувственный, но от этого не менее властный и требовательный.

Я хочу воспротивиться, хочу донести до него свою мысль, но этот поцелуй пронизан глубоким желанием и страстью, не похожий ни на один наш поцелуй с тех пор, как я ступила на борт самолета несколько часов назад. Он назвал меня своей одержимостью. Это он моя одержимость, моя страсть. Ради него и благодаря ему я дышу, и когда он снова начинает двигаться во мне, я забываюсь в покачивании наших тел, в толчках его плоти. Забываюсь в том, насколько этот мужчина дополняет меня.

Он переворачивает меня на спину и протягивает руку к ленте, связывающей мои запястья. Реальность резко возвращается, и я широко распахиваю глаза.

– Нет, – говорю я, прижимая руки к груди. – Я не хочу, чтобы ты меня развязывал. Я больше не желаю медлить.

Он хватает ленту вместе с моими руками, грубовато-сексуальный, каким может быть только он, и я молча радуюсь проблеску этой его стороны.

– То, что мы делали, называется уклонением, – заявляет он, и рот его опускается, задерживаясь возле моего. Дыхание – теплое влажное обещание у меня на губах. – А сейчас, занимаясь с тобой любовью, я наслаждаюсь каждым мгновением. И в случае, если ты не знала, ты – единственная причина, по которой мне известно, что это значит.

Дыхание застревает у меня в горле, невероятность того, какой путь мы прошли за такое короткое время, переполняет сердце.

– Я?

– Ты не можешь не знать.

Меня тут же омывают эмоции и да, такие сильные, такие чудесные чувства к этому мужчине.

– Я знаю, – шепчу я. – Знаю, потому что чувствую то же самое к тебе. – Я пытаюсь дотянуться до него, но не могу. – Мне хочется прикоснуться к тебе.

Он развязывает мне руки, и я могу поклясться, что вижу, как он дрожит, отбрасывая ленту в сторону. От желания? От любви? Я действую на него так же, как и он на меня, и это связь, которой я никак не ждала и которую ни за что не хочу потерять. Его глаза встречаются с моими и не отпускают, воздух сгущается вокруг нас, и слова больше не нужны. Мы понимаем друг друга. Мы нужны друг другу. Крис во мне, большой и твердый, но это гораздо больше, чем секс. Он прав. Это любовь.

Он целует меня пылко и властно, язык проникает в рот, лаская, скользя. А ладонь тем временем пробирается под меня и приподнимает таз. И от этого как будто ветка с треском ломается, и мы кубарем летим в безумный костер страсти. Тот Крис, которого я знаю, не теряет самообладания – но сейчас он его утратил, мы оба утратили, и я извиваюсь, словно пытаюсь залезть ему под кожу. Рот его на моих губах, на шее, на соске, посасывает и лижет, и плоть его движется во мне медленно, потом быстро, быстро, потом снова медленно.

Время замирает, а Крис неумолим, наказывая меня твердыми ударами своей плоти и нежными, игривыми ласками языка. Я пропадаю и нахожусь в одном этом месте, в одном этом мужчине и отчаянно пытаюсь сдержаться, продлить эти мгновения. Но не могу. Я вонзаюсь пальцами ему в спину и сжимаюсь вокруг его древка, затягивая его глубже, но не так глубоко, как хотелось бы. Этот мужчина никогда не будет достаточно глубоко.

Освобождение – сладостное блаженство, оно побуждает еще выше приподнять таз, крадет дыхание. Все нервные окончания в моем теле оживают и его покалывает от удовольствия. Крис зарывается лицом мне в шею, тело его содрогается, и я чувствую, как теплый влажный жар его освобождения наполняет меня. Накатывает новая волна наслаждения, и это гораздо больше физического. Я потрясена, насколько хорошо чувствую себя с этим мужчиной. Насколько правильно, если можно так выразиться.

– Мне так безумно нравится заниматься с тобой любовью, – бормочет он, и когда поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, я любуюсь его торчащими в разные стороны волосами и сытой тяжестью глубокого зеленого взгляда.

Мои губы изгибаются.

– Правда?

– Да, – подтверждает он и быстро целует меня в губы. – Не уходи. – Он выходит из меня и встает, и я резко втягиваю воздух от опустошающей боли его внезапного отсутствия. Он коварно усмехается моей реакции, явно довольный собой.

Я приподнимаюсь на локте, чтобы полюбоваться им, и, ой, вязкая жидкость у меня между ног не позволяет мне сдвинуться с места, чтобы ничего не испачкать. Ох уж эти радости реальности после горячего секса. Взгляд мой устремляется к голой сексуальной заднице Криса, когда он идет к дверному проему слева от меня. Ну ладно, возможно, реальность все же чертовски хороша. Кого волнуют эти мелкие неудобства? Крис исчезает в комнате и возвращается с полотенцем в руке, и вид спереди утраивает мое ощущение счастья.

Он хватает подушку с дивана и, вручив мне полотенце, укладывается на ковер. Я едва успеваю вытереться, как он притягивает меня спиной к себе, и мы устраиваемся на подушке. Лежим вместе, растянувшись на ковре, в сплетении рук и ног, и я чувствую, что еще никогда в жизни не была так счастлива. Крис загадочный и порочный, и я думаю, что я намного порочнее, чем когда-либо могла себе представить. Но вместе… вместе, полагаю, мы найдем путь к свету.

– Я больше никогда не смогу смотреть на этот ковер как раньше, – говорит Крис, потираясь носом о мои волосы.

– Я тоже, – со смехом соглашаюсь я, но улыбка моя сникает, когда взгляд падает на ленту, которой Крис связывал меня. Мы приближаемся к обретению истинной душевной близости друг с другом, и я не хочу ничем, особенно моими тайными тревогами, испортить эту близость.

– Пожалуйста, пообещай мне, что то мое колебание по поводу порки не заставило тебя усомниться в моей способности справиться с тем, чем ты хочешь со мной поделиться. – Я заставляю себя копнуть глубже и посмотреть в лицо тому, что на самом деле не дает мне покоя. – И это не из-за Майкла. Я не хрупкий цветок, Крис. Я не сломаюсь из-за какой-нибудь глубокой душевной раны, если тебя это беспокоит.

Он переворачивает меня на спину, и его ладонь жестом собственника ложится мне на живот.

– Детка, я не собираюсь безучастно стоять в стороне и позволять этому негодяю отравлять твои мысли. Я заполню пространство другими вещами. Хорошими вещами. Приятными вещами. Но дело не только в Майкле. Я ни за что не сделал бы этого после того, через что ты прошла за последние несколько дней, когда существует риск, что подобный опыт может задеть чувствительный нерв. Иногда БДСМ помогает отключиться. А иногда еще глубже погружает в боль, заставляет посмотреть ей в лицо и справиться с ней. Ты еще слишком неопытна в этом, чтобы что-либо предсказать. Ты не знаешь, что тебе нравится, и как ты на это отреагируешь. И я не знаю.

Ко мне вдруг приходит воспоминание о Крисе в клубе, как он, связанный, кричит женщине позади него ударить сильнее, и мне понятно, почему он стал мастером в том, как помочь людям отключиться, уйти от реальности. Он не может передать контроль в чьи-то руки, не рискуя открыть рану и начать эмоционально истекать кровью. Не может, не прибегая к мучительным крайностям. К поркам.

– Мы занимались именно тем, чем я и хотел заниматься сегодня, – продолжает Крис. – Мы поработали над доверием, и ты доверяла мне достаточно, чтобы лечь обнаженной посреди этого ковра и полностью подчиниться мне. Доверие – это все, Сара.

Он обвивается вокруг меня, и я закрываю глаза, впитывая это восхитительное неповторимое ощущение – быть в кольце его сильных рук, и надеюсь, он сможет найти такое же доверие во мне, в нас, как нашла его я.

Я не могу больше ни секунды лежать вот так на полу.

– Дай мне встать, Крис, – шиплю я.

– Не дам, пока не пообещаешь не делать скоропалительных выводов.

Он слегка сдвигается. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он крепко меня держит. Я рычу от злости и отчаяния.

– Мы же голые перед ней, Крис. Ты голый перед ней. Это неприлично в конце концов.

Поколебавшись, он отпускает меня. Я поднимаюсь на четвереньки, поворачиваюсь и застываю. На верху лестницы стоит потрясающая, похожая на куклу Барби блондинка в обтягивающих черных джинсах и безрукавке. С длинными шелковистыми волосами, убийственно красивой фигурой и с татуировками на обеих руках. Каблуки ее красных «шпилек» невозможно высокие, я бы на таких точно спотыкалась, и на меня накатывает приступ дурноты. Зачем я здесь? В ней есть все, чего нет у меня и никогда не может быть.

– Что, скажи на милость, ты тут делаешь, Эмбер? – спрашивает Крис, потом бросает мне свою рубашку. – Возьми, детка.

Я, кажется, не в состоянии пошевелиться. Эмбер. Американское имя, и красивое. И Крис расхаживает перед ней нагишом. Я опускаюсь на пятки, чтобы схватить рубашку и набросить ее. Пытаясь встать, спотыкаюсь. И Крис поддерживает меня, схватив за руку. Все, что я вижу, это его босая нога и голая икра.

– Отпусти, – шиплю я, и мне удается посмотреть прямо на Эмбер, которая переводит взгляд с Криса на меня со злорадной усмешкой в глазах. Я оскорблена. Я смущена. Чувствую себя совершенно униженной и преданной. Эта женщина занимает в жизни Криса много больше места, чем он сказал мне.

– Сара. – Крис шагает вплотную ко мне, его бедро прижимается к моему. Голое бедро, черт бы его побрал.

– Пусти. – Я с трудом узнаю в этом сиплом рычании свой голос. – Ну же.

Он убирает руку, и я пулей несусь вперед. Поскольку вперед – это прямиком к Эмбер, я жалею, что выбрала этот путь, но будь я проклята, если отступлю. Я задираю подбородок и иду прямо на нее, а она усмехается своими пухлыми розовыми губами и отступает в сторону.

Ну, разумеется, почему бы и нет? Я же оставляю ее с Крисом. Обнаженным Крисом. Эта мысль все крутится и крутится у меня в голове, как заезженная пластинка. У нее есть ключ. Его не волнует, что он ходит перед ней голый. Она уже не раз видела его таким. И нисколько не удивлена.

Это не стыкуется с тем, что я знаю о нас с Крисом, но я не смогу рассуждать здраво, пока не останусь одна. Я не конфликтный человек, я скорее просто развернусь и уйду, и вероятность того, что мне придется уйти навсегда, заставляет меня буквально корчиться от боли.

Я чуть ли не бегом взлетаю по лестнице и врываюсь в спальню Криса. В эту минуту не могу назвать ее своей, ибо боюсь, что ее, как и его, у меня отнимут. Грызущее чувство, что он на самом деле никогда не был моим, начинает терзать меня, и я, кажется, не в состоянии сделать больше ни шагу.

Остановившись за дверью, я приваливаюсь к стене и просто стою, тяжело дыша, и звук бухающего в груди сердца гулко отдается в ушах. Я жду какого-нибудь взрыва, жду слез, но не в силах даже плакать. Судя по моему недавнему обмороку, я совершенно уверена, что это не только эмоциональная перегрузка, но и то, что мозг и тело защищают меня от полного упадка сил. Я как будто стою рядом, заглядываю в себя и не вижу ничего, кроме зияющей пустой дыры. И чувствую только страх того, что скоро будет внутри нее.

– Сара.

Я резко разворачиваюсь к Крису. Мой взгляд окидывает его с головы до ног, как, я уверена, разглядывала его Эмбер множество раз. Он в расстегнутых джинсах, босой и без рубашки, и этого его полуодетого состояния достаточно, чтобы я взорвалась.

– Я приехала сюда не для того, чтобы играть с тобой и твоей подружкой-татуировщицей, Крис.

– Она не более чем друг, Сара. Не вовремя явившийся.

Я стискиваю руки, ногти впиваются в ладони.

– С привилегиями и ключом? Так ты определяешь доверие, о котором мы с тобой только что говорили? Иметь другую женщину на стороне, когда ты сказал, что у тебя никого нет? Или, может, я просто не спросила, есть ли у тебя друзья с привилегиями, поэтому ты и не рассказал мне о ней?

Я с трудом втягиваю воздух и болезненно выдыхаю.

– Черт бы тебя побрал, Крис. Я открылась тебе. Я отдала тебе всю себя, когда поклялась, что у меня не будет такого происходить никогда и ни с кем. Я позволила тебе отшлепать меня. – Боль разрывает меня на части, чуть не складывает пополам, но я кое-как умудряюсь держаться прямо. – Я еду домой. – И отворачиваюсь, ища спасения. Скорее бежать отсюда.

Крис хватает меня за руку. Я вновь разворачиваюсь к нему и пытаюсь вырваться, не собираясь позволить привлечь меня к себе и затмить мой рассудок. Рассудок, который явно отказывает мне, когда дело касается его, иначе я бы это предвидела.

– Я хочу уехать домой, Крис.

– Твой дом рядом со мной, Сара.

– Судя по всему, Эмбер тоже так считает.

Он указывает головой на кровать.

– Давай сядем, и я все объясню.

То, что он ничего не отрицает, вонзает еще один острый ледяной осколок мне в сердце. Я неистово мотаю головой, отвергаю эту идею.

– Нет. Я захочу поверить в то, что ты мне расскажешь, даже если это будет явная ложь. А нужно ли это?

Мой взгляд проходится по его плечу и по яркой разноцветной татуировке, сделанной ею, и гнев прожигает дыру у меня в животе.

– Ты хоть представляешь, насколько мне неприятно, что ты там был голый перед ней? Хотя это глупо, ведь наверняка она видела тебя таким гораздо чаще, чем я.

Глаза его вспыхивают, и я даже не успеваю отреагировать.

– Ну хватит, – рычит он. – Ты выслушаешь то, что я намерен тебе сказать. – И секунду спустя я уже нахожусь в его объятиях, и длинное мускулистое тело сливается с моим, делая именно то, чего я и боялась: отвлекает меня. Затмевает разум. Заставляет забыть. Черт бы его побрал!

Большой и сильный, он легко подводит меня к кровати, усаживает, а сам наклоняется и удерживает меня с боков, ловко пленяя. Глаза встречаются с моими, и кажется, не имеет значения, какой обиженной и преданной я себя чувствую. Мне никуда не деться от знакомого ощущения неразрывной связи с этим мужчиной, и не только физической.

– Ты единственная женщина в моей жизни, – заявляет Крис, и ничем не прикрытое глубокое чувство в его голосе возрождает во мне надежду. – Ты же знаешь это, Сара. Уверен, что знаешь. Ты просто реагируешь на события последних двадцати четырех часов и даже нескольких последних недель ада, через который мы вместе прошли.

Возможно.

Вероятно.

Частично – но я не даю ему надежду, которую он дал мне. Как бы ни было это эгоистично, но мне самой она очень и очень нужна.

– И еще, – признается он. – Было время, когда я спал с Эмбер, но уже несколько лет даже не прикасался к ней. И еще намного раньше это перестало иметь для меня какое-либо значение.

– Значит, когда-то она была для тебя особенной.

– Ты вырвала это из контекста. Мы познакомились в колледже, и она втянула меня в БДСМ.

Я потрясена его прозаичным заявлением. Она выглядит ближе по возрасту мне, чем тридцатичетырехлетнему Крису. Я и понятия не имела, что он учился в колледже, тем более, что именно тогда он и пристрастился к БДСМ. Он начал рисовать еще до этого, и я просто полагала, он занялся живописью сразу после окончания школы. Интересно, что еще я себе напридумывала такого, чего на самом деле не было?

– Детка. – Крис гладит меня по щеке, и это прикосновение отзывается во всем теле. Оно, мое тело, явно не желает слушать доводы рассудка. – Все, что было у меня с Эмбер помимо дружбы, давно прошло.

– Но это часть твоего прошлого, которое делает тебя тем, кто ты есть сейчас, и она, судя по всему, по-прежнему часть твоей жизни. Разве не так?

– Да, но именно то, что было в наших жизнях, и привело нас туда, где мы с тобой сейчас.

Он прав. Он совершенно прав. Так почему же это по-прежнему для меня такая проблема? Я закрываю лицо руками.

– Я запуталась.

Крис отводит мои руки от лица.

– Ты мое настоящее и, надеюсь, мое будущее.

– Тогда почему у нее есть ключ, и она считает, что может вот так свободно прийти? В любое время дня и ночи.

– Я просил ее присматривать за квартирой, пока меня нет, – объясняет он. – Охранная фирма сказала ей, что я приехал, а поскольку я вернулся без предупреждения, она испугалась, не случилось ли чего. Она просто друг, Сара. – Его ладони опускаются мне на ноги. – Ничего больше.

Он смотрит на меня, взглядом внушая увидеть в его глазах правду, и я вижу ее. Я верю Крису. Даже когда была там, внизу, в те ужасные минуты я верила ему. То была просто моя реакция на ситуацию. И на Эмбер. А какая женщина реагировала бы иначе?

– Она все еще хочет тебя, Крис. Я это почувствовала.

– Догадываюсь.

Его прямота ошеломляет меня, хотя не должна бы. До меня доходит, почему я верю ему, но этот ответ нелегко проглотить.

– И ты не видишь в этом проблемы?

Он смеется.

– Единственное, что она видит во мне, – это потенциального сексуального партнера, который по совместительству является другом. И у нее нет семьи. Я ее семья. Я для нее скорее старший брат, чем кто-то еще.

Я недоуменно хмурю брови от такого странного признания.

– Давай-ка разберемся. Ты старший брат и потенциальный сексуальный партнер? Одновременно?

– Ну да, у нее полная каша в голове, но я знаю, как с этим справляться. – Он поднимает меня на ноги. – Давай дадим ей ясно понять, что хозяйка здесь – ты. – Он ведет меня к двери.

Я делаю большие глаза и дергаю свою руку.

– Постой. Нет, Крис. В этом нет необходимости, к тому же мы не одеты. И все это будет очень глупо выглядеть.

Он поворачивается ко мне, и его белокурые растрепанные волосы меня пленяют.

– Это не просто необходимо, это обязательно. Хочу, чтоб вы обе уяснили, что это твой дом, и что ты – женщина моей жизни. В конце концов надо расставить все точки над «i».

Я резко втягиваю воздух, глубоко тронутая.

– Я это знаю, – мягко отвечаю я. – И ты это знаешь. А остальное не важно.

Он заключает меня в объятия.

– И ты поймешь это еще лучше после того, как мы спустимся вниз и я представлю тебя Эмбер.

Я бы предпочла встретиться с Эмбер позже, когда обрету более твердую почву под ногами.

– Но я в твоей рубашке, а ты в одних джинсах.

Его губы кривятся.

– Если это не показатель, то я не знаю, что тогда. – Он машет в сторону двери. – Давай избавимся от нее, потом примем душ и завалимся в кровать.

Решительное выражение его глаз говорит все. Мы сделаем именно так.

– Мне это не понравится, – предупреждаю я.

Он улыбается и целует меня в нос.

– В этот раз все будет совсем не так неприятно, чем когда ты нагишом стояла на четвереньках и глазела на нее.

Я съеживаюсь и прижимаюсь лбом к его груди, потом поднимаю голову и сконфуженно спрашиваю:

– Я правда так делала, да?

– Да, детка. – Он усмехается. – И при этом классно смотрелась. Поверь!

Я уже готова покраснеть от подобного замечания, но тут вдруг мне на ум приходит, почему я застыла в такой позе. Меня ошеломил контраст моих черных волос и белокурых Эмбер, моей нетронутой кожи и ее татуировок.

– Мы такие разные.

Он приглаживает ладонью мои волосы и ловит взгляд.

– И это хорошо, Сара. – В своей обычной уклончивой манере он больше ничего не добавляет. Просто сплетает наши пальцы и тянет меня к двери.

Беспокойство холодит мне спину, пока он буквально тащит меня вниз по лестнице в гостиную, но приостанавливается внизу, и наши глаза устремляются на ковер. Я вспоминаю момент, когда опустилась посередине на колени, голая и уязвимая, но полная нетерпеливого желания, потому что я с Крисом. Горячая краска заливает мне шею и словно поджигает щеки.

Крис бросает на меня взгляд искоса, глаза его поблескивают шаловливыми искорками, которые я уже привыкла в них видеть.

– Как я и говорил. Никогда больше не смогу смотреть на этот ковер, как раньше. Для меня он теперь другой.

Его настроение заразительно, и я улыбаюсь в ответ:

– Это очень удобный ковер.

Его губы изгибаются в чувственной улыбке.

– Когда на нем ты.

Я краснею, и блеск в его глазах говорит, что он это заметил. Он наклоняется и касается моих губ, голос его звучит низко и хрипло:

– У нас еще много комнат, которые предстоит испробовать вместе, – обещает он, затем жестом показывает мне направо.

Легкость растворяется в воздухе, и у меня опять сосет под ложечкой, но я согласно киваю. Нехотя, и только потому что Крис так уверен, что это важно, позволяю ему повести меня к лестнице, ведущей в кухню. Стараясь оставаться спокойной, несмотря на недосыпание и сильнейшую эмоциональную перегрузку, я концентрируюсь на чем угодно, кроме предстоящей неприятной встречи с Эмбер, например, на том, как кухня располагается над гостиной подобно голубятне. Мне не терпится осмотреть весь дом.

Я успеваю сделать только один шаг, когда в ноздри ударяет знакомый аромат любимого французского кофе Криса. Тяжесть камнем оседает у меня в животе. Эмбер скорее всего чувствует себя здесь как дома. Я гоню прочь негативные чувства, напоминая себе, что сегодня неподходящий день, чтобы составлять мнения и давать оценки. Сегодняшний день для того, чтобы лечь в постель и как следует выспаться.

Мы с Крисом доходим до верха лестницы, и мой взгляд устремляется на Эмбер, сидящую за великолепной кухонной стойкой из камня, и ее шелковистые волосы, переброшенные на грудь, струятся по изящному плечику белокурой волной. Она – главное украшение серо-черной современной кухни с бытовой техникой из нержавеющей стали и длинным рядом серых шкафчиков над серо-черными столешницами. Она выглядит сногсшибательно, ее бледная кожа само совершенство, и я начинаю остро сознавать все свои недостатки: смазанный за день макияж, тяжесть своих темно-каштановых волос, которые говорят, что им срочно требуется душ.

– Я взяла свежемолотый «Малонго». – Она называет сорт кофе, который Крис так любит, что привез с собой из Штатов, и поднимает белую кружку, исходящую паром. – Налью тебе чашку.

Она смотрит на Криса и говорит с Крисом. Не слишком воодушевляющее начало.

– Мы сами себе сделаем, – отзывается Крис, ведет меня вокруг кухонной зоны к кофеварке и останавливается у стойки. – Я хочу показать Саре ее новую кухню.

– Ее кухню? – переспрашивает Эмбер.

Крис поворачивается к ней и притягивает меня к своему боку. Эмбер сидит, положив ногу на ногу, ногти у нее на ногах накрашены ярко-красным лаком под цвет босоножек.

– Именно, – подтверждает Крис. – Теперь Сара живет со мной. Все мое – ее.

Взгляд Эмбер тут же устремляется к моей руке в поисках кольца, и я ощущаю неприятный укол в грудь. Я прячу руку за спину, но снова чувствую себя так, будто меня ударили под дых. Мы никогда не говорили о браке, и это больно задевает меня.

Крис вытаскивает мою руку из-за спины и сжимает в своей.

– Я почел бы за честь, – говорит он тихим, взволнованным голосом, как будто Эмбер задала свой безмолвный вопрос вслух.

Неужели Крис только что сказал, что собирается на мне жениться? Перед Эмбер? Чудеса да и только.

Я потрясенно поворачиваюсь к Крису, ладонь моя ложится на теплую твердыню его голой груди.

– Что? – спрашиваю я, уверенная, что ослышалась. Мы никогда не говорили о браке, но я ловлю себя на том, что затаила дыхание в ожидании его ответа. Я никогда не осмеливалась даже надеяться на это.

Взгляд, который он обращает на меня, нежный и жаркий одновременно, полный обещания гораздо большего, чем очередное сексуальное приключение, которого мы оба жаждем.

– Не смотри так удивленно, детка.

– Но мы же… мы никогда…

– Мы обсудим это в свое время.

Долю секунды я вижу в его глазах беспокойство и понимаю: он только что дал мне и Эмбер понять, насколько серьезно ко мне относится, но на самом деле не верит, что я выйду за него замуж.

Я приподнимаюсь на цыпочки, кладу ладони ему на плечи и шепчу на ухо:

– Ничто не изменит моей любви к тебе. Ничто и никогда. – Я отклоняюсь, чтобы дать ему увидеть подтверждение в моих глазах, и замечаю промелькнувшую в его взгляде чистейшую муку. Он тронут моими словами, но не верит, что это правда. Просто удивительно, какой длинный путь мы проделали вместе, как поменялись наши роли. Не так давно я сомневалась, буду ли ему когда-нибудь по-настоящему нужна, а сейчас он точно так же сомневается во мне.

Я начинаю шептать его имя, но он просовывает пальцы мне в волосы и притягивает голову для пылкого, страстного поцелуя. Громкий звон посуды прорывается сквозь окутывающую нас с Крисом пелену страсти, и Крис отстраняется. Его палец играет с локоном моих волос, и воздух между нами густеет от невысказанных слов.

– Потом поговорим, – обещает он. – Готова выпить кофе?

– Да, – выдавливаю я, вновь испытывая тягостное чувство от присутствия Эмбер. – Кофе – это хорошо.

Он обнимает меня за плечи.

– Тогда начнем с того, что я покажу тебе нашу внушительную коллекцию белых кружек.

Мы поворачиваемся к шкафчику, но я успеваю заметить устремленный на нас взгляд Эмбер. Нет, не на нас… на меня. И в нем читается чистейшая ненависть сродни той, с которой смотрела на меня Эва, когда увидела в магазине с Марком. Меня ошеломила злоба на ее лице, поскольку раньше она всегда была со мной приветлива. Сравнение между этим моментом и тем потрясает меня до основания, и я впиваюсь ногтями в спину Криса, на которой лежит моя ладонь.

Он бросает на меня взгляд, и его невозможно сексуальный рот дергается. От темной стороны не осталось и следа.

– Прибереги это на потом, когда мы будем одни, детка.

Я сердито зыркаю на него, думая, что нам очень многое стоит приберечь на потом, когда мы наконец останемся одни. Эмбер ненавидит меня теперь уже наверняка, и несмотря на то, что сказал Крис, я совершенно уверена, что она влюблена в него.

– Ты собирался показать мне коллекцию белых кружек, – напоминаю я ему и прижимаю пальцы к тому месту, куда вонзались мои ногти, предупреждая, чтобы вел себя как следует.

– Собирался, – соглашается он. – И кто же захочет пропустить такое?

Эмбер произносит что-то по-французски, и Крис поворачивается ко мне:

– По-английски, Эмбер. Сара не говорит по-французски.

– О, – отзывается она. – Для нее это будет забавно.

Для нее. Как будто меня здесь нет. Я про себя вздыхаю, понимая, что должна положить этому конец. Хотя я и не люблю стычек, но мой статус «тряпки» остался в отцовском доме.

Я беру кофе, который Крис мне наливает, и ставлю чашку на стойку напротив нее, вынуждая обратить на меня внимание.

– Я выучу. – И в этот раз всерьез намереваюсь сделать это. Я не позволю языковому барьеру встать у меня на пути. – Вы американка, верно? Наверняка вам когда-то тоже пришлось обучиться языку.

Крис подходит ко мне с другой стороны стойки напротив Эмбер и ставит сливки.

– Да, когда-то она была такой же истинной американкой, как и яблочный пирог.

Эмбер хмурит брови.

– Я по-прежнему американка, но в отличие от тебя приняла французскую культуру.

Он любит Париж, но не принимает французскую культуру? Мне хотелось бы вникнуть в этот вопрос, но Эмбер уже продолжает:

– Учить французский было настоящим мучением. Я терпеть его не могла, но если вы намерены какое-то время жить здесь, вам придется его выучить. Я очень быстро это поняла, поверьте.

Крис обращает взгляд на меня.

– Она приехала сюда подростком, как и я, а американских школьников тут не слишком жалуют.

– Дети жестоки, – соглашается она, удивив меня тем, что показывает свою уязвимую сторону.

Я не уверена, что хочу узнавать ее как человека, и это нехорошо. У меня нет разумных причин так ревновать… не считая того, что она потрясающе красива, и ее связывает давняя дружба с мужчиной, которого я люблю. Ох, как же я ненавижу эту неуверенность в себе.

– …но это было сто лет назад, – говорит Эмбер, заканчивая предложение, которое я прослушала. Она стоит возле кофейника, вся такая стройная, изящная и красивая, и наливает себе кофе. – Если хотите быстро научиться, вам нужен индивидуальный преподаватель.

– Она права, – соглашается Крис. – Мы найдем кого-нибудь подготовленного, если хочешь?

– Было бы неплохо, – отзываюсь я, и от меня не ускользает, что Крис, скорее, спрашивает меня, чем приказывает, когда еще совсем недавно он командовал, а я подчинялась. Именно этот баланс уважения и властности в Крисе так отличает его от других властных мужчин, которых так много было в моей жизни. – Только надо найти очень терпеливого человека, который знает, как учить того, кому плохо даются иностранные языки.

– Тристан такой, – говорит Эмбер. – Он преподает английский. Уверена, что сможет и французский.

– Нет, – резко бросает Крис и встречается глазами с Эмбер. – Тристан не будет учить Сару.

– Он намного лучше какого-нибудь скучного учителя, который станет вбивать правила и темы ей в голову. Тристан научит ее свободно болтать за неделю.

– Нет, – повторяет Крис, и в его голосе появляются низкие, безапелляционные нотки.

Ну и ну. Кто такой этот Тристан, и почему Крис хочет, чтобы я держалась от него подальше?

Эмбер поворачивается к своему стулу.

– Она ведь даже не сможет говорить с Софи, Крис.

– Кто такая Софи? – спрашиваю я.

– Экономка, – отвечает она, удивляя меня, когда ее темно-голубые глаза встречаются с моими светло-зелеными. – Она не говорит по-английски.

– Эмбер, – предостерегает Крис и поворачивается ко мне. – Мы решим вопрос с языком, детка. И Софи приходит всего раз в неделю.

Звенит дверной звонок, и Крис бросает взгляд на часы.

– Думаю, мне не стоит удивляться, кого могло принести в такое позднее время, поскольку здесь сейчас три часа дня. – Он ставит свою чашку и хмуро глядит на Эмбер. – Вопрос, скорее, в том, кто вообще знает, что я приехал.

Она протестующе вскидывает руки.

– Не смотри на меня. Я не успела никому рассказать.

Я поднимаюсь, когда он направляется к лестнице.

– А рубашка разве тебе не нужна?

Он взглядывает через плечо.

– Хочешь дать мне ту, что на тебе?

– Нет уж, возьми свою, – кричу я в ответ и улыбаюсь, а он скрывается за углом. Но как только я снова поворачиваюсь к столу и понимаю, что осталась один на один с Эмбер, улыбка сползает с моего лица. Несколько секунд мы просто мерим друг друга взглядами, и молчание еще больше усиливает мою нервозность, которая сегодня и без того зашкаливает. Это пустое пространство невыносимо, поэтому я выпаливаю:

– А кто такой Тристан?

Губы ее довольно кривятся как у кошки, которая вот-вот слопает канарейку, и я боюсь, что от меня, как от той канарейки, скоро останется только кучка перьев.

– Мастер тату, с которым я работаю, – объясняет она. – Греховно сексуальный и страшно талантливый. Клиенты ждут своей очереди по два месяца, чтобы попасть к нему.

Это ничего не говорит мне о том, почему Крис не желает, чтобы я общалась с Тристаном. Но догадываюсь, что это каким-то образом связано с Эмбер, а может, ее контактами с миром БДСМ. Я стараюсь держаться как можно дальше от этой темы, поэтому говорю:

– Вы сделали дракона Крису. Он великолепен. У вас настоящий талант.

В ее глазах отражается удивление, затем гордость.

– Да. Я сделала его сто лет назад, и это по-прежнему одна из моих лучших работ. Меня посетило… вдохновение. Это был период взросления для него и для меня.

– И это определенно видно по конечному результату. – Я проталкиваю слова через ком в горле из-за ее сентиментального тона, который выходит за границы секса и простирается в глубины истории давней дружбы и, разумеется, страсти.

Она склоняет голову набок и вглядывается мне в лицо, и порой в ее глазах мелькает что-то такое, чего я не понимаю. Взгляд опускается и прохаживается по моему телу, по голым ногам, и это горячее, пристальное разглядывание отнюдь не неприязненное.

– А знаешь, – мурлычет она, поднимая свои изящные ресницы, – я могу вытатуировать на твоей прекрасной бледной коже такого же дракона, как и у Криса. Это было бы… сногсшибательно.

Я чувствую, как горячая волна растекается у меня в груди и поднимается по шее. Неужели она подкатывается ко мне? Да нет, это чистейшее безумие. Я сбита с толку и чувствую себя крайне неловко. Только что она смотрела на меня так, словно готова была убить, а сейчас как будто хочет раздеть догола.

Мое первое побуждение – найти Криса, но, возможно, это именно то, на что она надеется. Я должна ясно дать ей понять, что не позволю помыкать собой, и сделать это как можно быстрее. Но я по-прежнему сижу и ничего не говорю. Ох уж эта моя нервозность.

– У меня все расписано на три месяца вперед, но тебе я сделаю вне очереди, – добавляет она и подается вперед, сокращая расстояние над стойкой. – Мы удивим Криса.

Мы удивим Криса? Неужели она?… Нет, не может быть. А почему, собственно? Она что, хочет, чтобы мы были трио? Этому не бывать. Я не делюсь, и если бы хоть на секунду подумала, что Крис делает это, то тут же улетела бы назад в Штаты. Но ведь она же знает его лучше. Она занималась с ним сексом. Извращенным сексом.

Я натужно сглатываю. «Прошлое. Настоящее. Прошлое. Настоящее», – мысленно повторяю я эти слова, чувствуя, что мне придется частенько употреблять их в ближайшем будущем.

– Нет, я не хочу татуировку, – отвечаю натянутым от неловкости голосом. – Но за предложение спасибо.

Эмбер поняла меня, я вижу это по особому блеску ее глаз. Она умна, и это делает ее опасной. Она отодвигает свой стул, чтобы встать, на добрых два или три дюйма выше моих пяти футов четырех дюймов.

– Какая жалость, – говорит она. – Я могла бы поведать тебе все его секреты, пока занималась бы тобой.

Я игнорирую мягкое, чуть слышное придыхание на словах «занималась тобой». Она определенно играет со мной в какую-то свою игру, и мне неприятно, что я волей-неволей на эту игру ведусь. Крис – и только он один – может поведать мне свои секреты, но все-таки… знает ли она о нем все то, чего не знаю я? Возможно. Вероятно. Что-то уж наверняка. Это она втянула его в БДСМ. Ну, правда, он не употреблял слово «втянула», и он не из тех людей, которых можно втянуть во что бы то ни было. Но, быть может, он был таким тогда? А Эмбер определенно из тех, кто вполне может кого-нибудь во что-нибудь втянуть. Я едва не рассмеялась вслух. Этот мужчина, будучи подростком, отвечал на насмешки французских детей колотушками и наживал себе неприятности.

Эмбер обходит стойку и направляется ко мне, и я надеюсь, она уходит. Действительно, она останавливается передо мной и шокирует меня тем, что прижимает ладонь к моей голой руке и скользит ею вверх под рубашку Криса, ближе к плечу.

Мой взгляд резко устремляется к ней, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не отшатнуться, но в моей жизни было достаточно людей, пытавшихся так или иначе заигрывать со мной, поэтому я научилась не реагировать.

– Вот здесь, – говорит она, сжимая пальцами мое плечо, – я сделаю прекрасного двойника дракона Криса. Забавно было бы воссоздать его. – Она медленно убирает ладонь и чувственно кривит губы. – Он любит татуированную кожу.

Она попала в больное место, в чем мне не хочется признаваться даже себе, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не дернуться. Я не такая дерзкая и красивая, как она, и хотя до этого чувствовала себя вполне уверенно, сейчас боюсь, что в конце концов Крису станет меня недостаточно.

Глаза ее удовлетворенно блестят. Она знает, что зацепила меня, и мне неприятно, что она это поняла.

– У меня такое чувство, что ты удивилась бы многим вещам, которые нравятся Крису, – заявляет она, заправляя длинную светлую прядь за ухо. – Знаешь, представители мира искусства сейчас начнут буквально рвать его на части, у него и минутки свободной не будет. Так бывает всегда, когда он приезжает в Париж. Ты заскучаешь. Заходи в мастерскую, если хочешь. Она называется «Шрифт», это за Елисейскими Полями. Тут пешком недалеко.

Она ухмыляется и даже при этом умудряется оставаться красавицей. Подозреваю, что даже простуда ее не портит, тогда как я, если не высплюсь, похожа на зомби. Как сейчас.

– Конечно, мы с Крисом непременно заглянем.

– Приходи одна, чтобы мы могли поговорить о тату, – подстрекает она. – Тристан тоже там будет. Он даст тебе урок. – Взгляд кошки, слопавшей канарейку, возвращается, и я уверена, она говорит не об уроке французского. – До встречи, моя дорогая. – Она взмахивает рукой и уходит в сторону лестницы, но я не поворачиваюсь посмотреть.

Я не имею представления, что тут только что произошло. Знаю только, что Эмбер не сдастся. Я тоже, так что мне придется найти какой-то способ справиться с ней.

Не знаю, сколько я сижу за кухонной стойкой, пытаясь понять Эмбер и не желая рисковать столкнуться с ней до того, как она наконец уйдет. Даже мысль о том, что она в эту минуту, возможно, обхаживает Криса, не подняла меня со стула. В конце концов необходимость принять душ и любопытство, кто же там пришел и почему Крис так долго разговаривает, берет верх.

Я направляюсь в гостиную, а Крис входит из холла с противоположной стороны комнаты; он в белой майке и говорит по телефону на французском. Еще никогда не была я так счастлива видеть мужчину одетым.

Крис заканчивает разговор.

– Пойдем примем душ, закажем еду – и спать.

– Я обеими руками за все это именно в таком порядке, – соглашаюсь я, поднимаясь с ним по лестнице.

– Приходил охранник, который присматривает за нашей квартирой и еще несколькими по соседству. Его зовут Рей. Он зашел, чтобы передать мне кучу сообщений. – Крис потирает ладонью подбородок. – Одно было от Кэти и Джона, они услышали о том, что случилось, в новостях и все время натыкались на сигнал «занято», когда пытались мне позвонить.

Я останавливаюсь при упоминании о его крестных родителях.

– Ох, ты Боже мой. Мы же должны были быть сегодня в шато.

– Да, – подтверждает Крис, и мы идем дальше. – Я чувствую себя полным дерьмом, что не позвонил им.

– А как она догадалась позвонить сюда?

– Джейкоб сказал, что мы здесь. – Его телефон звонит, и он взглядывает вниз, потом на меня: – А вот и Кэти. Легка на помине.

Он отвечает на звонок.

– Привет, Кэти. Да, со мной все хорошо. С нами обоими все хорошо. Ты права, мне следовало позвонить. Я просто хотел поскорее увезти Сару оттуда. – Мы входим в спальню, и Крис вопросительно смотрит на меня. – Хочешь поговорить с Сарой?

Я киваю и беру у него телефон.

– Здравствуй, Кэти.

– Сара, милая, как ты?

Я опускаюсь на кровать, и сердце мое сжимается. Мы с ней не так близко знакомы, но этот ее ласковый, материнский тон пробуждает эмоции, которые я пыталась похоронить глубоко в душе; мои чувства в отношении матери, которую потеряла и которую, кажется, никогда по-настоящему не понимала, и последовавшее за этим одиночество.

– Сара, милая, как ты? – повторяет Кэти.

Я откашливаюсь и смотрю, как Крис открывает длинный платяной шкаф, который занимает большую часть стены и сочетается с белой отделкой.

– Прекрасно, – заверяю я ее. – Простите, что заставили вас волноваться.

– Лучше бы Крис привез тебя сюда, а не в Париж. Ты там как рыба, выброшенная из воды. Сколько вы там пробудете?

– Неизвестно, – говорю я ей и сама удивляюсь, как рада, что я здесь, а не там. Кэти и Джон – часть прошлого и настоящего Криса, но именно в Париже Крис чувствует, что должен быть по-настоящему открыт мне.

– Ох, дорогая, – волнуется Кэти. – Этого я и боялась. Вы так планировали или уехали из-за возникших тут проблем?

– Мы вскользь говорили об этом, но времени как следует все спланировать у нас не было.

– Я понимаю, почему это показалось важным, но тебе предстоит пережить немалый культурный шок. Некоторые хорошо справляются, другим приходится довольно тяжело. Ты говоришь по-французски?

– Нет, я…

– Этого я и боялась. Ну, ничего страшного. Так даже веселее. Не волнуйся, это мы поправим. У меня там живет подруга, так вот ее племянница учится на преподавателя французского. Дай мне несколько минут, я узнаю, не сможет ли она учить тебя, а потом перезвоню. Какой у тебя прямой номер? – Я диктую ей свой номер, и она добавляет: – Все будет замечательно. Мы позаботимся о тебе. – Она отключается, и я сижу потрясенная. Эта женщина едва знает меня, а уже включила в свой семейный круг. У меня не было его с тех самых пор, как умерла мама. А если по правде, то никогда.

– Все в порядке? – спрашивает Крис от шкафа, куда вешает рубашку из чемодана.

– Да, все нормально. Точнее, прекрасно. Кэти просто чудо. Она пытается найти мне преподавателя, потом перезвонит.

Крис с улыбкой потирает подбородок.

– И ты еще считала, что я стремлюсь все контролировать? – Он неторопливо направляется ко мне. – Она из другой страны пытается организовать тебе уроки французского.

Я самодовольно усмехаюсь, когда он останавливается передо мной.

– Хочешь сказать, ты не такой? Что ты не любишь контроль?

– Каюсь, грешен. Как, впрочем, и ты, – отвечает он, протягивает мне руку, поднимает на ноги и заключает в объятия. – И то, что ты позволяешь делать это мне, значит для меня еще больше.

От смеси жаркого огня и нежного тепла у него в глазах пальцы мои непроизвольно сжимаются на твердой поверхности его груди, а тело расслабляется, сливается с его телом.

– Просто помни, что контроль – это как гадание на печенье.

– Гадание на печенье, – повторяет он, глядя насмешливо-удивленно.

– Именно. Это имеет смысл, только если добавить в конце «в постели».

Он смеется, и это такой сексуальный смех по всем возможным причинам. Да, он глубокий, истинно мужской, теплый и чудесный, но более всего он непринужденный. Спокойный. Это часть того, чем мы становимся вместе. Как единое целое.

– Давай примем душ, – говорит он. – Я покажу тебе твой шкаф. Он в глубине ванной и крайне нуждается в том, чтоб его как следует заполнили, потому что тому маленькому чемодану, который ты привезла, ни за что не справиться с этой задачей.

Он прав. Я собиралась наспех и кое-как.

– Мне не терпится взглянуть на шкаф, но Кэти должна перезвонить. Я не могу пойти в душ, пока она не позвонит.

Его телефон трезвонит, Крис бросает взгляд на экран и вздыхает.

– Из-за нашего любопытного соседа разнесся слух, что я вернулся. Это главный спонсор моего благотворительного фонда, который заседает в совете директоров одного из местных музеев.

– Ответь, – говорю я ему. – Мне все равно надо найти свой телефон, чтобы поговорить с Кэти, когда она позвонит. – Я целую его и направляюсь в ванную, наслаждаясь обыденностью момента. Мы просто пара, делящая спальню и ванную, готовящаяся принять душ, поесть и лечь спать. Ну… еще нас чуть не угробила сумасшедшая, которая обвиняет меня в убийстве, не говоря уж о том, что я столкнулась лицом к лицу с умной, хитрой и неотразимой бывшей любовницей Криса по имени Эмбер. Но я гоню прочь эти мысли и сосредоточиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас. Слишком мало в моей жизни было нормальности и, думаю, у Криса тоже. Она очень нужна нам. Во всяком случае, не помешает.

Отыскав свою сумку, выуживаю телефон. Удостоверившись, что у него достаточно зарядки, выпускаю холодную воду из ванны и направляюсь к шкафу, чтобы заглянуть в него. Звуки голоса Криса, разговаривающего по-французски, витают в воздухе, слова соблазнительно сексуально слетают с его языка. Я вздыхаю. Уже только он один может заставить меня полюбить этот чужой язык.

Я включаю свет и обнаруживаю совершенно пустой стенной шкаф размером с маленькую спальню, с рядами полок и подставками для обуви. Мои несчастные вещички, которые я наспех покидала в чемодан, покажутся здесь каплей в море. Звонит мой сотовый, и это Кэти. Я сажусь на мягкую скамейку.

– Ну вот, все устроено, – говорит она. – Шанталь будет у тебя завтра в десять утра, и девушка тебе понравится. Она только что окончила колледж и после каникул приступает к работе, так что идеально подходит.

– Завтра в десять, – повторяю я. – Так скоро.

– Я подумала, тебе надо чем-то отвлечься от того, что здесь произошло. И не слишком-то приятно жить в чужом городе, совсем не зная языка. Ведь надо же тебе будет как-то общаться. Конечно, есть такие, кто говорит по-английски, но очень плохо. К тому же я уверена, тебе захочется принять участие в жизни парижских художественных кругов, и не успеешь глазом моргнуть, как окажешься втянутой в разнообразные благотворительные мероприятия, которыми занимается Крис.

– О да. Я очень хочу быть частью художественного сообщества и помогать Крису в его благотворительных делах.

– Ну разумеется. И благотворительность станет прекрасным выходом для твоей нерастраченной энергии, поскольку ты не можешь там работать.

Сердце мое тревожно екает.

– Почему вы говорите, что я не могу работать?

– Тебе, прежде чем уезжать, надо было получить рабочую визу, а у тебя, судя по всему, на это не было времени, и поэтому получить разрешение на работу во Франции практически невозможно. Рынок труда небольшой, конкуренция в мире искусства очень высокая, и ограничения такие, что проникнуть туда извне весьма и весьма сложно. Конечно, у тебя там есть свой человек – Крис, но все равно все эти бюрократические проволочки требуют времени.

Как я могла не подумать об этом? Разумеется, мне нужна рабочая виза, и теперь я знаю, что ее почти невозможно получить.

Кэти продолжает:

– Это будет такое неудобство – лететь обратно по истечении девяноста дней, затем возвращаться к рождественскому приему в Лувре, который Крис каждый год устраивает, но я эгоистично этому рада. Мы бы хотели увидеться с вами обоими, пока вы будете здесь. – Голос ее смягчается. – Я волнуюсь за Криса, Сара, и я так счастлива, когда вижу вас вместе. Я не была уверена, что он еще когда-нибудь позволит себе к кому-нибудь привязаться.

– Еще? – переспрашиваю я.

– У него в жизни было много потерь, Сара. Для него это не прошло бесследно. Это надо понимать.

Я судорожно втягиваю воздух.

– Да, я знаю.

– Береги его, милая. Не позволяй ему убедить тебя, что он такой крутой, что не нуждается ни в чьей заботе.

– И не собираюсь. Даю вам слово.

Остальной разговор проходит как в тумане, и когда он заканчивается, я уже не понимаю, что чувствую. Я рада, что я здесь, но хотелось бы, чтобы Крис подготовил меня к ситуации с работой.

– Эй, детка, – говорит Крис, входя в ванную. – Боюсь, завтра утром мне придется пойти на одну важную встречу. Там напротив музея современного искусства есть кафе, так что ты сможешь пока погулять по городу, а я попозже присоединюсь к тебе. – Он останавливается у двери стенного шкафа, окидывает меня быстрым пристальным взглядом и спрашивает: – Что случилось?

– Ты говорил, что я смогу получить здесь работу и зарабатывать, Крис.

Понимание отражается у него на лице.

– Так и есть, детка. Надо просто чтобы работодатель оформил тебе рабочую визу.

– Кэти говорит, тут очень трудно найти работу.

– У тебя есть два варианта. Я могу порекомендовать тебя, и ты…

– Нет. – Я качаю головой. – Мне надо сделать это самой.

– Или, – продолжает он, – ты говоришь, где хочешь работать и проявляешь себя.

– А чтобы проявить себя, я должна говорить по-французски.

– Я помогу.

– И как я должна зарабатывать?

– Сара, детка, ты ведь понимаешь, что у нас много денег, правда?

– У нас нет ничего, Крис. Это твои деньги. У меня есть кое-что, но надолго этого не хватит. Мне надо купить себе гардероб и…

– Сара. – Его ладони ложатся мне на руки. – Я понимаю, как нелегко тебе считать мои деньги своими и что ты смотришь на это как на зависимость от меня. Я также прекрасно понимаю, что мало того, что люди, от которых ты зависела в жизни, подвели тебя, но и я отгородился от тебя после смерти Дилана. Из-за этого ты считаешь, что я тоже тебя подведу, но ты вправе зависеть от меня. Я всерьез намереваюсь доказать тебе это.

И опять он увидел то, чего я в себе не вижу. Мои старые демоны вернулись и изрыгают огонь. Они твердят, что все, на кого я рассчитываю, рано или поздно просто возьмут и уйдут. Я задвигаю их подальше, в глубь своего прежнего «я», больше не желая его возвращения, и сосредоточиваюсь на важном. На настоящем. Не на прошлом.

– Я верю тебе, Крис, иначе не была бы здесь. Ты не такой, как все остальные в моей жизни, но это не меняет факта, что работа и заработок помогут мне чувствовать, что мы на равных.

– Мы и есть на равных. Деньги – это еще не все.

– Они дают власть. Ты сам так говорил.

Он морщится.

– Иногда мне просто зла не хватает на твоего отца и этого ублюдка Майкла, которые внушили тебе, что деньги – это оружие в отношениях. Это не так, и они будут частью нашей жизни, потому что я намерен всегда иметь их вдоволь. – Он вздыхает и качает головой. – Послушай. У нас впереди так много всего. Деньги не должны никак влиять на это равенство, и получение тобой работы тоже не должно. Я не говорил о ситуации с работой, потому что знал, что ты непременно что-нибудь найдешь самостоятельно.

Поскольку у нас есть деньги, ты имеешь возможность работать в музеях на добровольных началах хоть весь рабочий день, если захочешь. Или можешь покупать и продавать популярные произведения искусства из офиса здесь, в доме. Ты, по существу, будешь делать то, что делала для Марка в галерее, но в качестве консультанта. Черт, ты даже можешь продавать Марку. Тогда мы будем путешествовать, и ты сможешь использовать эти поездки для поисков произведений, которые захочешь приобрести.

Мои страхи быстро сменяются приятным возбуждением.

– А мне для этого понадобится какая-нибудь международная лицензия?

– Мы можем завтра поговорить об этом с поверенным.

– Да, пожалуйста. Мне так нравится эта идея!

– Я рад, что тебе нравится, но не забывай, что это всего лишь идея. Не больше. Ты можешь попробовать разные варианты, а сделать это ты сможешь, только когда не будешь беспокоиться о деньгах. Я занимаюсь тем, что мне по душе, и хочу, чтобы и ты занималась тем, что по душе тебе. Поверь, для меня будет очень непросто сидеть и позволять тебе самой отыскивать открытые двери, когда я хочу открывать их для тебя. Но я постараюсь.

Я все время думаю, что любить Криса еще сильнее, чем я люблю, просто невозможно, но каждый раз влюбляюсь все больше.

– Спасибо. Мне действительно очень важно знать, что я сама чего-то добилась.

– Знаю, – отзывается он, и голос его смягчается. – Сара, я хочу, чтобы ты прямо здесь и сейчас оставила тему денег раз и навсегда. В моем шкафу полно других скелетов, с которыми нам еще предстоит встретиться, и я не смогу открыть дверцу и показать тебе их, пока мы не покончим с этим.

Я наклоняюсь вперед и беру его лицо в ладони.

– Ты можешь показывать и рассказывать мне все, что угодно.

Лицо его делается серьезным.

– Ну что ж, так и сделаю. И это пугает меня больше всего на свете. – Он входит в ванную, а я стою и смотрю ему вслед.

Шанталь оказывается хорошенькой терпеливой двадцатитрехлетней коренной парижанкой. И учитывая, что уже почти полдень, а я сижу с моим новым преподавателем уже два часа, но усвоила пока немногое, она заслуживает моего самого высокого мнения о ней и ее снисходительности во всяком случае.

Я откидываюсь на спинку красного кожаного дивана в изумительной библиотеке на том же этаже, что и наша спальня, и бросаю список слов, который составила для меня Шанталь, на журнальный столик. Знаменитые картины, развешанные у Криса на стенах, все-таки гораздо интереснее обучения французскому.

– Ты знаешь, что для меня сейчас на самом деле часа три-четыре утра? Смена времени, должно быть, влияет на мою способность восприятия знаний. Это мое оправдание, и я буду держаться за него по крайней мере неделю. А потом придумаю какое-нибудь другое.

Шанталь улыбается своей очаровательной улыбкой, исполненной того рода наивности, которая может быть только у того, кто еще ни разу в жизни не обжигался. Той наивности, которая присуща Элле. Или была присуща. Интересно, изменили ли ее эти последние несколько месяцев. Если, конечно… нет, я не дам себе думать о плохом. С ней все в порядке. Она счастлива. Замужем и наслаждается медовым месяцем.

– У меня полно учеников гораздо слабее, чем ты, – заверяет меня Шанталь. Она чопорно сидит рядом со мной в черной юбке и черной шелковой блузе, и ее длинные светло-каштановые волосы прекрасно дополняют зеленые глаза и оливковую кожу.

Я фыркаю, хорошо понимая, что своим дипломатичным ответом она просто пытается утешить меня. И на том спасибо.

– Другими словами, я плоха, но не настолько плоха, как те, кто не умеет как следует говорить даже на своем родном языке.

Она с усмешкой соглашается.

– Совершенно верно. – И ее игривость в самом деле напоминает мне Эллу. Она напоминает мне Эллу. Ну, во всяком случае, характером. Изумительные темно-рыжие волосы и бледная кожа Эллы несравненны и совершенно неотразимы. В животе у меня образуется ком. Ох, как же я скучаю по Элле.

Звонит мой сотовый, и я торопливо хватаю его с журнального столика, полагая, что это Крис с хорошей новостью о том, что его встреча закончилась.

– Привет, – радостно говорю я, увидев его номер на определителе.

– Привет, детка.

– Охо-хо, – вздыхаю я, услышав его усталый тон. – Встреча прошла не так хорошо, как ты надеялся?

– У музея финансовые проблемы.

– Они хотят от тебя денег.

– Моими деньгами этого не решить. Им нужен кто-то, кто сумел бы должным образом распорядиться тем, что у них есть. Они попросили меня временно занять место в правлении и попытаться решить проблемы.

– Ты не против?

– Пока согласился поговорить.

Я озабоченно хмурюсь.

– Пожалуйста, не отказывайся только из-за того, что беспокоишься обо мне. У меня полно всего учить и есть чем заняться.

– Я бы предпочел, чтобы ты делала все это со мной. Для этого я и привез тебя сюда. Чтобы мы вместе узнавали Париж.

Я колеблюсь лишь мгновение, приученная сдерживаться из страха, что будет больно, но Крис уже изменил меня. Колебания только мешают нам двигаться дальше.

– Я здесь для того, чтобы быть частью твоей жизни, Крис, чтобы строить нашу совместную жизнь. Это не каникулы. У нас полно времени.

– И все же я никак не могу избавиться от чувства, что его постоянно недостаточно. – В голосе его слышатся какие-то неотступные терзания, которые омрачают слова. И мне хочется спросить, что он имеет в виду, но он продолжает: – Как бы то ни было, вряд ли я соглашусь заседать в совете директоров. Мы с моей финансовой командой несколько лет назад привели все их дела в порядок, а они опять на том же самом месте.

Я никогда особенно не задумывалась о деловой стороне личности Криса, а, быть может, следовало бы. Несмотря на его утверждение, что он продал свою долю в семейной косметической компании, поскольку ему неинтересно зарабатывать на жизнь, заседая в совете директоров, у его богатства есть объяснение. Он зарабатывает свои деньги, а не просто тратит их.

– Они хотят, чтобы я остался на встречу сегодня днем, – устало добавляет Крис. Должно быть, он, как и я, страдает от сбоя биоритмов, а может, это из-за ситуации с музеем. – Детка, я не хочу покидать тебя в первый же день в Париже.

Я оставляю без внимания легкий укол разочарования и придаю голосу твердость:

– Тебе надо остаться. Ты говорил, там будут люди, которые могут внести вклад в твою благотворительность, так ведь?

– Да, но я могу встретиться с ними и в другом месте.

– Ты же не хочешь, чтобы великий музей разорился, Крис, и я не хочу. У меня все просто прекрасно. Я еще даже не осмотрела дом, и здесь рядом есть магазины. Шанталь может показать, где купить то, что мне нужно.

– С удовольствием, – бодро отзывается Шанталь.

– Прекрасно, – говорит Крис, очевидно, услышав ее. – Не хочу, чтобы ты ходила по городу одна. Город большой, а у тебя языковой барьер.

Я смотрю на Шанталь.

– Ты уверена?

– У меня нет никаких планов, и я с удовольствием прошвырнусь по магазинам. – Ее энтузиазм кажется искренним.

– Ну вот, – говорю я Крису. – У меня знаток парижских магазинов в качестве сопровождающего. Я занята на весь день.

На линии повисает тяжелое молчание, и я почти слышу, как Крис борется с собой.

– Все нормально, правда, – тихо бормочу я. – Не изводись ты из-за этого.

– В том-то и дело, – наконец отвечает он. – Я могу вложить все до последнего цента в борьбу с детским раком и все равно не одолею его. Чтобы добиться каких-то успехов, требуются усилия людей по всему миру. Музей поддерживает это дело, а у этого спонсора хорошие связи в международной компании.

– Значит, тебе просто необходимо сделать это, и если я смогу чем-нибудь помочь, то помогу. Так что давай заделывай брешь, а мне составит компанию Шанталь.

– Скажи ей, что мы заплатим.

– Я слышала, – говорит Шанталь. – Не надо. Я не возьму деньги за поход по магазинам.

Я фыркаю:

– Ты заслужишь большую премию, если умудришься обучить меня французскому.

– Что, настолько плохо? – сочувственно спрашивает Крис.

– Хуже некуда, – подтверждаю я. – Может, реальные жизненные ситуации как-то помогут.

Крис понижает голос:

– Я мог бы придумать систему вознаграждения за изучение новых слов.

Я закусываю губу.

– Осторожнее, а то я ведь могу и не согласиться.

– Прошу тебя, – стонет он, – соглашайся.

– Только на время, – заверяю я его.

– А ты заполни тот шкаф, – приказывает Крис. – Заставь меня почувствовать, что тебе нужны от меня только деньги.

Я смеюсь.

– Так оно и есть. Разве ты не знал?

– Я думал, тебе нужно мое тело.

– Вообще-то «харлей».

– Теперь ты просто подпитываешь еще одну мою одержимость. – Я слышу, как кто-то говорит на заднем плане. – Я все еще могу сказать им «нет» и приехать домой.

Дом. Наш дом. Мне это нравится. Звучит совсем неплохо.

– Не надо. Я буду ждать тебя здесь, когда ты закончишь.

– Будь осторожна и напиши мне, когда вернешься домой, чтобы я знал, что с тобой все в порядке.

Я открываю рот, чтобы ответить: «Слушаюсь, господин», как в шутку говорю время от времени, но тут же захлопываю его. Воспоминание о Ребекке, называвшей так Марка, все еще слишком свежо. Поэтому я просто соглашаюсь.

– Он ездит на «харлее»? – восхищенно спрашивает Шанталь. Пока я говорила по телефону, она разглядывала ряды книг, многие из которых – интересные издания по искусству и путешествиям.

– Крис обожает своих «харлеев», – подтверждаю я, и приходит мой черед улыбаться как кошка, слопавшая канарейку. – А я обожаю его на них.

Шанталь вздыхает, возвращается к дивану и присаживается на краешек рядом со мной.

– Есть что-то такое неотразимое в парне на «харлее». Думаю, тут все дело в девичьей фантазии о «плохом» парне, который настолько хорош, что просто не может не разбить тебе сердце. Правда, когда сердце твое и впрямь оказывается разбитым, то это уже мало походит на фантазию. Но так оно и есть, увы.

Мое сердце болезненно сжимается от воспоминания о том, как Крис появился на своем «харлее» после нашего разрыва. Воспоминание разрушительное, и я не позволю ему завладеть мной.

– Порой по-настоящему опасными бывают как раз те, которые внешне опасными совсем не выглядят, – предостерегаю я ее, думаю о Марке с его безупречно сидящими костюмами и идеально вылепленным телом. – Учтивые и обходительные.

Глаза ее наполняются тоской.

– Хотела бы я, чтобы мое сердце было разбито и одним, и другим хотя бы по разочку. Но поскольку в моей жизни нет мужчин, думаю, нам лучше пойти на ленч и закончить макаронами. Потом отправимся по магазинам.

Ее наивное желание испытать сердечную боль опять настолько напоминает мне Эллу, что несколько мгновений я могу только тупо смотреть на нее, и когда прихожу в себя, ленч и макароны – последнее, о чем я думаю.

– Ты знаешь, где получают разрешение на брак?

– Конечно. В мэрии. А что, ты собираешься замуж?

Собираюсь ли я замуж за Криса?

– Я… нет. То есть не прямо сейчас.

– Но может быть?

С минуту мне приходится переваривать этот вопрос.

Мы с Крисом больше не говорили об этом, но я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

– Я бы сказала, что это очень твердое «может быть», больше склоняющееся к «да». – Я не позволяю себе думать о том, как мучительно больно было бы навсегда соединить свою судьбу с Крисом, чтобы потом он опять отгородился от меня.

Шанталь широко улыбается.

– Так, значит, горячие парни на «харлеях» не всегда разбивают нам сердца, а?

– Нет, не всегда. – По крайней мере намеренно. – Но это не означает, что ты не должна сторониться их. Не все такие, как Крис.

– Догадываюсь. Я никогда не встречалась с ним, но моя мама говорит, он особенный. Она знает его через Кэти с Джоном и по ряду благотворительных мероприятий. – Шанталь вытаскивает из портфеля свой ноутбук. – Кстати о Крисе, думаю, он должен быть с тобой, если вы подаете заявление на вступление в брак.

– В данный момент меня интересует не моя свадьба. Я ищу подругу, с которой потеряла связь, она приехала сюда, чтобы выйти замуж. Я подумала, что брачное бюро – хорошее место, чтобы начать поиски. А ты как думаешь?

– Брак должен быть официально зарегистрирован в мэрии до того, как пара сможет обвенчаться, поэтому, если она вышла замуж здесь, должна иметься запись.

Надежда окрыляет меня. Возможно, я на один шаг ближе к тому, чтобы найти Эллу.

Я начинаю понимать, почему Криса тянет в Париж, когда мы с Шанталь проходим через центральный вход в Отель-де-Виль, или мэрию, величественное здание, напоминающее замок, растянувшееся на несколько кварталов. Это здание и сам город – торжество искусства, которое мы с Крисом так любим.

В благоговении я отступаю в сторону и останавливаюсь, чтобы полюбоваться тем, что меня окружает. Всюду – от старинной мебели и шедевров на стенах до мраморных полов – красота. От чего, впрочем, у меня по-настоящему захватывает дух, так это от впечатляющей архитектуры, переплетающейся с произведениями искусства. Белые колонны, арки и изумительной красоты лепнина служат обрамлением для живописных картин на потолках и стенах.

– Внутри даже еще великолепнее, чем снаружи, – бормочу я. Гораздо великолепнее, чем я ожидала от государственного учреждения с отделом по связям с общественностью.

– Здесь еще и музей, только на экскурсию надо предварительно записываться.

– Правда? – восторженно спрашиваю я, отрываю взгляд от стенной фрески и смотрю на нее. – А что тебе о нем известно?

– Слышала, там есть Пикассо, но я живописью не увлекаюсь, поэтому никогда там не была.

Пикассо. Я нахожусь в одном здании с произведением Пикассо. А в Лувре «Мона Лиза». О да, думаю, что Париж мне понравится.

– В бюро регистрации браков сюда, – говорит Шанталь, указывая на эскалатор.

Пятнадцать минут спустя, обойдя несколько разных кабинетов, мы с Шанталь стоим у конторки в большой приемной, которая напоминает «Бюро транспортных средств» в Соединенных Штатах.

– Как зовут твою подругу? – спрашивает Шанталь, переговорив по-французски с чопорной дамой лет пятидесяти за конторкой.

– Элла Джонсон, – быстро говорю я, нетерпеливо ожидая ответов.

Шанталь снова разговаривает с женщиной, которая затем набирает информацию на компьютере и качает головой. Мой желудок ухает вниз.

– А как насчет жениха? – спрашивает меня Шанталь.

Я называю его имя, со страхом ожидая следующего отрицательного качания головой. Спустя несколько ударов по клавишам именно это я и получаю, но женщина еще что-то объясняет Шанталь.

– Она говорит, – переводит мне Шанталь, – что прежде чем зарегистрировать брак, надо прожить во Франции сорок дней и напечатать официальное уведомление. Большинство иностранцев делают это через тридцать дней, но она не нашла ни уведомления, ни заявления. Пробыла она здесь хотя бы тридцать дней?

Внутри у меня все сжимается от дурных предчувствий.

– Да. Вообще-то она уезжала всего на две недели. Должна была вернуться на работу, но так и не вернулась.

– Ох, – испуганно выдыхает Шанталь. – Ты мне не говорила. Я понятия не имела. – Она поворачивается к женщине, и они снова переговариваются, после чего Шанталь бросает на меня мрачный взгляд. – Нет никаких сведений, что она вышла замуж. Они бы знали. Возможно, они с женихом не захотели ждать положенный срок и уехали в другую страну, чтобы пожениться, поскольку здесь двух недель недостаточно.

Если не считать того, что нет никакой записи о ее отъезде, но я этого не говорю.

– Спасибо, Шанталь. Я попробую поискать в других местах. – Я борюсь с желанием позвонить Крису и рассказать, что узнала. – Завтра утром мне надо в консульство. Я потеряла паспорт и хочу расспросить о своей подруге. Сможешь пойти со мной вместо нашего урока? Точнее, как часть его?

– Конечно. – Она сжимает мою руку. – Не переживай. Уверена, с ней все в порядке. В сущности, могу поспорить, ей так понравилась наша еда, что она решила переехать сюда, и они планируют пышную свадьбу после того, как устроятся.

Я смеюсь над ее шуткой и с готовностью принимаю такое предположение. Мне очень надо верить, что Элла жива, здорова и счастлива.

– Может, ей даже нравится тартар, – шучу я.

Она одобрительно улыбается.

– Я знаю, что тебе в конце концов понравится. – Она берет меня под руку. – Давай покажу тебе, что такое шоколад по-французски, а потом прошвырнемся по магазинам. Это поднимет тебе настроение.

– Крис недоволен, что ты здесь, – высказывается Эмбер раньше, чем я успеваю убрать телефон в сумку.

– Почему ты так говоришь? – Мой вопрос звучит оборонительно.

– Милая, – мурлычет Эмбер, – я читаю на твоем лице, как в книге.

– Le Professor.

Я перевожу взгляд на Тристана, который по-прежнему стоит, прислонившись к стене, и который, как подсказывает мне логика, только что произнес слово «учитель». У меня создается отчетливое впечатление, что его своевременное вмешательство в разговор – попытка разрядить ситуацию, пока не развязалась война.

– Учитель, – подтверждает он мою догадку. – Я слышал, он тебе нужен.

Что-то такое в его тяжелом пристальном взгляде подразумевает, что он говорит не о французском.

– Нет, у меня уже есть учитель, которым я вполне довольна.

Эмбер фыркает.

– Он теперь учитель, вот как? – Явное оскорбление пропитано горечью.

Я останавливаю на ней твердый взгляд и уже открываю рот, чтобы защитить Криса, не собираясь сдерживаться, но мое внимание вдруг привлекает ее рука, которая лежит на столе. Рукав задрался выше, обнажая руку, и глаза мои потрясенно расширяются.

Не задумываясь, я хватаю ее за запястье и вижу знакомые отметины, которые однажды видела на коже Криса. Отметины, которые оставляют резкие удары хлыста.

Холодок ползет по моему позвоночнику. Неожиданно Эмбер предстает передо мной не только как ожесточившаяся бывшая рабыня Криса. Она надломлена, как и Крис, как и я. Она – родственная душа, которую я понимаю.

Я поднимаю на нее глаза, и горло сжимается, поэтому слова выходят сиплыми:

– Что с тобой случилось?

Потрясение отражается у нее на лице, и я знаю: она понимает, что я имею в виду. Ресницы ее опускаются, пряча от меня глаза. Когда она поднимает их и встречается с моим взглядом, презрение так и сочится из нее, но оно не скрывает боли, корни которой – теперь я знаю – гораздо глубже, чем просто разрыв с Крисом.

– Плохой же он учитель, если ты не знаешь, что со мной случилось, – наконец говорит она сквозь сжатые зубы.

Я бросаю быстрый взгляд на Тристана.

– Я знаю, это он сделал. – Не дожидаясь ни его, ни ее реакции, я наблюдаю за Эмбер, поясняя, как будто она не поняла, хотя она, конечно же, все поняла: – Я не спрашивала, как это с тобой случилось. Я спросила, что с тобой случилось. – От какого ужаса прячется она внутри своей боли.

Ее взгляд – смесь огня и льда, который мог бы запугать кого-нибудь другого, но не меня. Не того, кто слишком хорошо понимает, что такое скрывать боль.

– Крис со мной случился, вот что, – шипит она и вырывает свою руку.

С ней случился Крис? Склонив голову набок, я вглядываюсь в нее, пытаясь разглядеть то, что скрывается в душе.

– Сара.

Голос Криса звучит так неожиданно, что я виновато вскакиваю на ноги, словно только что ступила на какую-то запретную территорию. И возможно, так оно и есть, я не знаю точно.

Он стоит слева от Тристана, должно быть, у заднего входа. Слышал ли он наш разговор? Думаю, что слышал. Наверняка я знаю только, что он забрал на себя сразу всю энергию в комнате, что воздух буквально потрескивает вокруг него, и я потрясена тем, как быстро и легко это произошло. Небрежно одетый в свои линялые джинсы и майку, он безо всяких усилий доминирует там, где Тристану нужны кожа и татуировки, а Марку его строгие костюмы.

– Крис, – выдавливаю я, потому что не знаю, что еще сказать.

– Пошли, – приказывает он, и атмосфера в комнате раскаляется от этого мягко произнесенного приказа и, да, гнева.

Тристан говорит что-то по-французски, и я не понимаю, адресовано это Крису или Эмбер. Думаю, Эмбер.

Глаза Криса задерживаются на мне на несколько мгновений, прежде чем он бросает тяжелый взгляд на Тристана. Тристан кивает.

– Давно не виделись, старик.

– А лучше бы никогда.

Тристан ухмыляется:

– Ты говоришь это каждый раз, когда приезжаешь домой.

– Потому что ты всегда здесь.

Тристан со смехом вскидывает руки.

– Так это же ты все время возвращаешься.

Они начинают говорить по-французски, и напряжение возрастает. Ненависти между ними не чувствуется, но Крис не хочет, чтобы я общалась с Тристаном. У меня такое чувство, что Крис решил дать это понять Тристану так же ясно, как и мне.

Жалея, что не понимаю, о чем они говорят, я хватаю свои пакеты. Крис оказывается рядом, чтобы помочь раньше, чем я успеваю собрать их. Наши руки сталкиваются, тепло растекается вверх по руке, и я встречаюсь с его глазами. Его пристальный взгляд – неприкрытое властное требование, которое раньше вызывало у меня инстинктивный протест. Теперь же я вижу за внешней оболочкой ту муть, которую подняла со дна своим необдуманным поступком. Если бы я могла вернуться на пятнадцать минут назад и изменить свое решение войти сюда, то сделала бы это.

– Крис… – подает голос Эмбер.

– Ты сказала достаточно, Эмбер, – резко бросает он, даже не глядя на нее. До меня доходит, что он вообще ни разу не взглянул на нее, и я гадаю, что это значит, хотя, если честно, мне все равно. Мне не следовало приходить сюда. Еще многое предстоит мне узнать об Эмбер, но несмотря на нетерпение, я должна дождаться, когда Крис сам все расскажет. Спешить не надо.

Не сводя с меня глаз, Крис наклоняется и берет мой последний пакет, оставляя мне только сумочку.

– Что-нибудь еще? – спрашивает он.

Я качаю головой, не в состоянии говорить из-за поедом съедающего меня чувства вины. Что я наделала! Я разбередила его рану. Мне наплевать на то, что могли показать или рассказать Эмбер с Тристаном, но он этого не знает. Значит, мне не удалось убедить его в своей безоговорочной любви, иначе он бы знал.

Мы направляемся к задней двери, и он делает мне знак идти первой по длинному узкому коридору. Он протягивает руку, чтобы открыть дверь, и на мгновение его пальцы задерживаются на ручке, а тело так близко к моему, но не касается меня. Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Секунды тикают одна за другой, и я, затаив дыхание, жду, что он скажет, но он молчит. Он открывает дверь, и разочарование переполняет меня от этого затянувшегося напряжения между нами. Но здесь не место выяснять отношения.

Мы выходим на стоянку, на которой только шесть машин, и серебристый «911» Криса – один из трех имеющихся тут. Я быстро направляюсь к пассажирской дверце, спеша оказаться наедине с ним и объясниться. Нетерпеливо жду, когда Крис поставит пакеты на заднее сиденье.

Он поворачивается ко мне с замкнутым, напряженным лицом.

– Садись в машину, Сара.

Я решаю, что сейчас не время пытаться пробиться к нему.

– Хорошо, Крис, но не потому, что ты так приказываешь, а потому, что хочу быть как можно дальше отсюда, когда заставлю тебя меня выслушать. – Я ныряю в машину и устраиваюсь на заднем сиденье.

Он с минуту стоит, уставившись на меня, но я на него не смотрю. Иногда, я уверена, он не знает, как воспринимать мою реакцию на его требования. Порой я и сама не знаю, но только не в этот раз. Может, я и заслужила его гнев, но он мне не Господин. Так что мои резкие ответы на его приказы не должны удивлять его.

Он тоже садится в машину и кладет руку на руль, но не смотрит на меня. Я чувствую, как он борется с собой и думаю, он что-нибудь скажет, но он молчит. И я молчу. Он заводит мотор и сдает задом. Уверена, что эта короткая поездка покажется мне вечностью, и оказываюсь права. Кажется, что она никогда не кончится.

От работающего обогревателя и от сдерживаемых эмоций мне становится душно, и когда мы въезжаем в гараж нашего дома, я снимаю куртку. Крис почти сразу же выходит из машины. Он обходит автомобиль и открывает мою дверцу, но на меня не смотрит. Я скриплю зубами. Всего один нелепый случай, и вот он уже отгораживается от меня. Это ранит, как мелкие осколки стекла, вонзающиеся в сердце.

Я отступаю в сторону, давая ему достать мои пакеты, и борюсь с побуждением тоже эмоционально отстраниться, защитить себя. Я все еще сражаюсь с этим чувством, когда мы направляемся к лифту, не глядя друг на друга, по-прежнему запертые в клетке молчания, которое для меня просто невыносимо.

Он нажимает кнопку вызова лифта, а я смотрю на его профиль, на белокурые локоны, обрамляющие лицо, и вижу, как бьется жилка у него на скуле. Я ощущаю его отстраненность, его уход в себя, и внезапно во мне снова закипает злость.

Ради Криса я уехала за тридевять земель. Я приехала сюда бороться за нас и не намерена отступать. Я не позволю ему отгородиться от меня и разорвать наши отношения из-за одной глупой ошибки. Больше никогда не позволю ему поступить так со мной. С нами.

Двери лифта открываются, он ждет, когда я войду, и я вхожу. Точнее, влетаю и резко разворачиваюсь, чтобы высказать ему все. Он входит следом и на этот раз не избегает смотреть на меня. В его лице четко читается решимость и какое-то обнаженное темное чувство, которое я не могу до конца распознать. И вряд ли это у меня получится.

Не успеваю я вымолвить ни слова, как пакеты, которые он держит, шлепаются на пол, и Крис надвигается на меня и прижимает к стене. Сумочка выпадает у меня из рук, и его сильные бедра обхватывают мои, таз вдавливается в меня. Я тихонько вскрикиваю от того, как пальцы его грубо запутываются у меня в волосах и как неистово сверкают глаза, пленяющие мои. Я зла на него. Я возбуждена. И когда его рот завладевает моим, а язык скользит между губ, такой восхитительно требовательный, я отдаюсь в его власть.

Мои пальцы стискивают его майку, и я окончательно уничтожаю оставшееся крошечное расстояние между нами, прижимаясь к нему всем телом. Он обладает мной, и, принимая во внимание, как прошли последние полчаса, это меня пугает, но я целиком и полностью с Крисом. Я решила это задолго до приезда в Париж. Я всецело в его власти, тихо постанываю от наслаждения его вкусом, мужским и острым, у себя на языке.

Его ладонь скользит вверх по моему боку, пальцы распластываются на ребрах, ладонь накрывает грудь. Сосок напрягается в предвкушении, и я начинаю стонать, потребность прикоснуться к нему становится невыносимой. Я хватаюсь за майку, намереваясь забраться под нее, но он мне не позволяет.

Пальцы Криса смыкаются вокруг моего запястья, где он не разрешает мне дотронуться до него, но я тоже уже где-то на грани, до краев переполненная гневом и нежеланием подчиняться ему. Бросая вызов его безмолвному посланию о контроле, я тянусь к майке другой рукой. Он крепко хватает и это запястье и отрывается от моего рта. Наши глаза сцепляются в молчаливой схватке, воздух наполняется тяжелым дыханием, а движение лифта покачивает наши тела. Пол под ногами слегка вибрирует, и я скорее чувствую, чем вижу, что двери позади Криса раскрываются, но мы продолжаем стоять, сверля друг друга взглядами.

– Не они должны рассказывать тебе обо мне. – Его голос – сиплое рычание, низкий и натянутый. – А я сам. Я буду рассказывать тебе и показывать, чтобы ты получила правду, а не их измышления. – Мускул у него на подбородке дергается. – Поняла?

Мой гнев и страх мгновенно испаряются. Он не отгораживается от меня. Он зол, что Эмбер и Тристан могли как-то опорочить его, испортить мое мнение о нем, и заранее убежден, что я возненавижу его прежде, чем закончится этот процесс познания.

– Ты поняла? – рычит он, когда я не отвечаю сразу.

В этот раз я не сопротивляюсь его приказу, понимая то отчаяние, которое скрывается за ним.

– Да, да, Крис. Я…

Его пальцы снова запутываются у меня в волосах, оттягивая голову назад в этой его грубоватой властной манере. Темный, загадочный, порочный Крис взывает ко мне, и я больше не сдерживаю своего отклика.

– Больше не ходи туда без меня. – В голосе его слышатся те же неприкрытые, обнаженные эмоции, которые я вижу у него на лице, вкус которых чувствую у него на губах.

– Все было не так, как ты думаешь, Крис.

Глаза его вспыхивают неодобрением. Он недоволен, он не принимает то, что я сказала, и рот его грубо завладевает моим, наказывая, утверждая свою власть. Язык по-хозяйски вторгается, прежде чем он повторяет свои слова, пальцы гладят грудь, дразнят сосок.

– Больше не ходи туда без меня, Сара.

– Не пойду. – Слова вырываются хриплым стоном, когда ладонь его прокладывает дорожку вверх-вниз по моему боку и возвращается к груди. Прикосновение его тяжелое, воздух плотный, и я чувствую, что он не убежден. – Я не пойду туда без тебя, Крис.

Пальцы его обхватывают мою шею, и он так пристально, так испытующе вглядывается мне в лицо, как будто заглядывает прямо в душу. И я с радостью встречаю это вторжение. У меня нет никаких возражений. Секунды тикают, и я не представляю, что он видит или чего не видит во мне, но притягивает мою голову к себе и целует.

Горячий шелковистый выпад его языка – всплеск адреналина и желания, которое пронзает мое тело и пробегает восхитительным покалыванием от макушки до кончиков пальцев. Я содрогаюсь от удовольствия и упиваюсь им, пробуя на вкус его горьковато-сладкую страсть, гнев и муку. Я горю от желания прикоснуться к нему не только там, где лежат мои пальцы у него на груди, ощутить, как вздуваются мускулы под моими ладонями.

Но он выбрал контроль как отдушину там, где нет ни хлыста, ни боли. И я больше не злюсь, не восстаю против его требований. Больше не борюсь с его потребностью выхода, который, как я давно всеми силами стремлюсь дать ему понять, он может найти со мной, во мне.

Я вздрагиваю от ласки его руки у меня на талии, которая дальше скользит по бедру, по выпуклости ягодицы и крепко прижимает меня к своему возбуждению. Ладонь поднимается выше, к пояснице и ложится там, привлекая меня еще теснее. Я тихо постанываю ему в рот, и он стонет в ответ, язык ныряет глубже, горячий от растущей жажды, с осязаемым нетерпением. А руки его всюду прикасаются ко мне, ласкают меня, доводят до безумия, и, не успеваю я понять, что происходит, как он спускает мои джинсы по ногам. Я моргаю, и вот моих ботинок уже нет, и я полуголая в лифте с раскрытой дверью.

Крис поворачивает меня к стене, и руки скользят медленно, решительно, властно по моей талии, бедрам. Жаркий, жадный взгляд ощупывает тело, и я чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Он обхватывает меня за ягодицы и делает шаг вперед, прижимаясь губами к уху.

– Сегодня мне хочется отшлепать тебя, но я не стану этого делать, потому что это было бы наказанием, а я больше никогда не поступлю так с тобой. Но не думай, что мне не хочется.

Я понимаю Криса. Не знаю, как или почему, но в глубине наших душ мы едины, и я знаю, что он делает. Он хочет показаться мне твердым и жестким, но я вижу лишь уязвимость, потребность, которая искрой промелькнула сегодня, показав мне более темную и опасную его сторону, но не испугала меня, не заставила убежать.

– Тебе не отпугнуть меня, Крис, так что можешь бросать в меня любые слова, какие хочешь. Я все еще здесь. И никуда не уйду. И в случае, если ты забыл, мне понравилось, когда ты шлепал меня.

Рука его находит мой живот, затем прижимается между ног.

– Может, на этот раз я свяжу тебя и выпорю.

– Сделай это. – Его пальцы поглаживают мою влажную плоть, и мне уже нечем дышать, я уже с трудом могу говорить, но сглатываю и как-то умудряюсь закончить свой вызов: – И перестань пугать меня, Крис, все равно не испугаюсь.

Он покусывает мочку уха, и я чувствую, как он расстегивает свои джинсы.

– Ты так только говоришь.

– Не только говорю, это так и есть. – Отбросив всяческую осторожность, я прижимаюсь к нему, пытаясь выпустить на волю подавляемую энергию, которую он всегда сдерживает, пока она не взорвется. – Только один из нас убегает. Только один из нас боится того, что еще предстоит познать, Крис.

Воздух вокруг нас потрескивает, и ладонь его ложится мне на талию, пальцы впиваются в тело. И я упиваюсь уверенностью, что мне удалось-таки подвести его к краю.

– Ты считаешь, что это я убегаю? – спрашивает он.

– Нет. Я считаю, что ты пытаешься обратить в бегство меня, чтобы потом обвинить, если у нас ничего не получится.

Его член вжимается мне между ног.

– Разве это похоже на то, что я пытаюсь обратить тебя в бегство? – Он входит в меня жестко, без прелюдии. – Похоже? – А потом резко, целиком погружается и обхватывает ладонью мою грудь, держась за нее, за меня. И вновь резкий глубокий толчок, с неистовством, который выходит за пределы чисто физической потребности.

О да, я разозлила его и рада этому. Я хочу познать эту его сторону, хочу его всего. И черт побери, он постоянно пытается не допустить меня, помешать мне. Он все время стремится сдерживаться и обратить меня в бегство.

Накрыв его ладонь своей, я прижимаю ее к груди, удерживаю его и никогда не собираюсь отпускать. Наслаждение стрелами пронзает меня с каждым ударом его плоти, каждое мгновение, как он погружается глубоко в меня. Ощущение за ощущением зарождаются в самых недрах моего женского естества и разносятся по нервным окончаниям. Я уже не различаю, что чувствует он, а что я, и выгибаюсь ему навстречу, сжимаюсь вокруг него и уже больше не могу дышать. Оргазм застигает меня врасплох, окутывая, поглощая. Я взлетаю на его вершину слишком быстро и падаю вниз слишком жестко и стремительно, но как раз вовремя, чтобы ощутить, как напрягается, сотрясается тело Криса на пике страсти. Он застывает, прячет лицо у меня на шее, и тело его медленно расслабляется. Несколько секунд он стоит не шевелясь, обнимая меня, и я уже даже не знаю, может ли кто-то из нас дышать, тем более говорить или двигаться. Я не знаю, что сказать, что сделать дальше.

Потом он резко выходит из меня, и я не понимаю почему, но на меня вдруг накатывает необычное ощущение полнейшей пустоты. Ответ возникает, когда я поворачиваюсь и вижу, что он уже выходит из лифта. Я смотрю ему вслед невидящими глазами, в животе образуется ком. Возможно, я нажала не на те кнопки. Возможно, надавила на него слишком сильно или чересчур быстро. Возможно, я совершила ошибку. Как знать?

Я сижу в самолете, лечу назад в Сан-Франциско. Я взволнована и нервничаю. Почему нервничаю и сама не знаю, так что собираюсь немного поразмыслить над этим во время полета. Это нелогично, особенно потому, что я догадываюсь об истинных причинах. И дело не только в том, что я возвращаюсь к «нему».

Я возвращаюсь домой. Колесить по свету – это не для меня, хотя, возможно, когда-нибудь я еще попутешествую. Быть может, однажды мне захочется посмотреть мир не только глазами тех прославленных художников, которыми я восхищаюсь. Но сейчас мне нужна стабильность. Нужно что-то, на что я могу рассчитывать. Нужно почувствовать, кто я есть. Надеюсь, он неотъемлемая часть того, кто я есть. Но, думаю, разлука пошла нам на пользу. Как бы ни скучала я по нему, как бы ни хотелось мне вернуться в Сан-Франциско, эта поездка помогла мне вновь обрести себя. Узнать, что значит быть Ребеккой Мэйсон, а не просто «его рабой».

Надеюсь, и мы с ним вновь обретем друг друга. Если он всерьез пообещал, что все будет по-другому, то, возможно, так и будет. Но если ничего не выйдет, я уже вновь достаточно уверена в себе, чтобы оставить его в прошлом. Это возвращает меня к моей нервозности. Кажется, я все же догадываюсь, из-за чего нервничаю. Если мы с ним будем вместе, нам придется определить, что это значит. Не уверена, что он может быть собой, когда я такая, какая есть на самом деле, но мне надо знать. Думаю, и ему тоже.

Направившись было вслед за Крисом, я через минуту решаю, что бежать за ним полуголой и требовать разговора – не лучший способ общения. Вначале мне надо принять ванну, чтобы обрести почву под ногами. Я запихиваю джинсы и ботинки в один из магазинных пакетов, собираю все остальные свои вещи вместе с сумочкой и выхожу в коридор. Кинувшись в сторону спальни как есть, с голым задом, боюсь, что Крис будет ждать меня там, и я окажусь в невыгодном положении. С колотящимся сердцем вхожу в пустую комнату. Ни ожидаемого облегчения, ни Криса. А вдруг он ушел из дома через переднюю дверь? Куда пойдет? И когда вернется? И чего я волнуюсь, когда он вполне может быть где-то еще в доме?

К тому времени, когда я одеваюсь, во мне уже бушует буря эмоций, которая началась в тот день, когда я встретила Криса, и до сих пор не закончилась. Комната без него пуста, и я уже схожу с ума от предположения, что он мог уйти. Я твержу себе, что это ничего не значит и он вернется. У нас все будет хорошо. Он считает, что я предала его, зайдя в «Шрифт», и это больно, но, думаю, и ему тоже больно. Мысль о том, что я причинила ему боль, когда ее в жизни у него и без того хватало, просто невыносима.

Я выскакиваю в холл и буквально бегу вверх по лестнице, которая ведет на верхний уровень, где находится студия Криса, которую он собирался мне сегодня показать. Он дома, говорит мне мое женское чутье, он там. На верхней площадке я обнаруживаю два коридора, ведущих вправо и влево, но взгляд мой притягивают высокие серебристые, похожие на дворцовые, арочные двери, но не только неповторимым художественным ансамблем, который создают, а тем, что за ними находится неповторимый, уникальный художник. У меня вдруг начинает сосать под ложечкой. Это его дворец, и, как свой новый дом, я бы хотела осматривать его в хорошем настроении, а не тогда, когда в душе царит такой хаос.

Приоткрыв дверь, я обнаруживаю высоченные потолки и темноту, пронизываемую только теплым мерцанием лунного света, вливающегося в окно. Я чувствую Криса раньше, чем вижу, и его присутствие просачивается в меня подобно солнечному теплу в холодный безрадостный день.

Когда я полностью вхожу в тень, мой взгляд тут же устремляется туда, где Крис стоит, опираясь рукой о стену, спиной ко мне, глядя в огромное, от пола до потолка, арочное окно, напоминающее двери позади меня. Он не оборачивается и ничего не говорит, но слабое движение воздуха говорит мне: он знает, что я здесь.

Мои колебания – всего лишь короткое мгновение, прежде чем я бросаюсь к нему. Я просто не в силах и дальше терпеть это эмоциональное напряжение, да, думаю, и Крис тоже. Мое нетерпение поскорее покончить с ним так велико, что я не останавливаюсь, оказавшись у него за спиной. Я встаю между ним и стеной и поднимаю на него глаза.

Он смотрит на меня долгим взглядом, ресницы веером затеняют глаза, и ничего не говорит, ничего не делает. Я знаю этого мужчину лучше чем кого бы то ни было. Он ждет, чтобы я сказала или сделала что-то правильное или неправильное. Единственно правильное, что я могу сделать – это быть честной.

Я сокращаю небольшое расстояние между нами и кладу руки ему на пояс, обрадованная, что он позволяет мне, но не удивляюсь, когда ко мне он не прикасается.

– Вчера ты просил меня выслушать тебя. Теперь я прошу сделать то же самое для меня. Я не собиралась идти в «Шрифт».

– Однако пошла.

Тон его категоричный, твердый, но по крайней мере он разговаривает.

– Я пошла в «Старбакс», а не в мастерскую Эмбер.

– И соблазн заглянуть к соседям оказался слишком велик.

– Я не стану врать и говорить, что мне не хотелось посмотреть, что же там внутри. – Моя ладонь перемещается к нему на руку, ложится поверх дракона. – Это часть тебя, и не знаю почему, но как будто даже часть нас. Но создала его она, поэтому, да, меня разбирает любопытство, а я ведь даже не знаю, была ли эта татуировка сделана в «Шрифте».

– Нет, не была. И если ты хочешь узнать о моем прошлом, спрашивай меня.

Ладонь моя сжимает его руку, и я вынуждена напомнить себе, что не стоит спешить. Он говорит, что я должна спрашивать о его прошлом у него самого, но рассказывает мне только маленькие обрывки, а не полные истории.

– Я не спрашивала ее о тебе. Ни единого вопроса.

– Мы оба знаем, что тебе и не надо было. Ей не терпится поделиться своей версией того, кто я и какой.

– Я, как никто другой, понимаю, что с тобой произошло. Я помню, как необходимо было мне рассказать о своем прошлом по-своему, со своей точки зрения. Майкл лишил меня этого, явившись на тот благотворительный прием. С тобой я так не поступлю.

Ладонь его ложится мне на запястье руки, покоящейся у него на поясе, и я не сомневаюсь, что он собирается убрать мою руку.

– По-видимому, то воспоминание не разубедило тебя, учитывая, что ты все равно вошла. И ты знала, что она откроет двери, которые я пока не готов открыть.

Мои пальцы стискивают его майку, цепляясь за ткань, а с ней и за него.

– Это неправда. Вернее, правда, но в ту минуту я об этом совсем не думала. Она вышла из мастерской как раз, когда я уже уходила. Я почувствовала себя в ловушке. Она пыталась запугать меня, Крис. Если нам придется и дальше с ней видеться, я чувствовала, что не могу показать ей ни малейших признаков слабости.

– Поэтому ты пренебрегла моим нежеланием, чтобы ты ходила туда. – Это не вопрос.

– Ты никогда не говорил, что не хочешь, чтобы я ходила туда.

Глаза его делаются стальными, как и голос.

– Мне и не надо было. Ты и так знала это, Сара.

Он прав. Я знала. Догадывалась.

– Я была слабой. – Чувствую, что моя нижняя губа дрожит, а в груди разрастается пустота. – Мне надо было уйти.

– Да. – Он берет мои руки, снимает их со своего пояса и держит между нами. – Надо было.

– Я пыталась. Просто… у меня была одна из тех схваток «чей меч больше», какие бывали у вас с Марком, хоть ты и отрицал это. – Эта маленькая шутка никак мне не помогает. Он просто смотрит на меня холодными глазами.

Я роняю голову ему на грудь, понимая, что должна признаться еще кое в чем.

– Не могу поверить, что собираюсь сказать это вслух, – я втягиваю воздух и заставляю себя поднять голову, – но мне надо было, чтобы она поняла, что я могу и буду защищать то, что принадлежит мне.

Проходит несколько секунд, прежде чем он тихо спрашивает:

– И что же это, Сара?

Хрипловатые нотки в его голосе придают мне смелости.

– Ты, – шепчу я. – Мне надо было, чтобы она поняла, что ты теперь мой.

Он вглядывается в меня, кажется, целую вечность, не отрицая и не подтверждая моих притязаний. По его лицу по-прежнему ничего невозможно прочесть. Я уже начинаю потихоньку сходить с ума в ожидании его ответа, когда он, наконец, спрашивает:

– Поэтому ты вошла туда?

– Да. Я просто… ничего не могла с собой поделать.

Медленно уголки его губ приподнимаются, а тело расслабляется. Секунду спустя сильные руки обнимают меня, он прячет лицо у меня на шее, и его земной, чудесный запах щекочет ноздри. – И ты можешь предъявлять на меня права всегда, в любое время. Как и я собираюсь заявить свои права на тебя.

– Ты больше не сердишься?

– Если бы это был Марк, я, черт возьми, сделал бы то же самое.

Я хмурю брови.

– Если? Ты делал то же самое кучу раз.

Он смеется.

– Ладно, может, и так. – Его ладони по-собственнически ложатся мне на бедра. – Помни, ты принадлежишь мне, детка.

– В постели, – поправляю его я. – Все остальное время я сама себе хозяйка. – Я улыбаюсь. – И тебе.

Он ухмыляется.

– Предлагаю обсудить оба пункта после обеда. – Он делает паузу для пущего эффекта. – В постели.

Полчаса спустя мы с Крисом сидим рядышком, интимно соприкасаясь ногами, в удивительно просторном мексиканском ресторане за столиком на четверых, а не за маленьким, размером с блюдце, на двоих. По-видимому, посадить двоих людей за стол побольше в Париже считается чем-то вроде смертного греха… если только не «подмазать» как следует кого нужно. Крис дал официанту щедрые чаевые, и мы получили вожделенный столик.

Я с удовольствием доедаю тушеное мясо.

– Если еда здесь так же хороша, как и сальса, то я буду счастлива.

– Она хороша, – заверяет меня Крис. – Я же говорил, что знаю все американские злачные места.

Я прислоняюсь к стене, наклоняясь в его сторону, и он тоже поворачивается ко мне и накрывает ладонью колено.

– Так это они, американские злачные места, не дают тебе скучать по Штатам?

– Мне не дает скучать по Штатам то, что я провожу там много времени.

Мне любопытно, что же побуждает его жить в Париже.

– А сколько времени ты проводишь здесь в сравнении с Сан-Франциско?

– Это зависит от моих благотворительных дел.

В голову приходит неприятная мысль.

– Если я найду здесь работу, а у тебя будут дела в Штатах, мне придется остаться тут без тебя.

Он ставит свое пиво и кладет обе ладони мне на колени.

– Я никуда не хочу уезжать без тебя, Сара, поэтому и предложил тебе основать свой искусствоведческий бизнес. Пусть я эгоист, но я бы хотел, чтобы ты ездила со мной. Еще я не хочу принуждать тебя делать то, что тебе не по душе. Если ты желаешь работать в области искусствоведения или какой-то другой, не сомневаюсь, что твоя любовь к искусству, твои знания вкупе с твоим обаянием позволят тебе получить любую работу, какую захочешь.

Слышать такое о себе от Криса Мерита поразительно приятно. Да, он мой любимый мужчина, но он еще и блестящий, уважаемый художник, который не раздает пустые комплименты.

– Спасибо, Крис.

– Спасибо? – Он хмурится и берет меня за руку. – За что?

Я убираю волнистый белокурый локон с заживающего пореза у него на лбу и повторяю то, что говорила ему в аэропорту:

– За то, что веришь в меня, но больше всего за то, что ты есть.

В глазах его вспыхивает какое-то трудноопределимое чувство, потом этот восхитительно сексуальный рот, которому я могу придумать множество применений, изгибается в улыбке:

– Мне нравится, когда ты так говоришь.

– А мне нравится, что ты хочешь, чтобы я была с тобой. И меня так воодушевляет мысль открыть собственное дело и, несмотря на эти ужасные перелеты, ездить с тобой.

Улыбка его ослепительная, не омраченная ничем.

– Ты привыкнешь летать, и я нисколько не сомневаюсь, что бизнес твой окажется очень успешным.

Он счастлив. И потому, что мы больше времени будем вместе, и потому, что у меня будет своя работа. Я не ошиблась, приехав сюда с ним. Это было самое правильное в жизни решение.

– Я обсуждал сегодня эту идею насчет собственного бизнеса с поверенным, – продолжает он. – Тебе просто надо позвонить ему и наметить план.

Поверенный. Я холодею, вспомнив обвинения Эвы против меня. На какое-то время мне удалось забыть о них. По-видимому, мой мозг имеет свойство на время отключаться от каких-то неприятных вещей, тем самым предохраняя психику от эмоциональных перегрузок. Я натужно сглатываю.

– Это тот же поверенный, который ведет переговоры обо мне с полицией?

– Нет. Это два разных человека, но я сегодня разговаривал с обоими.

Мое сердце начинает колотиться.

– Почему ты мне не сказал? Он уже имел беседу с полицией? Мне не придется возвращаться в Штаты? Прошу тебя, скажи, что ты не пытаешься защитить меня от чего-то ужасного, потому что…

Он целует меня, его теплые губы на несколько секунд задерживаются на моих, и сердце чудесным образом начинает биться ровнее.

– Успокойся, детка, – бормочет он. – Все хорошо. Если я что узнаю, то расскажу тебе. Стивен целый день созванивался с детективом. Он звонил мне как раз перед тем, как я поехал за тобой в «Шрифт», и сказал, что примерно через час у них совещание по телефону. Потом Стивен свяжется с нами.

Он снимает мою руку, сжатую в кулак, со своей груди, раскрывает ладонь и переплетает наши пальцы.

– Я дам тебе поговорить со Стивеном, чтобы ты немного успокоилась. Он прекрасно знает свою работу, и ты поймешь это, когда побеседуешь с ним.

Я поднимаю наши сплетенные руки и прижимаю его руку к своей щеке.

– Я просто хочу, чтобы это все поскорее закончилось.

– Знаю, и мне больно видеть, как ты изводишь себя. Все скоро пройдет.

– Надеюсь. – Меня осеняет одна мысль. – А мы можем позвонить Марку? Может, он слышал что-нибудь о полицейском расследовании?

Ресницы Криса опускаются, и он со вздохом откидывается на спинку стула.

– Э, да. Марк. Там совсем другая история. Я разговаривал с ним.

Меня настораживает его мрачный тон.

– Когда? Что он сказал?

– Сегодня. Он в Нью-Йорке. Его мать в больнице, он там с ней.

Я испуганно охаю.

– О Боже. Что с ней? Скажи, что ничего серьезного.

– Рак груди.

В памяти невольно вспыхивает исхудавшее, истощенное болезнью тельце Дилана, и это видение как удар в грудь. Уверенная, что Крис тоже думает о нем, я сплетаю наши пальцы.

– Насколько она плоха?

– Вторая стадия. Рано обнаружили. Завтра ей делают мастэктомию, а поскольку это пятница, он останется на выходные и прилетит домой в понедельник, чтобы встретиться с полицией. Он ужасно зол на Эву за то, что так запутала дело и отрывает его в такое время от семьи. Он просил передать тебе, что разберется с ней. – Крис улыбается. – Ты же знаешь Марка. Если он сказал, то слово сдержит. В лице Марка, Стивена и моем ты имеешь на своей стороне, детка, льва, тигра и медведя.

– И который из них ты? – с улыбкой спрашиваю я.

– Все три, когда надо, а для тебя, детка, я сделаю все.

Рука моя ложится на его татуировку. Крепкие мускулы перекатываются под моей ладонью, а выражение лица делается соблазнительно сексуальным. Тело мое начинает покалывать от осознания, как легко я могу возбуждать его одним лишь прикосновением.

– Предпочитаю дракона. – Я даже не пытаюсь скрыть, как сильно хочу его. – Только дракона. Кого же еще?

Его глаза поблескивают, ресницы опускаются, но я все же успеваю заметить проблеск того же чувства, которое видела несколько минут назад. Беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня.

– Месье Крис, – произносит мужской голос рядом с нами.

Мы с Крисом поворачиваемся посмотреть, кто там. На лице Криса мелькает узнавание, он встает, чтобы пожать руку невысокому брюнету лет пятидесяти, и представляет его мне как служащего одной из многочисленных картинных галерей в Париже. Я слушаю, как они разговаривают и смеются, не понимаю ни слова, но вижу, что мужчине нравится Крис. Всем нравится Крис, но мало кто знает, что скрывается за внешней оболочкой, какие демоны терзают его душу. А я знаю. Но знаю ли? Он, похоже, так не считает. При всем том, что я видела, при всем том, через что мы прошли, неужели он все еще боится поделиться со мной?

Знакомый Криса уходит, и нам приносят заказ прежде, чем я позволяю себе углубиться в такие мысли, которые могут принести больше вреда, чем пользы. Мои тревоги улетучиваются, когда перед нами ставят блюда с восхитительно вкусной мексиканской едой. Крис потирает руки и треплет меня по ноге.

– Тебе это понравится.

Я улыбаюсь его заразительному энтузиазму и делаю то, что он и предлагает. Крис наблюдает за моей реакцией, когда я пробую свои сырные энчилады, и их острый, изумительный вкус взрывается у меня во рту.

– Мм, – мычу я, жмурясь от удовольствия. – Потрясающе. – Я зачерпываю соус и отправляю его в рот. – Просто потрясающе.

Крис отделяет вилкой кусочек своей энчилады с курицей и подносит к моему рту.

– Попробуй мои.

Я послушно принимаю угощение, и он медленно вынимает вилку у меня изо рта. Глаза его, пристально следящие за мной, светятся голодом – но совсем иного рода.

– Нравится? – спрашивает он мягким, бархатным голосом.

– Да. – Мой голос хриплый, и отнюдь не от острой пищи. – Очень.

Он придвигается ближе и касается моих губ своими.

– На твоих губах вкус лучше.

Я краснею, а он снова отклоняется назад. Не понимаю, как ему до сих пор удается вгонять меня в краску.

Он улыбается моей реакции с видом чисто мужского удовлетворения.

– Теперь ты веришь, что в Париже можно вкусно поесть?

Я совершенно уверена, что с Крисом все будет вкуснее.

– Я верю, что ты убедил меня.

Наши глаза встречаются, и смех тает на губах. Воздух потрескивает, и что-то пока неизвестное искрит между нами, покалыванием растекаясь по телу.

– Плохого я бы тебе не посоветовал, Сара, – говорит он, и голос его уже не бархатный, а сиплый. Он говорит теперь не о еде, и искренность в его взгляде глубоко трогает меня.

– Знаю, – шепчу я. И я действительно знаю это. Я принадлежу этому мужчине вся, целиком… хотя нет. Это не так, и неприятно признаваться в этом даже себе самой. Я почти вся его. Трудно не удержать маленькую частичку, когда знаешь, что он не весь мой.

Адвокат звонит Крису, когда мы едем домой, и, как обещал, Крис дает мне поговорить с ним лично. Несмотря на то что у него нет почти ничего нового, Стивен и в самом деле поднимает мой дух, заверяя, что полиция просто тщательно выполняет свою работу, и мне не о чем беспокоиться. И пока мне не надо возвращаться в Штаты.

Я по-настоящему расслабляюсь, и мы с Крисом планируем наше совместное исследование города. Мы обсуждаем, какие выставки хотим посетить в первую очередь, и я решаю, что мне очень повезло. Я увижу прославленное искусство с прославленным художником в качестве гида. О таком можно только мечтать.

– Моя единственная договоренность – лагерная ночевка для детей с ограниченными возможностями в ночь с пятницы на субботу в Лувре, – говорит Крис, когда мы сворачиваем на авеню Фош рядом с нашим домом.

– И никаких встреч?

– Никаких, – подтверждает он. – А это значит, что я свободен и могу поводить тебя по музеям и познакомить с кое-какими важными людьми в этой сфере.

– С которыми я не смогу поговорить.

– Очень многие из них говорят по-английски. – Телефон его звонит в третий раз за время нашего разговора, и он бросает взгляд на экран и отклоняет звонок. А когда внимание его возвращается ко мне, в нем ощущается какое-то чуть заметное напряжение, которого не было минуту назад. – Город кормится с туристов, особенно с американцев, так что людей, говорящих здесь по-английски, больше, чем ты думаешь.

– Все равно мне бы хотелось избавиться от языкового барьера, – говорю я, хотя мысли мои заняты двумя неотвеченными звонками. Кто бы это ни был, Крис не хочет разговаривать с ними в моем присутствии. Думаю, это Эмбер. Она знает, что он зол и, как говорит мое женское чутье, не может просто так оставить то, что произошло у нее в мастерской, не поговорив с ним.

Мы тормозим в воротах, и Крис опускает стекло, чтобы набрать код доступа. Через минуту мы заезжаем в гараж под домом.

Его домом. Я никогда до конца не почувствую, что я дома, пока эти секреты не перестанут разделять нас.

Утро наступает слишком скоро, если учесть, что я все еще живу по сан-францисскому времени и лежу в объятиях Криса. Очевидно, чувствуя то же самое, Крис стонет от звука будильника и прячет лицо у меня на шее.

– Который час?

– Рано. – Я протягиваю руку к прикроватной тумбочке и нажимаю на будильнике «дремать».

Крис поднимает голову и смотрит на дисплей. Шесть тридцать.

– А с чего мы вообще проснулись в такую рань? Мне в музей только к десяти.

– Шанталь повезет меня в посольство получить паспорт, а она считает, что нам надо быть там к открытию в половине девятого. – Я откатываюсь к краю кровати, но нога Криса прижимает мою и удерживает.

– Ты не поедешь в посольство без меня. Я сам отвезу тебя в понедельник. – Тон его абсолютно непререкаемый, не допускающий возражений. Этот голос, который я нахожу таким невозможно эротичным, может поставить меня на колени на ковер.

Этим утром, однако, его приказной тон меня раздражает. Я переворачиваюсь лицом к Крису, и мои ладони ложатся на голый торс, а он плотоядно оглядывает мою обнаженную грудь. Соски мгновенно заостряются, и я раздражаюсь еще больше из-за такой предательской реакции своего тела.

– Не пытайся отвлечь меня, – огрызаюсь я.

– Это ты меня отвлекаешь. Ты не поедешь в посольство без меня.

– Тебе незачем сопровождать меня в посольство, Крис. Там будет полно говорящих по-английски. Кроме того, со мной поедет Шанталь.

– Элла пропала, и какой-то неизвестный тип ее ищет. Я не хочу, чтобы ты болталась одна.

– Болталась? – возмущенно переспрашиваю я, нахмурившись. – Я занимаюсь делом, Крис. И тот, кто расспрашивал об Элле, искал ее, не меня.

– Теперь это связано с тобой, поскольку ты тоже о ней расспрашивала. Я не намерен рисковать. Дождись меня.

– Вчера ты уверял, что я должна сама управлять своей судьбой и перестать поддаваться страху. Теперь ты говоришь, что я должна спрятаться в доме. Ты уж, пожалуйста, определись. Беседа с послом об Элле – действие, а не только страх, и я не хочу это откладывать.

– Ты не едешь, Сара.

В моей душе поневоле начинают просыпаться старые демоны.

– Нет, еду.

Он с минуту сверлит меня взглядом. Я отвечаю ему тем же. Он протягивает через меня руку и хватает со стола свой телефон.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, уверенная, что мне это не понравится.

– Отменяю свои встречи.

Я округляю глаза.

– Нет! – Перекатываюсь на спину и накрываю телефон рукой. – Ты не можешь этого сделать. Твоя работа в музее слишком важна.

– Тогда дождись меня.

Я открываю рот, чтобы возразить, но проблеск какого-то глубокого затаенного чувства запечатывает мне уста. Я вспоминаю, что видела этот взгляд, когда он признался, что боится за мою безопасность. Неожиданно мое прошлое, где мы с мамой были, скорее, собственностью, чем людьми, начинает казаться таким незначительным в сравнении с тем, насколько глубоко смерть коснулась жизни Криса.

Знакомым сексуальным жестом он обхватывает меня за шею и притягивает к себе, а я запускаю ему руку в волосы и приникаю к губам, целуя до тех пор, пока не чувствую, что он расслабляется. Секунды бегут, покалывание растекается по моему телу и скапливается где-то в глубине. Когда наши губы, наконец, разъединяются, я смотрю в его неотразимые зеленые глаза.

– Спасибо, что беспокоишься обо мне. Со мной все будет хорошо, обещаю. Я никуда больше не пойду, только туда и обратно.

Жесткие линии красивого лица смягчаются, настроение меняется. К этим резким сменам настроения у Криса я уже начинаю привыкать.

– Ты никогда не научишься исполнять приказы, да?

Я широко улыбаюсь и говорю то, что раньше ни за что не осмелилась бы сказать:

– Мне кажется, я неплохо делала это на ковре в тот день.

Удивление и чувственный голод плотоядно отражаются в его взгляде, и он опускает телефон на тумбочку.

– Да, – соглашается он хрипло, придавливает меня своей восхитительной тяжестью и раздвигает коленом бедра. Твердая, разбухшая плоть интимно прижимается ко мне. Руки он ставит по обе стороны от моей головы, и волнистые пряди белокурых волос падают ему на лоб. Чувственный голод в его глазах делается прямо-таки ненасытным. Мне становится нечем дышать. – Может, – вкрадчиво говорит он, – мне и сейчас стоило бы отвести тебя туда.

Жидкий жар растекается у меня между ног, и я обвиваю его руками за шею. – А вдруг Шанталь как раз в это время придет?

– А если бы она не должна была прийти, – голова его опускается, и я ощущаю теплое дыхание на своей шее, губах, – ты бы хотела вернуться на ковер?

Эта идея в сочетании с соблазнительным прикосновением его губ к чувствительной коже за ухом рассылает по мне пульсирующую волну желания.

– Да, – прерывисто признаюсь я. – Я бы хотела вернуться на ковер.

Он на мгновение замирает, потом улыбается у меня на щеке.

– Интересно, что бы потребовалось от меня, чтобы уговорить тебя на это нынче утром? – Ладонь его оглаживает изгиб моей груди, спускается ниже и прижимается к животу. Пылающая плоть жаждет его прикосновения. Тревога вновь уходит, и мне хочется закричать от несправедливости. Ну почему все так не вовремя?

Крис протягивает руку и нажимает кнопку «дремать».

– У нас мало времени. – Пальцы скользят в шелковистый жар моего тела, раздвигают, прижимают разбухшую пульсирующую плоть к моей. Нетерпение вспыхивает во мне, когда он добавляет: – Так что не будем терять его понапрасну. – Он одним резким толчком заполняет меня, и я ахаю. – Может, это заставит тебя делать, как я говорю.

– Не рассчитывай на это, – поддразниваю я, но мой дерзкий вызов обращается в непроизвольный стон, когда накал страсти возрастает.

Его щека ласкает мою, губы нежно дотрагиваются до чувствительной кожи шеи, потом уха.

– Тебе придется кое-чем заплатить за мое беспокойство, Сара.

– Чем заплатить? – прерывисто шепчу я.

– Ну, есть множество способов, которыми я мог бы заставить тебя заплатить, – заверяет он меня, потягивая сосок. Я сдерживаю стон, и плоть моя сжимается вокруг него. Он опускает голову, и зубы легонько прикусывают твердую вершинку, прежде чем он глубоко втягивает ее в рот. Мои пальцы стискивают его волосы, побуждая продолжать, но он оставляет сосок и покусывает шею, отказывая мне в том, чего я хочу. – Сегодня же ты заплатишь тем, что смиришься с присутствием другого мужчины. Рей поедет с вами в посольство.

Поневоле на ум приходят записи из дневника Ребекки о том, сколько раз Марк делил ее с другими и как ее это обижало. Какую боль, должно быть, испытывала она. Я чувствовала бы то же самое, если бы Крис попытался сделать такое со мной. Я бы развалилась на мелкие кусочки и уже больше никогда не стала прежней.

– Сара, я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду ни с кем тебя делить. Ни за что на свете, ни с единой душой.

Я моргаю и вижу, что Крис внимательно смотрит на меня.

– Что?

– Не знаю, чем это было вызвано, но ты думала о дневнике Ребекки, как Марк делил ее с другими.

Я удивлена, как легко он может читать мои мысли. Это правда. Меня буквально преследует жизнь Ребекки, а теперь и ее смерть.

– Вспомни свои собственные слова, – продолжает он. – Я не Марк, а ты не Ребекка. Ты знаешь меня. Знаешь, что я не делюсь. Ты моя, Сара. Только моя. И больше ничья.

Эти его собственнические слова освещают меня, согревают и прогоняют холод воспоминаний. Я обвиваю его за шею, отсекая все, кроме тепла у него в глазах и ощущения его во мне.

– Мне нравится быть твоей.

В глазах его вспыхивает чисто мужское удовлетворение.

– Тогда тебе лучше смириться с тем, что я буду тебя защищать, нравится тебе это или не нравится. Либо Рей едет с тобой в посольство, либо я.

Я игриво хмурю брови.

– Ты опять подавляешь меня.

Он легонько прикусывает мою нижнюю губу, потом лижет ее.

– Я компенсирую это тебе.

И он, разумеется, компенсирует. О, еще как.

В сопровождении Рея и Шанталь я вхожу в посольство, радуясь, что жива после сумасшедшей поездки по парижским улицам в час пик. Может, я и не в восторге от того, что Крис приставил ко мне телохранителя, но то, как Рею ловко удалось избежать ряда столкновений, бесспорно, заслуживает немалого уважения. В сущности, не будь я так влюблена в Криса, могла бы до безумия, по уши влюбиться в Рея, пусть даже только до тех пор, пока не схлынула бы волна адреналина после этого дорожного безумия.

В здании, которое, на мой взгляд, ничем не отличается от любого административного здания в Штатах, мы с Шанталь снимаем куртки и стираем с себя капли холодного дождя. Будучи по натуре мачо, Рей, разумеется, вообще без куртки.

Паспортный отдел оказывается большущей комнатой ожидания с большим количеством металлических стульев и рядом застекленных кабинок в передней части. Нас направляют в очередь. Длинную-предлинную очередь.

Я вздыхаю.

– Может, вы вдвоем пошли бы выпили кофе или съели чего-нибудь? Вам совсем не обязательно тоже париться в очереди.

Рей тут же отметает эту идею:

– Мне надо оставаться рядом с вами, если вдруг что-то понадобится.

Я плотно сжимаю губы, чтобы сдержать резкий ответ. Сам того не подозревая, он затронул нерв под названием «прямо как мой отец». Всю жизнь нас с мамой повсеместно сопровождала охрана. Ребенком я думала, что это просто потому, что папа очень любит нас. Став взрослой, поняла, что он всего-навсего защищал свою собственность.

Рей протягивает руку за моей курткой, возвращая меня в настоящее, в полную людей душную комнату.

– Давайте я подержу.

Моргнув, я отдаю ему куртку.

– Спасибо. – Рей для меня не проблема, проблема – отец. И Крис тоже не проблема. В отличие от действий моего отца, его желание защищать меня не имеет никакого отношения к утверждению силы и власти. Оно происходит из недавнего нападения Эвы и неоднократного, слишком близкого соприкосновения со смертью.

– Можно позаниматься французским, пока мы стоим тут, – предлагает Шанталь.

– Я сейчас слишком рассеяна, чтобы что-нибудь усвоить, – отвечаю я, плотнее закрывая свой мысленный ящик.

Она отмахивается от моей отговорки.

– Ерунда. Мы можем использовать это время с пользой. Когда ты начнешь говорить по-французски, то только поблагодаришь меня за настойчивость.

Рей забирает у Шанталь куртку, с удивлением и не без мужского одобрения поглядывая на ее решительное лицо.

Когда он становится с нами в очередь, я хмурюсь. Я могу смириться с тем, что он здесь, но не желаю, что он стоял над душой.

– Я думала, вы хотите дать отдых больной спине на одном из тех металлических стульев.

Его губы дергаются.

– Больной спине. Да. Не могу дождаться. – И, к моему удивлению, отходит в сторону.

Шанталь смотрит ему вслед и тоскливо вздыхает:

– Я бы не отказалась иметь такого телохранителя. Интересный мужчина.

Я закатываю глаза. Она бросала на него застенчивые восхищенные взгляды с тех пор, как вошла в дом.

– Иди поговори с ним. Познакомьтесь поближе.

Она поджимает губы.

– Ты просто пытаешься отвертеться от урока французского.

– Нет, просто не хочу выставить себя дурой на людях, коверкая слова. Подойдешь ко мне, когда приблизится моя очередь.

– Ну нет. – Она мотает головой, и можно подумать, что я предложила ей прыгнуть с крыши без парашюта, такая паника отразилась на ее хорошеньком лице. – Боюсь, мы просто будем сидеть в полном молчании, у меня потекут слюнки, и ему придется вытирать мне губы.

Я серьезно смотрю на нее.

– Ну, не так-то это и плохо, особенно если он будет делать это языком.

Она удивленно моргает, и мы обе смеемся. Мой телефон подает сигнал поступившего сообщения, и я достаю его, чтобы прочесть.

«Вы уже на месте?»

«Да, – отвечаю я. – Тут большая очередь. Можем застрять не на один час».

«Где Рей?»

«По большей части стоит над душой, как ты и распорядился».

«Для твоей же пользы».

«Гм».

«Что значит… гм?»

«Это значит, что… – я задумываюсь, как коротко выразить то, что чувствую, – …я люблю тебя, Крис».

«Я тоже люблю тебя. Собираюсь на встречу. Напиши перед тем как ехать домой, чтобы я встретил тебя на ковре».

«Я возьму розовую трость», – пишу я, и щеки мои жарко вспыхивают от собственной смелости.

«Она у меня в чемодане».

Я закусываю губу. Он это серьезно? Неужели и вправду провез ее через таможню?

Я прячу телефон назад в сумку и чувствую покалывание в… гм, пониже спины.

Смех Шанталь прорезается сквозь охватившие меня сладострастные ощущения, я оборачиваюсь и вижу, что она болтает с какой-то женщиной позади нас в очереди. Заметив, что я освободилась, прекращает болтать и вытаскивает из сумки маленькую перекидную таблицу. Не обращая ни малейшего внимания на мое смущение, начинает с прежним решительным выражением натаскивать меня. Я со стоном и смехом принимаю неизбежное и послушно повторяю фразу на ужасном французском.

Полчаса спустя наконец подходит моя очередь и я направляюсь к окошку… только чтобы получить целый ворох бланков для заполнения. Мы с Шанталь присоединяемся к Рею, и я принимаюсь за бумажную кипу.

Если я, когда нервничаю, несу всякий вздор, то Шанталь, наоборот, молчит как рыба. Молчание, как она и боялась, становится неловким, и я не могу сосредоточиться на своих бумагах.

Наконец, больше не в силах выносить молчание, я поднимаю глаза на Шанталь.

– Может, все-таки сходишь найдешь где-нибудь кофе? Я угощаю. А то после этого дождя я до сих пор не могу избавиться от озноба.

Она вскакивает, хватаясь за предлог сбежать.

– Конечно. Кофе был бы очень кстати. – Она бросает взгляд на Рея. – А вы хотите?

Его губы дергаются, и он отвечает ей по-французски. Я понятия не имею, что он сказал, но она заливается румянцем и выглядит такой невозможно юной в своем бледно-розовом облегающем платье, со светло-каштановыми волосами, мило подогнутыми на концах.

Я смотрю вслед Шанталь, и у меня возникает желание по-матерински защитить ее. Рей на добрый десяток лет старше ее и куда как искушеннее. Я склоняю голову набок и внимательно вглядываюсь в него.

– Что вы ей сказали?

– Если бы я хотел, чтобы вы знали, мадемуазель, то сказал бы по-английски. – Он произносит это совершенно невыразительным тоном, но у меня создается отчетливое впечатление, что он старается раздразнить меня.

Я подозрительно сощуриваюсь.

– Давно вы знаете Криса?

– Семь лет.

– Значит, он доверяет вам, хоть вы и самоуверенный нахал. – Мой тон в точности такой же невыразительный, как и у него.

Он с минуту изумленно смотрит на меня, потом запрокидывает голову и от души смеется.

– Да, пожалуй. И, думаю, то же самое можно сказать и о вас.

На этот раз смеюсь я и в отличие от Шанталь не испытываю никакой неловкости от последовавшего за этим молчания, пока я заполняла свои бланки. Мне инстинктивно нравится Рей, даже если он отказывается признаться, что сказал Шанталь.

Я заканчиваю разбираться с бланками и направляюсь к окошку, чтобы отдать их, надеясь, что теперь процесс пойдет быстрее.

Не тут-то было. Весь следующий час мы ждем, и Шанталь, к счастью, мало-помалу начинает раскрепощаться. Они с Реем заставляют меня повторять французские слова и фразы, смеясь над моим произношением, и я смеюсь вместе с ними. Постепенно и я расслабляюсь в этой атмосфере зарождающейся, я надеюсь, новой дружбы, а вместе с ней связи с этим городом и Крисом.

Когда наконец произносят мое имя, настроение мое и шаги уже гораздо легче. Какая-то толстушка за стойкой с сильным акцентом спрашивает мое имя. Она заносит его в компьютер, пару секунд смотрит на экран, а потом начинает говорить с таким акцентом и такой молниеносной скоростью, что я ничего не понимаю.

– Не могли бы вы повторить, пожалуйста?

– Отказано, – решительно заявляет она. – Вам отказано в паспорте. – Она вручает мне мои бланки и какую-то бумагу на французском.

У меня екает сердце.

– Отказано? Что это значит?

– Отказано, значит, отказано. Если хотите получить ответы, идите в специальную службу.

– А где эта специальная служба?

Она указывает влево от меня, и я вижу на двери табличку «Специальная служба». Ничего не видя вокруг себя, с громко стучащим в ушах сердцем, я несусь к двери и обнаруживаю маленький кабинет с четырьмя металлическими стульями, только один из которых занят.

Мужчина в парадной рубашке и солидном синем галстуке, с седыми прядями в аккуратно подстриженных каштановых волосах, устремляет на меня выжидающий взгляд.

– Английский? – с надеждой спрашиваю я.

– Да, мадам. – Он кладет ручку и ставит локоть на стол, заметно раздраженный тем, что ему помешали. – Чем могу помочь?

Я подхожу к его столу и подаю свои бумаги. Он бросает взгляд на них, потом на меня. В том, как он смотрит, появляется какая-то новая резкость, острая и почти… обвиняющая. Я говорю себе, что это паранойя, но адреналин бурлит в крови, и мне с трудом удается продолжать говорить нормальным голосом.

– В чем дело? – спрашиваю я, так и не дождавшись от него объяснений.

Он берет телефон, а другой рукой указывает мне на стул перед своим столом. Его безмолвный приказ вызывает очередной выброс адреналина, и, прежде чем сесть, я заставляю себя сделать медленный глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться.

Только усаживаюсь, он кладет трубку.

– Пожалуйста, оставайтесь здесь, мадемуазель Макмиллан. Нам надо задать вам несколько вопросов.

Мое сердце пропускает удар.

– О чем?

Но я и так знаю. Это как-то связано с Ребеккой.

– Просто ждите здесь. – Отдав этот отрывистый приказ, он встает и выходит в заднюю дверь в нескольких шагах от его стола.

Я немедленно начинаю действовать, не зная, сколько у меня времени, чтобы заручиться помощью до его возвращения. Лихорадочно порывшись в сумке, вытаскиваю мобильный и набираю номер Криса.

Три звонка кажутся вечностью, прежде чем я слышу:

– Сара? – Голос его глубокий, теплый, успокаивающий и, ох, такой желанный.

– Ты нужен мне здесь, – выпаливаю я. – Ты нужен мне в посольстве.

Крис тут же начинает что-то кому-то говорить по-французски, и я слышу несколько разговаривающих с ним голосов, прежде чем он возвращается на линию.

– Я уже иду к машине.

Я с облегчением закрываю глаза. Он не спросил, зачем нужен мне. Он просто ушел со встречи, представления не имея, зачем и почему. Я виновато думаю, как позволила сегодня Эмбер выбить меня из колеи. И напоминаю себе все причины, по которым могу не беспокоиться о том, что Крис бросит меня. Все причины, по которым и могу, и должна рассчитывать на этого чудесного, изумительного мужчину.

– Поговори со мной, Сара. Что происходит?

– Мне не дают паспорт и сказали, что им надо задать мне несколько вопросов.

Он чертыхается себе под нос.

– Не отвечай ни на какие вопросы, пока я не приеду. Я звоню Стивену. Потом перезвоню тебе.

– Хорошо.

– Сара, все будет в порядке. Это какая-то административная ошибка, не более. Недоразумение, которое мы проясним.

Но я слышала его первую реакцию, слышала, как он ругнулся, и мы оба понимаем, что тут больше, чем простая административная ошибка.

– Просто приезжай скорее, пожалуйста. Ты нужен мне, Крис.

– Скоро буду. И я перезвоню тебе, после того как поговорю со Стивеном.

Отключившись, я сижу и нервно постукиваю ногой. Крис не стал бы звонить адвокату, если бы действительно считал, что это просто какое-то незначительное недоразумение. И что вообще это значит? Что не так с моим паспортом?

– Вот ты где! – восклицает Шанталь, и, обернувшись, я вижу ее и Рея, направляющихся ко мне. Я совсем забыла про них, и внутри у меня все съеживается от мысли, что они узнают о том, что меня обвиняют в убийстве. Что они обо мне подумают? Или, хуже того, о Крисе?

Я поднимаюсь и обхожу стул навстречу им, старательно разглаживая юбку на бедрах, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Что происходит? – спрашивает Рей с недовольным видом. – И почему вы не сказали мне, что идете сюда?

– Они хотят задать мне несколько вопросов. Я приду, как только освобожусь.

– Вопросов? – озадаченно переспрашивает Рей. – О карманнике?

Я удивленно моргаю. Может, все действительно так просто? Может, я зря паникую? Ох, пожалуйста, пусть дело будет в карманнике.

– Возможно.

– А может, об Элле, – высказывает предположение Шанталь и поглядывает на Рея.

Задняя дверь открывается, и взгляд Рея скользит мимо меня. Обернувшись, я вижу входящих в комнату троих мужчин и не успеваю остановить Шанталь, которая бросается к ним.

Рей встает рядом со мной и шепчет:

– Что же все-таки происходит, Сара?

– Крис уже едет сюда. Пожалуйста, если хотите помочь, уведите отсюда Шанталь.

Он качает головой:

– Я не могу оставить вас.

– Сара, – говорит Шанталь. Я оборачиваюсь и вижу, что она стоит рядом, ужасно бледная.

– Что такое?

Она шепчет:

– В Штатах что, идет какое-то расследование?

– Э… – Не хочу, чтобы Шанталь знала об этом. – А что они сказали?

– Я не совсем поняла. Я спросила про Эллу, а они начали расспрашивать меня про какое-то расследование в Штатах.

Я хватаюсь рукой за горло.

– Они… говорили об Элле?

– Я… – Она запинается от волнения. – Я не знаю.

Я хватаю ее за руку, впиваясь пальцами в нежную кожу, и комната начинает кружиться вокруг меня. А вдруг Элла вернулась в Сан-Франциско после того, как мы проверяли ее паспорт, и Эва убила ее, чтобы навредить мне? Это кажется невероятным, но ведь убила же она Ребекку.

– Сара. – Голос Шанталь бьет по моим нервам. Она так напоминает милую доверчивую Эллу, и ни у одной из них нет ни малейшего шанса против Эвы.

Я умоляюще смотрю на Шанталь и выпаливаю:

– Мне надо знать, имеет ли это расследование отношение к Элле. Очень важно, имели ли они в виду Эллу. Спроси их скорее.

Неужели Элла мертва?

Я обнимаю себя, пытаясь сдержать дрожь нервного возбуждения, и, затаив дыхание, слушаю французскую речь. Кажется, я слушаю уже целую вечность, ничего не понимаю, кроме произносимого время от времени имени «Элла», но все еще не получила ответ на свой вопрос. Неужели Элла мертва? О Господи, неужели? Никто не говорит со мной. Никто не говорит по-английски. Я больше не могу этого вынести. Сердце уже готово выскочить из груди.

– Элла умерла? – не выдержав, чуть ли не кричу я. В комнате становится тихо-тихо, все взгляды устремляются на меня. Похоже, я и вправду закричала, но мне все равно. – Она мертва? – На этот раз шепчу я. На этот раз я завладела их вниманием.

Первый мужчина, с которым я говорила, наклоняется через стол и опирается кулаками о металлическую столешницу, чтобы глаза наши оказались на одном уровне.

– Мы не знаем, кто такая Элла, но намерены выяснить.

Обвинение в его голосе ядовитое донельзя, но я воспринимаю только самое существенное. Они понятия не имеют, кто такая Элла и где она. Значит, Элла жива. Люди в этом отделе не знают, кто она.

– У нас есть к вам вопросы, мадемуазель Макмиллан, – добавляет мужчина, и трое остальных угрожающе нависают над ним. Угрожающе для меня.

Не сдержавшись, я отвечаю:

– А я хочу знать, нет ли Эллы в списках пропавших. – Блейк уже давным-давно связывался с посольством по поводу нее. Давным-давно!

Он сверлит меня пронизывающим взглядом, потом сердито смотрит на Рея и Шанталь и говорит им что-то по-французски. Мне опять просто ужасно хочется закричать. Я, черт побери, устала от людей, которые говорят на французском, прекрасно зная, что я его не понимаю.

Рей явно недоволен тем, что сказал ему мужчина, и отвечает резкой пулеметной очередью из французских слов. Может, я и не знаю языка, но прекрасно слышу по интонации, что он разозлен.

Ладонь Шанталь ложится мне на плечо мягко и успокаивающе.

– Они говорят, чтобы мы подождали за дверью, Сара. Я не хочу оставлять тебя одну.

Эти люди сказали ей, что собираются допросить меня в связи с расследованием, к которому я имею какое-то отношение, и она не хочет оставлять меня. Остается только надеяться, что они не употребили слово «убийство». И все равно Шанталь следовало бы убежать. Я бы убежала. Но она, как Элла, слишком наивна, чтобы понять это. Как Элла, она слишком легко оказывается уязвимой и в беде.

Во мне опять пробуждается материнский инстинкт, и я кладу руку ей на плечо, обещая себе, что скоро смогу сделать то же самое и с Эллой.

– Все в порядке. Вы с Реем идите. Спасибо вам за все.

– Мы будем за дверью, – говорит Рей и буравит взглядом мужчину за столом. – Прямо за дверью, если понадобимся. – Он снова переключает внимание на меня и понижает голос, чтобы слышала только я: – Не могу рисковать, чтобы меня выпроводили из здания, если откажусь выйти, а то я отказался бы, но не разговаривайте с ними, пока не приедет Крис.

– Не буду, – обещаю я, и мой телефон звонит. – Это, наверное, Крис.

– Мадемуазель, – начинает было мужчина, но Рей тут же обрывает его какой-то резкой фразой на французском, и, намеренно или нет, этим дает мне возможность ответить на звонок.

Я бросаюсь на другой конец комнаты и присаживаюсь на пустой стул.

– Крис, – отвечаю я и смотрю, как Рея и Шанталь выводят из помещения.

– Стивен сказал, чтобы ты ни с кем не разговаривала.

– А он знает, что происходит?

– Пока еще не в курсе, но даже если бы знал, ответ его был бы таким же. Скажи им, что не можешь говорить без разрешения своего адвоката, или просто потяни время, и я сам им скажу.

– Мадемуазель Макмиллан, – резко окликает меня мужчина за столом.

Я поднимаю палец.

– Еще минутку.

Он скрипит зубами.

– Только одну.

– Я слышал, – говорит Крис. – Он просто пытается тебя запугать. Представь, что это Марк, добивающийся твоего полного подчинения. Выше голову и держись.

Марк не мог засадить меня за решетку. Я меняю тему, пока время не вышло.

– Пожалуйста, скажи Рею, чтобы отвез Шанталь домой.

– Не раньше, чем приеду сам.

– Пожалуйста. Я не хочу, чтобы они слышали обвинения против меня. Как я смогу строить здесь с тобой жизнь, если все твои знакомые будут думать, что я… – я не могу произнести «убийца», – преступница?

– Никто не узнает об этом.

– Они уже сказали Шанталь про расследование в Штатах. Пожалуйста, уговори их уехать.

– Я должен знать, если тебя куда-то поведут. И я уже почти приехал. Я отключаюсь, чтобы сосредоточиться на дороге и доехать побыстрее. Не говори им ничего. – Он вешает трубку, не дав мне возразить.

Я крепко зажмуриваюсь и делаю глубокий судорожный вдох, потом убираю телефон в сумку и поворачиваюсь к мужчинам на другом конце комнаты. Подхожу к ним и останавливаюсь перед столом.

– Месье?…

– Бернар, – подсказывает он.

– Месье Бернар, – повторяю я, – вы не подскажете, как пройти в туалет?

Он несколько секунд буравит меня взглядом.

– А это не может подождать?

Тон его граничит с грубостью, но я отвечаю с приторной наивностью:

– Меня тошнит. Наверное, что-то съела. Тартар. Не хотелось бы испачкать ваш стол.

Он уже не скрывает своей злости и говорит вначале что-то мужчине, стоящему сзади, потом снова мне:

– Месье Дюпон проводит вас.

Я такая опасная преступница, что меня уже надо сопровождать? Мужчина лет пятидесяти, лысый, с жестким круглым лицом, подходит ко мне.

В голове всплывают вчерашние слова Криса: «Это мы атакуем проблемы, а не они нас. И, детка, мы делаем это вместе». Я глубоко вдыхаю. Мы делаем это вместе. И меня осеняет, что это не значит вручить свою жизнь Крису. Это значит разделить ее с ним. В отличие от всех остальных в моей жизни до него Крис старается сделать меня сильнее. А прятаться в туалете до его приезда – это слабость.

Я расправляю плечи, поднимаю голову, и, хоть ощущение тревоги в животе и остается, я сильнее. Я подхожу к стулу и сажусь. Удивление вспыхивает на лице Бернара:

– Вы готовы отвечать на вопросы?

– Нет, совсем не готова. Я жду звонка от своего адвоката. – Я наклоняюсь вперед, опираюсь ладонью о стол, и голос мой теперь такой же твердый, как и у него: – И месье Бернар, если вы будете чернить мое имя перед кем-либо, особенно перед моими друзьями за дверью, то узнаете меня гораздо лучше, чем вам хотелось бы.

Удивление, которое он выказал минутой раньше, перерастает в потрясение. Оно сродни тому, что чувствую я. Откуда это взялось, хотелось бы знать. Он недовольно хмурит лоб.

– Вы довольно дерзки для женщины, обвиняемой в убийстве.

Я поднимаю брови.

– Обвиняемой женщиной, которая покушалась на меня два дня назад, так что, думаю, моя дерзость вполне оправдана. Я невиновна. Я жертва. И я возмущена, что меня допрашивают.

– Тогда почему вы бежали из страны?

– Я не бежала из страны, – спокойно парирую я.

– Она приехала со мной.

Я резко оборачиваюсь и вижу стоящего в дверях Криса с растрепанными мокрыми волосами, в мокрой от дождя черной мотоциклетной куртке, которая идет ему точно так же, как и его властность. Все присутствующие, кажется, разом затаили дыхание в ожидании того, что произойдет дальше. Что еще он скажет или сделает.

Взгляд его сосредоточивается на мне, как будто в комнате больше никого нет. Он видит только меня и не обращает никакого внимания на них.

– Я же сказал тебе, что нахожусь уже близко, детка, – говорит он как ни в чем не бывало, нарочито растягивая слова. Он вальяжной походкой входит в комнату, и, несмотря на внешнее спокойствие и сексуальную развязность, под всем этим угадывается нечто смертельно опасное и первобытное. Я могла бы попробовать сама справиться с ситуацией, но как же здорово наблюдать, как это делает Крис.

Он останавливается возле моего стула и протягивает руку. Глаза его нежные и, тем не менее, в них поблескивает холодный металл и непререкаемая властность. Не отрывая от него глаз, я вешаю сумку на плечо и вкладываю ладонь ему в руку. Теплое покалывание растекается кверху, и я вижу, как зрачки Криса расширяются, как в его недрогнувший взгляд просачивается некое осознание. Он тоже чувствует это безумное, невероятное влечение между нами, не сдерживаемое ничем, даже тем, что за нами наблюдают. И мне нравится это в нас. Очень нравится.

Он обхватывает мою ладонь и поднимает на ноги.

– Мы уезжаем. У нас экскурсия по музеям.

Бернар говорит что-то быстро и озлобленно.

Крис бросает на него взгляд откровенной скуки и что-то произносит в ответ. Предложения два, наверное. Меня просто распирает от любопытства понять, что же именно он сказал.

Я смотрю на Бернара, чье раздраженное лицо говорит само за себя, как и оборонительно скрещенные на груди руки. Губы Криса, явно позабавленного реакцией Бернара, чуть заметно дергаются, и он жестом показывает мне на дверь. Мы уже на полпути к двери, когда Бернар окликает нас. Крис останавливается, но не оборачивается, как будто этот человек не стоит его внимания. Он отвечает ему с какой-то насмешливостью, как если бы та власть, которой, по мнению Бернара, он обладает, была всего лишь шуткой, и мы идем дальше, не останавливаясь.

Мы быстро минуем зал ожидания, где толпятся люди. На полпути к выходу волосы у меня на затылке становятся дыбом точно как вчера, когда я ходила по магазинам. Меня так и тянет обернуться и посмотреть, но я удерживаю себя и пытаюсь избавиться от неприятного ощущения, потерев ладонью шею. Должно быть, это Бернар смотрит нам вслед, и я бросаю на Криса обеспокоенный взгляд.

– А мы можем вот так просто уйти?

– Мы только что сделали это.

Да, верно. Мы только что сделали это. Покалывание усиливается, и я тру голову сильнее; не могу дождаться, когда мы, наконец, уберемся отсюда.

– А где Рей и Шанталь? – спрашиваю я, когда мы выходим в главный холл.

– Я велел Рею отвезти Шанталь домой.

– Они не знают о?…

– Нет. Можешь расслабиться. Я расспросил Рея по телефону перед приездом сюда.

Меня обдает волной облегчения.

– А со Стивеном ты разговаривал?

– Разговаривал, и он сказал мне сделать то, что я и сам собирался сделать и увезти тебя отсюда.

То, что мою свободу благословил адвокат, – слабое утешение, принимая во внимание, что у меня по-прежнему нет паспорта и меня подозревают в убийстве, которого я не совершала.

– Знаешь, – говорю я сквозь зубы, – эти обвинения начинают здорово злить меня.

Крис смотрит на меня, и в его глазах светится одобрение.

– Давно пора тебе разозлиться.

Да, думаю я, когда мы подходим к выходу. Давно пора. Полагаю, мне надо поблагодарить именно Бернара за то, что я наконец очнулась. Пора напомнить всем, что я жертва. Эва пыталась убить меня. Они должны помогать мне, а не запугивать, обвиняя в том, чего я не совершала.

Мы подходим к полудюжине людей у входной двери, глядящих на льющий на улице дождь. Я бросаю на Криса вопросительный взгляд.

– У тебя, случайно, не припрятан зонт где-нибудь под курткой?

– Боюсь, что нет, – отвечает он, снимает свою тяжелую куртку и укутывает меня в нее.

– Я сейчас подгоню машину как можно ближе к двери. Жди меня у тротуара, но все равно бежать придется довольно далеко.

Я мысленно представляю, как, поскользнувшись, падаю плашмя на асфальт. Не слишком приятная перспектива, поэтому я снимаю куртку, жалея, что отдала свою Рею.

– Нет, она слишком тяжелая, я не смогу в ней бегать. Правда. Я не Грейс Келли, Крис. Я упаду. Я лучше пойду вместе с тобой. – Я передергиваюсь и обнимаю себя. – Хочу поскорее убраться отсюда.

– Я припарковался слишком далеко. Вернусь к двери с чем-нибудь, чтобы прикрыть тебя.

– Что ж, прекрасно. Если ты хочешь поиграть в мистера Любезность, я подожду. Но, пожалуйста, поторопись. Не хочу, чтобы Бернар опять припер меня к стенке.

Крис снова сует руки в рукава куртки, и покалывающее ощущение в шее возвращается. Я с тревогой оглядываю холл, и сразу же мое внимание привлекает профиль мужчины, прислонившегося к стене неподалеку. Он поднимает глаза, и я охаю от потрясения, узнав его. Он тут же выпрямляется, готовый сорваться с места, и я хватаю Криса за рубашку.

– Карманник из аэропорта. Он здесь.

– Где?

Я указываю.

Мой карманник во все лопатки несется к выходу. Крис поворачивается ко мне и решительно кладет руки на плечи.

– Жди здесь, Сара. Жди здесь, – с нажимом повторяет он и бежит к двери.

Я устремляюсь вслед за Крисом еще до того, как он выскакивает на улицу. Ни за что не стану ждать здесь, когда он преследует преступника, который вполне может быть вооружен.

Толкнув дверь, на ходу пытаясь перебросить ремень сумки через голову, чтобы не выронить ее, я выскакиваю наружу. И холодный дождь обрушивается с такой силой, словно я попала под струю воды из пожарного шланга. Откинув моментально намокшие волосы с лица, я лихорадочно ищу глазами Криса и вижу его, быстро бегущего куда-то влево. Я тут же припускаю следом, жалея, что на мне не надето что-нибудь потеплее шелковой блузки и обувь поудобнее. Еще больше жалею, что не могу вытащить телефон и держать его наготове на случай, если понадобится звать на помощь, потому что под таким ливнем он испортится.

Когда я в полквартале от посольства, Крис еще на полквартала впереди меня, а дождь продолжает лить как из ведра. Я вытираю воду с лица, как будто это поможет. Пока я смаргиваю с ресниц капли, Крис куда-то исчезает, и я ударяюсь в панику. Только что он бежал впереди меня, а теперь его нигде не видно. От приступа паники сердце молотом бухает в груди. Над головой оглушительно гремит гром, и я вздрагиваю от неожиданности, но продолжаю бежать.

В конце улицы я дико озираюсь по сторонам и сворачиваю влево. Это направление кажется логичным, здесь не надо пересекать улицу, и я молюсь, чтобы оно оказалось правильным. Пробежав еще один квартал, уже начинаю сомневаться, что выбрала правильное направление, но тут мое внимание привлекает раскачивающаяся калитка, и инстинкт заставляет резко остановиться.

Обогнув угол, я вижу маленький безлюдный дворик и тихо вскрикиваю, обнаружив, что Крис и карманник дерутся. Пальцы мои стискивают металл калитки, и я едва удерживаюсь, чтобы не закричать, когда негодяй швыряет Криса о стену и бьет в лицо. Но секунду спустя уже карманник оказывается прижатым к той самой стене, и я смотрю, как Крис наносит удар, потом еще один. И делает это рукой, которой рисует.

Не раздумывая, я бегу к ним. Я должна спасти его руку.

– Нет!

– Назад, Сара! – кричит мне Крис, и я съеживаюсь, когда Крис, отвлекшись на меня, получает коленом в живот. Но в долгу не остается.

– Твоя рука! – пронзительно кричу я, подбегаю к нему и хватаю за локоть. – Ты повредишь руку!

Крис чертыхается и отбивает удар ногой.

– Проклятие, Сара, отойди! – Он наносит еще один удар кулаком, и на этот раз парень, обмякнув, сползает по стене.

Крис наклоняется ниже и говорит мужчине что-то, чего я не могу ни разобрать, ни тем более понять. Ответ звучит глухо, почти рычанием. Крис бьет его коленом в живот, и мужчина начинает говорить. Когда он смолкает, Крис отпускает его, хватает меня и тащит за собой.

Незнакомец тем временем улепетывает через калитку, и Крис резко разворачивается ко мне, пальцы впиваются мне в плечи. Мокрые волосы облепляют лицо.

– Ждать – это значит ждать, черт побери!

Кровь стучит у меня в ушах.

– Твоя рука. Дай мне взглянуть на руку.

На лице его чистая, ничем не сдерживаемая ярость, и вместо того, чтобы показать мне свою руку, он хватает мою и бегом устремляется обратно, таща меня за собой. Промчавшись два квартала, мы вбегаем в какой-то бар. Вода ручьями стекает с нашей одежды и образует лужицы на паркетном полу. Крис не смотрит на меня. Ему и не надо. Воздух вокруг него буквально потрескивает от гнева, и я догадываюсь, что он с трудом сдерживается.

Он спрашивает охранника у двери.

– Туалет?

Мы удостаиваемся указующего жеста и односложного ответа, и Крис устремляется дальше, твердо держа мою руку в своей. Адреналин, готовящий меня к нашей предстоящей стычке, – единственное, что поддерживает мои гудящие ноги и окоченевшее тело в движении, пока мы спускаемся на один лестничный пролет в маленький коридорчик с единственной дверью в конце.

Крис распахивает дверь ванной комнаты и затаскивает меня внутрь. Мы с ним оказываемся в помещении, где и одному-то не развернуться, и Крис запирает дверь. Еще секунда, и я прижата к стене. Наверное, это впервые, когда его большое тело прижимается ко мне, но на этот раз я мокрая не от возбуждения.

– Ты понимаешь слово «жди»? – рычит он.

– Кто-то же должен был позвать на помощь, если бы с тобой что-нибудь случилось.

– Я сказал «жди», Сара, и ты должна была ждать, черт побери. Должна была послушаться.

– Крис, я…

– Не выводи меня из себя, детка, – предупреждает он. Вода стекает по его рассерженному лицу. – Тебе не понравятся последствия. И если ты думаешь, что уже слышала это раньше, подумай еще. Это совсем другая территория.

Я начинаю дрожать внутри и снаружи, и не оттого, что замерзла и промокла.

– Не угрожай мне.

– Тогда, черт побери, не доводи меня до такого состояния. Нет ничего важнее твоей безопасности.

– Ты! Ты для меня важнее моей безопасности!

Он сжимает губы в тонкую линию.

– Я не дам тебе возможности повторить сегодняшнее. Довольно. Мы возвращаемся в Штаты.

– Что? – Это единственное слово, которое мне удается выдавить из-за разрывающегося от боли сердца.

– Стивен сказал, неделя в Штатах, и мы сможем покончить с делом Эвы.

Мы. Он говорит «мы», и я на мгновение цепляюсь за его значение, но только на мгновение. Если я сейчас уеду, он отгородится от меня. Он знает это, и я знаю.

– Стивен сказал, что я должна вернуться?

– Он сказал, что было бы неплохо. С паспортом он утрясет.

Он отгораживается от меня, пока я не причинила ему боли.

– Он сказал, что я должна вернуться? Обязана? – еще раз спрашиваю я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

Он опирается ладонью о стену, чуть-чуть отодвигаясь от меня. Его молчание пугает, и душа моя летит вниз, в немыслимые ледяные воды. Я тону и должна спасти себя, пока не утонула окончательно. Я хочу поднырнуть под руку Криса.

Он выставляет ногу, удерживая меня.

– Я пытаюсь защитить тебя.

– Даже не начинай, Крис. Мне надоела эта отговорка. Если хочешь избавиться от меня, так и скажи. Дай мне пройти.

Он как крепкая, непоколебимая стена, и по его непроницаемому лицу ничего невозможно прочесть.

– Того типа наняли следить за тобой в надежде найти Эллу.

Я раскрываю рот от удивления.

– Что? Зачем? Кто?

– Элла привлекла к себе весьма нежелательное внимание.

– Чье внимание?

– Гарнера Невилла, очень богатого, очень влиятельного человека, от которого не жди ничего хорошего.

– Зачем бы ему разыскивать Эллу?

– Вот именно. Похоже, она вляпалась во что-то посерьезнее, чем брак с каким-то там врачом американцем. Я хочу, чтобы ты уехала из Парижа.

Ледяные пальцы тревоги сжимают мое сердце как тиски. Сейчас я чувствую то же самое, что и в ту ночь, когда сидела на Эллиной кровати, мысленно умоляя ее вернуться. Умоляя вернуться Криса. Они снова недосягаемы для меня, и я не представляю, как найти их.

– Но ты отправляешь меня в Штаты не из-за Эллы, так ведь? А из страха, что я разлюблю тебя и ты будешь страдать. – Он отшатывается от меня, и это словно захлопнувшаяся дверь. Я едва не вздрагиваю от силы удара.

Но я не останавливаюсь, я упрямо продолжаю. Я тревожусь об Элле. Я зла на Криса. Я обижена.

– А знаешь, чего боюсь я? Какой страх терзает меня? Что ты однажды опять бросишь меня, и я останусь одна. Если ты собирался оставить меня, то надо было сделать это раньше, когда я еще знала, как дышать без тебя.

Мы меряемся взглядами, и он все молчит и молчит, черт бы его побрал. Я сказала то, о чем мы не говорим, а он даже не реагирует.

Меня начинает бить дрожь. Я не могу ее остановить.

Крис снимает куртку и шагает ближе, наши взгляды сталкиваются, и сожаление, которое я вижу в его глазах, вырезает кусочек моего сердца. Я опять потеряю его, и на сей раз это убьет меня. И, думаю, его тоже.

– Пойду подгоню машину, – тихо говорит он. – Подъеду к двери.

Я резко вскидываю глаза, когда он протягивает руку к дверной ручке, и у меня возникает ужасное чувство, что если я дам ему сейчас вот так уйти, все будет кончено. Между нами все будет кончено.

– Я не уеду, Крис, – говорю я твердо. – Не уеду без Эллы, не уеду без тебя.

Он стоит как каменное изваяние, такой далекий и отчужденный, потом открывает дверь и исчезает в коридоре.

Я чувствую удивительное спокойствие, когда мало-помалу проходит потрясение от слов Криса. Не представляю, сколько я просидела на краю ванны, но тело мое одеревенело и замерзло.

Когда я наконец встаю, то сбрасываю с себя одежду и включаю воду погорячее, прежде чем встать под душ. Мне надо подумать, и как только мой мозг снова начинает работать, мое видение того, что сказал Крис, меняется.

Крис любит меня. Я верю в это. Он говорил, что именно я помогла ему пережить потерю Дилана, хотя меня и не было рядом. И если первой моей мыслью было, что он имеет в виду нас, меня и его, теперь я уже так не считаю.

Я думаю, он имеет в виду боль, беспокойство, страх. Мне кажется, что именно такие моменты, когда Крис чувствует, что «не может этого сделать», приводят к тому, что он, связанный, кричит, чтобы кто-нибудь хлестал его плетью до тех пор, пока он уже ничего не будет чувствовать.

Мой бедный надломленный мужчина. Такой потрясающий, чудесный, ненаглядный и любимый. Такой умный, но не понимает, что хочет увезти меня из Парижа не только для того, чтобы защитить от внешней опасности. Он все еще боится, что я не смогу справиться с тем, кто он. Это гораздо больнее, чем его сегодняшняя реакция. Я никуда не уеду. Мы никуда не уедем.

Горячая вода остывает, и я выхожу и одеваюсь в свои любимые домашние штаны и розовую майку. Высушив волосы, сдерживаю порыв пойти отыскать Криса. Он ушел, чувствуя смятение и душевный разлад, и мне надо дать ему время успокоиться и прийти в себя.

Взяв свой лэптоп, я направляюсь к кожаному креслу у окна в спальне. Открываю жалюзи, чтобы впустить побольше света. Дождь стучит в стекло, и я устраиваюсь в кресле, поджав под себя босые ноги. Мне нужна связь по крайней мере с одним из двух человек, которых я хотела бы видеть сейчас здесь, со мной, поэтому начинаю поиски Эллы, введя в «Гугл» имя Гарнера Невилла.

Два часа спустя я все еще сижу, слушая тихий, успокаивающий шум непрекращающегося дождя, погруженная в свои мысли. Что нужно одному из богатейших людей Парижа от Эллы, у которой нет ни семьи, ни денег? Я просматривала страницу за страницей о тридцатидвухлетнем миллиардере, который унаследовал состояние и превратил его в еще более крупное, но ответа так и не нашла. Не представляю, почему Крис считает, что этот человек опасен, но не сомневаюсь: он знает о чем говорит.

Не вижу смысла, зачем бы Невиллу искать Эллу, так что это, должно быть, как-то связано с ее женихом. Мне никогда не нравился Дэвид, я никогда не доверяла ему.

Я ставлю компьютер на пол и устремляю взгляд на дверь спальни, мысленно умоляя Криса появиться. Не могу я больше просто сидеть и ждать. Я сама должна атаковать проблемы, а не позволить им атаковать меня. Этому научил меня Крис.

Я поднимаюсь. Я собираюсь найти Эллу, и поговорить с этим Невиллом – хорошее начало. Но я не буду делать это без Криса. У него было достаточно времени, чтобы побыть одному, и у меня тоже.

Пришло наше время.

Остаток пятницы мы с Крисом предаемся любви, прерываясь только чтобы поесть и поговорить. Суббота начинается так же чудесно. Мы с Крисом вместе просыпаемся, вместе едим, вместе смеемся. Потом одеваемся в повседневную одежду и планируем днем посетить несколько музеев.

В середине утра Крис отправляется в студию порисовать, а я устраиваюсь в своем любимом кресле у нас в спальне поболтать с обеспокоенной Шанталь, глядя на нескончаемо моросящий дождь за окном. Потом разговариваю с поверенным о своей затее. И хотя это Крис договорился об этом, он знает, как важна для меня моя самостоятельность, и больше не вмешивается. За это я еще больше люблю его.

Покончив со звонками, я бегу в галерею к Крису поделиться своей радостью от того, как легко будет мне начать свой бизнес. Для этого понадобится имя, и у меня уже есть несколько идей.

Я слышу его бормотание где-то в глубине справа от галереи и, идя на звук, выхожу на короткую, огороженную лестничную площадку, ведущую в еще одну комнату. Направляюсь туда и вижу Криса, сидящего за серебристо-серым письменным столом. Позади него на стене огромная фреска дракона, и я с изумлением глазею на его потрясающую работу. Не могу поверить, что не попросила показать мне нарисованных им ранее драконов. Он же рассказывал, что они у него здесь, в Париже.

– Плевать мне, как это случилось, раз она не подозреваемая, – говорит Крис в телефон, вскидывает глаза и жестом подзывает меня к себе. – Просто сделай ей паспорт.

Крис замолкает, слушая своего собеседника на другом конце линии, а я обхожу стол и прислоняюсь к краю рядом с ним.

– Разумеется, мы съездим в посольство и заполним все бумаги, – продолжает он. – Только скажешь нам когда. – Он берет меня за руку и улыбается, я улыбаюсь в ответ и осмысливаю то, что услышала. Меня не подозревают в убийстве Ребекки, и ситуация с паспортом, похоже, в процессе разрешения. Если прибавить к этому, что мой бизнес начинает обретать форму, то можно сказать, что сегодняшний день пока что намного лучше вчерашнего.

– У меня звонок на второй линии, Стивен, – говорит Крис. – Я тебе перезвоню… или лучше позвони мне сам, когда утрясешь с Сариными бумагами.

Он заканчивает звонок и смотрит на меня.

– Еще одну минутку. Я быстро.

Я киваю, и он нажимает кнопку на телефоне, чтобы ответить на входящий звонок. И сразу же говорит:

– Я слышал, Гарнер Невилл появляется у тебя в выходные.

Я навостряю уши.

Женский голос отвечает:

– Возможно.

От этого голоса во мне зарождается какая-то тревожность.

– Это означает «да», – раздраженно отзывается Крис.

– Пока еще не «да», но если ты хорошо попросишь… – слышу я ответ женщины, и мне совсем не нравится этот ее намек.

Крис сжимает мою руку, заставляя посмотреть на него.

– Я не в настроении играть в твои игры, Изабель. – Такого язвительного тона я у него никогда не слышала. – Позвони мне, когда он появится. И не рассказывай об этом ему. – Он целует мою руку.

– Он уже давно не заходил, Крис. – Теперь она говорит отрывисто.

– Значит, скоро зайдет, – отвечает Крис и отключается, потом подтягивает меня к себе. – Она просто знакомая, через которую я пытаюсь выйти на Невилла. Не хочу, чтоб он заранее знал, что я ищу его, а то еще откажется говорить со мной. У нас есть общие приятели. И я задействую их, чтобы встретиться с ним один на один.

Я киваю и глажу его ладонью по лицу.

– Да, я понимаю и ценю то, что ты делаешь. – Я веду пальцами вниз, по однодневной щетине, чуть царапающей мне пальцы.

Он прищуривается.

– Но?

– Я не ревную, если ты это подумал. Просто… ее фамильярный тон вызвал у меня какое-то беспокойство. Сама не знаю почему.

Рука его ложится мне на бедро.

– Ты в чужой стране, и у тебя была адски тяжелая неделя. Я бы сказал, что это более чем веская причина.

Я наклоняюсь и целую его, недоумевая, почему меня это тревожит.

– Мне нравится, что я могу сказать тебе все.

Он заправляет прядь мне за ухо, и голос его источает тепло, когда он говорит:

– А мне нравится, что ты говоришь все, что у тебя на душе, вместо того, чтобы расстраиваться. Как твой звонок?

Я слегка откидываюсь назад.

– Хорошо. Просто замечательно. Я расскажу тебе, но неужели об Элле так ничего и нет?

– Пока нет. Я работаю во всех возможных направлениях. Мои люди проверяют все, от изменений в портфеле ценных бумаг Невилла до его выездов из страны. Кстати говоря, ситуация с твоим паспортом разрешится в ближайшие дни. Стивена заверили, что это была административная ошибка.

– И однако же в посольстве допрашивали меня и знали о Ребекке?

– Я сказал то же самое, но главное то, что ты не подозреваемая и твоим паспортом уже занимаются. – Он кладет руки мне на бедра. – Расскажи мне о своем разговоре с поверенным.

Я расслабляюсь и пересказываю все подробности, а когда заканчиваю, он встает и сплетает наши пальцы.

– Хочу тебе кое-что показать.

Он приводит меня в пустую комнату на одном этаже с его галереей.

– Ты можешь использовать ее в качестве своего кабинета.

– Она же огромная. – Размером с три угловых кабинета, со своим арочным окном.

– Ты сможешь выставлять здесь картины, которые будут предназначены для продажи, – предлагает он.

Эта идея приводит меня в полный восторг.

– Только если ты пообещаешь нарисовать мне моего собственного дракона. Тот, что у тебя в кабинете, просто изумителен. А когда ты покажешь мне коллекцию, которая, ты говорил, хранится здесь?

Он привлекает меня к себе.

– В следующие выходные. Хочу, чтобы мы поехали в загородный дом, который оставили мне родители. Она там.

Я тут же вспоминаю, как он начал говорить про следующую неделю, но осекся, когда речь зашла о его прошлом. Эта поездка связана с тем, что он вчера чуть не сказал мне, я чувствую это нутром. Эта поездка раскроет один из его секретов, которых он так страшится.

Я подхожу вплотную и обвиваю его руками.

– В следующие так в следующие, – говорю я и замечаю мелькнувшую в его глазах тень, прежде чем он целует меня.

– Где Элла?

Я бледнею, когда обнаруживаю, что пронизывающий взгляд Невилла, нацеленный на Криса, внезапно устремляется на меня.

– Зачем ты ее ищешь? – спрашивает Крис раньше, чем я успеваю ответить.

– У нас с Эллой, – он делает эффектную паузу, – были отношения. Ей показалось, что я слишком тороплю события, и она испугалась. Она исчезла, и с тех пор я ее не видел.

Слово «отношения» можно истолковать по-разному, и это еще больше взвинчивает мне нервы. Мне совсем не нравится мысль, что этот человек мог играть роль хозяина Эллы.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что слишком торопили события?

Он с самодовольным видом выгибает бровь.

– Желаете услышать все подробности?

«Да! – мысленно кричу я, потом так же мысленно поправляясь: – Нет! Я могу выйти из себя, если услышу подробности».

– Я просто хочу знать, где Элла. – Я даже не пытаюсь скрыть свою язвительность.

– Значит, у нас с вами есть нечто общее, мисс Макмиллан, – говорит он, растягивая слова.

– Что-то ты быстр со своими ответами, – замечает Крис. – Можно подумать, что ты подготовил их заранее.

– А кто-то просто сказал бы, что я говорю правду, – отвечает Невилл.

Крис не теряется:

– Полагаю, это зависит от того, насколько хорошо этот человек тебя знает.

Невилл вновь вскидывает бровь:

– И насколько же хорошо, как тебе думается, ты меня знаешь?

– Лучше, чем тебе хотелось бы, – отвечает Крис. – Когда ты в последний раз видел Эллу?

– Неделю назад, – говорит Невилл как ни в чем не бывало. – С тех пор я ищу ее, и, естественно, когда узнал, что в Париж приехала ее лучшая подруга, то предположил, что это как-то связано с ней, но должен был знать наверняка.

– Почему было не спросить Сару через меня, вместо того, чтобы устраивать за ней слежку? – удивленно смотрит на него Крис.

– Я не знал, что она с тобой, пока не решил за ней понаблюдать, – парирует Невилл.

Этот ответ, похоже, не производит на Криса впечатления.

– Однако ты не позвонил мне, когда узнал.

Я хочу спросить про свой украденный кошелек и паспорт, но сдерживаюсь. Документ скорее всего уже недействителен, а Невилл раздраженно барабанит пальцами по столу.

– По той же причине, по которой и ты просто не позвонил мне сегодня по телефону. Ты не хотел, чтобы я сбежал, прежде чем выслушаю тебя. То же самое применимо и ко мне с Эллой.

Этот ответ привлекает мое внимание. Мне не нравится, что он использует слово «сбежать», и не нравится то, что я вспоминаю: как увлек Эллу дневник Ребекки и идея Господина. Если этот мужчина ввел ее в мир БДСМ, не может ли она сейчас быть с кем-то другим, потенциально опасным?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но Крис опережает меня:

– А куда девался Эллин жених?

Невилл презрительно фыркает:

– Если ты имеешь в виду того придурка, который расстроил ее в тот день, когда мы с ней встретились, то я представления не имею.

– А где вы встретились с Эллой? – быстро спрашиваю я.

Невилл бросает на меня взгляд.

– Я был в ее гостинице по делам.

Крис хватается за эту подробность:

– В какой гостинице?

И вновь Невилл отвечает без малейших колебаний:

– Отель «Лютеция».

Крис хмурится:

– Этот ее жених, доктор, мог позволить себе «Лютецию»?

Невилл пожимает плечами:

– Я не в курсе материального положения этого субъекта. Я был в холле, когда Элла в слезах выбежала из лифта и врезалась в меня. Она была расстроена, и я предложил угостить ее обедом в ближайшем ресторане. Когда мы вернулись в гостиницу, ее жених выписался и оставил ее без денег и без паспорта.

У меня отвисает челюсть.

– Что? Он оставил ее без паспорта?

– Именно, – подтверждает Невилл. – Как вы понимаете, она была просто убита всем этим. Я предложил ей пожить у меня, и она согласилась.

Это совсем не похоже на ту Эллу, которую я знаю, но, с другой стороны, та Элла, которую я знаю, уже давным-давно позвонила бы мне.

– Она вот так запросто согласилась жить с незнакомцем?

– Не думаю, что она видела во мне незнакомца, мисс Макмиллан. – Его губы подергиваются.

Что-то в выражении его лица выводит меня из себя. Я подаюсь вперед, опираясь одной рукой о стол, и давление у меня, наверное, зашкаливает.

– Вы говорите, она спала с вами, и в то же время полагала, что Дэвид ждет ее в гостинице?

– Не помню, чтобы говорил, что она спала со мной, – отвечает он. – Просто мы быстро подружились.

– Вы подразумевали большее. – Мой тон язвительный.

– Вам показалось. – Его тон резкий.

Крис вновь берет разговор в свои руки:

– Сколько времени она была с тобой?

– Три недели, – ответствует Невилл.

Я, прищурившись, гляжу на этого человека, который хочет, чтобы я поверила, что Элла совсем не та девушка, которую я знала, что она совсем другая. У меня это как-то не укладывается в голове. Почему его не возмущают наши расспросы? Может, Крис прав? Он тренировался. Он ждал нас. Готовился.

– Я смогу найти свидетелей, которые видели ее с тобой, – заявляет Крис. – Если таковых нет…

– Да ради Бога, – прерывает его Невилл.

Он слишком уверен. Не знаю, почему я чувствую это, ведь уверенность порождается честностью, но все в этом деле кажется каким-то не таким, извращенным, что ли.

– А Элла получила новый паспорт?

– Пока была со мной – нет.

Я озадаченно хмурюсь:

– Ерунда какая-то. Она должна была вернуться в школу.

Он откидывается на спинку стула, положив длинные пальцы одной руки на стол.

– Она не спешила вернуться в Штаты.

Разочарование охватывает меня, когда надежда найти Эллу через этого человека гаснет.

– Вы правда не представляете, где она?

– Это вопрос дня, не так ли? – тихо замечает Крис, и глаза Невилла сужаются. Мужчины сверлят друг друга взглядами, я буравлю взглядом Невилла, и проходит несколько напряженных секунд, прежде чем Крис говорит: – Сара, оставь нас на пару минут одних. Встретимся в баре.

Я резко перевожу глаза на Криса, но они с Невиллом продолжают мериться взглядами, и я с трудом удерживаюсь от возражения. Заставляю себя обуздать свое желание пытаться контролировать то, что контролировать мне явно не под силу. Я доверяю Крису. Если он считает, что сможет добиться от Невилла чего-то наедине, пусть попытается.

Я встаю и ухожу без единого слова. Не сомневаюсь, что это удивляет Криса ничуть не меньше, чем меня саму.

Час спустя мы с Крисом сидим в его кабинете перед фреской дракона, а Рей стоит, опираясь о стол, и делится с нами своим мнением по вопросу Невилла.

– Выяснить, видел ли кто-нибудь с ним Эллу, будет несложно, – заверяет он нас, – но вот разузнать подробности личных и финансовых дел Невилла – другое дело. Из-за своих сомнительных связей он уже давно находится в поле зрения правоохранительных органов, но никому ни разу не удалось связать его с чем-то незаконным.

– Что за связи? – Я взглядываю на Криса. – Ты о них никогда не говорил.

Крис вздыхает, метнув в Рея раздраженный взгляд.

– Спасибо, Рей.

Я чувствую, как в голове начинают звонить тревожные звоночки. Надо было мне спросить Криса, почему он недолюбливает Невилла.

– Скажи, что все это значит. – Голос мой подрагивает от нетерпения и испуга. Я хочу знать, но понимаю, что мне не понравится то, что я услышу.

Крис уходит от прямого ответа.

– Это все только домыслы.

– Прекрати увиливать, – предупреждаю я. – Поделись домыслами.

Челюсть Криса напрягается, но он по-прежнему не отвечает.

– Его давно подозревают в связях с преступным миром, – отвечает за Криса Рей.

– С преступным миром! – Я вскакиваю на ноги. – Элла связалась с бандитом?

Крис берет меня за руку:

– Сара, детка, успокойся.

– Успокоиться? Ты это серьезно? Это был не слишком умный совет, Крис Мерит. Почему ты мне этого не сказал?

– Думаю, мне пора, – бормочет Рей. – Я позвоню, Крис.

– Трус, – ворчит Крис. – Открыл рот, а теперь убегаешь.

– Ага, я такой, – соглашается Рей, и вскоре его шаги на лестнице стихают.

– Почему ты мне не сказал? – возмущаюсь я, не обращая внимания на их диалог.

Крис встает, возвышаясь надо мной, руки его ложатся мне на плечи.

– Вот именно поэтому. Боялся твоей реакции.

– Не надо скрывать от меня что-то только потому, что это может мне не понравиться. Так не годится. Не этого я жду от тебя.

Он на секунду прикрывает глаза, потом открывает их.

– Это не факт, и все это только расстраивает тебя. – Он прислоняет меня к столу, и я присаживаюсь на край, а он продолжает: – Но именно поэтому я хотел, чтобы ты уехала, когда всплыло его имя. Но поскольку ты все же осталась, я решил взять тебя сегодня с собой по двум причинам. Я хотел, чтобы он увидел, что ты под моей защитой и что ты тоже не знаешь, где Элла. Чтобы он потерял к тебе интерес.

Сотни вариантов того, что это значит для Эллы, роятся у меня в голове.

– А вдруг она…

– Не надо, не накручивай себя, – предостерегает Крис. – Невилл не думает, что Элла мертва, иначе не искал бы ее. У него куча денег, у меня тоже. Мы оба ищем Эллу, и шансы найти ее высоки. Это хорошо, а не плохо.

Мой колотящийся пульс чуть замедляется.

– С чего бы ему так настойчиво искать женщину, которую он просто встретил всего месяц назад?

– Сара, через месяц после того, как мы встретились, я потратил бы все до последнего цента, чтобы найти тебя. Мы же не знаем, что произошло между ними за эти три недели. Может, на самом деле тут нечто большее, чем простое увлечение.

В душе у меня распускается бутон надежды.

– Может, он по-настоящему любит ее и поэтому искренне хочет найти?

– Мы не знаем, – повторяет Крис. – В том-то и дело. Если история подтвердится, и она жила с ним, пусть даже недолго, это предполагает отношения. И если она была в этих отношениях вплоть до того, как исчезла неделю назад, у нас есть все основания полагать, что она живет новой жизнью и просто оставила прошлое позади.

– Она из-за паспорта должна вернуться в Америку по истечении девяноста дней после приезда, правильно? Исключений из этого правила нет.

– Она должна вернуться, – соглашается Крис. – И благодаря этому мы и найдем ее, если не обнаружим раньше.

Воинственности во мне убавляется, голос смягчается.

– Это конец следующего месяца. – Взгляд мой опускается ему на грудь. – Я не знаю, что делать.

Он пальцем приподнимает мою голову за подбородок.

– Ты делаешь все, что можешь… и, Сара, возможно, с ней все в порядке и ты напрасно волнуешься. Судя по всему, так оно и есть.

Я поднимаю на него глаза.

– Надеюсь. Просто… у меня есть ты, но не так давно я была как Ребекка. Никто не искал бы меня, если бы я пропала.

– Марк искал бы Ребекку, если бы знал, что она должна вернуться в Сан-Франциско, Сара. Он говорил мне, что думал, будто она его бросила.

– Ты бы не позволил мне убежать, как убежала она. Ты любишь меня. А он ее отпустил. Она была одна. И Элла одна, Крис. Если она просто не хочет со мной общаться, то ладно, ничего, но я все равно не могу бросить ее.

– Мы и не бросаем. Мы пытаемся ее найти. – Его руки нежно гладят меня по волосам. – Рад, что ты теперь понимаешь, что я бы помчался за тобой на край света. Раньше ты так не думала. – Он опирается ладонями о стол по обе стороны от меня и смотрит долгим пронизывающим взглядом.

Благодарная судьбе за все то, что этот прекрасный мужчина привнес в мою жизнь, я протягиваю руку и играю с пружинистой прядью белокурых волос.

– Теперь знаю, и это самое главное. – Тут я поджимаю губы, сообразив, что он пытается отвлечь меня. – Но я не забыла, о чем мы говорили. Тебе не увильнуть. Ты должен был рассказать мне про связь с преступным миром.

– Если я скажу, что защищал тебя, ты разозлишься, да?

Моя рука соскальзывает с его груди.

– Да.

Он явно прячет улыбку.

– Тогда и не буду говорить. Думаю… гм, да… это была бы для меня неплохая возможность показать тебе выход.

Мой пульс опять начинает колотиться как безумный.

– Выход? – Я все время прошу показать мне один из его «выходов», но он всегда отказывается. Говорит, то время неподходящее, то я не готова. Никогда не предлагает сам.

– Я хочу тебе кое-что показать, – добавляет он, и я вижу в его глазах безошибочный чувственный блеск. – Раздевайся. – Он хватается за свою майку и стаскивает ее через голову.

Я привыкла к тому, что Крис приказывает мне раздеться, но впервые он и сам раздевается вместе со мной, а не играет в господина и повелителя, услаждающего взор зрелищем раздевания своей рабыни. И хоть я не намерена артачиться и собираюсь исполнить его приказ, когда он снимает майку, у меня пересыхает во рту. Воспользовавшись моментом, я любуюсь им. И тяну время, надеясь на продолжение.

– Чтобы ты показал мне то, что хочешь показать, нам надо быть голыми?

– Да. – Он садится и снимает ботинки. – Раздевайся, и я покажу тебе. – И опять встает, возвышаясь надо мной. Я иногда забываю, какой он высокий, но всегда помню, какой он необыкновенно мужественный. Он выгибает светлую бровь. – Нужна помощь?

Плоть моя сжимается, соски напрягаются. Все тело ощущает, что я вот-вот ступлю на какую-то новую территорию. Это витает в воздухе. Это в искорках огня, пляшущих у него в глазах.

Я стаскиваю свой топ и отбрасываю его, оставшись в черном кружевном лифчике. Он наблюдает за моим лицом, и это даже эротичнее, чем если бы он смотрел на мою почти обнаженную грудь.

Он кладет мою стопу к себе на ногу, лишь на мгновение отведя глаза от лица, чтобы стащить кроссовок и носок, потом повторяет процесс со второй ногой. Его ладонь на моей одетой в джинсы икре невероятно возбуждающа.

Он отпускает меня и делает несколько шагов назад.

– Предоставляю тебе сделать остальное.

Он хочет наблюдать за мной. Ему нравится, когда я схожу с ума от нетерпеливого ожидания, и все происходит именно так. Я влажная. Я готова. Я хочу знать, что он собирается мне показать.

Я расстегиваю джинсы и спускаю их вниз по ногам, потом отшвыриваю в сторону. Наши глаза встречаются, и жар сменяется трепетом в животе. Я просовываю пальцы под резинку своих черных трусиков и спускаю их вниз. Он по-прежнему удерживает мой взгляд, и я расстегиваю бюстгальтер и роняю его. Груди мои отяжелели, а тело словно звенит от предвкушения.

Медленно взгляд его опускается на мою грудь, и соски напрягаются и пульсируют. Он не дотрагивается до меня, да я и не жду этого. Такая манера дразнить – часть его натуры, и мне это нравится. Я хочу этого. Потом он поднимает глаза, в которых плещется мужское удовлетворение и понимание того, как он действует на меня, как легко превращает меня в распутницу, готовую играть в его чувственные игры. И я совсем не против, чтобы он это знал. Эти игры такие сексуальные, такие возбуждающие.

Крис сокращает расстояние между нами и удивляет меня тем, что дотрагивается до меня. Его ладони гладят мое лицо. Думаю, ему нравится делать то, чего я не ожидаю, заставлять меня гадать, что же будет дальше.

Он прислоняет меня к столу, прижимается ко мне, и мне так нравится ощущать его твердость там, где я мягкая. То, как он будто бы поглощает меня всю целиком и в то же время делает меня чем-то большим.

– Ты веришь мне, Сара?

– Да, – говорю я, и голос мой срывается от нежности и любви к этому мужчине. – Как не верила никогда и никому. Полностью.

– Тогда верь мне, когда я говорю, что то, что ты видела в ту ночь в клубе Марка, было крайностью. То, что делаем ты и я, совсем другое. Когда я связывал тебя, когда шлепал тебя, это был мягкий БДСМ. То, что ты видела, было крайностью. Запредельной. Мы с тобой сами решаем, что нам подходит.

– Да, я знаю. Мне это нравится.

Он наклоняется и запечатлевает на моих губах поцелуй.

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя. Только почему я нервничаю из-за того, что ты говоришь это сейчас?

Он прислоняется лбом к моему, проводит пальцами по руке.

– Потому что знаешь, что я собираюсь сделать с тобой что-то такое, чего никогда не делал. В этом состоит часть кайфа, Сара. Адреналин, бурлящий в крови. Скорое открытие чего-то нового, неизведанного.

Он выпрямляется, потом протягивает руку и выдвигает средний ящик стола. Я смотрю, как он достает длинную бархатную коробку, и сердце мое екает, а живот подводит. Я уже видела такую коробку. Я знаю, что в ней лежит игрушка.

Затаив дыхание, смотрю, как он поднимает коробку и открывает крышку.

Внутри оказывается черный флоггер – ручка с восемью тоненькими ремешками. Сердце мое молотом бухает в груди. Единственное, о чем я могу думать, это о своей первой ночи в клубе, когда услышала крики боли женщины, которую публично пороли.

– Нет… я… – Я качаю головой. – Нет.

– Мы сами определяем, кто мы и что делаем, – напоминает мне Крис.

– Это так, но…

Он нежно обхватывает ладонью мое лицо и целует.

– Доверься мне.

– Я тебе доверяю, и все же…

Он вкладывает флоггер мне в руку.

– Он шелковый. Пощупай. Мягкий. Он не сделает тебе больно. Я никогда не сделаю тебе больно. Их делают из разных материалов. Кожа и резина бьют больнее. Этот нет. Это хороший выбор новичка.

Мои пальцы смыкаются вокруг восьми полосочек, свисающих с рукоятки, и они оказываются и в самом деле мягкими на ощупь.

– Значит, больно не будет?

– Я же знаю, что делаю. Знаю, как сделать так, чтобы было приятно.

Он и вправду знает, что мне это известно. Я закрываю глаза.

– Я…

Он касается губами моих губ, язык проскальзывает в рот.

– Доверься мне, Сара, – вновь бормочет он, дразня меня обещанием еще одного поцелуя. – Позволь мне показать тебе, что все это совсем не так, как ты думаешь. Не позволяй тому, что ты видела в клубе или что сказала тебе Изабель, лишить нас этой возможности.

Я немного отстраняюсь, чтобы взглянуть на него.

– Ты даже не спросил, что она мне сказала.

– Плевать мне, что она сказала. Я видел, как ты реагировала. Видел, что тот яд, который она пыталась влить в тебя, не подействовал. Это объяснило мне все, что нужно.

Глаза мои горят от непролитых слез. Смею ли я поверить, что наконец прогнала его сомнения? Его страхи?

– Правда? – спрашиваю я, нуждаясь в подтверждении.

– Да, именно так. Доверие – это все, помнишь? Вот что ты подарила мне сегодня. И я вновь прошу тебя о нем. Ты дашь его мне?

Я беру его лицо в ладони.

– Я же говорила: оно у тебя есть.

Глаза его смягчаются.

– И обещаю, что буду стараться всегда быть достойным его. Но, Сара, это не значит, что ты не можешь сейчас отказаться. Ты всегда можешь сказать «нет».

– Знаю. – Благодаря Крису я открываю в себе такие стороны, о существовании которых никогда не подозревала, стороны, которые часто даже противоречат одна другой, как приучило меня прошлое. Но с ним я чувствую себя достаточно надежно, чтобы ступить в неизвестность. Я знаю, что могу быть собой, и он не осудит и не обидит меня. Уверенность наполняет меня, и я говорю:

– Я хочу попробовать.

Никогда бы не поверила, что соглашусь на что-то подобное. Но это же Крис, и он – мы – все, чего я хочу, все чего мне так не хватало. О чем я раньше и мечтать не смела.

Один его длинный умелый палец обводит мою скулу, подбородок, вызывая трепет эротического предвкушения.

– Ты уверена?

– Вполне, Крис. Я хочу попробовать.

Глаза его вспыхивают.

– Ну, хорошо, – соглашается он низким соблазнительным голосом. Флоггинг похож на спанкинг. Это будет восхитительное трение, ничего больше. Во всяком случае, с этим флоггером и со мной, держащим его в руках.

Он – вот что самое восхитительное. Он – вот что делает порку эротичной. Именно он заставляет меня желать того, что будет дальше.

– Вытяни руку. Я хочу, чтобы ты привыкла к ощущению его на своей коже.

Я киваю. Кажется, голос не слушается меня, но не думаю, что ему сейчас нужны слова. Он наблюдает за мной, изучает все мои реакции.

Он медленно проводит полосочками флоггера по моей руке, потом еще раз. Во мне растет нетерпеливое ожидание, и я чувствую, как оживают мои нервные окончания.

Крис на мгновение накрывает мою руку своей ладонью, привлекая внимание к себе. Чувственный жар мерцает в глубине его пронзительного взгляда. Он тоже полон предвкушения, и осознание, что я тому причиной, придает мне уверенности. Его возбуждает не просто то, что он делает, а то, что он делает это со мной. Пальцы соблазнительно скользят вверх-вниз по руке.

– Теперь я покажу тебе настоящее действие флоггера.

Вдруг быстрым взмахом он шлепает полосками по моей руке каким-то круговым движением, и легкое жжение создает как раз необходимый контраст с его мягким прикосновением, чтобы ошеломить меня. Я чуть дергаюсь, но за ним следует еще одни шлепок, и еще, и я погружаюсь в ощущения, от которых начинает покалывать кожу. Невероятно, но эти легкие шелковые укусы становятся каким-то мягким теплом, которое устремляется вверх по руке через грудь к соскам. Они набухают в болезненном томлении, и это томление распространяется по всему телу.

– Нравится? – спрашивает Крис глубоким теплым голосом.

Я поднимаю глаза, встречаюсь с ним взглядом и шепчу:

– Да.

Его глаза одобрительно светятся.

– Чем дольше я это делаю, тем сильнее твое тело должно реагировать.

Я облизываю губы.

– Да. Только… – Я тронута силой, исходящей из его глаз, возбуждена этой его чистой сексуальностью. – Только я совершенно уверена, что реагирую на тебя, а не на флоггер.

Глаза его темнеют, янтарные искорки возбуждения мерцают в их глубинах.

– Ты реагируешь на меня, использующего флоггер. И на невидимое «больше», которого ты хочешь, но не можешь назвать.

«Да, я хочу больше. Пожалуйста, что бы это ни было, я хочу этого».

Словно услышав мою безмолвную мольбу, он засовывает ручку флоггера за пояс джинсов. Его ладони ложатся на мои руки и прокладывают соблазнительный путь вниз, в то же время отклоняя меня назад.

– Руки на стол. – Он направляет их своими, накрывает мои ладони на стекле позади меня, своим большим телом сливаясь с моим от талии и ниже. Поза интимная, возбуждающая. Пружинистые волоски на его груди щекочут кончики сосков, теперь вызывающе торчащих кверху.

Крис опускает голову к моему уху, расплющивая мои пульсирующие соски о твердую стену своей груди.

– Я не буду тебя связывать. – Дыхание его омывает теплом ухо и шею, обещая, что скоро я буду омыта теплом с головы до ног. Рука пробирается мне в волосы, властная, но нежная, и он отклоняется назад и смотрит на меня. – Но нам надо обговорить правила.

Сердце мое пропускает удар, и я инстинктивно пытаюсь поднять руки.

– Расслабься, – мурлычет он мне на ухо. – И не шевели руками.

Я закрываю глаза, прогоняя из тела напряжение.

– Хорошо. Не буду.

Он убирает ладони с моих рук, кладет их мне на плечи, и наши глаза встречаются.

– Только одно простое правило: если ты хочешь остановиться, просто скажи «нет» и я остановлюсь. Не отталкивай флоггер и не дергайся, иначе я сделаю тебе больно, сам того не желая. Я должен полностью контролировать флоггер.

В мою душу закрадывается беспокойство.

– А мне захочется оттолкнуть его? Ты уверен?

– Нет. – Он чуть приседает, чтобы наши глаза были на одном уровне, наклоняется и целует меня.

– Совсем наоборот. Тебе понравится. Но знание – сила. Знание того, что произойдет и что надо делать, дает тебе возможность контроля. Помнишь, как я сказал тебе, сколько раз шлепну тебя?

– Да. Мне нравилось это знать.

– Вот и хорошо. Значит, не будет никаких сюрпризов и слово «нет» имеет окончательную силу. Ты произносишь его, я тебя слышу. Договорились, детка?

Это ласковое обращение гораздо лучше успокаивает мои нервы, чем все объяснения в мире.

– Договорились.

Он убирает волосы, упавшие мне на лицо, наклоняется и целует, исполняя языком некий эротический танец. Руки ложатся мне на талию, и начинается чувственное скольжение вверх, к груди, к покалывающим в томительном ожидании соскам.

Я тихо стону и поднимаю руки со стола, чтобы накрыть его ладони.

Он быстро ловит их и снова прижимает к стеклу.

– Если я не связываю тебя, то должен быть уверен, что твои руки останутся на месте. – Он ожесточает голос до приказа. – Не шевели ими. Поняла?

– Не буду.

Он смотрит испытующе, оценивая мои слова, и затем, по-видимому, удовлетворившись результатом, убирает руки с моих и ведет пальцами вверх к плечам. Он вновь удивляет меня, присаживаясь передо мной на корточки, и берется руками за лодыжки.

– Я начну отсюда и буду продвигаться выше. – Ладони поглаживают мои икры, колени, бедра. – Потом здесь. – Он раздвигает мне ноги и пробирается пальцами между ними.

– Там? Но не будет ли это чересчур…

Он ныряет в меня пальцем.

– Приятно? Да. – Его медленное скольжение наружу – сладкая пытка. Он обхватывает меня и целует в изгиб бедра.

– Крис. – Это мольба, желание ощутить его рот там, где находится рука, и он это знает. Но не делает этого. Он скользит губами к пупку, лижет меня, дразнит.

Когда он поднимается, его мужская сила переполняет меня. Она возбуждающая. Он возбуждающий. Ладони скользят от талии к груди, и он дразнит соски, пощипывая их.

– И здесь, Сара. Я буду стегать твою грудь. – Он щиплет теперь сильнее, грубее, и я вся влажная и изнывающая от желания, но думаю не о флоггере, а о нем во мне.

– И наконец, – бормочет он, крепко охватывая мой зад и прижимая к себе, – здесь. Здесь я отхлестаю тебя прямо перед тем, как возьму тебя.

– А не могли бы мы перейти прямо к заключительной части?

Он улыбается.

– Какой же в этом интерес?

– Думаю, было бы очень даже интересно.

Крис целует меня.

– Ожидание – это часть удовольствия.

– Ты всегда так говоришь, это уже начинает раздражать.

Он смеется и лижет один сосок.

– Я над этим поработаю.

– Поработаешь, как же.

– Да, ты права, – соглашается он. – Не буду. – Он убирает руки с моего тела и отступает назад. Одним быстрым движением стаскивает с себя джинсы и трусы и отпихивает их в сторону. И вот он уже во всем великолепии своей наготы, прекрасный, как какой-нибудь греческий бог.

Мой взгляд устремляется к татуировке дракона, потом к флоггеру у него в руке. Сердце, кажется, застревает в горле, потому что мне становится нечем дышать. Как я забыла, что это происходит на самом деле? Он собирается хлестать меня флоггером.

Крис шагает ко мне, наклоняется, кладет ладони на стол рядом с моими, не прикасаясь ко мне, и свисающие полоски флоггера дразнят меня. Его плоть тоже дразнит меня, такая близкая, но пока недосягаемая.

– Дыши, детка, – бормочет он мне на ухо. – Я хорошо позабочусь о тебе.

– Надеюсь, – шепчу я. – Только позаботься обо мне быстрее, пока сердце не выскочило из груди.

Низкий, рокочущий, такой сексуальный смех исторгается из груди, к которой мне сейчас до боли хочется прикоснуться.

– Мы же не хотим, чтобы это случилось, правда?

Я улыбаюсь, удивляя саму себя. Меня сейчас будут стегать, а я улыбаюсь. У нас с Крисом все совсем не так, как описывала Ребекка в своем дневнике.

– Тогда приступим. – Он отталкивается от стола. – Я начинаю. Готова, Сара?

– Нет. Да. – Я делаю глубокий вдох. – Да. – Он выгибает бровь, и я говорю: – Я готова.

– Закрой глаза. Ты только нервируешь себя, глазея на флоггер.

Он прав, это так. Я закрываю глаза. Секунды идут и я уже готова закричать: «Ну, давай уже, бей меня!», когда чувствую шелковистое прикосновение к своим икрам. Я слегка вздрагиваю. Не сильно. Мне не больно. Флоггер поднимается и еще раз ударяет меня. Потом еще.

Свистящий звук стегающего меня «хвоста» становится почти песней у меня в голове, пьянящий, соблазнительный, двигающийся в завораживающем ритме. К коже приливает тепло.

Словно зная, когда это происходит, Крис перемещает флоггер выше, к колену и задерживается там, пока не образуется то же тепло. Потом он движется к бедрам, и я вдруг чувствую не просто тепло. Я ощущаю жар и возбуждение и выгибаю спину. Я знаю, что будет дальше, и все же, когда это приходит, тихо вскрикиваю.

Флоггер ударяет по клитору, обжигая чувствительную кожу и рассылая стрелы возбуждения по всему телу. Я часто, прерывисто дышу, почти умоляя о большем, сама не понимаю, чего хочу. Просто хочу и все.

Флоггер продвигается вверх по телу, через живот и выше. Покалывание растекается по мне, и я запрокидываю голову, в нетерпении ожидая того, что будет дальше. Когда оно приходит, я забываю, что надо дышать.

Шелковые полоски ударяют по моей чувствительной груди, потом обжигают соски. Впервые я испытываю боль. Тут же следует еще один удар, и еще, и боль трансформируется в удовольствие. Я сжимаю ноги, понимая, что вот-вот кончу…

Ладони Криса ложатся мне на талию, возбужденная плоть касается ноги.

– Ну уж нет, – низко рычит он. Это так сексуально. Он такой сексуальный. Я хочу его. – Пока нет.

– Да! – требую я, но он поворачивает меня лицом к столу, прижимает мои руки к стеклу.

– Ты кончишь, когда я тебе скажу. Ты знаешь правило.

Меня бросает в жар от воспоминания, как он отшлепал меня за то, что я кончила слишком рано.

О да, пожалуйста. Отшлепай меня.

– А если нет? – бросаю я вызов.

Он покусывает мое ухо, прижимаясь членом к заду.

– Кончи со мной, детка. Мы ведь все делаем вместе, помнишь?

Я зажмуриваюсь.

– Так нечестно. Ты же знаешь, что я не могу сказать на это «нет».

– Потом накажешь меня.

Я резко распахиваю глаза.

– Крис…

– Я шучу, Сара. Но ты наказываешь меня каждый раз, когда надеваешь на себя одежду. – Когда он начинает отодвигаться, я протягиваю назад руку и хватаю его. Он удивляет меня, роняя флоггер.

– К черту флоггер, – рычит он, приподнимает мой таз и прижимается ко мне своим возбужденным телом. – Ты хочешь, чтобы я взял тебя сейчас?

– Я хотела, чтобы ты взял меня еще до того, как ты начал свою игру.

Он входит в меня.

– Ты чертовски требовательная для того, чтобы терпеть все это.

– У тебя научилась. – Я судорожно всхлипываю, когда он делает мощный толчок, а потом обвивает меня своим телом.

– Ты была такой же и в ту ночь, когда я встретил тебя, – ворчит Крис и неожиданно хватает меня под коленки и поднимает с пола, потом прислоняет к своей груди.

Я охаю.

– Что ты делаешь?

Он садится на диван вместе со мной, зарывается лицом мне в волосы и обхватывает грудь.

– Занимаюсь с тобой любовью. Разве не этого ты хочешь?

– Да, я… – Одна ладонь прижимается к моему животу, таз выгибается, погружая его еще глубже. – Я, ах… – Я поворачиваю голову, ища его рот, и каким-то чудом нам удается слиться в поцелуе.

После этого настроение меняется и страсть превращается во что-то живое и дышащее, становится частью нас со своими собственными требованиями. Все исчезает, кроме ощущения его рук, ласкающих меня, ритма наших тел, двигающихся в унисон, сплетающихся языков.

И когда мы наконец вместе обмякаем и лежим бок о бок, он обнимает меня сзади. На душе у меня такой покой, какого я не испытывала, наверное, никогда в жизни. Я больше не боюсь ту себя, которую не понимаю или не знаю.

Крис понимает. Он знает меня. И я понимаю его.

Я в Сан-Франциско. Его нет.

Когда я приземлилась, то позвонила ему на мобильный, но он не ответил. Я арендовала машину и поехала к нему домой. Дома его не оказалось. Я доехала на такси до галереи и позвонила ему с улицы. Он не ответил. Я не могу войти в галерею или даже позвонить туда, пока не решу, что это вновь часть моей жизни. Что он часть моей жизни.

Так что вопреки здравому смыслу я затаскиваю свои вещи в «Чашку кофе» по соседству и решаю подождать тут до закрытия галереи. Мне здесь не нравится. Кафе принадлежит ей. Той, которую он приглашал в нашу постель и которая ненавидит меня. Я уверена, если она знала, как связаться с ним, значит, она была в его постели. А она знала. Он в самолете на Нью-Йорк, летит на аукцион.

Это такой удар – узнать, что он улетел. Еще больший удар, чем убедиться, что он все еще спит с ней. Интересно, подписала ли она с ним контракт? Если да, то, значит, она принадлежит ему, а я… нет.

Но этого не может быть. Она просто злорадствовала, и он в таком случае не просил бы меня приехать домой. Но дом ли это? Я думала, что знаю все ответы до того, как приехала сюда сегодня. Теперь я отправляюсь в гостиницу одна.

Ненавижу это чувство. Ненавижу, как она напоминает мне о том, каким он может быть и каким был со мной. Неужели я обманываюсь? Неужели наше прошлое – это отражение нас в будущем?

И если старая боль так легко возрождается, действительно ли я хочу остаться и все узнать?

Утро вторника начинается с разминки и долгого разговора с крестной Криса. К середине утра я кое-как прорываюсь сквозь языковой барьер знакомства с экономкой Софи. Вскоре после этого Крис отправляется к себе в студию порисовать, а я остаюсь на кухне с Шанталь. И хотя знакомство с Софи мотивировало меня на утренний урок, после довольно ужасной попытки произнести несколько простых фраз по-французски – простых, по мнению Шанталь, не моему – мои мозги готовы взорваться. Нуждаясь в дополнительной порции кофеина, я отодвигаю табурет, чтобы подлить в кружку кофе, и морщусь от боли во всем теле после бурного секса.

Шанталь присоединяется ко мне, восхитительная в своих потертых джинсах и голубой безрукавке.

– На сегодня достаточно. Этим утром ты, похоже, не воспринимаешь иностранный язык.

Я изображаю потрясение.

– Правда? А я думала, что так хорошо справляюсь.

Она широко улыбается.

– Именно. Очень хорошо. Хочешь, чтобы я помогла тебе сделать какие-нибудь звонки насчет Эллы?

Мне удалось сохранить в тайне историю с Ребеккой, сказав, что расследование связано с моим прежним боссом, но она была решительно настроена помочь мне в поисках Эллы.

– Я признательна за то, что ты сделала вчера, но Рей сказал, что мы звонили туда, куда он уже звонил.

– Но, мне кажется, неплохо было бы обзванивать больницы каждый день.

– Рей говорит, что он об этом уже позаботился, – отвечаю я.

– Привет, – доносится знакомый голос с лестницы.

Я удивленно прищуриваюсь, переводя взгляд на Эмбер, чьи длинные белокурые волосы представляют поразительный контраст с черными джинсами и майкой. Подходя к нам, она шутливо вскидывает руки, будто капитулирует.

– Не сердись, я вошла не сама. Крис забрал у меня ключ. Они с Реем разговаривали на улице, когда я подъехала, а стоять там так холодно. – Она ежится. – Я оставила куртку в машине, и мне просто необходимо выпить кофе. – Она устремляется к кофейнику, потом резко останавливается. – То есть если ты не возражаешь!

Я потрясена ее уважением к моим чувствам в отношении того, что она распоряжается здесь как у себя дома.

– Угощайся, – отвечаю я, надеясь, что это ее уважение – подлинный прогресс, а не просто дымовая завеса.

Она переводит взгляд на Шанталь.

– Я Эмбер. Старый друг Криса.

– Шанталь, – отзывается девушка не слишком дружелюбно. – Новый друг Сары и Криса.

– Не уверена, что Сара считает меня другом. У нас было не очень удачное начало. – Эмбер осторожно поглядывает на меня. – Надеюсь, нам удастся это изменить. – Не дожидаясь ответа, она устремляется к кофейнику, словно знает, что мне надо прийти в себя от ее заявления. И она права.

Такая ее любезность вызывает у меня подозрения. Я взглядываю на Шанталь. Брови ее нахмурены, она смотрит на меня вопросительно. Я говорю ей:

– Эмбер с Крисом знают друг друга с колледжа.

– Да, – соглашается Эмбер, присоединяясь к нам за стойкой. – Наши отношения можно описать следующим образом: «Если к сорока годам мы все еще будет холостыми, то, вполне возможно, поженимся».

У меня такое чувство, будто я получила удар под дых, а Шанталь неодобрительно поджимает губы.

– Ну, – холодно говорит она, – поскольку Крис собирается жениться на Саре и рожать детей, полагаю, этого не произойдет.

Я ошеломлена ничуть не меньше тем, что Шанталь выпустила коготки и ее словами о детях. Дети? У нас с Крисом? Он их любит, но завести своих? Мысль о ребенке ужасно пугает меня. Ребенке, которого я буду любить и который может быть украден в мгновение ока, как было с моей матерью, как было с Диланом. Не знаю, смогу ли я это пережить.

Эмбер фыркает:

– Крис и дети? Не могу себе такого представить. Если только не произошло каких-то коренных перемен, он всегда говорил, что не хочет детей.

Как раз в эту минуту в кухню входит Крис, и грозное выражение его лица говорит мне, что он слышал разговор. Он останавливается рядом со мной, кладет руку на спинку моего стула, наклоняется, и внимание его сосредоточено на мне и только на мне. И я вижу в его глазах подтверждение. Он тоже потерял слишком многих дорогих ему людей, чтобы рисковать потерять любимое дитя.

Шанталь говорит Эмбер что-то на французском, и я понимаю, что она старается дать нам время. Я хватаюсь за эту возможность.

Нежно обхватываю ладонью свежевыбритую скулу Криса.

– Я тоже не думаю, что смогу вынести потерю ребенка, – говорю я, как будто он уже сказал, что чувствует именно это.

Глаза его смягчаются, во взгляде читается облегчение.

– Похоже, мы всегда ведем эти разговоры не так, как надо, и не тогда, когда надо.

– Думаю, это единственный способ.

Я вознаграждена улыбкой и поцелуем в висок, прежде чем он поворачивается и кладет конверт на стойку перед Эмбер.

– Это должно решить твою проблему.

Она протягивает руку за конвертом, но он продолжает держать его, и когда Эмбер вскидывает глаза, добавляет:

– Только убедись, что Тристан не возражает.

– С ним я разберусь. – Ее неловкость – приятное разнообразие после привычного мне злорадства и самодовольства. Я задаюсь вопросом, что же в конверте, но почти уверена, что там деньги.

Крис отпускает конверт, и она хватает его.

– Мне пора. – Эмбер берет свою чашку, полную кофе, и ставит ее в раковину, потом останавливается возле меня по пути к лестнице. – Может, мы могли бы как-нибудь пообедать вместе. – Это не вопрос, а утверждение.

Просто не знаю, что и думать об этой перемене ее отношения ко мне. Я избегаю смотреть ей в глаза, зная, что этого хочет Крис.

– Когда освоюсь получше, мы что-нибудь придумаем.

– Конечно, – отзывается она. – Именно. Когда ты освоишься. – Потом бросает взгляд на Криса. – Спасибо.

Он кивает, и она устремляется к лестнице. Шанталь смотрит вслед ей с неприязнью, и у меня теплеет на сердце от этой поддержки.

– Она твой друг? – воинственно спрашивает Шанталь у Криса.

Я прячу улыбку. Обаяние Криса покоряет людей, но большинство побаиваются излучаемой им силы и властности, чтобы бросать ему вызов. Но не Шанталь. Она храбро идет туда, куда другие не осмеливаются. Я узнала это в посольстве.

Крис небрежно кладет руку мне на плечи.

– Скорее, беспокойная сестра. – Он подливает в мою чашку кофе и отпивает глоток.

– Она ведет себя не как сестра, – возражает Шанталь и снова поджимает губы. Я мысленно с ней соглашаюсь. Отношение Эмбер к Крису сестринским уж точно не назовешь.

– Она сказала, – продолжает Шанталь, – что вы поженитесь, если в сорок оба все еще будете холостыми.

Крис фыркает.

– Даже если я в такие годы буду холостым, – он смотрит на меня, – а я не буду, то на Эмбер не женюсь.

Несмотря на его слова, разговор мне не нравится, и я говорю:

– Кстати, об Эмбер, она сказала, что Рей здесь. Есть у него какие-нибудь новости об Элле?

– Хорошие, я надеюсь, – добавляет Шанталь.

– По крайней мере четыре человека по соседству с домом Невилла узнали Эллу по фотографии, и ее видели всего неделю назад.

Лицо Шанталь проясняется.

– Это здорово, правда ведь? Значит, с ней все в порядке?

– Да, – соглашаюсь я. – Надеюсь, что это так.

Крис продолжает:

– Рей теперь пытается выяснить, когда она уехала и почему, и не видел ли кто-то чего-нибудь странного. Пока что ничего. Свидетели сказали, что Элла была очень довольна и выглядела счастливой. Еще они, похоже, все считают, что Невилл был здорово увлечен ею. Это как-то не вяжется с его обычным отношением к женщинам.

Еще одна хорошая новость. Но то, что Элла не связалась со мной и не показалась на работе, и даже не позвонила в школу, по-прежнему кажется ненормальным.

– Давайте переменим тему, – говорит Крис, поворачиваясь ко мне. – Ты ведь помнишь, что в ночь с пятницы на субботу я организую в Лувре лагерь для мальчишек? Я попросил Рея в ту ночь переночевать с тобой у нас в доме.

Я хмурюсь.

– Зачем ему ночевать со мной?

– Просто чтобы я был уверен, что ты в безопасности, – небрежно отвечает Крис.

– Я не знаю чего-то, что мне следует знать, Крис?

– Знаешь, я не доверяю Невиллу.

– Но ты сказал…

Он целует меня.

– Ну согласись, пожалуйста. Я стану волноваться, если ты будешь одна.

– Ты сделаешь меня параноиком, – возражаю я, – мы ведь уже говорили об этом.

– Я тоже могу приехать переночевать, – предлагает Шанталь. – Устроим девичник на двоих.

– Вот это другое дело!

– Отличная идея! – Потом поворачиваюсь к Крису: – Ты будешь знать, что я не одна, а я не буду раздражаться из-за висящего над душой Рея.

– Гм, – бормочет Шанталь, – а я была бы совсем не против его присутствия.

Я зыркаю на нее.

– Шанталь!

– Ой, молчу. – Она смотрит на Криса. – Я защищу ее. Я крепкая.

Это вызывает у нас с Крисом улыбки.

– Ничуть не сомневаюсь, – говорит он, и я с ним полностью согласна.

Когда раздается мелодия телефонного звонка, Шанталь бросает взгляд на поступивший текст и вздыхает.

– Мне надо в магазин. Мама сейчас с бабушкой. Так что насчет пятницы, договорились?

Я умоляюще смотрю на Криса.

– Это хороший компромисс, к тому же у нас надежная система охраны. Я поставлю вас с Реем на автонабор.

Он вздыхает:

– Я хочу, чтобы Рей пришел и проверил, как вы тут. И прежде чем ты возразишь, хорошенько подумай.

Я улыбаюсь.

– Что ж, я согласна.

Шанталь хватает свою сумочку.

– Я побежала. – Она тычет в меня пальцем. – Постарайся попрактиковаться. Не слишком-то ты стараешься. Ты вынудишь меня говорить с тобой только по-французски. – И уносится прочь.

– Эй, – говорит Крис, поворачивая меня к себе. – Ты в порядке?

Я дотрагиваюсь до его лица.

– Я всегда в порядке, когда с тобой. – Потом, вспомнив кое-что, хмурюсь. – А что все это значит, я имею в виду Эмбер?

– У нее кое-какие денежные затруднения в «Шрифте».

– Значит, ты дал ей денег, а Тристану это не понравится?

– Вот именно. У них вообще бурные отношения. Ему не нравится мое присутствие в ее жизни.

Я могу понять его чувства.

– И сколько ты дал ей? – осмеливаюсь я спросить.

– Десять тысяч евро.

Ничего себе!

– Это же куча денег.

– Видела бы ты чек, который я согласился подписать для музея.

– Значит, ты согласился на пожертвование?

– При условии, что членом правления будет мой финансист. В этом году у меня слишком много благотворительных дел, чтобы заниматься этим самому. И так совсем не останется времени, чтобы писать. – Он возвращается к теме Эмбер: – Ты ведь понимаешь, что я должен был помочь ей, правда?

Я согласно киваю:

– Да. Я не вполне понимаю почему, но тем не менее. – Это удобный случай для дальнейших объяснений, но он просто целует меня, поднимает и тянет к лестнице.

Через несколько минут я вместе с ним в студии, смотрю, как он пишет, и задвигаю подальше мысли об Эмбер. Мне просто надо верить, что наша поездка за город в этот уик-энд даст все ответы. Даже если придется подтолкнуть Криса к откровенности.

В десять часов я лежу, свернувшись клубочком, в кровати в шортах и майке и снова разговариваю по телефону с Шанталь. Она звонила мне почти столько же раз, сколько Крис и Рей, вместе взятые.

– Мне ужасно жаль, Сара, – говорит она во второй раз за две минуты. – Но бабушке плохо, и маме одной со всем не справиться.

Я бросаю пульт телевизора на кровать, приглушив звук фильма, который смотрела. К счастью, огромная «плазма» Криса, свисающая с потолка, показывает английские спутниковые каналы, и старый фильм составляет мне компанию.

– Оставайся со своей семьей, – твердо отвечаю я ей. – Устроим девичник на двоих как-нибудь в другой раз. У меня все отлично. Рей заглядывал несколько минут назад, и Крис звонит и пишет весь вечер. – Не без труда, но мне все же удалось убедить Рея встретиться с братом, у которого имеются кое-какие мысли по делу Эллы. Мне не хотелось упустить возможность найти Эллу из-за того, что Рей будет со мной нянчиться.

Шанталь тяжело вздыхает.

– Я с таким нетерпением ждала сегодняшнего вечера.

Мы болтаем еще несколько минут, и за это время от Криса приходят сообщения. Я смотрю на фотографию спящих в спальных мешках детей и улыбаюсь. Ему незачем заводить своих детей. Он усыновляет их повсюду.

Я опять делаю звук погромче, поуютнее устраиваюсь под одеялом и смотрю забавный эпизод. Здоровый смех на время займет мои беспокойные мысли.

Мой телефон пиликает, давая знать, что пришло сообщение, и я подскакиваю, с удивлением сообразив, что задремала. Бросаю взгляд на часы и вижу, что спала довольно долго, но улыбаюсь, просматривая фотографии ребят, сидящих в кругу. Сообщение от Криса гласит: «Время страшных историй, я рассказчик».

От грустного воспоминания личика Дилана, который упрашивает Криса рассказать ему страшную историю, сердце в груди сжимается. Я пишу Крису, беспокоясь, как это может подействовать на него, проверяю его настроение.

«Вы нашли бугимена?»

«Да, – отвечает он. – Его зовут Леонард, и он маскируется под художника».

Облегченно вздыхая, я смеюсь и пишу:

«Я люблю тебя, Крис».

«Я тоже люблю тебя, Сара».

«Собираюсь принять ванну, а потом спать».

«Хотел бы я быть сейчас с тобой».

Я вздыхаю и пишу: «Я тоже».

Через несколько минут, когда я сижу на краю ванны, звонит мой телефон и, думая, что это Крис, я отвечаю не глядя.

– Сара, – слышится женский голос, перекрикивающий громкую музыку, и у меня от страха скручивает живот.

– Эмбер?

– Да. Сара, мне нужна помощь. – Она как будто расстроена, может, даже плачет. – Я знаю, Крис… он на благотворительном мероприятии. Я… – Она всхлипывает.

Я встаю.

– Что случилось?

– Мы с Тристаном… поругались. Я выпила, и он не разрешает гардеробщикам отдавать мне ключи от машины и сумку. Надо, чтобы кто-то меня подвез. Пожалуйста! – Эмбер замолкает, и я слышу, как она идет, пока музыка не делается чуть тише. – У меня кружится голова, и я плохо соображаю… мне просто… надо убраться скорее отсюда. Тристан узнал, что я одолжила у Криса денег. Он мой Мастер. Ты должна знать, что это значит. Я нарушила правила. Он собирается наказать меня. Пожалуйста, Сара, приезжай поскорее.

В моей голове звучат не просто предупреждающие звоночки, а целый набат. Это похоже на хитроумный план, ну а вдруг нет? Я же видела отметины у нее на руках.

– Пришли мне свой адрес.

– Хорошо. Спасибо, Сара. Огромное спасибо. Сейчас пришлю.

Я нажимаю «отбой» и опускаюсь на край ванны, силясь сообразить, что же мне делать. Позвонить Крису я не могу. Он придет в неистовство, бросит все и примчится. Если я позвоню Рею, тот сообщит Крису, и результат будет тот же. К тому же Рей не встретится с братом по поводу дела Эллы. Я не собираюсь из-за Эмбер упустить шанс найти ее. Кроме того, Эмбер в ссоре с мужчиной, а я даже не знаю, нравится ли ей Рей, доверяет ли она ему. А что, если Рей узнает о Крисе что-то такое, чего тот не хочет? Крис слишком закрытый человек, чтобы так рисковать. Нет. Как бы мне ни хотелось прибегнуть к помощи Рея, я не могу.

На телефон приходит сообщение с адресом. Я делаю вдох и с минуту раздумываю, потом пишу: «Я пришлю такси забрать тебя».

Жду ответа, но его все нет.

Я снова пишу: «Эмбер, пожалуйста, подтверди, что с тобой все в порядке».

Ничего.

Черт. Черт. Черт.

Я набираю ее номер. Звонки идут и идут, но никто не отвечает.

Я прижимаю телефон ко лбу. Крис будет взбешен, если я это сделаю. И все это и вправду похоже на какую-то интригу. Совесть мучит меня за подобные мысли и за то, что сижу тут, если она действительно нуждается в помощи. Я должна поступить правильно, даже если она обманывает меня.

Я быстро иду к стенному шкафу и надеваю черную юбку до колен, сиреневую кружевную блузку с длинным рукавом и сапоги на высоких каблуках. Я понимаю, что иду в клуб, и если это то место, где Крис имел интимные связи, то я не собираюсь показываться там в потертых джинсах и майке.

Я спешу к раковине и хватаю свою сумку, намереваюсь подкраситься на заднем сиденье такси, которое мне уже следовало вызвать. Сама я не могу вести машину, потому что не знаю дорогу. Заплачу таксисту, чтобы подождал, пока я схожу за Эмбер.

Я вызываю такси, потом еще раз пробую дозвониться до нее. Не отвечает. Когда думаю об отметинах на ее руках, то поневоле беспокоюсь, не наказывают ли ее.

Я направляюсь к двери, но приостанавливаюсь. Не люблю делать глупости и боюсь, что именно их сейчас и делаю. Надо добавить хотя бы один умный штрих.

Подхожу к прикроватной тумбочке, где лежит начатый мной дневник, и пишу записку: «Уехала за Эмбер в какой-то клуб. Она плакала и была напугана. Я взяла такси». Приписываю адрес и оставляю на подушке.

Вряд ли кто-то это увидит. Рей не собирается больше ни звонить, ни заходить. Крис укладывает детей спать и будет ночевать в музее. Я вернусь домой задолго до того, как он приедет.

Недоуменно моргаю, гадая, не привиделось ли мне все это. Он же должен быть в музее. Он не может знать, что я здесь. И почему смотрит так сердито? Это я должна…

– Слезай! – кричит он мне, перекрикивая грохот музыки.

Слегка покачнувшись, я натужно сглатываю. Он и вправду тут. Крис тут, но я не готова услышать то, что он скажет.

Я качаю головой, и комната кружится.

Крис хватает меня за ноги. Меня опять качает. Он хватает за руку и тянет к себе. Вскрикнув, я валюсь с тумбы и оказываюсь в объятиях Криса, прижатая к его твердому телу.

– Какого черта ты тут делаешь, Сара? И одета как будто специально для этого места.

Текила, гнев и обида сталкиваются и развязывают мне язык. Я упираюсь ему в грудь и рычу:

– А какого черта ты хочешь, чтоб я была здесь? Ведь ты хочешь, разве нет? Это и есть один из твоих секретов, так? Ты хочешь, чтобы я тоже трахалась с половиной Парижа?

Лицо его темнеет от гнева, а громкий голос не заглушает даже музыка.

– Не это мой секрет, Сара. Секрет, единственное число. Осталось только одно, что я тебе еще не рассказал.

– Вот это новость. Значит, все твои тайны – это всего лишь один большой секрет?

Его глаза гневно вспыхивают.

– Я не хочу, чтоб ты была здесь ни сейчас, ни когда-либо еще. Мы уезжаем. – Он поворачивает меня к выходу и обнимает, прижимая к своему боку, и это хорошо. Ноги меня не слушаются, и я пошатываюсь, потом спотыкаюсь.

Крепко хватаюсь за рубашку Криса для поддержки, и он обхватывает меня. Наши глаза встречаются, и на несколько мгновений мы замираем, затерявшись в мощном столкновении сексуального накала и гнева. Он теплый, сильный, и мне так хочется обвить его руками и не отпускать. Я силюсь вспомнить, почему не могу или не должна этого делать, пока кто-то не налетает на нас. Чары разрушаются, реальность возвращается.

Крис ведет меня дальше, и даже текиле не под силу заретушировать вид тел, прижимающихся к телам, и запах секса в воздухе. Я борюсь с желанием закричать или побежать, или… мне просто надо выбраться отсюда. И чем скорее, тем лучше.

Крис тащит меня к лестнице, ведущей к небольшому коридорчику перед входной дверью. К счастью, никакие голые парочки не преграждают путь, как во время моей первой попытки уйти. Как только мы оказываемся на лестнице, подальше от любопытных глаз, я разворачиваюсь к нему, немедленно желая знать, насколько тесно он связан с этим притоном.

– Откуда ты узнал, что я здесь?

Крис сверлит меня твердым взглядом.

– Куда важнее, почему я не знал, что ты здесь. Почему ты мне не позвонила?

– Ответь на вопрос, Крис. Как ты узнал, что я здесь?

– Тристан мне позвонил.

– Тристан?

– Да, Тристан. А почему ты не позвонила?

– Ты ведь помогал детям.

Он смотрит на меня так обвиняюще, как будто это я должна чувствовать себя виноватой, и я запутываюсь. Я и вправду чувствую себя не в своей тарелке.

– Эмбер сказала мне, что Тристан намерен ее избить. А я же видела рубцы у нее на руках. – Голова у меня кружится, и приходится прислониться к стене. – Сначала хотела вызвать для нее такси, но она перестала отвечать на звонки, и я подумала, что просто заберу ее и увезу отсюда.

Крис окидывает меня взглядом с ног до головы, потом опирается ладонью о стену у меня над головой и наклоняется ближе. Его чудесный запах манит меня, даже если обвинения отталкивают.

– И почему, чтобы забрать Эмбер, надо было вот так одеваться?

Я вздрагиваю, как будто меня ударили.

– Потому что меня судят по прошлому, которого я даже не понимаю. – Я отворачиваюсь от него и, пошатываясь, спускаюсь по ступенькам. Он идет за мной. Несмотря на бурлящие в душе эмоции, я остро сознаю, что Крис больше не дотрагивается до меня, а мне так сильно этого хочется, хотя, учитывая окружающую обстановку, я не вправе испытывать это желание. Но, с другой стороны, этим вечером я только и знаю, что совершаю глупости, как при помощи текилы, так и без нее.

Мы останавливаемся у гардероба, и я пытаюсь достать из голенища билет, но, кажется, руки меня не слушаются.

– Не могу справиться, – беспомощно бормочу я, злясь на себя за то, что так много пила. Я ненавижу себя такой, но что толку?

Крис садится на корточки и расстегивает мой сапог. Я вспоминаю его в этой позе в иных обстоятельствах, и меня бросает в жар. Он поднимает глаза, держа билет, и я вижу в его лице смесь гнева и желания. Он думает о том же, что и я, и рад этому не больше меня. Он зол на меня, и я не знаю, хорошо это или плохо. Полагаю, зависит от того, почему, и что это место на самом деле для него значит.

Он встает и вручает гардеробщице билет, а она отдает ему мои вещи. Крис вешает мне сумочку на плечо, и мне неприятно, что он считает меня слишком пьяной и беспомощной. Неприятно, что так оно, наверное, и есть. Я не встречаюсь с ним глазами, не могу. Жду, и когда он отступает, несусь, не останавливаясь, к двери. Выскакиваю на улицу и вдыхаю холодный воздух, пытаясь прояснить голову. Хочется как можно быстрее уйти отсюда. Я бы побежала, да боюсь, что упаду.

– Сара, – окликает меня Крис, потом хватает за руку и разворачивает к себе.

Я взрываюсь.

– Ты этого хочешь от меня, да, Крис? Потому что это не я. Я не могу и не буду участвовать в том, что видела там. Не буду.

– А что-нибудь там сказало тебе, что я в этом участвую?

– Нет. Но Изабель как-то связана с этим заведением, а ты связан с ней, и с Эмбер, и с Тристаном. И, – голос мой срывается, – я не представляла, что Эва может оказаться убийцей и что Элла вот так возьмет и вычеркнет меня из своей жизни. Я думала, что знаю ее. Думала, что через тебя знаю себя. А если я не знаю тебя… то и не знаю, кто я.

Он привлекает меня к себе, прижимает своим крепким, теплым телом.

– Ты знаешь меня, Сара. А я знаю тебя. И это место не имеет к нам никакого отношения.

– Мне хочется в это верить, но выходит, что ты не слишком-то хорошо знаешь меня, если не веришь, что я справлюсь с тем, что ты мне расскажешь. Ты все тянешь, все откладываешь. Ты так боишься этого, а сам удивляешься, как я могу думать, что этот притон и есть твой секрет. Если ты знаешь меня, что еще, по-твоему, могло заставить меня так реагировать?

– Ничего.

Он смотрит на меня, взгляд жесткий, челюсть напряжена.

– Я расскажу тебе. В машине. – Он берет меня за руку и ведет дальше.

Я потрясена. Он, наконец, расскажет мне?

И вдруг я начинаю сомневаться, стоило ли мне давить на него. Он сказал, на следующей неделе. Сказал, что это для него важно. Зачем я настаивала? Зачем пришла в это проклятое место? Зачем? Зачем? Зачем?

Крис поворачивает влево и, остановившись, открывает заднюю дверцу незнакомой машины.

– А где твой автомобиль?

– У музея есть автомобильная служба. Так было быстрее, чем забирать мою машину из гаража.

Он так спешил забрать меня, так расстроен, что я приехала сюда. Я шагаю к двери и спотыкаюсь, и вновь сильные руки Криса подхватывают меня. Перед глазами все кружится, и я крепко зажмуриваюсь. Черт бы побрал эту текилу! Черт бы побрал плохие решения!

С помощью Криса я усаживаюсь в машину. Он забирается следом, говорит что-то водителю по-французски, и тот выходит из салона.

Мы остаемся одни. И молчим. Сидим в темноте, каждый у своей дверцы, и расстояние между нами кажется милями.

Крис, наконец, поворачивается ко мне и говорит:

– Даже когда я был моложе, во времена экспериментирования, меня никогда не тянуло в подобные места, Сара. Эмбер знает это. Она пыталась досадить мне через тебя.

Я разворачиваюсь к нему, не обращая внимания на протесты головы и желудка.

– Тогда почему ты не порвешь с ней? Она нехороший человек, Крис. Она сегодня врала и интриговала, чтобы заманить меня сюда. Эмбер разлучит нас, если ты позволишь ей, и я знаю, что ты это понимаешь, однако продолжаешь водить с ней дружбу. И если ты думаешь, это не повлияло на то, как я реагировала на все, что произошло сегодня, начиная от того, что я искренне сострадала ей и хотела помочь, и заканчивая выслушиванием ее вранья, то ты ошибаешься.

Крис отводит глаза, опирается локтями о колени и опускает голову. Пальцы зарываются в волосы и остаются нам, как будто он пытается облегчить напряжение. Ему трудно заставить себя сказать то, что он должен сказать, и я, затаив дыхание, жду.

Потерев лицо, он выпрямляется, продолжая смотреть прямо перед собой, и с усилием произносит тихим, осипшим от волнения голосом:

– На следующей неделе… – поколебавшись, продолжает, – на следующей неделе годовщина маминой смерти.

Я чувствую себя проткнутым шариком, из которого медленно выходит воздух. В голове звучат его слова: «Всему свое время и свое место. Скоро ты поймешь, что я имею в виду, обещаю. Я прошу тебя довериться мне». Я не должна была на него давить. Мне надо было подождать.

Крис поворачивается лицом ко мне.

– Десять лет назад, в годовщину ее смерти, я повел Эмбер и ее родителей пообедать. Мы шли к машине, когда на нас напали двое вооруженных людей в лыжных масках.

– Ох, – выдыхаю я. – Нет, только не это.

– Я вырвал пистолет у одного из нападавших, и он убежал, но второй… – Он на несколько долгих минут устремляет взгляд вверх, прежде чем его взгляд вновь встречается с моим. – Я увидел его глаза и понял, что он собирается нажать на спусковой крючок своего оружия. Я застрелил его, но он все же успел выстрелить в родителей Эмбер. Он умер, но и они тоже. – Губы его сжимаются. – Убийца оказался шестнадцатилетним подростком.

Я прижимаю ладонь к животу. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Крис, я…

– Я не виню себя за то, что убил его, Сара. Я видел его глаза. Видел, какой он безжалостный. Меня гнетет то, что я не застрелил его раньше, чем он убил их.

Я обвиваю его руками за шею еще до того, как он заканчивает, и слезы текут у меня по щекам.

– Мне так жаль, что я заставила тебя вновь пережить все это. Прости, Крис!

Он целует меня.

– Не надо. Не говори ничего, это мне жаль. Я должен был просто рассказать тебе. Должен был…

Я закрываю ему рот поцелуем, чувствуя соленый вкус своих слез на наших губах, и глажу его по лицу, по волосам. Мы прислоняемся друг к другу лбами, и я прижимаю ладонь к его щеке.

– Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя. Как ты мог подумать, что я буду осуждать тебя за это?

– Я убил шестнадцатилетнего и не испытываю вины, Сара.

Я немножко отстраняюсь, чтобы взглянуть на него.

– Ты положил это в ящик, Крис, и он заперт. И это единственно правильное, что ты мог сделать. Таким способом твое сознание защищается от того, что ты не можешь контролировать. Ты спас жизнь Эмбер и свою. Ты герой. Ты сам не знаешь, какой ты герой. Но я знаю. Знаю за нас обоих.

Мне приходится сглотнуть подкатившую к горлу тошноту.

– Мне ужасно жаль, что я пила сегодня, ведь я обещала тебе больше не делать этого. И мне жаль, что из-за этого я плохо соображаю и не могу придумать, что сказать. Как исправить все то, что я сегодня натворила?

Он берет мое лицо в ладони и заглядывает мне в глаза.

– Ничего страшного ты не сделала. Ты пыталась помочь Эмбер, а она плела свои интриги. Я сам допустил это, потому что слишком долго молчал.

– Нет, я наделала сегодня много глупостей, Крис, но хуже всего, что я не дождалась следующей недели, как ты просил. Теперь я знаю, что тайны тут ни при чем. Для тебя важно было выбрать самому, как, когда и где рассказать мне. Не знаю, как мне искупить мою вину. Не знаю даже, смогу ли я.

– Скажи, что ты сможешь жить с тем, с чем я порой не могу. Скажи, что знаешь меня и что больше не будешь сомневаться во мне.

– Я не могу жить без тебя, Крис, и больше никаких сомнений. Никогда.

Он долго вглядывается мне в глаза, потом откидывается на сиденье и привлекает меня к себе. Я кладу голову ему на грудь и слушаю, как бьется его сердце. Чувствую, что он хочет сказать что-то еще, но на этот раз жду, когда он будет готов.

– Я никогда не любил Эмбер, – тихо продолжает он после долгой паузы. – Я знал, что у нас с ней нет будущего, но после того несчастья не мог оставить ее, хотя она презирала меня, и я запутался в ее презрении и своем чувстве вины. Вот тогда-то я и ударился в крайности, и именно тогда на сцене появилась Изабель. Я хотел боли, и Изабель давала ее мне.

Я отклоняюсь назад, чтобы посмотреть на него.

– И при этом ты был с Эмбер?

– Никакого секса. Только боль. И Эмбер знала. Еще она возмущалась, что я не доверяю ей держать хлыст. Она ненавидела меня. Вряд ли кому-то захочется принимать наказание от человека, который его ненавидит.

– Она любит тебя.

– Вот уж не думаю. Она так запуталась, что и сама себя уже не понимает. А Тристан любит ее до безумия.

– Он избивает ее хлыстом. Это не любовь.

– Это Изабель избивает ее. Тристан отказывается делать это.

– Изабель?

– Именно. Когда я стал видеться с ней, Эмбер решила убегать от реальности тем же способом.

– С помощью хлыста.

– Да. И это еще одна причина для меня испытывать вину. Она пошла следом за мной по неверной дороге.

Крис сделал это со мной. Теперь я понимаю, что имела в виду Эмбер в тот день в мастерской.

– Вот тогда я понял, что мы разрушаем друг друга, – продолжает Крис, – и порвал с Эмбер, но сказал ей, что мы всегда будем друзьями. Правда, содеянного уже было не исправить: я помог ей в этом саморазрушении, точно как Марк Ребекке.

– Нет, – быстро возражаю я. – Она сама сделала свой выбор. Мы сами выбираем свой путь.

– Она не такая сильная, как ты, Сара. Я плохо повлиял на Эмбер. Но когда несколько лет назад появился Тристан, я понадеялся, что, быть может, Эмбер наконец остепенится. Этого не произошло, и Тристан говорит, что это я виноват. Он утверждает, что Эмбер будет продолжать цепляться за старое, пока я не порву с ней. Он не понимает, что сделать это так непросто. Не понимает моей вины, стыда и ответственности, которые я испытываю из-за того, какой стала жизнь Эмбер. – Он нервно проводит рукой по волосам. – И может, Тристан прав. Я просто запутался.

Мне хочется назвать ему все причины, почему не стоит так переживать, но чутье говорит, что это совсем не то, что он желает сейчас услышать.

– Я тоже не вижу пока выхода, – говорю я, – но мы найдем его. Вместе, Крис.

Он обвивает меня рукой за талию.

– Вот почему я не хотел, чтобы ты говорила с Тристаном. Я не знал, что он скажет, и не был уверен, что он не использует тебя, чтобы уязвить меня, как пыталась сделать сегодня Эмбер.

– Но он позвонил, чтобы ты приехал и забрал меня.

– Да, и я был уверен, что он замыслил подлость, и я найду тебя в какой-то компрометирующей ситуации, которая разорвет мне сердце.

– Значит, ты и во мне сомневался?

– Я же не знал, что они наговорили тебе или во что заставили поверить, Сара. Не знал, рассказала ли тебе Эмбер о своих родителях. Или, может, убедила людей соврать и сказать, что я там частый гость. Поверь, мое воображение буйствовало вовсю, пока я ехал сюда.

Я обнимаю его.

– Больше никаких тайн. Никаких сомнений.

Он гладит меня по лицу и тихо повторяет:

– Больше никаких тайн и никаких сомнений.

Все еще в кофейне…

В городе конференция, и поймать такси невозможно. Поверить не могу, что согласилась, чтобы Эва отвезла меня в гостиницу. Остается только надеяться, что завтра будет лучше. Может, я позвоню «ему», в конце концов. А может, и нет. Может, просто подожду, когда он вернется. Или, быть может, позволю завтрашнему дню решить за меня. Возможно, тогда я даже почувствую себя на сто процентов прежней Ребеккой Мэйсон. А сегодня… я почти дома.

Проснувшись на следующее утро, я вдыхаю запах Криса, оставшийся на постели, и почти забываю, что он на ночь вернулся в музей. Провожу ладонью по пустому месту рядом с собой и тоскливо вздыхаю. Хотелось бы мне, чтобы я была не одна, чтобы он был не один в этом сражении против старых демонов. Одна! Я уснула, ненавидя это слово, в одной из маек Криса, страшно скучая по нему.

Звук льющейся воды озадачивает меня. Я сажусь, и до меня доходит, что это душ. Требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что Крис дома и не разбудил меня. Я смотрю на часы и вижу, что уже десять.

Я знаю, ему хочется сегодня пораньше выехать, поэтому откидываю одеяло и направляюсь в ванную. Чувствуя тошноту от выпитой вчера текилы, прислоняюсь к дверному косяку. Его голова опущена под струями воды, широкие плечи и спина повернуты ко мне под углом. Гадая, как он чувствует себя после вчерашнего признания, я стаскиваю майку и иду к дверце душа.

Когда я открываю ее, взгляд Криса устремляется на меня, он затаскивает меня под водяные струи и обнимает.

– Я соскучился, – говорит он, дотрагиваясь до моего лица, опускает голову и прислоняется лбом к моему.

– Я тоже!

Мы просто стоим несколько минут, и я ощущаю, какая борьба идет в его душе.

– Ты как?

– Эти несколько дней всегда самые сложные.

Крис говорит о годах, когда он наказывал себя за то, что не мог предотвратить. Но зная теперь о родителях Эмбер, я понимаю, почему он не мог не чувствовать боли.

– А когда годовщина? – спрашиваю я.

– Завтра.

Я задумываюсь, сколько же раз он давал избить себя, чтобы пережить эту дату – но в этом году он проведет ее со мной. И вместе с потоками воды на меня обрушивается понимание. Крис позволяет мне быть с ним, помочь ему. Этот удивительный, чудесный, но надломленный мужчина полностью вручает себя мне вместо того, чтобы отгораживаться от меня, как было с Диланом.

Я крепко обнимаю его, молча говоря, что я с ним. А когда поднимаю голову, и он целует меня, и страсть охватывает нас, я надеюсь, что помогаю ему избавиться от прошлого, как он помог мне.

И я даю себе клятву, что ему больше никогда не потребуется хлыст.

Я бегу по темной улице, отчаянно ища телефон. Мне надо дать кому-нибудь знать, что я Элла Фергюсон, а вовсе не та личность, которая указана в моем паспорте. Я не могу позвонить Саре, не подвергнув ее опасности, а это значит, что мне придется позвонить «ему». Я не хочу «ему» звонить. Но у меня нет другого выхода.

Взгляд мой цепляется за освещенную витрину магазина, и я мчусь к ней. Влетаю в двери маленького винного магазинчика, тяжело дыша, и лихорадочно оглядываю стеллажи с бутылками. Есть тут кто-нибудь живой? Наконец появляется пожилой мужчина, и я кидаюсь к нему.

– Телефон! Пожалуйста! Можно мне воспользоваться телефоном? Это срочно.

Он говорит что-то на итальянском, но я не понимаю и меня охватывает отчаяние.

– Телефон? – повторяю я и подношу руку к уху. В его глазах, кажется, мелькает понимание.

Облегчение омывает меня, когда он жестом показывает в сторону задней комнаты, где меня не будет видно из окна. Он протягивает мне аппарат, и я набираю код оператора.

– Алло! Здравствуйте! Мне нужно сделать звонок с оплатой получателем. Международный.

– Нет! Нет! – восклицает мужчина, явно зная по крайней мере одно слово по-английски. Я пытаюсь отскочить, но он хватает меня за руку и отнимает единственный мой шанс позвать на помощь.

– Постойте, – умоляю я. – Он с оплатой получателем – бесплатный. Это ничего не будет вам стоить.

Он качает головой:

– Никаких международных звонков.

Колокольчики на входной двери звенят, и сердце у меня подскакивает к горлу. Я лихорадочно оглядываюсь в поисках выхода. Заметив заднюю дверь, распахиваю ее и выскакиваю в темный переулок между домами. Холодный воздух ударяет мне в лицо. Я припускаю бегом, больше страшась того, что будет, если они поймают меня, чем того, что может ожидать меня в темноте.

Потом дверь позади меня со скрипом открывается и ударяется о стену.

Я бегу быстрее. Я должна убежать.

Что-то твердое, вроде кирпича, ударяет меня в спину, я вскрикиваю, спотыкаюсь и лечу вперед. Пытаюсь выставить руки, но получаю еще один удар в спину и плашмя падаю на асфальт. Голова ударяется о тротуар, перед глазами все плывет. Нет! Я изо всех сил сопротивляюсь окутывающему меня туману… но он сильнее меня.

Все чернеет.

Инициалы С.М. (Сара Макмиллан) совпадают с аббревиатурой СМ, означающей «садо-мазо».