«В лето 7038. Месяца августа 25 день в среду на четверг нощи часа 6-го на Возвращение мощем святого апостола Варфоломея и святого апостола Тита родися у государя великого князя Василья Ивановича на Москве сын богодарованныи, нареченныи во святом крещении князь Иван, Усекновения честныя главы, от другия жены благоверныя великия княгини Елены»[126].

В этих сухих строках летописного текста, в которых неизвестный новгородский книжник сообщал своим читателям о рождении в августе 1530 г. (напомним, что в тогдашней Руси летоисчисление шло не от Рождества Христова, а от Сотворения Мира) у великого князя Василия Ивановича сына и наследника престола Ивана, скрывается история, достойная того, чтобы стать сюжетом для исторической драмы – настоящей, с любовью, изменой, заговором (и не одним) и даже колдовством. Но обо всем по порядку.

Начало этой трагедии можно отнести к 1503 г., когда ночью 28 июля великого князя Ивана III, находившегося в апогее своей славы и могущества, внезапно разбил удар. «Отняло у него руку и ногу и глаз», – писал неизвестный автор «Слова иного», памятника русской церковной публицистики начала XVI в., о болезни великого князя[127]. Составитель же знаменитой «Степенной книги царского родословия» (вероятно, это был будущий митрополит всея Руси Афанасий) добавлял к этому известию, что в результате этого Божьего «посещения» великий князь «и ногами своима едва хождаше, поддержим от не-коих»[128].

Оправиться от последствий инсульта Иван III так и не смог. Понимая, что жить ему на этом свете осталось недолго, он начал приводить в порядок свои земные дела и готовиться к встрече со Всевышним. Было составлено завещание, Иван примирился с церковью, отказавшись от планов изъять земли у монастырей и согласившись с необходимостью казнить еретиков-жидовствующих. Устроены были и дела семейные – Иван окончательно склонился к тому, чтобы передать власть своему сыну Василию, ставшему старшим после неожиданной смерти Ивана Молодого, великого князя Тверского и первого сына Ивана III. Внук Ивана Молодого, Дмитрий, который после смерти своего отца (1490 г.) в 1498 г. был венчан на царство дедом и де-юре стал его соправителем, в 1502 г. попал в опалу и в качестве наследника его сменил Василий[129], который до этого сам успел побывать в опале. Наделяя уделами своих сыновей, Иван III подчеркнул доминирующее положение Василия – так, согласно воле отца он получал 66 городов с волостями, тогда как остальные четыре сына Ивана – только 30[130]. Правда, возвышая Василия, Иван тем не менее остался вполне человеком своего времени и приверженцем традиции. В завещании он подчеркнул полную внутреннюю автономию уделов и наказывал своим младшим сыновьям чтить Василия как «брата старейшего» и «в отца место», а от Василия требовал держать свою младшую братью «в братстве, и во чти, без обиды»[131]. Однако Василий, судя по всему, не простил отцу своей опалы и с нетерпением ждал, когда тот отойдет в мир иной, а он возьмет бразды правления Русским государством полностью и официально в свои руки. Летом 1505 г., когда его отец, разбитый параличом, медленно угасал в своем кремлевском дворце, Василий, опасавшийся за свое положение и обеспокоенный возможными проблемами при переходе власти от Ивана к нему (так, сообщая магистру Ливонского ордена В. фон Плеттенбергу новости из Москвы, нарвский фогт в феврале 1505 г. писал, что хотя тяжело больному великому князю Московскому и должен наследовать его старший сын Василий, однако русские более склонны принять его внука Дмитрия и вообще дети великого князя готовы вот-вот начать усобицу[132]), решил продемонстрировать свою волю и готовность принимать ответственные решения.

Чтобы закрепить за собой власть, Василий нуждался в наследнике, поэтому, по совету печатника Ю.Д. Траханиота (тайно вынашивавшего, как писал А.А. Зимин, мысль женить будущего великого князя на своей дочери[133]), он объявил о своем намерении вступить в брак. Отказавшись от поиска заморской или какой-иной другой иноземной невесты, он решил устроить грандиозные смотрины по всему своего государству для выбора будущей супруги. Имперский посланник Ф. да Колло, побывавший в Москве в 1518–1519 гг., писал, что ему рассказывали, как великий князь (Василий) «повелел объявить во всех частях своего Государства, чтобы – не взирая на благородство или кровь, но лишь на красоту – были найдены самые красивые девственницы, и во исполнение этого указа были выбраны более 500 девственниц и приведены в город; из них было выбрано 300, потом 200 и, наконец, сократилось до 10, каковые были осмотрены повивальными бабками со всяческим вниманием, дабы убедиться, действительно ли они девственницы, и способны ли рожать детей, и нет ли у них какого недостатка, – и, наконец, из этих десяти была избрана жена»[134].

Стремлению Василия вступить в брак как можно скорее не помешала ни тяжелая болезнь отца, ни начавшийся с избиения русских купцов в Казани острейший политический кризис в отношениях Москвы и Казани, вылившийся, в конечном итоге, в русско-казанскую войну[135]. Избранницей Василия (вопреки ожидания хитрого грека Траханиота) оказалась Соломония (Соломонида) Сабурова, дочь Ю.К. Сабурова, выходца из старой московской служилой семьи, известной еще с начала XIV в., но, как отмечал А.А. Зимин, из-за своих новгородских и удельных связей не сумевшей сделать блестящую карьеру при дворе великого князя[136]. Очевидно, что выбор Василия был продиктован в самом деле красотой и характером невесты, а не какими-то иными соображениями (как писал в 1525 г. итальянский гуманист П. Иовий Новокомский, епископ Ночерский, со слов своего информатора русского посла Д. Герасимова, жена великого князя была украшена всеми женскими добродетелями[137]). В пользу этого предположения говорит и тот факт, что отец невесты стал окольничим лишь в 1509 г. и так и не стал боярином до самой своей смерти в 1511/12 г.

Увы, этот брак оказался несчастливым. Процитируем снова Ф. да Колло – итальянец писал, что «в то время как я вел переговоры у Его Светлости по поводу вышеупомянутого соглашения о мире от имени Его Императорского Величества (напомним, что переговоры проходили спустя 13 лет после того, как состоялась свадьба. – В. П.), княгиня, к своему несчастью, не забеременела еще и потому не пользовалась тою репутациею и уважением, каковые ей полагались бы»[138]. Несмотря на все старания, детей у царственной четы не было – ни регулярные паломничества по монастырям и святым местам, ни щедрые дары церкви не давали страстно желаемого и Василием, и Соломонией результата. Между тем ситуация в стране накалялась. «Василий III был женат уже почти 20 лет. А детей не было. В обычных землях это трагедия. В великокняжеской – катастрофа», – писал автор биографии Василия III А.И. Филюшкин[139]. Практически все историки сходятся на том, что отсутствие наследника в семье великого князя могло привести к новой смуте и разорению Русской земли, к сварам между братьями Василия III, обострению борьбы за власть и влияние на нового монарха между боярскими кланами и группировками при дворе. Проблема «неплодия» великой княгини к началу 20-х гг. XVI в. приобрела ярко выраженный политический характер.

Сам Василий III держался на первых порах стойко, хотя, несомненно, мрачные мысли о будущем несчастного, на первых порах казавшегося таким безоблачным и светлым, брака не могли не посещать его. И все же его терпение постепенно подходило к концу. Неизвестный псковский книжник, составитель Псковской 1-й летописи, под 7031 (1522/1523) годом записал, что великий князь, совершая традиционный объезд своих владений, «возревше на небо и видев гнездо птиче на древе, и сотвори плач и рыдание велико, в себе глаголющее: люто мне, кому оуподоблюся аз; не оуподобихся ни птицам небесным, яко птицы небесныи плодовити суть, ни звереи земным, яко звери земнии плодовити суть, не оуподобихся аз инкому же, ни водам, яко же воды сиа плодовити суть, волны бо их утешающа и рыбы их глумящееся; и посмотря на землю и глаголя: Господи, не оуподобихся аз на земли сеи, яко и земля приносит плоды своя на всяко время». По возвращении же в столицу, продолжал дальше свое повествование летописец, Василий «начаша думати со своими боярами» о своем несчастьи, «нача с плачем говорити к бояром: кому по мне царствовати на Роуской земли, и во всех градех моих и приделех: братьи ли дам, ино братья своих оуделов не оумеют устраивати». Бояре же на плаоч государя ответствовали, что-де «неплодную смоковницоу посекают т измещут из винограда»[140].

Так ли обстояли дела, как описывал псковский книжник, или же иначе – не важно, главное другое – в начале 20-х гг. идея о том, что великому князю надлежит развестись с великой княгиней и вступить в новый брак с тем, чтобы у него появился наследник, была вброшена в общественное сознание и начала обсуждаться заинтересованными сторонами. Дело было необычное, ибо церковь не одобряла разводы и давала разрешение на них крайне неохотно, лишь в особых случаях, а бездетность к ним явно не относилась. И к тому же, подчеркнем это еще раз, вопрос о разводе очень быстро превратился в вопрос политический – от того, разведется ли великий князь с «неплодной» супругой и женится вторично, с перспективой обзавестись наследником, или же нет, зависела и судьба престола, и расстановка политических сил при дворе (у кого-то карьера пойдет в гору, а кто-то окажется в опале или, того хуже, в могиле), и судьба самого государства (мотив пагубной распри и усобицы рефреном проходит через многие летописные известия о втором браке Василия). Василий, понимая это, оттягивал принятие рокового решения, тем более что против развода был и ряд бояр, и церковных деятелей (в том числе и весьма влиятельный на тот момент инок Вассиан Патрикеев, бывший в фаворе у великого князя, и знаменитый Максим Грек). Одна беда – те, кто выступал против развода, явно или неявно, осознанно или нет, но играли на руку Юрию Дмитровскому, брату Василия, который, если у старшего брата не появится наследник, становился главным претендентом на великокняжеские инсигнии[141]. Отношения же Василия и Юрия, судя по всему, были далеки от идеальных (случайно ли еще в 1507 г. король Польский и великий князь Литовский Сигизмунд I посылал послов к Юрию, предлагая ему заключить союз, который фактически был направлен против Василия[142]).

Похоже, что последней соломинкой, которая переломила спину верблюду, стала попытка несчастной великой княгини, отчаявшейся спасти брак и родить наследника, искать решения проблемы в обращении к ворожеям и колдуньям. Сохранился отрывок из судного дела о «неплодии» великой княгини с показаниями брата Соломонии Ивана Сабурова, который свидетельствовал, что его сестра искала помощи у некоей ворожеи Стефаниды-рязанки и оставшейся безымянной безносой «черницы», которые при помощи магии должны были помочь жене Василия III обрести ребенка и вернуть расположение мужа.

Увы, это средство не только не помогло, а только все окончательно погубило. Узнав о том, к каким средствам прибегла его супруга, долго колебавшийся и не решавшийся принять окончательное решение Василий сделал тот самый шаг, от которого его отговаривали некоторые советники – и бояре, и клирики. Вопрос о необходимости развода для великого князя перестал быть неразрешимым, колебания были отставлены в сторону, и великая княгиня была пострижена в монахини. 28 ноября (согласно составителю так называемого Постниковского летописца, которым, по мнению М.Н. Тихомирова, был великокняжеский дьяк Постник Губин Маклаков) 1525 г. Василий «возложи на великую княгиню Соломониду опалу», а на следующий день был совершен обряд пострижения[143]. Дорога к новому браку великого князя была открыта.

В истории с разводом великого князя и пострижением великой княгини есть один любопытный аспект, имеющий самое что ни на есть непосредственное отношение к истории Ивана Грозного. В источниках сохранилось две ее версии – одна, которую условно можно назвать «официальной», и другая – «неофициальная». Первая изложена в основных летописных сводах (например, в так называемой Типографской летописи) и описывает пострижение великой княгини как шаг вынужденный, но необходимый (в интересах династии, государства и общества), причем в ряде летописей инициатива в пострижении отдается самой Соломонии. Она, «видя неплодъство из чрева своего, якоже и древняя она Сарра», умолила Василия и митрополита Даниила разрешить ей постричься в монахини[144]. Неофициальная же версия содержится прежде всего в записках имперского дипломата С. Герберштейна и князя Андрея Курбского (с которым мы еще не раз встретимся на страницах этой книги) и в отдельных летописях (например, в 3-й Псковской)[145]. Эта версия полностью противоречит первой. Согласно ей, великая княгиня была пострижена против ее воли, насильно, со скандалом (так, Герберштейн писал о том, что «временной человек» Василия III, некий Иван Шигона, даже ударил отказывавшуюся принять постриг Соломонию плетью), так что Курбский, рассказывая об этом, подытожил – в результате всего этого непотребства «родилась в законопреступлению и во сладостратию лютость», намекая тем самым на одну из причин будущего перерождения Ивана Грозного[146].

Имея на руках две эти версии, можно задать закономерный вопрос: а к какой из них склоняется большинство историков? И ответ на этот вопрос отнюдь не так сложен, как может показаться на первый взгляд, – конечно же, доминирует неофициальная версия. И хотя, к примеру, С.М. Соловьев писал, что «так как на это дело смотрели с разных точек зрения, то неудивительно, что до нас дошли о нем противоречивые известия»[147], тем не менее большинство историков склонны полагаться на мнение явно пристрастных по отношению к Василию III авторов – того же Герберштейна или Курбского, принимая их точку зрения[148]. Противное мнение почти и незаметно на этом фоне чуть ли не всеобщего осуждения Василия за его действия[149], что невольно заставляет снова вспомнить процитированную нами прежде фразу Н.К. Михайловского о странной аберрации зрения у многих историков-«иванианцев».

Конечно, чуть ли не благостная картина, которую рисует нам официальная версия пострижения Соломонии Сабуровой, по определению не сообщает нам всю правду об этом довольно темном деле, но только ту ее часть, которая была выгодна главным интересантам в нем. Однако отбрасывать ее в сторону и опираться на мнение Курбского или Герберштейна, настроенных негативно и гиперкритично по отношению к Василию (и в случае с Курбским – и по отношению к Ивану IV), явно выглядит не самым лучшим выходом из положения. И на наш взгляд, разбор всей этой истории, сделанный Д.М. Володихиным в его биографии Ивана Грозного, на данный момент выглядит наиболее взвешенным и спокойным в сравнении с остальными.

Однако после этого короткого экскурса в историографию вопроса и его источниковедческий аспект вернемся к ставшему холостяком Василию III. Он не долго был свободным и уже через пару месяцев женился снова – очень даже может быть, что новую супругу он присмотрел себе уже тогда, когда обсуждал вопрос о том, как устроить развод с прежней женой. Его избранницей стала, как уже было отмечено выше, племянница знатного литовского магната князя Михаила Глинского Елена. Элемент расчета в этом браке, конечно, присутствовал – А.И. Филюшкин по этому поводу писал, что «к выбору невесты государь подошел со всей искушенностью человека, имевшего за плечами двадцатилетний опыт брака». Невеста должна была быть, продолжал он, «не из своих» во избежание очередного раунда придворных интриг и борьбы, но и не из царствующего дома – слишком долгие переговоры могли затянуть дело надолго, а времени у разменявшего пятый десяток лет великого князя оставалось все меньше и меньше. И, само собой, она должна была быть молодой и здоровой – а иначе как она сможет сделать то, ради чего ее выбрал государь?[150]

Долго искать такую кандидатуру не пришлось. Елена Глинская подходила Василию по всем статьям – род иностранный и знатный, но с незадавшейся судьбой и карьерой, избранница молода (по данным антропологов, Елена родилась примерно в 1510–1512 гг., то есть в 1525 г. ей было не больше 15 лет) и, судя по восстановленному ее скульптурному портрету, красавица. Немудрено, что Василий в буквальном смысле слова потерял голову и влюбился в Елену Глинскую без памяти – ради того, чтобы понравиться своей невесте, государь решился сбрить бороду. Очевидно, что его чувство было чрезвычайным. Великий князь явно играл с огнем – сперва развелся с первой женой, вызвав острейший политический кризис, затем, недолго думая и не затягивая со сватовством, начал готовиться ко второму браку, а тут еще и бороду сбрил! А ведь еще при его деде, Василии Темном, ростовский архиепископ Феодосий спрашивал у некоего аристократа, сбрившего бороду, «чего ради закону Божию не повинуешися и супротивная творити, проклятую бритву накладаеши на браду свою, женам угодие творящи». По мнению иерарха, «сие дело блудолюбие есть», и, покушаясь на бритье бороды, князь тем самым, «сия творя, по-ругаешися образу Божию, создавшему тя по образу своему». Более того, брадобритие, продолжал свою мысль архиепископ, «чюже християньского обычая, но латынское любомудрие есть», а посему, если князь хочет спасти свою бессмертную душу – «престани от такового нечестия, его же ненавидит Бог…»[151]. С тех пор мнение ригористов, что церковных, что светских, не изменилось – мнение митрополита Даниила относительно брадобритцев мы уже приводили, и он был не одинок в этом. Тот же Вассиан Патрикеев, «великий временной человек» Василия III, в послании к великому князю напоминал, что в кругу его обязанностей есть и касающаяся бороды – «брад и усов не брити, не торшити, и сану своего ни чим не вредити»[152]. Правда, похоже, что этот упрек со стороны чернеца переполнил чашу терпения Василия – как уже было отмечено выше, Вассиан был среди тех, кто активно выступал против развода великого князя с Соломонией Сабуровой, а тут еще и филиппика в защиту бороды! В общем, Вассиан в одночасье лишился фавора и отправился в опалу и был заточен в московский Симонов монастырь, откуда был переправлен в Иосифо-Волоколамский монастырь, где и окончил свой век.

Свадьба Василия III и Елены Глинской состоялась в начале 1526 г. «Генваря в 24 день в неделю князь великий Василей женил[ся] вторым браком, а понял княжну Елену, дщерь князя Василья Лвовича Глинского. А венчал их Данил митрополит на Москве в соборной церкви у Пречистые», – записал в своем летописце дьяк Постник Губин[153]. Казалось бы, все испытания и тревоги позади, влюбленный великий князь ради молодой жены-красавицы был готов горы свернуть и пойти наперекор общественному мнению (видимо, решив проблему развода, он чувствовал себя вполне уверенно на троне и мог позволить себе такую роскошь). Однако что-то пошло не так. Ни через 9 месяцев после свадьбы, ни через год, ни через два или три года – чаемый наследник все никак не появлялся на свет. Впору было задуматься о некоем проклятии, которое лежало на великом князе – если в первом случае виновата была несчастная Соломония Сабурова, то кто виноват в «неплодии» молодой второй жены? Кто знает, как могли бы повернуться события, если бы по прошествии еще нескольких лет великая княгиня так и не смогла бы подарить своему супругу наследника?

К счастью, в начале 1530 г. Василий получил долгожданную весть – его жена беременна! Радости великого князя, надо полагать, не было предела – спустя четверть века ожиданий и тревог он наконец-то станет отцом. Оставался последний, но очень важный вопрос – кто родится у молодой великой княгини, мальчик или девочка? 25 августа 1530 г. и на этот вопрос был дан ответ. «Мальчик!» – сообщили ему спустя некоторое время после того, как Елена благополучно разрешилась от бремени. «И бысть же в граде Москве радость велия о государьской радости и о государьском сыну рождение, такожде и по всей земли възрадовашася людие радостию неизреченною», – сопроводил известие о рождении у великого князя наследника летописец[154].

Обрадованный отец не стал затягивать с крещением младенца, превратив этот обычный обряд в значимое действо государственного масштаба, призванное обеспечить покровительство со стороны Господа наследнику и Русской земле. На наш взгляд, на этом казусе стоит остановиться подробнее – в нем, как в капле воды, отразились многие характерные черты того, что потом назовут «ментальностью», а заодно и нравы и обычаи московского двора.

К организации церемонии крещения своего первенца великий князь подошел со всей тщательностью и ответственностью. Местом крещения княжича-младенца был избран Троице-Сергиев монастырь – самая чтимая обитель на Руси. Василий выбрал же и восприемников – крестных отцов для сына. Первым из них в источниках традиционно называем старец Даниил, игумен Троицкого монастыря в Переяславле-Залесском. Другим был Кассиан Босой, инок Иосифо-Волоцкого монастыря, «спостник быв преподобному Иосифу Волоцкому»[155]. Житие старца сообщает любопытные подробности его участия в церемонии крещения наследника Василия. Великий князь, желая, чтобы подвижник стал крестным его первенца, послал в обитель, где пребывал Кассиан, своего посланца инока Тихона Зворыкина, который передал иноку желание государя. Кассиан, как и подобает смиренному чернецу, усомнился в том, достоин ли он такой великой чести, и тогда Тихон, видя его упорство, недолго думая, сделал настоятелю монастыря Нифонту и старцам предложение, от которого они не смогли отказаться («сказа же им и прещение дръжавного» – согласно «Словарю русского языка XI–XVII вв.», одним из значений слова «прещати» является глагол «угрожать, грозить»[156]). «И слыша сиа игумен и старцы таков приказ боголюбивого государя и милостивого царя, и с великим трепетом потекоша, и на-чаша молити старца Касияна, еже не ослушатися боголюбивого государя», – продолжал далее агиограф и, завершая свой рассказ о визите государева посланца в обитель, сообщил, что, внемля просьбам игумена и других иноков, Кассиан дал свое согласие[157]. Древнего старца «яко младенца привезоша, и бяше поддержим некоими избранными двема иноки тоя же обители» в Москву, где его встретил сам Василий III, поклонившийся подвижнику и поблагодаривший его за согласие принять участие в крестинах, на что Кассиан ответствовал ему: «Буди, царю дръжавный, Божия воля и твоя, государя всея Руси»[158].

Читая историю с приглашением Кассиана Босого на крестины сына великого князя, как не вспомнить фразу из знаменитых записок С. Герберштейна, который писал о Василии III, что «властью, которую он имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов мира… Всех одинаково гнетет он жестоким рабством, так что если он прикажет кому-нибудь быть при дворе его, или идти на войну, или править какое-либо посольство, тот вынужден исполнять все это за свой счет»[159]. Казус с приглашением Кассиана Босого на крестины наследника Василия III как будто подтверждает этот тезис имперского дипломата и мемуариста (почему как будто – об этом подробнее мы скажем дальше, когда будем характеризовать особенности московской политической системы). И еще одна цитата из записок имперского дипломата, имеющая самое непосредственное отношение к описанной истории. По словам Герберштейна, московиты «прямо заявляют, что воля государя есть воля Божья и, что бы ни сделал государь, он делает это по воле Божьей. Поэтому они… веруют, что он – свершитель божественной воли»[160]. Согласитесь, уважаемый читатель – совпадение сказанного Герберштейном и написанного агиографом чуть ли не дословное, и имперец сумел уловить одну из важных черт русской политической культуры того времени. Вот только, к сожалению, дать этому наблюдению верное толкование он, будучи человеком эпохи Возрождения, не сумел («трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым»[161]).

Однако вернемся обратно к крестинам. На церемонии, которая состоялась 4 сентября 1530 г., «в неделю, на память святого священномученика Вавилы архиепископа Великиа Антиохиа», присутствовал также троицкий старец Иов Курцов (Курцев), ставший третьим крестным отцом, «а действовал священническаа игумен Троецкой Иасаф Скрипицын»[162] (между прочим, будущий митрополит всея Руси, преемник упоминавшегося нами прежде митрополита Даниила). В Троицу Василий прибыл в сопровождении своего брата Андрея и блестящей свиты, а княжича-младенца, ехавшего в отдельной «колеснице», сопровождали «две жены вдовствующие», одной из которых была «мамка» Аграфена Челяднина, вдова боярина В.А. Челяднина, и третья женщина, кормилица младенца[163].

И снова небольшое, но опять же важное, отступление от основной темы нашего повествования – небольшое, но полезное для иллюстрации тогдашних обычаев и нравов при дворе. Аграфена Челяднина, вдова дворецкого Василия III Василия Андреевича Челяднина (умер еще в 1516 г.), влиятельного придворного великого князя, была дочерью князя Ф.В. Телепни Оболенского. Братом Аграфены был князь Иван Овчина, воевода Василия III и будущий фаворит вдовы великого князя Елены. И Аграфена, и Иван присутствовали на свадьбе Василия III с Еленой Глинской[164]. Сестры же Аграфены были выданы замуж одна за Федора Беззубцева, родственника Романа Захарьина, отца Анастасии, первой жены Ивана Грозного, другая за князя Семена Курбского, попавшего в опалу за то, что он был против второго брака Василия III. Племянник князя Семена Михаил Карамышев-Курбский, по словам Ивана Грозного, «с великим князем Дмитреем внуком на отца нашего, блаженные памяти великого государя Василия, многи пагубы и смерти умышлял»[165], ну а про сына князя Михаила Андрея и говорить не стоит – кто не знает о князе Курбском, князе-«диссиденте»? Третья же сестра Аграфены была выдана отцом замуж за И.П. Федорова, будущего боярина и конюшего Ивана Грозного.

Однако и это еще не все. В житии преподобного Даниила Переяславского, того самого крестного Ивана Грозного, о котором шла речь выше, говорится о том, что его молитвами братья Челяднины, Иван и Василий (отец Аграфены), прежде пребывавшие в опале, получили государево прощение. В благодарность же братья устроили встречу Даниила с Василием III, в результате чего Даниил сумел реализовать свою мечту основать свою обитель[166]. Так что Даниил был старым знакомцем великого князя и никак не может быть назван человеком с улицы.

Кассиан Босой, представлявший на церемонии крещения сына Василия Иосифо-Волоколамский монастырь, тоже, как и Даниил, неспроста был выбран Василием III на роль крестного отца для княжича-младенца. Основанная знаменитым Иосифом Волоцким, «грозным святым», эта обитель очень скоро превратилась в один из важнейших и влиятельнейших центров русского монашеского движения. Примечательно, но Василий Челяднин поддерживал переписку с Иосифом Волоцким и именно к нему основатель волоцкой обители обращался за помощью, когда упоминавшийся прежде Вассиан Патрикеев, «великий временной человек» Василия III, интриговал против него[167]. Сам Кассиан Босой, как и Даниил Переяславский, тоже не был посторонним при московском великокняжеском дворе. Житие Кассиана сообщает любопытнейшую подробность его ранней биографии – оказывается, Кассиан, будучи еще мирянином и звавшийся тогда Кузьмой, обучал отца Василия III Ивана III искусству стрельбы из лука «по знамени», то есть по мишени[168]. В 1510-м же году, когда возник конфликт между Василием и его братом Юрием, князем Дмитровским, именно Кассиан (вместе с другим старцем, Ионой Головой) по поручению Иосифа Волоцкого выступил в роли посредника между братьями и сумел добиться их примирения. Так что на крестины собрались люди, которые давно знали друг друга – случайных прохожих здесь не было, только свои и только старые знакомые, связанные родственными и иными связями, знавшие друг друга и обязанные друг другу. Одним словом, так и хочется вслед за немодным ныне классиком сказать – «узок круг этих людей»!

И снова вернемся к обряду крещения сына Василия III. После того, как младенца, окрещенного Иваном в честь Иоанна Предтечи, вынули из купели, игумен Иоасаф взял его у восприемников и «шед с ним в святые олтарь царскими дверьми, и знамена его у святого престола, таже и у образа Живоначальныа Троица, и у образа Пречистыа Богородици», после чего сам Василий, взяв сына на руки, «положи его в честную раку на цельбоносныа мощи святого Сергия (Радонежского. – В. П.)», призвав святого взять наследника престола под свою защиту и покровительство[169]. Вряд ли этот жест великого князя был случайным. Каким бы великим и могущественным ни считал себя Василий, однако для него, как и подавляющего большинства людей той эпохи, было очевидным то, что есть силы и более могущественные и влиятельные, чем любые князья. После завершения обряда и причащения младенца «божественных Таин Животворящаго Тела и Крови Христа, Бога нашего» Василий приказал везти Ивана домой, в Москву, к матери, ибо «не тръпит бо любочадная мати надолзе были лишена своего чада». Сам же великий князь по традиции остался в обители, тамошнюю «братию учреди и напита, с ними же и сам изволи вкусити»[170], после чего и сам отбыл в столицу.

Для стареющего Василия III первенец, судя по всему, оказался настоящим «светом в окошке». Во всяком случае, из сохранившихся писем его к супруге видно, что Василий проявлял самую трогательную и нежную заботу о сыне Иване и изрядно беспокоился о его здоровье. Известие о том, что у сына «явилось на шее под затылком место высоко да крепко», которое затем «стало у него повыше да черленье, а гною нет, и то место у него поболает», вызвало у Василия изрядное беспокойство. Великий князь потребовал от жены разузнать, что «таково у Ивана сына явилося и жывет ли таково у детей у малых? И будет жывет, ино с чего таково жывет, с роду ли, или с иного с чего?», а разузнав, немедленно отписала бы ему о результатах «расследования»[171]. К счастью, все обошлось. Фурункул прорвало, Иван выздоровел, однако беспокойство Василия относительно здоровья его первенца (а потом, после рождения в 1532 г. второго сына, Юрия) не покидало до самого конца жизни – об этом свидетельствуют его письма супруге.

С рождением Ивана Васильевича, а затем и его брата Юрия, связана тайна (и даже несколько), о которой мы не можем не упомянуть – так или иначе, но не упомянуть о ней нельзя. Первая тайна связана с Соломонией Сабуровой, несчастной первой женой Василия. Передавая слухи, циркулировавшие при московском дворе, все тот же С. Герберштейн сообщал своим читателям, охочим до всякого рода альковных тайн из жизни сильных мира сего, тем более царствующих, что Соломонида (которую Герберштейн упорно именовал Саломеей – не иначе как намекая на библейскую Саломею, погубительницу Иоанна Крестителя) прибыла в монастырь, уже будучи в тягости, и тайно родила ребенка, названного Юрием (Георгием). Расследование, учиненное по приказу Василия III, до которого дошли эти слухи, продолжал дальше Гербер-штейн, ничего не дало. Соломония-Саломея, писал он, отказалась показывать ребенка, заявив прибывшим от великого князя посланцам, «что они недостойны того, чтобы их глаза лицезрели ее дитя». «Когда же оно обретет свою власть, – якобы сказала бывшая супруга Василия, – то отомстит за совершенное над матерью поругание»[172].

Передавая эту историю, Герберштейн, умышленно или нет, но противоречил сам себе. Новость о якобы родившемся втайне от него сыне явно не могла не повлечь за собой серьезных последствий. Вполне возможно, что свидетельство Постниковского летописца, что бывшая великая княгиня была отправлена в ссылку в Каргополье, где специально для нее была устроена огороженная тыном келья, в которой несчастная и пребывала пять лет, откуда и была переведена в Покровский девичий монастырь в Суздале[173], отражает некую реальность. Василий не мог не провести розыск по столь важному делу, и вряд ли он мог довольствоваться докладом своих эмиссаров, что-де опальная великая княгиня отказалась показать им ребенка. И отсылка Соломонии в Каргополь была обусловлена этим розыском, равно как и возвращение ее обратно в Суздаль, куда она была отправлена после пострижения, оказалось связано с тем, что розыск подтвердил невиновность бывшей жены великого князя (как вариант, Василий мог вернуть Соломонию-Софью в Суздаль после рождения сына Ивана, сняв с нее опалу, но опять же – только в том случае, если слухи о существовании у нее сына так и остались не более чем слухами). Во всяком случае, в сентябре 1526 г. Соломония еще была в Суздале, поскольку 19 сентября этого года датируется жалованная грамота Василия, выданная от его имени на село Выше-славское в Суздальском уезде инокине Софье. И она же находилась в Суздале в марте 1534 г., когда эта жалованная грамота была подтверждена от имени великого князя Ивана Васильевича[174], причем подтверждение это пришлось на время ожесточенной борьбы за власть между различными боярскими кланами и группировками при дворе малолетнего великого князя. И в ходе этой борьбы влияние вдовы великого князя Елены только возрастало, а дворецкий Василия III И.Ю. Шигона Поджогин, тот самый, который, согласно Герберштейну, ударил во время пострижения Соломонию плетью, сохранил свои позиции[175]. Следовательно, можно предположить, что весной 1534 г. Соломония не представляла опасности ни для Елены Глинской, ни для ее «партии». Все это, вместе взятое, позволяет утверждать, что история, переданная Гербер-штейном, не более чем вымысел, рожденный в придворных кругах (или окружении Юрия Дмитровского?).

Другая тайна связана с самим Иваном и его братом Юрием. Василий III женился вторично в 1525 г., а его первенец появился на свет только спустя пять лет. Рождение сына после четвертьвекового ожидания, да еще если принять во внимание возраст великого князя, действительно сродни чуду. Однако, похоже, далеко не все при дворе Василия III уверовали в это чудо – злые языки втихомолку утверждали, что к зачатию первенца Василий III не имел отношения. Называли и кандидата на роль отца Ивана – уже упоминавшегося нами прежде князя Ивана Овчину Оболенского, брата Аграфены Челядниной. В том, что князь Овчина был фаворитом Елены Глинской в 1535–1538 гг., сомнений нет практически ни у кого. Но вот что касается более раннего времени? Однозначного подтверждения каких-либо отношений между Иваном Овчиной и Еленой Глинской нет, хотя А.Л. Никитин попробовал увязать вместе сведения о неполноценности и недееспособности брата Ивана Юрия и определенными проблемами с наследственностью в доме Оболенских («прозвища в роду Оболенских – Немой, Лопата, Глупый, Медведица, Телепень, Сухорукий – заставляют подозревать устойчивые генетические нарушения»[176]). Правда, исследователь при этом исходит из того, что и у самого Ивана были серьезные психические отклонения (со ссылкой на мнение князя Курбского), и у его детей тоже не все было в порядке с наследственностью (хотя и в первом, и во втором случаях данных о том, что и сам Иван, и его дети, за исключением, быть может, Федора, были не вполне нормальны, явно недостаточны для того, чтобы делать однозначные выводы, – в конце концов, гениальность это тоже явное отклонение от нормы)[177]. Единственное, с чем можно более или менее согласиться в этой теории, если исходить из предположения о некоей генетической аномалии в роду Оболенских, так это с тем, что Иван Овчина мог быть отцом брата Ивана Юрия. Однако и в этом случае все равно это остается не более чем смелым предположением, которое может быть подвергнуто сомнению или же быть в известной степени подтверждено в случае проведения соответствующих генетических исследований.

И, завершая наш рассказ о рождении будущего первого русского царя, вспомним несколько любопытных летописных свидетельств, записанных, очевидно, post factum. В уже упоминавшейся нами Новгородской летописи по списку П.П. Дубровского у известия о рождении Ивана Васильевича есть продолжение, которое стоит привести полностью: «В настоящи час рожению его бывшу; внезапу бысть гром страшен зело, и блистанию молнию бывшу по вси области дръжавы их, яко основанию земли поколебатися таковому страшному грому, и по времени уведаша великого князя Ивана Васильевича рожение»[178]. Очень сомнительно, что тогда, в момент рождения первенца Василия III, книжник, сделавший эту запись, мог предполагать, какая яркая и неоднозначная судьба ожидает княжича. Впрочем, и в 1539 г. – последняя запись в летописи датируется августом 7047 года – это также было совсем неочевидно (и даже в конце 40-х гг. XVI в., когда, возможно, рукопись с текстом летописи была отправлена в Москву из Новгорода к митрополиту Макарию). Другое дело, если эти строки были вписаны в первоначальный летописный текст в конце XVI – начале XVII в., когда в скриптории Чудова монастыря в Москве был собран сборник, включивший в себя текст этой летописи. К этому времени образ Ивана Грозного уже вполне сложился.

Другое любопытное свидетельство сохранилось в Пискаревском летописце. В нем рассказывается о том, что Василий III, следуя правилам дипломатического этикета, после рождения у него сына и наследника, отправил в Казань к тамошнему «царю» Сафа-Гирею, своему злейшему врагу, гонца Михаила Сумбулова «обвестити рождение сына своего великого князя Ивана». Казанский «царь», писал дальше составитель летописи, «Михаила пожаловал великим жалованьем и пустил его к царице своей. И воспросила царица Михаила: „Каков де ваш царь новорожденной?“ И Михайло промолчал. И она вдругоряд, и рече ему: „Яз де тебе скажу: родился де у вас царь, а у него де двои зубы: одними де ему съести нас, а другими вас“. И Михайло, приехав, сказал то слово великому князю да митропалиту»[179]. И в этом случае эта весть носит явно легендарный характер – сомнительно, чтобы хан допустил рядового гонца, отнюдь не «великого» посла, к своей жене и разрешил ему общаться с ней. Да и сама репутация Пискаревского летописца как собрания сведений, заимствованных из самых разных источников, и официальных, и неофициальных, и просто из слухов и рассказов («городских легенд»), свидетельствует не в пользу этой новости. Однако и в первом, и во втором случаях примечательно то, что уже в конце XVI – начале XVII в. образ Ивана Грозного в общественном сознании начал обрастать мифами и легендами. Процесс вытеснения реального человека и политика со всеми достоинствами и недостатками неким идеализированным (не важно, положительным или отрицательным) «портретом» грозного царя был запущен и уже работал.

На этом мы и закончим ту часть нашего рассказа, которая посвящена рождению Ивана Васильевича, и перейдем к следующей части.

Счастливое детство Ивана Васильевича, к несчастью и для него самого, и для государства, и для страны и общества, длилось недолго – всего лишь три года. Осенью 1533 г. Василий III по обыкновению отправился в поездку на богомолье в Троице-Сергиев монастырь с женой и сыновьями. Поездка была тем более необходимой, если принять во внимание, что лето 1533 г. выдалось тяжелым и насыщенным всякими неприятностями. Еще 23 июня, во второй половине дня («в 11 час дни»), на Москву обрушилась сильнейшая гроза, после которой, как писал летописец, «не бысть дождя до сентября месяца, но засуха и мгла велия, акы дым горка, лесы выгореша и болота водные высохша, и солнце в 3 часа дни явльшеся красно, и луч сияше от него красен чрез весь ден». Новгородский же летописец к этому добавлял, что «множество изомроша скота по селам от жажды водныя… и во мнозех местех села выгореша и со скоты». Мгла от лесных и торфяных пожаров покрыла все и вся, и была порой столь густой, «якоже и птиц не видети по воздуху парящих, а человек человека в близи не узрит». Прошло несколько дней, и «явися на небеси звезда велика и испущаше от себе луч велик». И это было не последнее грозное предзнаменование этого года – «того же лета, августа в 19, в первом часу дни солнце гибло до шестого часа дни»[180].

Беда не приходит одна – летописи сообщают, что «прииде к великому князю весть с Поля, месяца августа в 12 день (согласно Постниковскому летописцу – 11 августа, а Воскресенская летопись датирует это событие 14 августа. – В. П.), за три дни до Оспожина дни, что к Рязани идуть безбожьнии татаровя кримские»[181]. Немного погодя с Поля поступили более точные известия – в поход на государеву украину выступили крымские «царевичи» Сафа-Гирей и Ислам-Гирей. В Крыму было неуютно и голодно – «заворошня», начавшаяся еще в 1523 г. после убийства ногаями хана Мухаммед-Гирея I в Астрахани и устроенного затем погрома в самом Крыму, все никак не заканчивалась, а тут еще и жаркое и засушливое лето. В общем, возведенный турками на ханское седалище новый «царь», Cахиб-Гирей I, недовольный малыми московскими «поминками», решил закрыть глаза на инициативу своих племянников, сдумавших со своими «избными» людьми «подкормиться» за счет русского ясыря и дувана, а заодно дать своим улусным людям шанс поправить в ходе набега домашние дела.

К несчастью, в Москве именно в этом году довольно легкомысленно отнеслись к организации оборонительного рубежа на «берегу». По Оке еще с 10-х гг. XVI в. каждую весну разворачивались русские полки в ожидании татарских набегов, но в этом году по неясным причинам (возможно, Василий III замышлял начать войну с Великим княжеством Литовским) центр диспозиции государевой «береговой» рати был смещен к юго-западу, под Тулу, а рязанское направление было прикрыто явно недостаточно. Больше того, наблюдая за тем, как в Крыму продолжается борьба за власть, в Москве расслабились – не иначе как Василий и его бояре решили, что пока претенденты на ханское седалище выясняют отношения, можно не опасаться большого набега. В общем, великий князь «начать мыслити ехати во свою вотчину на Волок на Ламский на осень, да тешится»[182]. И тут, в самый разгар подготовки к благородной потехе – такая новость! Само собой, охоту пришлось отложить до лучших времен и спешно заняться организацией отпора приближающемуся врагу[183].

Любопытно понаблюдать за работой механизма по мобилизации сил для отражения набега татар и за действиями государя и его воевод в ситуации, которую (если не брать в расчет некоторую неожиданность набега) можно назвать стандартной. Сразу после того, как были получены первые вести о появлении «царевичей» с ратью в Поле, великий князь «воскоре посла по братию свою, по князя Юрья Ивановича и по князя Андрея Ивановича», после чего сам Василий «часа того учал наряжатися против царевичев»[184]. Собрать великокняжеский двор и дворы его братьев было проще и быстрее уже хотя бы потому, что часть их дворян несли посменно службу при особах своих сюзеренов. Однако несколько сотен отборных всадников, «кутазников и аргумачников», с их слуга-ми-послужильцами было явно недостаточно для успешного отражения надвигающейся с юга угрозы, почему от имени великого князя его дьяки «розосла грамоты и гонцы по всем градом и повеле людям ити к собе, а иным людям на берег к воеводам»[185]. Опять же, напрашивается предположение, что городовые дети боярские должны были выступать в поход по заранее намеченному плану, зная, где они должны были собраться – дальние «города» собирались в Москве, а ближние (по отношению к Оке) сразу шли на «берег». Здесь их уже поджидали отправленные 14 августа (реакция весьма оперативная – на второй день после получения известий с Поля) из столицы же воеводы князья Д.Ф. Бельский, В.В. Шуйский, М.В. Горбатый, боярин М.С. Воронцов и окольничий И.В. Ляцкий[186]. Они должны были сорганизовать прибывающих ратников в «полки» и поддержать гарнизон Коломны, где в этом году наместничал брат Д.Ф. Бельского Иван со товарищи[187].

Одновременно были посланы гонцы с грамотами к убывшим еще раньше, в июне 1533 г. на Мещеру (куда попытался изгоном наведаться Сафа-Гирей), С.Ф. Бельскому со товарищи с приказом «возвратитися вскоре на Коломну же с людми»[188]. Наконец, готовясь к отбытию на «фронт», великий князь наказал «воеводам градцким (московским. – В. П.) устроити в граде пушки и пищали, и градцким людем животы возити во град…»[189] (печальной памяти 1521 г., когда татарам удалось форсировать Оку и выйти к московским окраинам, не прошел даром – теперь по подготовке столицы к осаде готовились заблаговременно, а не тогда, когда враг был уже у ворот. – В. П.). Маленький княжич (которому через полторы недели должно было исполниться три года), жадно впитывая новости, с любопытством и удивлением наблюдал за всей этой суетой и во дворце, и на московских улицах – такой переполох и сумятица в его жизни случились впервые (и потом, увы, будут повторяться еще неоднократно).

В пятницу 15 августа, в «Оспожин день», после молебна в Успенском соборе, Василий III, получив благословение митрополита Даниила, попрощался с семьей и, поцеловав напоследок своих детей и наказав жене беречь их, выступил из Москвы вместе со своим братом Юрием в Коломенское. Здесь он намеревался ждать Андрея Старицкого и «воевод с многими людми»[190]. Однако время было уже потеряно, «царевичи» на шаг опережали Василия III. По сообщению летописца, «безбожьнии татарове приидоша на Рязань месяца августа 15 день, в пяток на Оспожин день, и посады на Резани пожгоша, и ко граду приступаху…»[191]. Судя по всему, «царевичи», не имея соответствующей техники и подготовки, попытались взять Рязань изгоном, но, не преуспев в этом (рязанский наместник И.Ф. Бельский успел принять необходимые меры, собрал «детей боярских рязанцев» и подготовил город к осадному «сидению»), разослали своих людей по рязанской округе «войной» и по тогдашнему обычаю безжалостно крымцы «жгуще, и в плен ведуще, и волости воююще»[192].

Пока крымцы, пользуясь моментом, опустошали рязанские волости, Василий III собирал в Коломенском полки, и, по мере накопления сил, отправлял ратных в Коломну. 18 августа, согласно показаниям разрядных книг, на берег отправились одна за другой две рати под водительством князей Ф.М. Мстиславского и И.В. Шемяки Пронского со товарищи (всего 8 воевод, около 3,5–4 тысяч «сабель»). В Коломну же подошли и мещерские воеводы со своими людьми[193], и, надо полагать, дети боярские с послужильцами прилегающих к Оке городов. Имея теперь под рукой не менее 10 тысяч «сабель», князь Д.Ф. Бельский мог чувствовать себя увереннее, чем пару дней назад, тем более что неприятель пока не показывал намерений атаковать на коломенском направлении. И Василий, дождавшийся подхода брата Андрея и наблюдавший за тем, как в его лагерь в Коломенском «конно, людно и оружно» стекаются дети боярские, решил, что пора перейти к активным действиям. 18-го же августа в Коломну был отправлен его наказ тамошним воеводам «самим за реку не ходить, а за реку с Коломны посылать на тех людей (татарских. – В. П.), которые в розгонех, лехких воевод…»[194].

Выполняя государев наказ, Д.Ф. Бельский и его товарищи «послали за Оку воевод князя Ивана Феодоровича Оболенского Овчину (того самого Ивана Овчину, о котором уже шла речь прежде и о котором еще будет сказано многое дальше. – В. П.), а в другое место князя Дмитреа княжь Феодорова сына Палецкого, а в третье место князя Дмитреа княже Юриева сына Дрютцкого не с многими людми»[195]. Задача, стоявшая перед «лехкими» воеводами, была проста – добыть языков и погромить отдельные, оторвавшиеся в погоне за добычей, небольшие татарские отряды. Летописи сохранили в кратком пересказе «отписки» Д.Ф. Палецкого и И.Ф. Овчины о своих действиях. Палецкий, по словам летописца, «пришед» к «Николе к Зараскому на Осестре» (ныне город Зарайск. – В. П.), где он узнал, что в 10 верстах, в селе Беззубово, «поместье Ларивонова», стоит татарский отряд. Князь немедля сел в седло и со своими людьми «потопташа их (татар – В. П.), и многи же избиша, а иных живых изымаша и к великому князю отослаша»[196]. Ивану Овчине повезло меньше – молодой и горячий воевода, действуя во главе отряда из детей боярских и дворян великого князя, сперва «доеде сторожеи татарских, и потопоша их, и поби». Обращенные в бегство крымцы тем не менее не потеряли головы, «и намчаша наших людеи на многие люди (татарских. – В. П.)…». Ситуация мгновенно переменилась, и охотник превратился в добычу – «и туто князя Ивана повстретиша и его с людми розтолкнули, а иных взяша»[197].

Как бы то ни было, но действия отрядов князей Палецкого и Овчины встревожили крымских «царевичей», и они, по словам летописца, «побегоша борзо из украйны великого князя вон»[198]. Их отход был настолько стремителен, что посланные «большим воеводой» князем Д.Ф. Бельским вдогон «лехкие воеводы» не сумели их догнать: «Воеводы же великого князя за ними (татарами. – В. П.) ходили, но не дошли их и возвратишася»[199].

Получив известие о том, что противник ушел, 26 августа Василий III отпустил своих братьев в их уделы, распустил большую часть собравшегося в Коломне войска по домам и, оставив сильный гарнизон в Коломне, вернулся в столицу к семье[200]. Государя в его столице ожидал торжественный прием, и, конечно же, среди встречавших победителя бусурман был и его старший сын – не один, но в окружении «мамок» и слуг. Среди них выделялась фигура Аграфены Челядниной, которая, судя по всему, продолжала играть важную роль при дворе.

Любопытна реакция летописца на все эти грозные события: «Людие же поразсудив, и глаголаху в себе, яко быти во царстве пременению некоему…»[201] Можно, конечно, сказать, что перед нами типичный пример послезнания, однако все же, принимая во внимание особенности тогдашнего менталитета и убежденность не только книжников, но и обычных «простецов» в том, что «сия вся наведе на ны Бог грех ради наших понеже множество согрешихом и беззаконовахом, Бог же праведным своми судо приводя нас на покаяние ово убо пожаром ово убо гладом ово же убо ратных нахождением ово убо мором»[202]. Так что разговоры о том, в Русской земле непременно будут некие перемены, несомненно, имели место. Но вот какие перемены?

Ждать перемен пришлось недолго. 21 сентября 1533 г. Василий III вместе со своей супругой и детьми отъехал из Москвы в Троице-Сергиев монастырь поблагодарить чудотворца Сергия за то, что кризис миновал – засуха завершилась, татары поспешно ушли в Поле, обычная жизнь как будто стала налаживаться. Прибыв в Троицу 24 сентября, великий князь с семьей на следующий день присутствовал на торжественном богослужении в монастыре в «память» Сергия.

Помолившись и выказав признательность святому за то, что он не оставляет Русскую землю своим вниманием, великий князь с семейством отправился «во свою вотчину в Великии на Волок на Ламскии тешитися»[203]. Увы, в этом году все было против князя Василия – сперва богомолье и охоту сорвал набег татарских «царевичей», а теперь, когда, казалось, все беды миновали, Василия внезапно настигла болезнь. «Явися у него мала болячка на левои стране на стегне на згибе, близ нужного места, з булавочную головку, верху же у нея несть, ни гною в неи несть, а сама багрова»[204]. На первых порах, сгоряча, Василий не обратил внимания на загадочную «болячку», однако воспаление развивалось пусть и не стремительно, но неумолимо. 8 октября великий князь, несмотря на то, что накануне ему стало чрезвычайно плохо, так, что он с трудом поднялся с постели, «с великою нужею доиде до мылни, за столом седе в постелных хоромех», решил все-таки отправиться на охоту вместе с братом своим Андреем. Увы, болезнь оказалась сильнее, и, проехав верхом пару верст, Василий был вынужден вернуться обратно, после чего окончательно слег[205]. Лечение не помогало, равно как и обращение за помощью к Богу и святым угодникам, и великий князь понял, что дни его сочтены. «Надо было готовиться к смерти, а монарх даже в смерти себе не принадлежит. Нужно успеть отдать последние распоряжения», – писал о последних днях Василия А.И. Филюшкин[206].

23 ноября 1533 г. смертельно больной Василий III вернулся в Кремль, и в тот же день в его резиденции состоялось совещание, в котором приняли участие его брат Андрей и ряд виднейших бояр, сановников и дьяков. Судя по всему, на этом совещании обсуждался вопрос об окончательном варианте духовной грамоты великого князя взамен сожженной еще в октябре прежней, составленной в 1510 г.

Грамота эта, к сожалению, не сохранилась, и споры о том, какие положения в нее входили, идут до сих пор и вряд ли когда-либо будут удовлетворительно разрешены – слишком много бурных событий прошло после смерти Василия, перечеркнувших его расчеты и надежды, и слишком много было заинтересованных лиц, которые хотели бы, чтобы в историю вошло именно их толкование последней воли умирающего государя[207]. Мы не будем вдаваться в подробности политических интриг, разыгравшихся вокруг смертного одра Василия III, поскольку это не входит в нашу задачу. Тем же, кто заинтересуется этим вопросом, мы рекомендуем обратиться или к классике, например, к монографии А.А. Зимина «Россия на пороге Нового времени»[208], а из современных работ мы на первое место ставим обстоятельнейшее исследование М.М. Крома «Вдовствующее царство», посвященное эпохе междуцарствия в России 30—40-х гг. XVI в. и в котором этот вопрос разобран самым тщательнейшим образом[209]. Для нас во всей этой истории важнее другое – какое место отводилось (и отводилось ли вообще) первенцу Василия III Ивану, которому, напомним, только-только исполнилось три года.

Не вызывает никаких сомнений, что малолетний княжич никак не мог управлять государством и за него это должен был делать кто-то другой (или другие). При этом на плечи «регента» (или «регентского» совета. Кстати, стоит заметить, что такого понятия, тем более соответствующего политического института с прописанными в законе или в традиции правами и обязанностями, в России того времени не существовало даже в проекте) ложилась не только обязанность управлять страной до момента совершеннолетия царственного ребенка. Он еще должен был (и явно не в последнюю очередь) и подготовить наследника престола к выполнению своих обязанностей как минимум на оценку «удовлетворительно». И это была серьезнейшая проблема. Прежде мы уже отмечали, что плавный (относительно, особенно во втором случае) переход власти от отца к сыну в 1462 и 1505 гг. был обусловлен во многом тем, что наследники престола (Иван Васильевич и Василий Иванович) подошли к тому моменту, как верховная власть и великокняжеские инсигнии оказались в их руках, уже вполне зрелыми людьми. Больше того, они к тому времени получили изрядный (в особенности Иван Васильевич) опыт участия в государственных делах, а то и прямого управления страной. Иван III на протяжении многих лет, и в особенности в последние годы правления своего отца, фактически был его соправителем. Василий же не только был искушен в придворных интригах, но и побывал на новгородском столе – отец в 1499 г. сделал его великим князем Новгородским. Принимая же во внимание значительную степень автономии Новгорода от остальной Руси («Низа», как говорили сами новгородские мужи), стоит ли сомневаться в том, что и Василий Иванович успел к моменту принятия власти от Ивана III неплохо потренироваться в «деле государевом», да и «земском» тоже.

В нашем же случае малолетний Иван Васильевич такую возможность не получил (не потому Василий так торопился заключить второй брак, понимая, что после 40 лет у него остается все меньше и меньше времени подготовить своего наследника к восшествию на престол и гарантировать ему безболезненность этого перехода?). Конечно, можно сказать, что наследник мог бы получить необходимые знания из книг, но здесь есть два но. Первое связано с тем, что политическая теория на Руси не была разработана в той же мере, как, предположим, в Византии или в Западной Европе. Учение о царской власти, ее пределах и обязанностях царя перед его подданными, конечно же, существовало[210], хотя, быть может, и не в сконцентрированной форме, – тот же Иосиф Волоцкий, к примеру, в своих писаниях немало места и внимания уделил учению о царской власти и образе идеального православного монарха[211]. Однако все эти сочинения носили сугубо морализаторский характер и, наставляя государя на путь истинный, не давали самого главного – практических навыков управления, получить которые можно было, только если наследник постепенно вовлекался в административную рутину, учась на конкретных примерах и образцах, которые подавал ему отец.

И ведь это еще не все. Второе но заключалось в том, что не менее важным для будущего государя было получение конкретного знания о тайных пружинах власти, о том, как работает ее закулисье, что и как происходит в тайных коридорах власти. Этому невозможно было научиться, прилегая к книжному учению, – только практика, практика и еще раз практика, и кто мог преподать эту сложнейшую науку правления, как не отец? Кто, как не он, смог бы подготовить своего преемника к тому, чтобы тот смог занять место арбитра и верховного распорядителя при своем дворе, научить его играть на противоречиях и разногласиях могущественных придворных кланов и группировок и использовать их соперничество за власть и влияние в интересах укрепления своей власти и авторитета и обеспечить необходимые стартовые позиции и влияние для того, чтобы он смог занять это освободившееся место? И, само собой, кто мог бы помочь наследнику обзавестись своей «партией», своими «птенцами», опираясь на которых можно было бы попробовать не без надежды на успех проводить свою линию во внешней и внутренней политике?

Полагать, что «регент» и тем более «регентский» совет взяли бы на себя все эти обязанности и посвятили бы малолетнего княжича во все секреты управления, было бы по крайней мере наивно, равно как и считать, что Василий, политик более чем искушенный, надеялся на то, что его душеприказчики беспрекословно выполнят его последнюю волю и проследят за тем, как будут исполнены его последние приказания. Скорее можно предположить, что он, размышляя в последние дни своей жизни о будущем своего наследника, стремился, во-первых, максимально обезопасить его от претензий со стороны своих братьев, в особенности Юрия Дмитровского, а с другой стороны, так собрать «регентский» совет, чтобы в него вошли представители наиболее влиятельных и могущественных группировок и домов, взаимно уравновесив влияние друг друга. И понимание им того, что сам не успел сделать все необходимое, как его отец и дед, для того, чтобы наследник мог не опасаться за свою жизнь и власть, надо полагать, немало отравляло мутнеющее сознание великого князя. Умирающего великого князя, писал выдающийся русский историк А.Е. Пресняков, тревожило не только малолетство его сына. Его «тревожило и общее состояние правящей среды, взбудораженной разводом и второй женитьбой Василия Ивановича, взаимным недоверием между ним и его братьями, Юрьем и Андреем, соперничество новых сильных при дворе людей, как дядя молодой великой княгини Михаил Львович Глинский, как «сестриничи» его князья Бельские – князь Дмитрий Федорович и его братья, со стародавними московскими княжатами и боярами. Тревожило, быть может, и честолюбие Елены, по крайней мере, полного доверия в эту важную для всей семьи пору супруг и ей не оказал»[212]. В общем, на душе у Василия было крайне неспокойно, и постепенно теряющему власть и контроль за ситуацией великому князю оставалось только уповать на Бога и на то, что он сумел хотя бы частично принять необходимые меры предосторожности и обезопасить своего наследника.

Насколько же получилось это у Василия и смог ли он создать необходимые условия для того, чтобы его старший сын благополучно пережил детство и сумел, по достижении совершеннолетия, взять бразды правления в свои руки? Как разворачивались события после его смерти и какая судьба ожидала Ивана, его брата Юрия и мать Елену? Об этом и пойдет речь в следующем разделе этой главы.

Отец Ивана Грозного великий князь и государь всея Руси Василий III скончался в ночь с 3 на 4 декабря 1533 г. Летописная повесть о его преставлении рисует нам драматическую картину последних часов и минут его жизни. Любящий отец разрывался между своим долгом государя и отцовскими чувствами. «Хочю послати по сына своего Иванна и хочю его благословити крестом Петра чюдотворца», – мучаясь от страшных болей, попросил он незадолго до кончины окружавших его постель брата Андрея и придворных вельмож, но тут же отказался от этой идеи, «понеже сын мой мал, аз лежю в великои своеи немощи, и нечто бы от меня не дрогнул сын мои»[213]. Андрей Старицкий и бояре уговорили все же Василия проститься с сыном. Ивана на своих плечах принес к смертному одру Василия князь Иван Глинский, шурин Василия, сопровождала их «мамка» княжича Аграфена Челяднина. Василий, увидев сына, снял с себя крест Петра, митрополита всея Руси, и благословил им Ивана, сопроводив благословение следующими словами: «Буди на тобе милость божия и пречистые богородици и благословление Петра чюдотворца, как благословил Петр чюдотворець прародителя нашего великого князя Ивана Даниловича. И доныне буди на тобе благословление Петра чюдотворца и на твоих детех и на внучатех от poда в род. И буди на тобе мое грешнаго благословление и на твоих детех и внучатах от рода в род»[214].

Вряд ли, конечно, пред нами записанное слово в слово благословение и последнее пожелание умирающего Василия своему сыну, но общий смысл сказанного великим князем Ивану, надо полагать, неизвестный книжник, составивший повесть о болезни и последних днях Василия III, передал достаточно точно. Понимал ли ребенок, которому три с небольшим месяца назад исполнилось всего лишь три года, смысл сказанного отцом и что его жизнь вот-вот круто переменится, – сложно сказать, однако он не мог не догадываться, наблюдая за суетой и суматохой во дворце и горем матери, что происходит что-то очень важное и страшное.

Благословив сына и наказав его «мамке», «чтоб еси, Огрофена, от сына моего от Ивана пяди не отступала»[215], великий князь отослал сына от себя. Это был последний момент, когда Иван видел своего отца хотя и безмерно измученным болезнью, но все же живым. Спустя несколько часов Василия III не стало. Российское государство «овдовело», а Иван IV стал сиротой.

Похороны великого князя состоялись на следующее утро. Влиятельнейший боярин М.Ю. Захарьин, один из душеприказчиков Василия, переговорив с митрополитом, с братьями Василия и с боярами, «повеле во Арханьгиле ископати гроб, подле отца его великого князя Ивана Васильевича»[216] (то есть в Архангельском соборе Московского кремля, который повелением Василия III с 1508 г. стал усыпальницей князей дома Ивана Калиты). На похоронах за гробом Василия, который несли на своих плечах «старцы троецкие, иосифовские», следовали князья В.В. Шуйский и М.Л. Глинский, боярин М.С. Воронцов, князь Иван Овчина (чье присутствие в траурной церемонии вряд ли было случайным), а среди женщин, сопровождавших безутешную великую княгиню («несоша ея из ее хором в санях на собе дети боярские»), была и «мамка» княжича Ивана Аграфена Челяднина – похоже, что Иван все же присутствовал при погребении своего отца[217].

Вряд ли малолетний княжич догадывался в эти часы, какое будущее его ожидало – равно и близкое, и далекое, не говоря уже о том, какую славу он оставит о себе в веках. Одно несомненно – жившие в то время русские люди, от последнего крестьянина до первых лиц государства, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, но все хорошо осознавали, что грядущее будущее вряд ли будет спокойным и светлым. Напротив, общий настрой так или иначе был достаточно пессимистичным. Этот настрой подогревался и библейскими аллюзиями (ибо сказано было в Священном Писании: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок»[218]), так и памятью о событиях относительно недавнего прошлого – и ста лет не прошло с тех пор, как завершилась злосчастная «война из-за золотого пояса» – усобица, разгоревшаяся из-за борьбы за власть между сыном Дмитрия Донского Юрием и его племянником Василием, будущим Василием Темным, которому на момент смерти его отца, великого князя Василия Дмитриевича, было 10 лет. В коллективной памяти прочно отпечаталось, что, пока русские князья секлись и воевали за великий стол, Русская земля испытала и пожары, и глад, и мор, и нашествие иноплеменных. Одним словом, известия, приходившие из Москвы, не вселяли оптимизма, тем более что соперничество за власть и наследство великого князя между боярскими кланами и группировками началась очень скоро после его смерти.

Расстановка политических сил при дворе непосредственно после смерти Василий III выглядела следующим образом. Великий князь, составляя свое завещание и определяя судьбу государства и наследника, распорядился так, что опекуном малолетнего княжича стал митрополит всея Руси Даниил: «Приказываю своего сына великого князя Ивана богу и пречистой богородици, и святым чюдотворцем, и тебе, отцу своему Данилу, митрополиту всеа Русии»[219]. Даниил, личность в нашей истории явно недооцененная (отдельная благодарность за это Сигизмунду Герберштейну и его информаторам при русском дворе, которые совместными усилиями постарались создать образ властолюбивого двуличного лжепастыря-фарисея), выходец из Иосифо-Волоколамского монастыря, ученик и преемник Иосифа Волоцкого на игуменстве, был известен как человек, искушенный в искусстве книжности и лояльный по отношению к самому Василию. Именно он сумел разрешить проблему со вторым браком великого князя (чем в немалой степени разочаровал приверженца Юрия Дмитровского, и не исключено, что это сыграло свою негативную роль в формировании облика лжепастыря).

Однако лояльность по отношению к великому князю вовсе не означала, что Даниил готов был слепо следовать за ним и одобрять все его деяния – выше мы уже писали о негативном отношении митрополита к брадобритцам. Возможно, понимая, что митрополит – человек, безусловно, верный и ему и, соответственно, его сыну, однако верность его имеет определенные пределы, Василий не стал вручать в руки Даниила конкретную власть в делах государевых и земских. Исследователи давно обратили внимание на то, что, делая Даниила опекуном своего старшего сына, Василий не стал вводить его в узкий круг вершителей судеб Русского государства[220]. Связано ли это было с тем, что великий князь отнюдь не стремился смешивать власть светскую и духовную, следуя византийскому принципу симфонии этих двух властей, или же он пытался создать определенную систему сдержек и противовесов, не позволяющую собрать в одних руках чрезмерные властные полномочия, и тем самым сохранить определенную стабильность и равновесие при дворе – сегодня мы можем только предполагать, какими мотивами руководствовался Василий, принимая такое решение. Однако, так или иначе, но Даниил по воле великого князя стал опекуном его сына.

Представляется, что выбор, сделанный Василием, относительно того, кому поручить опеку над Иваном, был если не лучшим, то, во всяком случае, на тот момент как минимум неплохим. Своей поддержкой Василия в ряде важных политических дел (второй брак великого князя был не единственным таким случаем – Даниил сыграл также важную роль в «поимании» в 1523 г. Василия Шемячича, владетеля пограничного Новгород-Северского княжества, вассального Москве) и в споре вокруг вопроса о праве монастырей владеть землями бескомпромиссной позицией, Даниил, как мы уже отметили выше, нажил себе немало врагов при дворе. Поэтому Василий мог быть уверен в том, что митрополит вряд ли переметнется на другую сторону. Но есть и еще один любопытный момент. Повествуя о ранних летах Ивана. Его «собинный друг» (если верить его писаниям) и злейший враг князь Андрей Курбский (да и не только он один – тот же составитель Пискаревского летописца, собирая слухи и разговоры, немало в этом преуспел) рисует нам облик типичного представителя «золотой» молодежи, взбалмошного, бестолкового и вместе с тем жестокого.

Однако такой облик юного царя входит в противоречие с тем образом Ивана, который предстает перед нами из его посланий. Мы уже приводили ранее цитату из «Повести» князя Катырева-Ростовского, который характеризовал первого русского царя (приведем эту фразу еще раз) как «мужа чюднаго разсужения, в науке книжняго почитания довольного и многоречивого зело». Одно в принципе не исключает второго, и если бояре, потакавшие юному Ивану в его «художествах», могут быть названы в качестве виновников чинимых им безобразий, то кто мог внушить юному Ивану почтение к книжности и преподать ему первые ее уроки? Даниил, как человек, безусловно, весьма начитанный и прилежающий книжному чтению, хорошо запомнился современникам именно в этом качестве. Вот, к примеру, такую рекомендацию Даниилу дал Максим Грек, советуя Николаю Булеву, врачу, астрологу и писателю при дворе Василия III: «Егда же разумом просвещен будеши, господина и учителя Данила, митрополита всея Руси, о том вопросиши, той тя научит всю истину: зане аз неученне и неразсудне, варварским и дебелым словом списах; той своим учением просветит и возвестит тебе. Тогда откровение узриши; колико отстоит солнце от звезды по светлости, толико отстоит он от нас благодатию и разума светом. Тогда луну отринеши и солнцу прилепишися… Егда изящного разума Христова закона доктора святого митрополита многими сообщении художествы узриша, любезнее слышати имаши, – пощади, честный друже, малословию и трости моей буей, коя кратко начертах…»[221] Действуя методом исключения, мы приходим к выводу, что человеком, начавшим «огранку» светлой стороны личности юного великого князя, был именно митрополит Даниил (а довел этот процесс до конца другой митрополит – знаменитый Макарий, но об этом речь пойдет дальше).

Но если с опекуном и воспитателем Ивана ситуация более или менее ясна, то такого единодушия относительно состава «регентского» совета, то есть поименного списка тех людей, которые должны были де-факто управлять государством от имени малолетнего княжича до достижения им совершеннолетия («и приказа его беречи до 15 лет своим бояром не многим»[222]), единодушия нет. «Итоги многолетних попыток исследователей проникнуть в тайну пропавшего завещания Василия III убеждают в том, что при нынешнем состоянии источниковой базы ясный и убедительный ответ на вопрос, кому великий князь доверил власть и опеку над сыном, вряд ли может быть получен», – писал по этому поводу М.М. Кром[223]. Вместе с тем он высказал довольно убедительное предположение, что фактически «регентами» при Иване Василием были назначены его душеприказчики (?) князь М.Л. Глинский (дядя Елены Глинской), боярин М.Ю. Захарьин и дворецкий тверской И.Ю. Шигона Поджогин – те самые люди, с которыми Василий совещался (вспомним Берсеня Беклемишева!) «сам-третей» у своей постели вечером 3 декабря перед самой своей кончиной. «Функции душеприказчиков… фактически подразумевали немалый объем властных полномочий», – отмечал исследователь[224]. Выбор их весьма примечателен – Глинский литовский «перелет», не имевший прочных «корней» при дворе великого князя; боярин Захарьин, происходивший из знатнейшей старинной московской боярской семьи, издавна служившей московским великим князьям, надо полагать, должен был гарантировать поддержку триумвирату со стороны немалой части московского боярства; Шигона Поджогин, любимец великого князя, выходит, как бы олицетворял собой покойного государя.

Однако, сделав митрополита Даниила опекуном и воспитателем своего сына и наделив особыми контрольными полномочиями триумвират в лице М.Л. Глинского, М.Ю. Захарьина и И.Ю. Шигоны Поджогина, Василий не стал вносить каких-либо радикальных перемен в сложившуюся в последние годы его жизни систему управления государством. Похоже, что «триумвиры» и семь других присутствовавших при составлении духовной великого князя персон (князья В.В. и И.В. Шуйские, по меткому выражению Г.В. Абрамовича «принцы крови», знатнейшие и благороднейшие аристократы, вполне лояльные Василию III и входившие в круг его ближних людей[225]; бояре М.С. Воронцов и М.В. Тучков-Морозов – оба представители древнейших московских боярских родов; казначей П.И. Головин, близкий к семейству Шуйских, а также писавшие грамоту Василия его доверенные дьяки Меньшой Путятин и Ф. Мишурин – последние трое как бы олицетворяли собой набирающий силу при великокняжеском дворе слой «технократов» – профессиональных управленцев, администраторов и бюрократов) составили вместе своего рода «децемвират», которому Василий своей предсмертной волей «приказал» заботиться «о устроении земском, и како быти и правити после него государьства»[226].

Митрополит (олицетворявший собою церковь, организацию весьма могущественную и влиятельную, – выше мы уже приводили пример того, как она в лице Иосифа Волоцкого вмешалась в конфликт между Василием III и его братом Юрием и способствовала их примирению – правда, на время), «триумвират» и «децемвират» образовывали три «круга» власти, на пересечении которых находился великий князь. Однако помимо этих «кругов», носивших неформальный характер (к митрополиту это относилось в меньшей степени, тогда как к «триумвирам» и «децемвирам» – в существенно большей). Однако не стоит забывать и о других «кругах» власти. Прежде всего это, конечно же, Боярская дума – чрезвычайно влиятельный политический институт, полномочия которого хотя и не были четко прописаны в писаном праве, однако прочно устоялись в традиции. «С вами царствовах и землю Роускую дръжах… и мужествовах с вами на многы страны, и противным страшен бых на бранех, и поганыа низложих Божиею помощью, враги покорих, княжение оукрепих, и мир и тишину земли створих, отчину свою с вами съблюдох, еже ми предал Бог и родители мои; к вам честь и любовь имех, под вами град дръжах и волости великиа, и чада ващши любих, а никомоу же не сътворих зло, ни силно что отъях, ни досадих, ни укорих, ни разграбих, ни бещиньствовах, но всех любих и в всех чести дръжах, и веселихся с вами, с вами же и оскорбих; вы же не нарекостеся оу мене бояре, но князи земли моеи» – такие слова вложил в уста умирающему Дмитрию Донскому неизвестный книжник, составитель летописного «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского», рисуя идеальную модель отношений великого князя и его бояр[227].

В Боярскую думу на момент Василия III входило 15 человек – бояре князья В.В. Шуйский и И.В. Шуйский, М.В. Горбатый и Б.И. Горбатый, С.Д. Серебряный, Д.Ф. Бельский, А.А. Хохолков-Ростовский, Ю.Д. Пронский, а также В.Г. Поплевин-Морозов и И Г. Поплевин-Морозов, М.В. Тучков-Морозов, М.Ю. Захарьин и М.С. Воронцов. Кроме того, в думу входили еще и окольничии И.В. Ляцкий и Я.Г. Поплевин-Морозов[228]. Эти «князья земли моей», «сдумавше» вместе с великим князем, решали все важнейшие вопросы внешней и внутренней политики Русского государства, и управлять страной без их участия было просто немыслимо. Вряд ли, конечно, Василий III внес в свое завещание какие-то положения, которые четко и недвусмысленно определили бы статус и положение думы в той системе власти, которая должна была действовать после его смерти, но в этом не было необходимости – круг обязанностей думы был закреплен традицией и бояре ревниво следили за тем, чтобы их прерогативы не были ущемлены (что, собственно, и стало причиной конфликтов и в эпоху междуцарствия, и во времена самостоятельного правления Ивана IV). При этом сама дума не представляла собой тесную, сплоченную группу единомышленников, но представляла собой конгломерат соперничающих и враждующих группировок и «партий», направить разрушительную энергию соперничества которых в нужное русло могла лишь воля государя.

Не будем забывать также и о дворцовой администрации, о всех этих дворецких, конюших, постельничих, оружничих и др., которые также имели свои интересы и которые, пользуясь своей близостью к государю, также имели (и пользовались) возможность влиять на великого князя и добиваться своих целей, а также о формирующейся приказной бюрократии, которая, в силу своей профессиональной направленности, медленно, но верно прибирала к рукам реальную власть.

Наконец, last but not least, свою роль, и далеко не последнюю, в политических событиях, которые повлечет за собой смерть Василия III, должны были сыграть братья Василия Юрий Дмитровский (к которому, как уже не раз было отмечено выше, Василий не питал никакого доверия) и Андрей Старицкий (с ним у великого князя отношения были более теплые). А еще оставалась великая княгиня, статус которой оставался неопределенным – в источниках, повествующих о болезни и смерти Василия, ничего определенного относительно ее положения после смерти супруга не сказано. В цитировавшейся нами неоднократно «Повести» на этот счет есть фраза, позволяющая толковать ее весьма широко в поисках ответа на заданный вопрос. На вопрос рыдающей Елены («Государь князь велики, на кого меня оставляешь и кому, государь, дети приказываешь?») Василий, согласно составителю (редактору?) «Повести», ответил расплывчато и туманно: «Благословил есми своего Ивана государьством, великим княжением, а тобе есми написал в духовной своей грамоте, как в прежних духовных грамотах отець наших и прародителей по достоянию, как прежним великим княгиням»[229]. Но если в прежних духовных грамотах великие князья вручали судьбу своих сыновей и старшинство в семье своей супруге – как сделал это, к примеру, Василий II. В его завещании было сказано: «Приказываю свои дети своеи княгине. А вы, мои дети, живите заодни, а матери свое слушайте во всем, в мое место, своего отца»[230]. Или же великий князь ограничился подробной росписью удела, который он оставляет своей жене после смерти? И, похоже, в нашем случае мы имеем второй вариант – Василий составлял завещание, совещаясь со своими ближними думными людьми, и среди них не было ни великой княгини, ни тем более братьев, что намекает на то, что они его доверием на тот момент не пользовались. И если в случае с Юрием и Андреем это понятно, то в отношении Елены – нет. Значит ли это, что до ушей Василия дошли слухи о том, что великая княгиня не верна? Одним словом, перед нами еще одна загадка, связанная с семьей Василия III.

Итак, подведем некий промежуточный итог. Мы не случайно уделили столь много места и внимания последним дням и часам жизни великого князя Василия Ивановича и проблемам, связанным с его завещанием и последней волей. Покойный оставлял своему малолетнему и несмышленому еще сыну чрезвычайно сложную систему власти и управления страной, состоявшую из нескольких пересекавшихся властных институтов, формальных (Боярская дума) и неформальных («триумвират» и «децемвират»), причем далеко не всегда интересы этих институтов, не говоря уже об интересах конкретных людей и «партий», входивших в них, совпадали. Трения и разногласия между ними и внутри их были просто неизбежны, тем более что их власть и авторитет покоились на разных основаниях. Василий, создавший (точнее, унаследовавший от предшественников) эту систему и стоявший над нею, хорошо разбирался в том, как она функционирует и что нужно сделать для того, чтобы внутри этой сложной и запутанной структуры, основанной на сложной и запутанной сети личных отношений предпочтений, мог заставить ее работать как должно, но в его отсутствие, когда его авторитет и влияние больше не цементировали ее? В отсутствие державного дирижера этот «оркестр» просто не мог не дать сбоя. Как отмечал по этому поводу Б.Н. Флоря, «в организации управления средневекового государства монарху принадлежала важнейшая, ключевая роль. В частности, он выступал как верховный арбитр в конфликтах между разными группами знати. Когда по каким-либо обстоятельствам такой верховный арбитр отсутствовал, между группами знати начиналась резкая бескомпромиссная борьба за власть, и победившая группа силой присваивала себе опеку над малолетним наследником»[231].

Сам Василий, судя по всему, как уже было отмечено прежде, понимал это. Через встречи, переговоры и клятвы, которые непрерывным потоком проходили все последние дни и часы его жизни, заручиться гарантиями со стороны главных участников политической драмы сохранения определенного status quo, сложившегося к концу его правления, хотя бы на первые годы правления своего старшего сына на престоле. Увы, все его расчеты оказались тщетны. А.Е. Пресняков, анализируя обстоятельства, которые обусловили появление загадки пропажи духовной грамоты Василия III, писал, что они сами по себе наглядно показывают, «с какой неразрешимой трудностью боролся Василий Иванович, пытаясь предупредить неизбежную борьбу за власть по его смерти. Обличают они и несостоятельность его приемов, направленных не на то, чтобы создать на смену своей единодержавной власти новый сильный центр государственного властвования, а на безнадежную попытку уладить на ряде компромиссов назревшие в правящей среде антагонизмы»[232].

Оставим в стороне фразу историка относительно единодержавной власти Василия III как своего рода дани традиции (подчеркнем, что даже такой властный и жесткий, порой даже жестокий, монарх, как Василий, и тот был вынужден выстраивать сложную систему сдержек и противовесов, на которой и основывалась его власть, сила и авторитет которой всецело определялись его умением поддерживать баланс сил и интересов влиятельных персон и «партий» при дворе). Взамен обратим внимание на расстановку акцентов в этой выдержке из статьи исследователя. А.Е. Пресняков подчеркивал, что, с одной стороны, неизбежность борьбы за власть после смерти Василия, а с другой – безнадежность его попыток сохранить эту систему поддержания баланса в придворной среде. В отсутствие верховного арбитра вся эта система неизбежно должна была пойти вразнос. Вопрос был только в том, как скоро это случится. Как развивались события в первые дни после смерти великого князя и какую роль в них играл Иван? Посмотрим, что об этом говорят источники (и историки).

«Король умер, да здравствует король!» – на Руси не было эквивалента этой фразы, но общий смысл действий правящей верхушки после смерти Василия III целиком и полностью укладывается в эту формулу. Монарх выступал персональным олицетворением власти – верховной власти, и, само собой, государства. Представить, что можно обойтись без монарха (и не важно, как он будет именоваться, великим ли князем или государем, вариант – господарем), никто и помыслить себе не мог. Со смертью Василия III жизнь монархии не завершилась, и на смену умершему великому князю пришел его сын Иван. Теперь надо было соблюсти все необходимые церемонии и обряды с тем, чтобы его восшествие на престол получило легитимный характер. Митрополит Даниил не медля ни секунды, по словам летописца, «взем братию великого князя князя Юрья и князя Андрея Ивановичев в переднюю избу и приведе их к крестному целованью на том, что им служити великому князю Ивану Васильевичи всеа Русии и его матери великой княгине Елене, а жити им на своих уделех, а стояти им в правде, на чем целовали крест великому князю Василью Ивановичю всеа Русии и крепости промежу ими с великим князем Васильем». Присяга, данная братьями покойного митрополиту, включала в себя также и еще одно важное положение, а именно обязательство удельных князей «государьства им под великим князем Иваном не хотети, ни людей им от великого князя Ивана к собе не отзывати, а противу недругов великого князя и своих латынства и безсерменства стояти им прямо вопче заодин». Следом за Юрием и Андреем Даниил привел к крестоцелованию присутствовавших во дворце в момент смерти великого князя «бояр и боярьских детей и княжат» на тех же основаниях, что и братьев Василия III, «что им великому князю Ивану Васильевичю всеа Русии и его матери великой княгини Елене и всей земли хотети им добра вправду и от недругов великого князя и всеа земли от безсерменства и от латынства сто-яти вопчи заодин, а иного им государя мимо великого князя Ивана не искати»[233].

Первый важный шаг по утверждению малолетнего княжича на отцовском столе был сделан. За ним последовал второй, не менее, если не более, важный – официальное «поставление» Ивана. Эта церемония состоялась в Успенском соборе 6 декабря 1533 г., «на праздник святого Николы Чудотворца»[234]. Описывая эту торжественную церемонию, псковский книжник сообщал своим читателям, что руководил ею сам митрополит Даниил в окружении архиепископов, епископов, архимандритов и игуменов «и всего причта церковного», а на службе присутствовал весь цвет московской придворной знати и государева двора. «Благослови его митрополит крестом и нача емоу высочайшим гласом глаголати: Бог, государь, благословляет, князь великии Иван Васильевич Владимерскии, Московскии, Новгородцкии, Псковскии, Тверьскии, Югорьскии, Пермьскии, Болгарьскии, Смоленскии и иных земель многих царь и государь всея Руси, добре здоров буди на великое княжение, на столе отца своего», после чего «начаша емоу пети многолетье. И поидоша к нему князя и бояре и понесоша емоу дары многи»[235]. С этого момента Иван Васильевич официально стал великим князем и государем всея Руси – с этого момента можно вести отсчет его правления.

Что чувствовал княжич во время этой торжественной церемонии, какими глазами он смотрел на все это великолепие, понимал ли он тогда, что все это означает и что, по существу, его детство закончилось, так и не успев фактически начаться? Этого мы уже не узнаем, зато мы знаем другое – какими были следующие шаги «правительства» и «регентов». Теперь надлежало привести к присяге провинцию. «И начаша посылати по всем городом детеи боярских к целованию приводить намесников городовых и пригородцких, и приказщиков великого князя, и городовых людеи, и пригородцких и сельских», – писал все тот же псковский летописец[236]. Схожее священнодействие было проведено 11 декабря 1533 г. и в Новгороде – городе, который пользовался значительной степенью внутренней автономии в Русском государстве того времени[237]. Прибывший из Москвы сын боярский И.И. Беззубцев доставил в Новгород грамоту от имени Ивана IV, в которой новгородскому владыке архиепископу Макарию велено было «с всем священным собором и по монастырем игуменом и священноиноком… з братею, и по всеи отчины ноугородцкои и псковскои, и всему православному хри-стиянству молитися Господу Богу и Пречистые Богородицы и великим чюдотворцом, и преподобному Варламу чюдотворцу Хутынскому о устроении земском, и оу тишине, и оу многолетном здравии и спасении великого князя Ивана Василевичя… пети молебны и литоргии служити». Повеление малолетнего государя было исполнено в точности и незамедлительно, после чего новгородцы были приведены к присяге на верность новому государю[238], подтвердив тем самым его легитимность. Присяга на верность новому государю прошла и по всем остальным градам и весям Русского государства – в его истории была окончательно перевернута одна страница и открыта новая.

Пока на окраинах еще присягали новому государю, в столице начался процесс пересмотра последней воли Василия III. На сцене нашей политической драмы появляется новый герой – князь Андрей Михайлович Честокол Шуйский («политический авантюрист и безудержный стяжатель, деятельность которого легла темным пятном на историю знаменитого княжеского рода»[239] – такую характеристику дал ему Г.В. Абрамович). Князь Андрей со своим братом Иваном Плетнем еще в годы правления Василия III пытались «отъехать» на службу к Юрию Дмитровскому, однако были «поиманы» и на некоторое время оказались в опале и в темнице. Этот урок князю не пошел впрок, и сразу после смерти Василия III он решил повторить свою попытку. Какие-то контакты с Юрием А.М. Шуйский имел еще до 4 декабря (видимо, он установил их поздней осенью 1533 г., когда стало известно о тяжелой болезни великого князя). Составитель Воскресенской летописи сообщал своим читателям, что якобы Юрий прислал к князю Андрею своего дьяка Третьяка Тишкова и последний заявил-де князю Андрею, что пора-де ехать на службу к его господину. Когда же князь Андрей спросил у дьяка, что как же так, ведь «князь ваш вчера целовал крест великому князю, что ему добра хо-тети, а ныне от него людей зовет», на что ему дьяк отвечал – князя Юрия бояре принудили к присяге, «ино то какое целование, то неволное целование»[240], а раз так, то присяга не имеет силы.

Летопись не сообщает нам, сумели ли договориться о чем-либо более или менее конкретном князь Андрей и дьяк дмитровского князя, но, представляется, некая предварительная договоренность между ними все же была достигнута. Иначе сложно объяснить следующий шаг Андрея Шуйского, который попробовал соблазнить карьерными перспективами отъезда на службу к Юрию Дмитровскому своего дальнего родственника князя Б.И. Горбатого. Согласно версии составителя «Летописца начала царства», князь Андрей заявил ему, что «здесе нам служити и нам не выслужити, князь велики еще молод, а се слова носятся про князя Юрья. И только будет князь Юрьи на государьстве, а мы к нему ранее отъедем, и мы у него тем выслужим»[241].

Князь Борис не оценил предложение своего родственника и попытался отговорить его от такого опрометчивого, по его мнению, шага, но убедить Андрея в ошибочности его намерений не смог. На том они и расстались, а вот что было дальше – об этом наши источники рассказывают сбивчиво и противоречиво. Если же попытаться совместить эти противоречащие друг другу версии, то тогда выстраивается следующая картина. Князь Борис сообщил о предложении своего родственника боярам, тогда как князь Андрей, видя, что его разговор прошел впустую, решил опередить события и встретился с вдовой великой княгиней, рассказав ей, что-де князь Борис явился к нему и уговаривал его перейти на службу к дмитровскому князю, поскольку и князь Юрий к нему присылал с предложением «отъехать», и многие-де люди намерены перебраться на службу к дяде великого князя[242].

Боярская дума оказалась перед сложным выбором. Отношения между Василием и Юрием, как уже было отмечено выше, были испорчены давно и оставались холодными, на грани разрыва, и в последний год жизни великого князя. По приказу Василия за Юрием и его двором была установлена тайная слежка, руководство которой осуществлял, по-видимому, И.Ю. Шигона Поджогин[243], «серый кардинал» великого князя, на пару с князем М.Л. Глинским, и это было неспроста – во всяком случае, по отношению к Андрею Старицкому такие меры не предпринимались. М.М. Кром, ссылаясь на информацию из польских источников (хроники и переписка официальных лиц), пишет о том, что в конце 1533 г. по Москве ходили упорные слухи о том, что братья покойного великого князя намерены захватить власть[244]. Дыма без огня не бывает, а тут еще подливает масла в огонь князь Андрей Курбский, который в своей «Истории» писал о том, что Василий, «не хотяше властеля быти брата его по нем… повелел, заповедающе жене своей и окоянным советником своим скоро по смерти своей убити его, яко и убиен ест»[245].

Конечно, «История» князя Курбского – источник весьма мутный и тенденциозный, даже в большей степени, чем рассказ о «поимании» Юрия Дмитровского из Воскресенской летописи или «Летописца начала царства», однако при сложении всех этих свидетельств складывается картина надвигающейся бури при московском дворе. И здесь уже не важно, замышлял ли Юрий Дмитровский что-либо определенное или же он стал заложником своего статуса, и погубили его разговоры, которые велись за его спиной амбициозными и не очень умными и скрытными авантюристами вроде Андрея Шуйского, – Боярская дума решила сыграть на опережение и обезопасить себя от потенциальной угрозы. 11 декабря 1534 г. Юрий Дмитровский, не решившийся покинуть столицу, как ему советовали некоторые его доверенные люди (А.Л. Юрганов считал, что дядя Ивана опасался, что его отъезд из Москвы вскоре после смерти великого князя, не дожидаясь сороковин, может быть расценен как политическая демонстрация и вызов[246]), был арестован. Закованного в железа князя посадили в ту же темницу, где до этого сидел Дмитрий Иванович, племянник Василия III. Там Юрий и умер спустя три года, «страдальческою смертью, гладною нужею»[247].

Во всей этой истории неясно два момента – какую роль сыграла в «поимании» Юрия Дмитровского великая княгиня и сам Иван? Могли ли бояре пойти на столь серьезный и ответственный шаг, не заручившись хотя бы формальным одобрением со стороны малолетнего великого князя? Такое их своеволие представляется совершенно невероятным, ибо речь шла не о рядовом князе или боярине, а о дяде великого князя, члене правящей династии и потенциальном претенденте на престол. Отсюда можно смело сделать вывод, что формальное (подчеркнем – формальное, ибо сам Иван, конечно же, был еще слишком мал, чтобы играть в такие серьезные игры, проигрыш в которых грозил смертью) одобрение с его стороны Боярская дума получила. И поскольку Елена Глинская благодаря визиту Андрея Шуйского была втянута в эту интригу, то, вероятно, именно она организовала выход малолетнего великого князя из ее покоев к боярской делегации и подсказывала Ивану, что и как нужно говорить и как нужно поступать в этой ситуации. Для нее эта интрига стала первым шагом на пути к обретению политической власти, пусть и на короткий период, а для Ивана – первым опытом участия в политической борьбе, пускай пока и в роли инструмента в чужих руках. В любом случае дело дмитровского князя стало первым тревожным звоночком, который возвестил о начале борьбы за передел наследства покойного великого князя. И эта борьба дальше будет идти только по нарастающей, приводя к новым и новым политическим кризисам.

Собственно говоря, история пресловутого «боярского правления» есть история практически непрерывного политического кризиса, если понимать под ним, как отмечал М.М. Кром (со ссылкой на «Политическую энциклопедию»), «особое состояние системы, характеризующегося нестабильностью, разбалансированностью деятельности политических институтов, снижением уровня управляемости во всех сферах жизни общества и т. п.»[248] Принимая (для удобства) именно такой подход к характеристике этого периода правления Ивана IV, тем не менее оговоримся, что эта нестабильность и разбалансировка политической системы и управления затронули прежде всего верхние этажи власти, «штабы» – то есть те места, где принимались важнейшие решения. Но чем ниже мы будем спускаться по административной лестнице, тем менее будет ощущаться влияние «дворских бурь» – страна и общество продолжали жить обычной повседневной жизнью. Переиначивая несколько выражение литовского ротмистра Иосифа Будилы[249], мужик возделывал землю, поп знал церковь, купец занимался торговлей, сын боярский воевал, а дьяк – управлял (хотя, конечно, чем дальше, тем в большей степени неустройство на верхних этажах властной пирамиды сказывалось и на делах мужика, попа и купца – но об этом подробнее будет сказано дальше).

Говоря о политическом кризисе времен «боярского правления», необходимо отметить четко обозначившееся в последние десятилетия смещение акцентов в оценках характера борьбы за власть при дворе малолетнего Ивана IV. На смену прежнему, «классическому» «дискурсу», который установился в старой советской историографии (последняя долгое время рассматривала события 1533–1547 гг. как результат столкновения интересов «прогрессивного самодержавия», которое продвигало вперед дело создания и совершенствования централизованного Русского государства, и боярства, в своем стремлении сохранить традиции удельной старины олицетворявшего собой «феодальную реакцию»[250]), пришло новое течение.

Впрочем, «новым» его назвать довольно сложно, поскольку, собственно говоря, оно представляет собой в значительной степени хорошо забытое старое. Патриарх отечественной исторической науки С.М. Соловьев, рассматривавший историю Русского государства как результат столкновения двух основополагающих начал, родового и государственного, тем не менее подчеркивал, что в годы «боярского правления» московские бояре и княжата (в лице тех же князей А.М и И.М. Шуйских) «в стремлении к личным целям… розрознили свои интересы с интересами государственными, не сумели даже возвыситься до сознания сословного интереса»[251]. В.О. Ключевский также указывал на то, что бояре, имея возможность устроить государственные дела в соответствии со своими политическими идеалами (суть которых в общих чертах передал в разговорах с Максимом Греком Берсень Беклемишев), «разделившись на партии… повели ожесточенные усобицы друг с другом из личных или фамильных счетов, а не за какой-либо государственный порядок»[252]. В довершение всего С.Ф. Платонов, доводя до логического завершения высказанные мэтрами идеи, в 1923 г. писал о том, что «все столкновения бояр представляются результатом личной или семейной вражды, а не борьбы партий или политических организованных кружков»[253].

Сторонники этого нового историографического направления исходили из того, что не стоит искать в действиях бояр глубокого исторического смысла и политического подтекста, тем более, как бы сейчас выразились, концептуального. Как писал отечественный историк В.Б. Кобрин, «приходя к власти, боярские группировки вовсе не предпринимали попыток для возврата к временам феодальной раздробленности», поскольку их цель состояла в другом – «власть над всей страной, над единым государством», и за эту власть они боролись друг с другом, не особо задумываясь над выбором средств и методов этой борьбы[254]. Цель, в конечном итоге, оправдывала все, а летопись, в случае необходимости, можно было и отредактировать в нужном духе. Схожие идеи высказал в 1987 г. и А.Л. Юрганов[255], поддержавший мнение С.Ф. Платонова и не согласившийся с мнением И.И. Смирнова, который стремился увязать борьбу бояр за власть в эпоху малолетства Ивана Грозного с их попытками разрушения аппарата централизованного государства и отката назад, во времена удельной старины[256].

Это «новое» «старое» течение нашло своих приверженцев и за рубежом, причем существенно раньше, чем в России. Еще в 1970 г. немецкий историк Х. Рюс не согласился с концепцией И.И. Смирнова[257], а в 1987 г. Н. Коллманн обратила внимание на ту роль, которую играли брачно-семейные и родственные отношения при московском дворе, подчеркнув, что близость к трону и, следовательно, возможность влиять на принимаемые политические решения определялись степенью родства с правящим домом. «Московская политическая система, – писала она, – была основана на близких отношениях: родственные связи, брачные союзы и патронаж обеспечивали ее стабильность». Однако эта стабильность носила неустойчивый характер, продолжала она, поскольку система имела открытый характер, и вливание в нее свежей крови со стороны неизбежно вело к возникновению конкуренции между «старой» и «новой» элитами, так что политический порядок характеризовался одновременно и как стабильный, и как динамичный. И еще один важный тезис американской исследовательницы – она рассматривала политические конфликты при московском дворе как результат поиска баланса интересов между придворными группировками, которые формировались не по политико-идеологическим соображениям (как политические партии и движения Нового и Новейшего времени. – В. П.), а на основе родственных и брачно-семейных отношений, патронажа и личной преданности[258].

Таким образом, попытки одних аристократических кланов и домов, опираясь на близкие отношения с правящим монархом и династией, «замкнуть» на себя властные, финансовые и иные потоки, гарантировав тем самым себе доминирование и при дворе, и во власти, неизбежно вызывали недовольство других группировок, лишенных этой возможности. И эти последние, при первой же возможности, неизбежно должны были попробовать пересмотреть не устраивавший их порядок вещей. Вряд ли стоит искать в этих действиях некую глубокую политическую подоплеку в духе политических теорий Нового времени – все-таки перед нами вполне традиционное общество с доминированием горизонтальных связей над вертикальными, общество, как уже было отмечено выше, чтущее и почитающее традицию. И в рамках этой традиции смерть монарха или неспособность его в силу разных причин (к примеру, тяжелая болезнь или малолетство – как в случае с Иваном IV в 1533–1547 гг.) выполнять функции верховного арбитра, распорядителя и устроителя, давала шанс на пересмотр сложившейся к этому времени системы отношений при дворе. Грех было таким шансом не воспользоваться, и Андрей Шуйский, первым попробовавший сделать такой шаг, открыл тем самым ящик Пандоры.

После небольшого, но необходимого для прояснения сути происходившего при московском дворе в 30—40-х гг. XVI в., историографического экскурса вернемся обратно к событиям «боярского правления», которые произошли после ставшего знаковым (как это выяснилось позже) «поимания» Юрия Дмитровского.

Превентивное устранение Боярской думой потенциального смутьяна и возмутителя спокойствия, Юрия Дмитровского, вопреки ожиданиях тех, кто решился на столь серьезный политический шаг, если и продлило стабильность и равновесие при дворе, то совсем не надолго. В январе 1534 г., вскоре после сороковин по великому князю, Андрей Старицкий «бил челом… великому князю Ивану Васильевичю всея Русии и его матери великой княгине Елене, а припрашивая к своей отчине городов чрез отца своего благословение и чрез духовную грамоту» (похоже, что вот он, один из первых следов пропавшего завещания Василия III). Князь Андрей Иванович решил, вслед за другим Андреем, только Михайловичем, попытать счастья и половить рыбку в изрядно помутневшей после смерти старшего брата придворной водице. Однако попытка не задалась. По сообщению летописца, «князь велики и его мати великая княгиня Елена не придали ему городов к его отчине, а почтили его, как преже того по преставлении великих князей братьев давали, а ему дали и свыше: давали ему шубы, и кубки, и кони иноходцы в седлех»[259].

Обращает на себя внимание характер тех даров, которыми «правительство» попыталось откупиться от старицкого князя. В те времена земля и власть были неразрывно сопряжены – иметь больше земли значило иметь и больше людей, коней, денег, провианта и фуража и т. п. богатств и ресурсов, которые можно было легко конвертировать во власть и влияние. Придать земель Андрею Старицкому, в особенности если речь шла, как полагал А.А. Зимин[260], о Волоцком уделе (по расчетам С.З. Чернова, в конце XV в. Волок Ламский мог выставить в поле до 650 конных воинов[261]), значило серьезно усилить его позиции и тем самым нарушить тот самый баланс сил и интересов, о котором шла речь раньше. Пойти на такой шаг «правительство» не могло, и Андрею было отказано в его челобитье, попытавшись смягчить его последствия богатыми дарами. Недовольство удельного князя как будто было недолгим (на Троицу 1534 г. Андрей со своим воинством явился в Боровск на случай войны с Литвой[262]), однако черная кошка в отношениях между Андреем и новой властью пробежала.

Прозвучавший второй звоночек пусть и негромко, но возвестил о том, что напряжение при дворе малолетнего великого князя постепенно растет, равно как и число недовольных своим положением. Боярское «правительство», действуя на опережение, в апреле 1534 г. приказало постричь вдову новгород-северского князя (того самого, которого десять лет назад заточил Василий III) с двумя дочерьми[263]. Состав его к тому времени явно переменился. Бежавший из московского плена некий Войтех, солдат («жолнер»), оказавшийся в плену еще в годы Смоленской войны 1512–1522 г., сообщал, что «на Москве старшими воеводами (которые з Москвы не мают николи зъехати) старшим князь Василий Шуйский, Михайло Тучков, Михайло Юрьев сын Захарьина, Иван Шигона, а князь Михаил Глинский, тыи всею землею справують и мают справовати до лет князя великого». Князь Михаил Глинский, по словам жолнера, «ни в чом ся тым воеводам не противит, але што они нарадят, то он к тому приступает».

Точно так же упало и значение князя Д.Ф. Бельского, который поднялся было высоко (о чем свидетельствуют посольские книги) сразу после смерти Василия III[264], а теперь вместе с Иваном Овчиной и князем Ф.М. Мстиславским, родственником покойного Василия III (он был женат на дочери татарского царевича Петра Ибрагимовича, супругой которого была сестра Василия Анастасия), «ничого не справуют, толко мают их з людми посылати, где будет потреба». И, наконец, резко выросло влияние великой княгини – по сообщению Войтеха, бояре «все з волею княгини великое справуют». И борьба за передел наследства покойного великого князя не была закончена – «бояре велики у великой незгоде з собою мешкают и мало ся вжо колко крот ножи не порезали»[265]. А тут еще поползли слухи о том, что-де малолетний великий князь умер от болезни «по святой Троицы, перед Петровыми запусты», а вслед за ним умер и его брат[266].

Слухи о смерти Ивана Васильевича оказались, к счастью, ложными, но сведения о том, что бояре продолжают выяснять отношения, – напротив, полной правдой, и очень скоро этому пришло подтверждение. В августе в Литву бежали окольничий И.В. Ляцкий и брат Д.Ф. Бельского князь С.Ф. Бельский (он еще появится на страницах нашей истории). Вслед за их побегом со службы по Москве прокатилась волна опал и арестов. В заточении оказались князья И.Ф. Бельский и И.М. Воротынский «з дет-ми», князь Б.А. Трубецкой, был посажен в темницу со своей семьей и дядя великой княгини князь Михаил Глинский – вторично и на этот раз окончательно, из нее он уже не вышел. По приказанию великой княгини посажены под домашний арест ее братья и арестована ее мать, княгиня Анна[267]. Бегство И.В. Ляцкого к тому же имело своим опосредованным влиянием падение значения при дворе боярина М.Ю. Захарьина, которому беглец приходился родственником.

Удар, нанесенный по «чужакам» (М.М. Кром подчеркнул – в опале оказались представители «литовских» княжеских фамилий, выехавших в Москву при Иване III и Василии III), привел к серьезной перемене в расстановке политических сил. «Триумвират» окончательно распался, а с его распадом упало и значение «децемвирата», напротив, роль Боярской думы, дворцовой администрации и формирующейся дьяческой бюрократии – выросли. По мнению М.М. Крома, при дворе малолетнего Ивана Васильевича сформировался «временный союз старинной знати Северо-Восточной Руси и верхушки дворцового и дьяческого аппарата» (назовем эту группировку условно «московской» «партией» – в отличие от потерпевшей поражение «партии» «литовской»[268]). Вошедшие в этот союз силы сумели взять реванш над «литовцами», которые при Иване III и в особенности при Василии III стали конкурировать с московской знатью при государевом дворе.

И самое важное во всех этих событиях – пожертвовав своими родственниками, Елена Глинская выдвинулась на первые роли в государстве[269]. С августа 1534 г., пожалуй, можно вести речь о начале ее правления («регенства») вместе со своим фаворитом князем Иваном Овчиной, боярином и конюшим, который, судя по всему, сыграл в августовском перевороте далеко не последнюю роль.

События конца 1533 – лета 1534 г., изменившие политическую карту при московском дворе, как будто привели к желанной стабилизации и успокоению нравов. Елена Глинская, опираясь на своего фаворита и «московскую» «партию» (которая пока сохраняла определенное единство), твердо управляла страной (о событиях ее правления во внешней и внутренней политике будет сказано подробнее дальше). Пожалуй, модно согласиться с мнением М.М. Крома, который отмечал, что поскольку малолетний Иван не мог выполнять роль верховного арбитра в урегулировании возникавших в отношениях между влиятельными домами споров, а необходимость в таком посреднике была очевидна, то Елена, проявив недюжинную волю к власти и навыки придворных интриг, заняла пустовавшее после смерти ее супруга место. На него она, подчеркнул историк, имела больше прав, нежели назначенный Василием «триумвират»[270].

Однако сказать, что все было совершенно безоблачно, было бы неверно. Казус с князем Андреем Шуйским показал, что политический кризис, охвативший правящую элиту Русского государства, затронул и еще одну важную плоскость – служебные отношения. Об их значении для растущей прослойки служилых людей, в первую очередь детей боярских, отечественный историк И.Л. Андреев писал: «Служба, составлявшая неотъемлемую и немалую часть дворянского бытия, представляла собой вполне самостоятельный объект забот служилого люда. Она оказывала огромное воздействие на самосознание дворянства, его ценностные ориентации, модель поведения. В широком смысле слова служить, собственно, и значило жить»[271]. Служба эта носила в значительной степени личный характер – сын боярский служил конкретному государю, от которого он имел всякое жалованье, земельное и иное, а не абстрактному государству, и со смертью государя эти отношения разрывались и нуждались в возобновлении. Именно по этой причине после смерти Василия III повсеместно служилые люди приводились к присяге новому государю, обязуясь служить ему прямо, без хитрости.

Однако этот личный характер служебных отношений имел и обратную сторону – те же дети боярские, считая себя обделенными милостями своего господина, могли «отъехать» к другому, более щедрому (или, по крайней мере, обещавшему более достойное вознаграждение за службу) сюзерену. И ведь право отъезда сына боярского к другому господину никто не отменял – не далее как в 1531 г. Василий III и Юрий Дмитровский заключили новое докончанье, в котором, как и в прежних межкняжеских соглашениях, была внесена ставшая с давних пор стандартной формула: «А бояром, и детем боярским, и слугам промеж нас волным воля»[272]. Пока был жив великий князь, обладавший несравненно большими, чем его братья – удельные князья, ресурсами, – за верность детей боярских можно было особо не беспокоиться. Как писал А.А. Зимин, «служилая мелкота тянулась к великокняжеской власти в расчете на получение новых земель и чинов»[273]. Но Василия III не стало, а его сын Иван был ребенком, и у многих детей боярских, не только у Андрея Шуйского, не могла не возникнуть мысль о поиске места новой службы. Обращает на себя внимание рассуждение бояр, принимавших решение об аресте Юрия Дмитровского: «Государь еще млад, трех лет, а князь Юрьи совръшенныи человек, люди приучити умеет, и как люди к нему поидут, и он станет под великим князем государьства его подискивати»[274].

Проблема верности рядовых детей боярских новому государю обострилась с ухудшением русско-литовских отношений и началом новой русско-литовской, Стародубской, войны 1534–1537 гг. (о ней речь еще впереди). Не только князь Семен Бельский и окольничий Иван Ляцкий перебрались в Литву – вместе с ними отъехали несколько сот их служилых людей. Но еще до них, с весны 1534 г., в Литву стали перебираться дети боярские пограничных уездов и волостей (смоляне, псковичи и др.), и поток их не иссякал долго. Одним словом, Боярской думе и Елене Глинской с ее советниками было над чем призадуматься, тем более и в самой России оставался центр притяжения амбициозных дворян и детей боярских, неудовлетворенных своим имущественным и социальным статусом, – Андрей Старицкий и его удел.

После размолвки января 1534 г. отношения между Андреем и «правительством» как будто наладились – князь, как уже было сказано, выезжал летом на литовскую украину в преддверии войны, а летом того же года как будто вступил в тактический политический союз с великой княгиней, и его поддержка во многом обеспечила успех августовского переворота[275]. Вероятно, результатом этого союза стала несохранившаяся до наших дней докончальная грамота между Иваном и Андреем Старицким, составленная, видимо, по образцу аналогичных грамот между Иваном III и Василием III с одной стороны и их братьей – с другой[276].

Смерть Юрия Дмитровского в темнице в августе 1536 г. поставила под вопрос дальнейшее сохранение этого союза. Каким бы лояльным для «правительства» великой княгини ни пытался предстать Андрей Старицкий, теперь он становился потенциальным претендентом на престол. Неожиданная же смерть Ивана Васильевича (мало ли от чего мог умереть в те годы малолетний княжич – оспа, корь, дифтерит, воспаление легких, чахотка, наконец, не говоря уже о всяких несчастных случаях) в условиях, когда брат Ивана Юрий был «слаб умом», легко могла возвести Андрея на престол с соответствующими переменами при дворе. Одним словом, вопрос о его устранении с политической сцены встал на повестку дня, и оставалось только дождаться момента, когда он будет разрешен в ту или иную сторону. Кстати, любопытный факт отметил отечественный историк С.М. Каштанов. Исследуя иммунитетную политику «правительства» Елены Глинской, он пришел к неожиданному выводу. Выданные от имени великого князя «иммунитетные грамоты показывают то, – писал он, – чего нет в летописных памятниках, – вполне целенаправленную систему политических актов правительства, сводившуюся к изоляции Андрея Старицкого от поддержки влиятельных духовных и светских феодалов на территории, непосредственно граничившей со Старицко-Верейским уделом, и в тех районах, на которые Андрей претендовал». И выдача этих грамот активизировалась с осени 1536 г., показывал исследователь, связывая эти действия «правительства» с претензиями Андрея Старицкого на выморочный Дмитровский удел[277].

Осенью 1536 г. по Москве поползли слухи о том, что великая княгиня намерена «поимать» старицкого князя за его намерение бежать (в Литву?). Стали ли эти слухи следствием действий «правительства» Елены Глинской, обкладывавшего владения Андрея Старицкого, как волка красными флажками, или же активизировавшая раздача иммунитетных грамот стала ответной реакцией на разговоры при дворе Андрея относительно судьбы выморочного удела – сегодня уже и не определить в точности, но дыма без огня не бывает. Обеспокоенный князь Андрей отправил в столицу гонца с оправдательной грамотой, а затем, после того, как у него побывали посланцы от великой княгини, князь И.В. Шуйский и дьяк меньшой Путятин (как мы помним, персоны весьма влиятельные и входившие в состав «децемвирата»), Андрей сам приехал в столицу для объяснений. Встреча шестилетнего Ивана и его матери со старицким князем прошла если и не в обстановке дружбы и взаимопонимания, то, во всяком случае, без каких-либо эксцессов. Елене Глинской удалось убедить Андрея, что у нее и у ее сына против князя нет никаких дурных замыслов, и, добившись от деверя крестоцеловальной грамоты, великая княгиня отпустила его домой, в Старицу.

Облегчение, которое испытали обе (?) стороны после этой встречи, было, судя по всему, недолгим. Война с Литвой, начавшаяся еще в 1534 г., подходила к концу, но взамен нее обозначилась угроза новой войны – на этот раз с Казанью. Усевшийся после очередного дворцового переворота в Казани крымский царевич Сафа-Гирей занял открыто враждебную позицию по отношению к Москве, а его люди начали совершать набеги на русские земли. Готовясь к зимней кампании и снаряжая войска для охраны казанской «украины», «правительство» Елены Глинской потребовало от князя Андрея, чтобы тот со своими людьми выступил в поход, на что старицкий князь ответил отказом, мотивировав его своей болезнью – на бедре у него началось воспаление, и он, опасаясь повторить судьбу своего старшего брата, решил отлежаться в постели.

Великая княгиня не поверила в искренность слов Андрея, тем более что присланный из Москвы врач, некий Феофил (который в свое время пытался лечить Василия III, но не преуспел в этом), заявил, что-де «болезнь его (Андрея. – В. П.) легка»[278]. Напряжение в отношениях между Еленой Глинской и Андреем Старицким продолжало нарастать, и попытки урегулировать проблему дипломатическим путем не имели успеха[279].

Кризис тянулся до весны 1537 г., когда по завершении войны с Литвой Москва решила поставить точку в затянувшемся противостоянии со Старицей. Ничто теперь не мешало великой княгине разобраться с деверем, и события начали развиваться все быстрее и быстрее. Очередной посланец князя Андрея, князь и боярин Ф.Д. Пронский, был взят под охрану на подъезде к Москве. Доставленный в столицу, он предстал перед великим князем и его матерью и передал им слова своего господина, который был готов прибыть в столицу по приказу великого князя при условии получения соответствующих гарантий. Такие гарантии были даны, однако боярин Андрея не вернулся в Старицу – его арестовали. Старицкий сын боярский Судок Дмитриев сын Сатин сумел известить своего князя об аресте его посланца, а вскоре вслед за тем Андрей узнал о том, что из Москвы в Волок Ламский посланы князья Н.В. и И.Ф. Оболенские «со многими людьми»[280].

Эти известия окончательно убедили князя Андрея в том, что игры в дипломатию закончились и что точку в этой затянувшейся истории может поставить только меч. 2 мая 1537 г. он покинул Старицу и во главе своего двора и оставшихся верными ему старицких детей боярских пошел на Торжок. Прибыв в Торжок, Андрей стал готовиться к походу на Новгород, стремясь захватить его («засести») и, видимо, сделать его своей базой на случай боевых действий. Стремясь привлечь на свою сторону новгородских детей боярских, он рассылает по Новгород-чине грамоты, в которых писал (стоит обратить внимание на его слова!) буквально следующее: «Князь велики мал, а держат государьство бояре, и вам у кого служити? И вы едте ко мне служити, а яз вас рад жаловати»[281]. Некоторые дети боярские новгородские так и сделали, вызвав тем самым немалый переполох и в Новгороде, и в столице. Князь Н.В. Оболенский получил приказ немедленно ехать из Волока в Новгород, «город крепити и наместником всех людей к целованию привести», а в случае прихода старицкого князя сесть в осаду и держаться до тех пор, пока не подоспеет помощь[282].

Однако до осады Новгорода старицкой ратью дело не дошло. Медленно двигавшегося к городу Андрея настиг Иван Оболенский со товарищи в 60 верстах от Новгорода. Неподалеку от Заецкого яма, «под Лютовою горою»[283]. Оба войска выстроились в боевой порядок и даже начали перестрелку («и тут была сстравка людем с обе половины»), но обошлось без крови («а падения людем смертного не было Божиею милостию»)[284]. Ни Андрей Старицкий, ни Иван Овчина не стремились к кровопролитию, и после коротких переговоров Овчина «князю Андрею правду дал», и тот согласился отправиться вместе с ним в столицу[285].

Здесь его ожидал пренеприятнейший сюрприз. Великая княгиня обвинила своего фаворита в том, что он и его воеводы, «не обославшись с великим князем», договорились с старицким князем и «крест целовали на том, что великому князю Иоану Васильевич и матери его великой княгине Елене князя Ондрея Ивановичь отпустити на его вотчину и с его бояры и з детми з боярскими совсем невредимо»[286], почему этот договор ничего не стоит. Князь Андрей был арестован и посажен в темницу – в ту самую, где немногим менее года назад скончался его старший брат Юрий. Дальнейшая участь старицкого князя была весьма печальна – «и посадиша его в заточение на смерть и умориша его под шляпою железною»[287]. Через полгода его не стало.

Расправилась «государыня великая княгиня» и с рядовыми участниками «заворошни». Многие старицкие бояре и дети боярские были разосланы по тюрьмам, подвергнуты торговой казни (биты кнутом на площади) или казнены, причем, что характерно, арестованные думные люди князя Андрея, посаженные «в Свиблову башню», уцелели – по «печалованию» митрополита Даниила великий князь (а в реальности его мать) смертную казнь для них отменил. Биты кнутом и затем повешены «по Наугородцкой дороге не вместе и до Новагорода» были и те новгородские дети боярские, что перешли на сторону Андрея Старицкого[288]. Среди них оказалось несколько представителей рода Колычевых – С.Б. Веселовский отмечал, что, согласно родословным записям, в 3-м поколении дома Колычевых на 41 человека приходится 23 бездетных, что наводит на мысль о том, что их бездетность не случайна[289]. И есть веские основания предполагать, что внезапный уход из мира Ф.С. Колычева (будущего митрополита Филиппа) был связан как раз с репрессиями, обрушившимися на поддержавший мятеж Андрея Старицкого новгородский дом Колычевых[290].

Казалось, Елена Глинская достигла высшей степени могущества – последний серьезный конкурент в борьбе за власть пал и на ближайшие годы «государыня великая княгиня» и «благочестивая царица» могла не опасаться повторения политического кризиса. Однако, как заметил М.М. Кром, победа ее оказалась пирровой: «За недолгий период пребывания Елены Глинской у власти очень многие знатные семьи были в той или иной степени затронуты опалами и казнями: князья Шуйские, Бельские, Воротынские, Трубецкие, Глинские. А если спуститься на ступень ниже, то и князья Ярославские, Пронские, Пенинские-Оболенские, Хованские, Чернятинские, из старинных нетитулованных родов – Колычевы… У пострадавших были родственники, чье отношение к правительнице и ее фавориту нетрудно себе представить»[291]. И если жертвой интриг великой княгини пали дядья великого князя – могущественные удельные князья, сила и влияние которых превосходили значение любой другой княжеской или боярской фамилии, то кто мог чувствовать себя в безопасности при таких раскладах? Да и не наступило еще время «женского правления» на Руси – до него было еще без малого двести лет.

История не знает сослагательного наклонения, гласит популярное изречение, однако тем не менее любопытно было бы посмотреть на то, как развивались бы события в России и у ее соседей, если бы «государыня великая княгиня» осталась бы при власти до совершеннолетия Ивана IV (в 1537 г. ему исполнилось 7 лет, и у его матери было по меньшей мере 8 лет, когда она могла управлять государством от имени своего сына), а то и после него. Воля к власти у Елены Глинской, как уже было отмечено выше, была весьма и весьма немалой, и кто может гарантировать, что она не пошла бы в 1545 г. по пути византийской базилиссы Ирины, отстранившей своего сына Константина VI от престола?

Однако человек предполагает, а Господь располагает. Находившаяся на пике своего могущества «благочестивая царица» внезапно (во всяком случае, источники не сообщают ничего о предшествовавшей ее кончине тяжелой болезни) умерла 3 апреля 1538 г. Причина ее внезапной смерти остается неизвестной и по сей день – так и оставшаяся чужой для московской аристократии, великая княгиня, в отличие от своего супруга или деверя, не удостоилась специальной «повести», в которой была бы живописана ее болезнь и кончина. Правда, слухи, которые немедля поползли по столице, а затем достигли окрестных стран (Польши и Литвы в первую очередь), намекали на совсем не естественную причину смерти матери Ивана, женщины молодой, находившейся в расцвете своих сил и красоты. И снова откроем записки Сигизмунда Гербер-штейна. Он писал, что Елена Глинская была отравлена[292].

Среди историков на этот счет нет единого мнения – одни принимают сообщение Герберштейна, другие скептически относятся к этим слухам. Вместе с тем патологоанатомическое исследование останков великой княгини, проведенное в 1999 г., показало аномально высокое содержание в них солей ртути и ряда металлов, в том числе и мышьяка[293]. Явилась ли эта аномалия результатом отравления или же неумеренного пользования тогдашней косметики – на этот вопрос однозначного ответа нет, хотя, конечно, версия об отравлении выглядит более правдоподобной, нежели все остальные, особенно если принять во внимание, что мать Ивана Грозного, мягко говоря, при московском дворе недолюбливали. Об этом говорит такой, казалось бы, незначительный, но вместе с тем сам за себя говорящий факт – ее сын Иван после смерти матери сделал вклад по ее душе в Троице-Сергиев монастырь размером в 50 рублей, тогда как по своему отцу четырьмя годами ранее аналогичный вклад от его имени составил 500 рублей[294]. Понятно, что размеры вкладов были определены не самим Иваном – он был слишком мал для этого, и если вклад по Василию III сделала, скорее всего, сама Елена Глинская, то вклад по ее душу – кто-то из окружения великого князя, и этим кем-то вполне мог быть князь В.В. Шуйский. Обращает на себя внимание тот факт, что князь поспешил породниться с правящим домом, женившись 6 июня 1538 г. (то есть спустя немногим более двух месяцев после внезапной смерти Елены Глинской) на Анастасии Петровне[295], дочери татарского «царевича» Петра Ибрагимовича (который, как уже было отмечено выше, был женат на сестре Василия III). Больше того, князь Василий поселился и на московском дворе Андрея Старицкого – жест более чем символический[296]. Если же к этому добавить свидетельство самого Иван Грозного, который, вспоминая о тех днях, писал, что братья Василий и Иван Шуйские «самовольством у меня в бережении учинилися»[297], то очевидно, кто стоял во главе того переворота и кто попытался взять в свои руки верховную власть, присвоив себе право говорить от имени великого князя.

Вообще, неожиданная смерть Елены Глинской произвела немалые перемены при дворе малолетнего Ивана Васильевича – такие, что впору вести речь об очередном дворцовом перевороте (первым можно считать арест и заточение Юрия Дмитровского в декабре 1533 г., второй – опалы и казни августа 1534 г., третий – майский 1537 г. мятеж Андрея Старицкого и последовавшие за ним казни и опалы). Князь Иван Овчина, «опекунствовавший» над великой княгиней и ее сыном и днем и ночью, сполна расплатился за свое возвышение – его не спасли прежние заслуги на военном и дипломатическом поприще. Боярская дума по настоянию князя В.В. Шуйского и его брата Ивана на шестой день после смерти Елены Глинской приказала арестовать временщика, времена могущества которого остались позади. Князь Иван был закован в железа – те самые, которые ранее носил на себе до смерти князь Михаил Глинский, – и посажен в ту же «палату», в которой сидел и принял смерть дядя покойной великой княгини[298]. Там вскорости Иван Овчина и был уморен «гладом и тягостию железною»[299]. Любопытный факт – в описи царского архива, составленной в первой половине 70-х гг. XVI в., содержится запись, согласно которой в 27-с ящике архива хранилось «дело княж Иваново Овчинниково-Телепнева, что ему прислал король грамоту, ехати было ему в Литву»[300]. Надо ли понимать эту запись как указание на то, что князь Иван после смерти Елены Глинской пытался укрыться от опалы со стороны бояр в Литве? Ответа на этот вопрос пока нет.

Падение всемогущего (почти всемогущего – если глянуть в разрядные книги, то князь Иван так и не сумел добиться назначения на первостепенные в командной иерархии русского войска того времени воеводские посты, и это при том, что он получил и боярство, и чин конюшего – чин, весьма и весьма значимый в придворной иерархии) временщика поставило крест и в придворной карьере его сестры Аграфены Челядниной. Влиятельная дама и «мамка» княжича была арестована и сослана в Каргополь, где ее постригли в монахини[301]. Досталось и дворовым людям Ивана Овчины и Аграфены – указом великого князя их дворы были распущены[302], а их холопы, по обычаю, получили свободу. А вот стряпчий Василия III Иван Иванович Челяднин, женатый на сестре Елены Глинской Анастасии, в январе 1537 г., упомянутый как «дядька» княжича Ивана Васильевича[303], никак не пострадал от всех этих перипетий – не связано ли это с тем, что «дядька» вовремя сориентировался и сделал ставку на Василия Шуйского (и к тому же его сестра Марфа была замужем за князем Д.Ф. Бельским)? Больше того, его придворная карьера после всех этих событий явно пошла в гору – в 1539 г. он уже боярин и конюший[304].

Апрельский «переворот» 1538 г. привел не только к опалам. После смерти Елены Глинской и свержения Ивана Овчины опала была снята с князя Андрея Шуйского – он вернулся ко двору и, больше того, был пожалован боярством. Аналогичным образом великий князь поступил и с князем И.Ф. Бельским («гнев свои им отложил и очи свои им дал видети и пожаловал их своим жалованием боярством»[305]). Получили свободу со снятием опалы и бояре и дети боярские Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого[306], хотя жена Андрея Евфросиния и сын Владимир остались в заключении.

А.А. Зимин, характеризуя события апреля 1538 г., писал о том, что «переворот 1538 г. был совершен „боярским советом“, то есть основной массой боярства»[307], и, по большому счету, стоит, пожалуй, подчеркнуть – именно с апреля 1538 г. и начинается собственно «боярское правление», которое продлится как минимум до 1547 г. Однако боярское единодушие продлилось недолго, и это немудрено, поскольку, о чем уже не раз было сказано выше, великий князь все еще не мог выполнять роль арбитра в придворных интригах и распрях, а его мать, властная и жестокая «государыня великая княгиня», которая на протяжении нескольких лет держала бояр в ежовых рукавицах, сошла с политической сцены. И когда Василий Шуйский, «самовольно» ставший опекуном великого князя, женившийся на двоюродной сестре Ивана и поселившийся на московском дворе Андрея Старицкого, попытался играть при дворе ту же роль, что и покойная, это не могло не вызвать соответствующей негативной реакции других боярских кланов. Временный ситуативный союз между влиятельными придворными группировками, заключенный по принципу «против кого дружить будем?», после исчезновения причины его возникновения перестал быть актуальным, и до нового раунда передела наследия Василия III оставался один шаг. Характеризуя обстановку, сложившуюся при московском дворе к исходу лета 1538 г., итальянский архитектор, фортификатор и инженер Пьетро Аннибале (Петрок Малый, Петр Фрязин) сообщал допрашивавшим его ливонским официалам, что «нынеча, как великого князя Василья не стало и великой княгини, а государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, а от их великое насилие, а управы в земле никому нет, а промеж бояр великая рознь», так что «в земле в Руской великая мятеж и безгосударьство»[308].

Судя по всему, причиной этой «великой розни» и развала временного консенсуса между ведущими боярскими кланами стала попытка князя И.Ф. Бельского, заручившись одобрением великого князя, продвинуть в думу своих людей – князя Ю.М. Голицына и И.И. Хабарова. Поддержку Бельскому в этом деле оказали митрополит Даниил и дьяк Федор Мишурин, а так называемая «Царственная книга» добавляет к ним еще и боярина М.В. Тучкова, который если и не был в числе активнейших участников апрельского переворота, то, во всяком случае, немало возрадовался, когда он произошел. Во всяком случае, Иван Грозный в письме Курбскому писал о том, что боярин по смерти Елены Глинской «дьяку нашему Елизару Цыплятеву многая надменъная словеса изрече» и участвовал в разграблении казны великой княгини[309].

Князь Василий действовал в ответ на возникшую угрозу его доминированию в думе и при дворе быстро и решительно. 21 октября 1538 г. по его приказу князь И.Ф. Бельский был арестован и посажен под стражу во дворе князя Ф.М. Мстиславского, своего свояка, а потом переведен под домашний арест на свой двор. Был арестован и сослан в свои деревни М.В. Тучков. Больше других досталось Федору Мишурину. Явившись на двор Шуйского (скорее всего, с докладом как к фактическому главе Боярской думы), дьяк был схвачен по повелению боярина великокняжескими детьми боярскими и дворянами, которые «платье с него ободрали донага, а его вели до тюрьмы нага, а у тюрем ему того же часу головы ссекли»[310]. Попали в опалу и оба продвигавшихся Бельским в думу кандидата – на несколько лет их имена исчезают из разрядных и дворцовых записей. Последний участник интриги Ивана Бельского и его конфидент, митрополит Даниил, 2 февраля 1539 г. лишился митрополичьего клобука и был отправлен в Иосифо-Волоколамский монастырь[311].

Увидеть свое окончательное торжество над последним своим врагом князю Василию Шуйскому не довелось: в конце октября 1538 г. он умер (1 ноября того же года его брат Иван внес по его душу в Троице-Сергиев монастырь вклад в 100 рублей – вдвое больший, чем по великой княгине!)[312]. Завоеванное им влияние и авторитет перешли к его властолюбивому и честолюбивому брату Ивану, который продолжил правление своего брата железной рукой, проявив в этом деле недюжинные способности администратора и бюрократа[313]. И снова процитируем М.М. Крома, автора фундаментального исследования по истории «боярского правления». Касаясь правления Ивана и Василия Шуйских, он отмечал такую его особенность (характерную не только для братьев Шуйских и их режима правления – подобная неформальность, похоже, была в традиции для московского двора, и в этом были свои плюсы и минусы): «Могущество братьев Василия и Ивана Васильевичей (Шуйских. – В. П.) не было никак не институционализировано, их власть держалась на большом личном влиянии при дворе и наличии множества сторонников…» (в число которых не входили ближайшие родственники, те же князья Андрей и Иван Михайловичи Шуйские. – В. П.). По подсчетам историка, из 13 бояр, входивших на тот момент в думу, 2 были в опале, 3 входили в клан Шуйских, 2 были сторонниками князя Ивана[314].

Однако это доминирование покоилось на шатком фундаменте. Боярин Д.Ф. Бельский отнюдь не собирался мириться с неудачей своей «партии» и исподволь готовил реванш. Выше мы уже отмечали, что шурин князя Дмитрия Иван Челяднин сделал после 1538 г. отличную карьеру и вошел в думу, не говоря уже о том, что и при дворе они занимал чрезвычайно почетную и важную должность конюшего. Кроме него, весной 1540 г. в думе появился и князь Ю.М. Булгаков-Голицын – тот самый, из-за которого разгорелся весь сыр-бор осенью 1538 г.[315] На свою сторону ему удалось привлечь новопоставленного митрополита Иоасафа (того самого Иоасафа Скрипицына, крестившего в 1530 г. Ивана Васильевича), который, похоже, тяготился стремлением Ивана Шуйского к всевластию и не мог простить ему грубое вмешательство в дела церкви.

Однако более важным показателем того, что положение Ивана Шуйского нельзя назвать прочным, становится растущий вал местнических споров, который приходилось разбирать Боярской думе под его «председательством». Данные справочника Ю.М. Эскина показывают, что если в правление Елены Глинской было всего лишь два случая местничества, причем один из них носил явно сомнительный характер, то на 1539–1540 гг. приходится сразу 12, из них на 1540-й – 9[316]. А.А. Зимин считал, что рост числа местнических случаев был связан с вхождением во времена «боярского правления» служилых княжат в состав думы, и когда они сравнялись по своему статусу со старомосковскими боярскими родами, местничество стало распространяться подобно лесному пожару[317]. Правда, этот его вывод противоречил приводимым им же данным о неуклонном «окняжении» Боярской думы при Василии III[318], и как сочетались два этих положения, исследователь не пояснил. А вот тезис М.М. Крома о том, что поток местнических дел, захлестнувший «правительство» в конце 30-х гг. XVI в., объясняется тем, что при московском дворе в «регенство» В.В. и И.В. Шуйских отсутствовал четко функционировавший механизм регулирования отношений между отдельными аристократическими родами[319], выглядит вполне приемлемым. В самом деле, что Василий Шуйский, что его брат Иван, несмотря на все их попытки закрепить свой доминирующий статус при дворе, все же не обладали необходимым статусом, и их власть не имела ореола сакральности (подобно власти самодержца – о чем мы уже вкратце писали прежде), чтобы подменить собой великого князя, – все прекрасно понимали, что сказанное и сделанное от имени малолетнего Ивана IV не имеет к нему никакого отношения.

Новый политический кризис и смена актеров на сцене московского политического театра была неизбежна. Вопрос был только в том, как долго Иван Шуйский сумеет удержаться на вершине горы. И точкой его отсчета можно считать 25 июля 1549 г., когда по «печалованию» митрополита Иоасафа великий князь (а на деле, конечно же, Иван Шуйский) снял опалу с Ивана Бельского[320]. О реакции Ивана Шуйского на помилование князя Бельского составитель «Летописца начала царства» отзывался в следующих выражениях – князь Иван «на митрополита и на бояр учал гнев держати и к великому князю не ездити, ни з бояры советовати о государьских делех, и земских»[321]. Не к тем ли дням относится знаменитая фраза Ивана Грозного: «Князь Иван Шуйской седит на лавке, локтем опершися об отца нашего постелю, ногу положа на стул, к нам же (Ивану и Юрию. – В. П.) не приклоняяся не токмо яко родительски, но ниж властельски, рабское же ниже начяло обретеся»?[322]

Пожилой и опытный царедворец, Иван Шуйский, временно отстранившись от дел, рассчитывал, что без его участия в государственных делах не обойдутся, – в конце концов, он действовал не сам по себе, но в качестве главы клана и многочисленных «клиентов», и, руководя своей «партией» из-за кулис, мог препятствовать нормальному функционированию и думы, и государственного аппарата. Правда, у этого самоустранения была и обратная сторона – пользуясь его отсутствием, энергичный Иван Бельский мог попытаться изменить баланс сил при дворе в свою пользу в еще большей степени. Так или иначе, но добровольное самоустранение Ивана Шуйского длилось недолго – уже в сентябре мы видим его в свите великого князя на традиционном осеннем богомолье в Троице-Сергиевом монастыре (правда, уже не на первом месте – только на втором, после И.Ф. Бельского)[323]. Похоже, что с возвращением Ивана Бельского к активной политической деятельности баланс сил при дворе Ивана IV и в думе более или менее уравновесился – во всяком случае, ничего подобно репрессиям и опалам, имевшим место в апреле или октябре 1538 г., мы не видим. Более того, Боярская дума была настолько уверена в прочности своего положения и стабильности в стране, что в декабре 1540 г. была выпущена на свободу семья Андрея Старицкого, а годом позже «по печалованию отца своего Иосафа митрополита всея Русии и боляр своих» Иван IV восстановил и Старицкий удел (с той лишь поправкой, что двор Владимира Андреевича Старицкого и его дети боярские были основательно «перебраны» и заменены на людей великого князя)[324]. Тогда же был помилован и выпущен из заключения, которое длилось почти полвека, и другой родственник великого князя – князь Дмитрий Андреевич, сын брата Ивана III Андрея Углицкого. «А дети боярские у него на бреженье и стряпчие всякие были ему даны, и ключники, и сытники, и повары, и конюхи великого князя. И платья ему посылал князь великий с Москвы, и запас всякой был у него сушильной и погребной сполна, чего бы похотел. И ездити было ему по посадом по церквам молитися вольно, куды хотел», – добавлял к этому известию составитель Постниковского летописца[325].

Освобождение Владимира Старицкого и Дмитрия Андреевича действительно, как полагал С.Н. Богатырев[326], можно считать характерным признаком политической стабилизации в стране и в особенности – при дворе. В самом деле, и бояре, и митрополит, который, судя по всему, играл при дворе все большую роль и, как предполагал М.М. Кром, отчасти взял на себя роль арбитра при дворе[327], встали на путь компромисса и поиска согласия. С чем это было связано – с тем, что «партия» Шуйских временно утратила прежний перевес при дворе, или с тем, что осложнилась внешнеполитическая ситуация (более подробно об этом будет сказано чуть дальше), или же свою роль сыграли оба этих фактора (и какие-то иные, скрытые за первыми двумя) – сегодня сказать сложно, однако мы склоняемся ко второму варианту. Со стабилизацией внутриполитического положения в Крыму угроза татарского вторжения, поддержанного со стороны Казани, отношения с которой оставались все такими же напряженными, как и прежде, значительно возросла, и нужно было отставить в сторону разногласия до тех пор, пока не будет урегулирован крымский вопрос.

Совместная работа думских «партий» и митрополита особенно ярко и наглядно проявилась летом 1541 г., когда крымский «царь» Сахиб-Гирей I с многочисленной ратью, ведомый князем Семеном Бельским, братом Дмитрия и Ивана Бельских, выступил походом на Русь, имея своей целью сделать юного Ивана Васильевича своим данником, а Русское государство – вассальным Крымскому «царству». Угроза была более чем реальной, и в Москве отнеслись к ней со всей серьезностью. На совместном заседании Боярской думы и митрополита было принято решение готовить Москву к осаде, а малолетнего великого князя, после бурных дебатов, оставить в столице: «И бояре съшли в одну речь: что с малыми государи вскоре лихо промышляти, быти великому князю в городе»[328]. Второй раз в своей короткой жизни Иван Васильевич мог наблюдать за военными приготовлениями из окна своих палат в Кремле – спустя 8 лет после жаркого лета 7041 года.

Военная тревога лета 1541 г. благополучно миновала – татары были отражены от Оки и убрались домой восвояси, однако не все благополучно складывалось в Москве, при дворе Ивана Васильевича. Хрупкое равновесие, установившееся между «партиями» Шуйских и Бельских, снова начало смещаться – на этот раз в сторону Бельских. Первые признаки этого смещения появились еще до нашествия Сахиб-Гирея, весной 1541 г. В марте 1541 г. в Москву прибыл литовский гонец с посланием от панов рады, адресованным князю Д.Ф. Бельскому и другим боярам. Ответная грамота, которую гонец повез обратно в Литву, была дана от имени князя Дмитрия Бельского и других бояр[329], и выходит, что Д.Ф. Бельский в значительной степени вернул себе утраченный ранее контроль за внешней политикой[330], как это было в конце 1533 г.

Спустя несколько недель, в мае 1541 г., Ивану Бельскому удалось добиться от митрополита Иоасафа, чтобы тот «печаловался» перед великим князем за его брата Семена, и беглый князь (в Москве еще не знали, что он наводит татарскую рать на Русскую землю) получил официальное прощение и снятие опалы (увы, оно так и не пригодилось, но само говорит за себя – Иван Шуйский, понимая, к чему может привести это помилование, не смог ему воспрепятствовать). Наконец, под весьма благовидным предлогом («казанского дела для») решением Боярской думы Иван Шуйский с большой ратью был отправлен из Москвы во Владимир[331]. «Не восхотех под властью рабскою быти, и того для князя Ивана Васильевича Шуйсково от себя отослал на службу, а у собя велел есми быти болярину своему князю Ивану Федоровичю Белскому», – писал потом об истинной подоплеке этой «отсылки» Иван Грозный Андрею Курбскому[332].

Мог ли клан Шуйских молча смотреть на то, как реальная власть и влияние уплывают из их рук? Очевидно, что нет, хрупкое равновесие было нарушено, и ответная реакция с их стороны была неизбежна, тем более что Ивану Шуйскому было не занимать решительности и готовности пустить в ход силу. Находясь во Владимире, он поддерживал связь со своими единомышленниками и своей «партией» в столице и готовился к реваншу.

Его время наступило в самом начале 1542 г. В ночь на 2 января 1542 г. Иван Шуйский во главе большого отряда присягнувших ему на верность дворян и детей боярских изгоном прибыл в Москву, где заговорщики уже арестовали Ивана Бельского. Наутро его уже отправили в ссылку в Белоозеро, где спустя несколько месяцев он и умер (согласно сообщению составителя Постниковского летописца, князь «уморен бысть гладом, 11 ден не ел. Да на нем же чепей и желез, тягости, было пудов з десять»[333]. Классика жанра – Иван Бельский стал четвертым высокопоставленным узником, уморенным во времена «боярского правления» посредством «глада» и «железа»). В хоромах великого князя был арестован и затем отправлен в ссылку в Ярославль князь П.М. Щенятев, шурин И.Ф. Бельского и его советник, а И.И. Хабаров был схвачен на великокняжеском подворье и также сослан – в Тверь[334]. Наконец, посланные Иваном Шуйским новгородские дети боярские (они поддержали переворот, учиненный «партией» Шуйских, «всем городом», то есть всей служилой корпорацией) явились на митрополичье подворье и «начаша безчестие и срамоту чинити великую и камением по келие шибати», так что митрополит Иоасаф бежал от них на Троицкое подворье, где его новгородские мужи «с великим срамом поношаста» и «мало его не убиша», и только заступничество троицкого игумена Алексия спасло митрополита от позорной смерти[335]. «И бысть мятеж велик в то время на Москве», подчеркнул составитель Царственной книги, добавив к этому описание того, как бояре-заговорщики, ни во что не ставя юного государя, «как князя Ивана Белского имали», явились к нему в спальню «не по времени, за три часы до света, и пети у крестов заставили». Когда же к перепуганному насмерть мальчику пришел митрополит, то бояре вломились в комнату к великому князю «шюмом» и «сослаша митрополита в Кирилов монастырь» (Кирилло-Белозерский монастырь. – В. П.)[336].

События 2–3 января 1542 г. стали своего рода апогеем «дворских бурь» эпохи «боярского правления». Ни до, ни после этого никто из бояр при поддержке своих единомышленников и дворян не пытался больше силой разрубить клубок противоречий при дворе и вокруг персоны государя, поставив его под свой контроль и вооруженной рукой устранив конкурентов, не прибегая при этом ни к одобрению Боярской думы, ни к формальному приказу со стороны юного монарха. Грубая сила и готовность ее применить, не стесняясь ничем, – вот те факторы, которые сыграли определяющую роль в развязке этой интриги, и, пойдя на такой экстраординарный шаг в духе столетней давности «войны из-за золотого пояса», Иван Шуйский нарушил все писаные и неписаные законы и традиции, определявшие порядок принятия решений при московском дворе. И, вне всякого сомнения, пережитое Иваном Васильевичем в эту роковую ночь и утро навсегда впечаталось в его сознание и мироощущение. Трудно не согласиться с Д.М. Володихиным, который писал по этому поводу, что «Иван Васильевич надолго остался без добрых наставников и усвоил худшие уроки того времени», когда «кровопролитие, предательство и обман совершались на глазах у мальчика, и он жадно впитывал этот жизненный опыт»[337].

Но не только это нужно принимать в расчет – если исходить из того, что на протяжении первых лет своей жизни Иван находился под опекой митрополита Даниила, известного своей начитанностью и любовью к книгам, то можно с высокой степенью уверенности предположить, что митрополит, наставляя своего подопечного на путь истинный, постарался внушить малолетнему княжичу азы царского образа поведения и мыслей. И как теперь малолетний великий князь, уже начавший ощущать себя личностью, и личностью непростой, а царственной, мог воспринимать все то, что происходило вокруг него? «Мальчик чувствовал, что к нему лично, формально – властителю державы, не проявляют должного почтения, – продолжал далее Д.М. Володихин рисовать психологический портрет Ивана Васильевича, – в нем видели марионетку». И, завершая свою характеристику, он подытоживал: «Натерпевшийся с детства безвластия и неуважения, государь Российский ничего не забыл и обид не простил… В будущем никакая сила не заставит потускнеть в его сознании впечатления детства – столь яркие и столь трагические»[338].

И ведь это еще не все. 9 сентября 1543 г. произошел еще один безобразный случай, который еще раз подчеркнул бессилие Ивана и его неспособность настоять на своем и защитить своего любимца перед лицом разгневанных бояр. Пожалованный накануне в бояре Ф.С. Воронцов подвергся нападению со стороны братьев Шуйских и их сторонников (Иван Шуйский к тому времени уже умер, и верховодил в его «партии» теперь лишенный его талантов и ума троюродный брат Андрей – тот самый Андрей, с бестолковых и непродуманных действий которого и началась эпоха «дворских бурь» в декабре 1533 г.).

Андрей Шуйский с подельниками вторглись в государеву палату и напали на Воронцова, «биша его по ланитам и платье на нем ободраша и хотеша его убити». Перепуганный насмерть Иван Васильевич послал за митрополитом Макарием (кстати, ставленником Шуйских – именно он сменил неугодного Ивану Шуйскому Иоасафа), однако заговорщики «митрополита затеснили и манатью на нем с ысточники изодрали», а присланных вместе с Макарием бояр И.Г. и В.Г. Морозовых «в хребет толкали». Правда, поступить с Воронцовым так же, как это сделал Василий Шуйский с дьяком Мишуриным, Андрей Шуйский все же не посмел – есть разница между безродным дьяком и пусть и нетитулованным, но все же знатным аристократом и старой боярской московской фамилией. Однако опозорить Воронцова ему было под силу, что он и сделал вместе со своими единомышленниками – боярина «сведоша… с великого князя сеней с великим срамом, бьюще и пхающе на площади», после чего сослали в Кострому. Иван пытался договориться с Шуйскими, чтобы Воронцова отправили на службу в Коломну, однако бояре не прислушались к его голосу и сделали так, как считали нужным[339].

Бояре преподали Ивану Васильевичу еще один урок, показав ему, кто он таков на самом деле и где его место в их представлении. Между тем М.М. Кром обратил внимание на любопытный факт. Сам Иван позднее вспоминал о Василии и Иване Шуйских как о последних своих опекунах, тогда как И.Ф. Бельского и Ф.С. Воронцова именовал «болярами нашими и угодными нам» и подчеркивал, что он держал их «в приближеньи», «жаловал» их и «берег». «Таким образом, – резюмировал историк, – в какой-то не поддающийся точному определению момент между 1538 и 1540 гг. опека ушла в прошлое»[340]. Мальчик взрослел стремительно, не по годам, что и немудрено – талантами его Господь не обделил, а в тех условиях год за два шел, если не за три. Заносчивый же и откровенно недалекий Андрей Шуйский в своей гордыне на это внимания не обратил. За это он очень скоро и поплатился.

«Нельзя не заметить, как по мере разрастания политического кризиса 1530—1540-х гг. происходила эскалация насилия и участники придворной борьбы постепенно переходили все рамки приличий», – такую особенность развития борьбы за власть вокруг трона малолетнего государя отмечал М.М. Кром[341], и не принять такую точку зрения трудно. В самом деле, на первых порах все вопросы решались тихо, без выноса сора из избы – опальные попадали в темницу и там, забытые всеми, рано или поздно умирали. Жестокое подавление мятежа Андрея Старицкого, который сам по себе был в значительной степени инспирирован «правительством» Елены Глинской и Боярской думой, открыло ящик Пандоры. Следующий шаг был сделан Василием Шуйским, который расправился безжалостно с дьяком Мишуриным, причем казнь дьяка была обставлена так, что не оставляла сомнений в ее позорящем личность казненного характере. Отравление Елены Глинской (более чем вероятное, на наш взгляд) обозначило еще одну черту, которая была перейдена в ходе этой борьбы. И, наконец, вершина, апогей кризиса – вооруженный переворот, этакое пронунсиаменто 2–3 января 1542 г., когда одна из придворных группировок сделала ставку на вооруженный захват власти.

После всех этих событий удивляться бессудной расправе над боярином Воронцовым не приходится – скорее, нужно удивляться тому, что он остался, пусть и опозоренный, но живой и всего лишь был отправлен на службу в Кострому. Теперь стало возможным все, и Андрей Шуйский на себе испытал последствия этой эскалации, повторив печальную судьбу Федора Мишурина. «Лета 7052-го декабря в 28 день положил князь великий опалу свою на боярина своего на князя на Ондрея на Михайловича на Шуйского. И убьен бысть на дворце ото псарей. И дневал в Куретных воротех. И оттоле послан в Суздаль, где их родители кладутца»[342], – записал составитель Постниковского летописца, современник (и, возможно, участник) всех этих событий. Эту новость неизвестный русский книжник, собравший Хронограф редакции 1512 г., дополнил следующими деталями: «Убиен бысть боярин князь Андрей Михайлович Шуйской, а убили его псари у Куретных ворот повелением боярским, а лежал наг на воротех два часа»[343].

Нетрудно заметить, что в этих известиях есть как общее, так и разное, и самое главное различие в них (а также в других летописных свидетельствах о событиях того дня в Москве) состоит в том, какую роль в этом сыграл сам Иван IV. Был ли убит Андрей Шуйский повелением Ивана, но по наущению бояр, опасавшихся влияния князя Андрея, или же это был первый самостоятельный шаг Ивана как правителя, и летописец, написавший, что «от тех мест начали боляре от государя страх имети и послушание»[344], не кривил душой? Истина, скорее всего, лежит где-то посредине, и если можно предположить, что расправы над потерпевшими поражение в придворных интригах до 1538 г. еще и проводились при формальном согласии малолетнего Ивана, то в 1538–1543 гг. бояре, и прежде всего Шуйские, такими формальностями не отягощали свою душу или же оформляли опалы, ссылки и казни задним числом. Теперь же Иван, пусть и по наущению бояр, враждебно настроенных по отношению к князю Андрею (взять хотя бы брата Федора Воронцова Ивана, который не мог не думать о мести), но отдал приказ казнить князя Андрея, причем таким позорящим «принца крови» образом. «Характер придворной борьбы отныне существенно изменился: если раньше соперничавшие между собой лидеры боярских группировок сводили друг с другом счеты напрямую, игнорируя малолетнего великого князя, то теперь они стремились завоевать расположение юного государя и с его помощью расправиться со своими противниками» – такой вывод из событий 29 декабря 1543 г., сделанный М.М. Кромом[345], мы поддерживаем и соглашаемся с ним целиком и полностью. О том, как развивались события после декабря 1543 г. в этой изменившейся ситуации, и пойдет речь в следующей главе нашего повествования.

М.М. Кром, анализируя события конца декабря 1543 г. и известия летописцев относительно обстоятельств убийства князя Андрея Шуйского (а это все же было именно убийство, а не казнь, ибо схваченный по приказу 13-лет-него Ивана Васильевича «первый советник» князь Андрей был убит царскими псарями по пути к тюрьме без суда и следствия – «и псари взяша и убиша его, влекуще к тюрьмам»[346]), отмечал, что «в изображении официальных летописцев 50—70-х гг. XVI в. расправа с кн. А.М. Шуйским и его сообщниками выглядит как единоличное решение великого князя, положившего конец боярским бесчинствам и своеволию»[347]. Однако так ли это было?

Любопытный факт – в инструкции-«памяти», которая дана была в сентябре 1543 г. сыну боярскому Борису Сукину, который отъезжал в Литву с посланием от государя, помимо всего прочего, было весьма примечательное место. Борису наказывалось в ответ на вопросы о великом князе, о его возрасте, о его матримониальных планах и прочем говорить следующее: «Государь наш, великий государь Иван, Божиею милостию, в мужеский возраст входит, а ростом совершенного человека же есть, а з Божьею волею помышляет уж брачный закон приняти»[348]. Тем самым от имени Ивана (а то, что наказ был составлен, обсужден и одобрен Боярской думой, нет сомнений, причем, видимо, ведущую роль в этом играл князь Д.Ф. Бельский, «курировавший» внешнеполитические отношения московского двора) официально было заявлено, что великий князь уже вполне взрослый и уже не ребенок, раз задумывается над таким серьезным делом, как брак. Кстати говоря, согласно антропологическим исследованиям останков Ивана Грозного его рост составлял примерно 178 см. По тем временам он был весьма рослым человеком, и, очевидно, и в 13 лет он выделялся не только на фоне своих сверстников, но и своего окружения – многие бояре хотя и были дороднее юного государя, но никак не выше его ростом.

Итак, что мы имеем. В августе 1543 г. великому князю и государю всея Русии Ивану Васильевичу исполнилось 13 лет, однако он, судя по всему, выглядел не по годам взрослым. Был ли он готов принять бразды правления в свои руки – очевидно, что еще нет. Другое дело, и об этом мы уже говорили в конце предыдущей главы, в которой шла речь о расправе над Андреем Шуйским, юный государь уже начал пытаться выйти из-под тягостной плотной опеки влиятельных боярских кланов и играть более самостоятельную, чем прежде, роль. Все-таки уроки первых лет «боярского правления» и «дворских бурь», очевидцем и участником которых был достигший отрочества Иван, не прошли для него даром, и он пробовал, в меру своего разумения, стать участником придворных интриг – но не как орудие в чужих руках, а как самостоятельный игрок. И снова, обращаясь к концу предыдущей главы, обратим внимание на то, как сам Иван позднее определял статус князей Василия и Ивана Шуйских при себе и как изменилось именование князя Ивана Бельского и боярина Федора Воронцова по сравнению с ними. Если первых Иван называет своими опекунами, причем навязавшими ему свое опекунство без его согласия, то вторые выступают в роли государевых «милостников», но никак не опекунов и «оберегателей».

Вряд ли такая оговорка, сделанная Иваном спустя много лет в его первом послании князю Курбскому, была случайной. Натренированная чтением Священного Писания и Священного Предания, трудов церковных писателей и произведений средневековой русской книжности (и 1-е послание Ивана Курбскому это наглядно демонстрирует), память великого князя, находившегося в начале 60-х гг. в расцвете своих сил, физических и интеллектуальных, не давала сбоев – Иван мог о чем-то умолчать, что-то недоговаривать, сказать полуправду вместо правды, но преднамеренно солгать ради красного словца? Во всяком случае, А.В. Каравашкин, сравнивая стилистику посланий Ивана Грозного и Андрея Курбского, отмечал, что «в полемике он (то есть Иван. – В. П.) въедлив и памятлив, цепляется буквально к каждому слову, его интересует сам строй мыслей противника. Любые противоречия Курбского он стремится усилить, доведя до абсурда. Главной его целью становится обнаружение двойных стандартов. Стихией царя в полемике была именно доказательность… Здесь на первом месте не риторика, а суровая реальность. Царь склонен к обесцениванию возвышенного, к приземленной манере вести дискуссию»[349].

И если добавить к этому процитированное выше место из наказа Б. Сукину, то есть все основания утверждать, что к исходу 1543 г. прежняя плотная опека над Иваном со стороны то одной, то другой придворной «партии» отошла в прошлое, и в этом отношении М.М Кром был прав, когда писал о том, что «в какой-то не поддающийся точному определению момент между 1538 и 1540 гг. опека ушла в прошлое»[350]. Однако, принимая эту точку зрения, мы бы все же несколько скорректировали ее. Похоже, что эта «опека» стала жертвой противостояния кланов Шуйских и Бельских, и учиненный Иваном Шуйским переворот января 1542 г. был безуспешной попыткой (выделено нами. – В. П.) вернуть себе доминирующее положение при дворе, утраченное после того, как коалиция в лице Ивана Бельского и митрополита Иоасафа весной – летом 1541 г. подвинули клан Шуйских, и прежде всего самого князя Ивана Шуйского, с московского политического олимпа.

Почему же мы считаем январский 1542 г. переворот Ивана Шуйского безуспешным? Ведь, казалось бы, по итогам этих событий его главный конкурент и враг в борьбе за влияние при дворе юного государя Иван Бельский оказался в ссылке, где и был уморен (кстати, это к вопросу об относительной бескровности «дворских бурь» времен «боярского правления» – у Ивана были прекрасные учителя и наставники в этом деле!). Митрополит же Иоасаф согнан со своей кафедры (и это явно не добавило уважения и авторитета дому Шуйских со стороны церкви) и заменен на новгородского митрополита Макария, ставленника (как они считали) Шуйских.

Однако все не так просто. Общее представление о расстановке фигур на шахматной доске московской политической придворной игры лучше всего свидетельствуют свадебные разряды, с одной стороны, а с другой – дворцовые и иные «разряды», в которых фиксировались записи о придворных «службах» и переменах в придворной же иерархии. Возьмем, к примеру, записи посольских книг за начало 40-х гг. Вот, к примеру, что говорит запись посольский книги о приеме литовских послов 6 марта 1542 г.: «А стояли у великого князя, бережения для, на правой стороне боярин князь Михайло Иванович Кубенской, а на левой околничей Иван Семенович Воронцов. А сидели у великого князя на правой стороне князь Дмитрей Федорович Белской и иные бояре; а на левой стороне (выделено нами. – В. П.) боярин князь Иван Васильевич Шуйской и иные бояре»[351]. Стоит ли напоминать, что стоять по правую руку от великого князя несомненно более почетно, нежели по левую? А ведь, казалось бы, после падения Ивана Бельского и митрополита Иоасафа князь Иван Шуйский имел полное право претендовать на почетное место по правую сторону от государя – ан нет, Дмитрий Бельский, судя по всему, стоит выше в неформальной придворное иерархии.

И это не единичный случай – на устроенном по случаю приема послов торжественном обеде в тот же день список бояр, присутствовавших на пиру, открывает Д.Ф. Бельский, а князь Андрей Шуйский стоит на втором месте (но все же впереди Михаила Кубенского)[352]. Первенство Дмитрия Бельского среди московских бояр опять же очевидно. В марте же 1542 г. казанский князь Булат прислал гонца с грамотой «к болярину к князю Дмитрию Феодоровичю Бельскому и к всем бояром (выделено нами. – В. П.)» о том, чтобы те говорили с Иваном Васильевичем о мире с Казанью[353]. Обращает на себя внимание тот факт, что Д.Ф. Бельский выделен и князем Булатом, и составителем летописи из общей массы бояр великого князя, – именно Бельский, а не кто-либо из клана Шуйских. 8 сентября 1543 г. на обеде, данном в честь приезда в Москву королевского посла дворянина Томаша Моисеевича, Дмитрий Бельский снова занимает почетное первое место в списке бояр, присутствовавших на обеде, на втором-де месте числился князь Иван Михайлович Шуйский, брат Андрея Шуйского[354]. Прошло две недели, Иван Васильевич отправился в давно ставшее традиционным паломничество в Троице-Сергиев монастырь, и текущими делами в столице занялась Боярская дума, и снова на первом месте среди бояр стоит Дмитрий Бельский. Присланную от находившегося с посольством у короля Сигизмунда II в Кракове грамоту боярина В.Г. Морозова со товарищи Дмитрий Бельский с боярами «смотрив, послали к великому князю… к Троице»[355]. Кстати, заметим, что М.М. Кром, обвинивший Д.Ф. Бельского в недисциплинированности и нежелании дать кому бы то ни было отчета о причинах своей неявки в Коломну летом 1543 г., где он должен был исполнять обязанности первого воеводы Большого полка, ошибался. Князь Дмитрий должен был явиться в полк на службу «по вестем»[356], а поскольку вестей с Поля о выдвижении татар не было, то и необходимости ему отъезжать из Москвы на Оку не было.

Подведем некий предварительный итог – несмотря на переворот января 1542 г. и удаление (с последующей смертью) князя И.Ф. Бельского от двора, клану Шуйских не удалось вернуть себе доминирование на московском политическом олимпе. И когда С.М. Каштанов писал о том, что «3 января 1542 г. пало правительство князя Бельского. Власть в стране вновь захватила группировка князей Шуйских»[357], то такое утверждение выглядит преувеличением – коренной перемены в расстановке политических сил при дворе Ивана Васильевича после январских событий не произошло. Видимо, наметившаяся тенденция к достижению некоего политического компромисса сохраняла свою силу и не была разрушена действиями Ивана Шуйского. Большинство бояр молчаливо согласились с удалением Ивана Бельского, но отнюдь не собирались заменять его на амбициозного и властного Ивана Шуйского, а без поддержки бояр и при отсутствии у него статуса опекуна подрастающего государя играть ведущую роль во внешней и внутренней политике он не мог. Следовательно, не имеет смысла вести речь о некоем «втором правительстве Шуйских», которое как будто управляло страной в промежутке между 3 января 1542 г. и 29 декабря 1543 г., как писал, к примеру, Н.Е. Носов[358]. И причину активизации раздачи иммунитетных грамот в эти месяцы, о чем писали, к примеру, и С.М. Каштанов[359], и Н.Е. Носов (на примере грамот, выданных Троице-Сергиеву монастырю)[360], надо искать не в «общей политике Шуйских, направленной на тесное сближение с влиятельными монастырями путем предоставления им широких податных привилегий»[361], а в другом. Например, можно предположить, что игумены влиятельных монастырей подсуетились и попытались не без успеха половить рыбку во взбаламученной «дворскими бурями» воде московского двора, или не менее вероятнее другой вариант – щедрость, проявленная Боярской думой в раздаче иммунитетных грамот в это время, явилась результатом закулисных интриг и борьбы за влияние. Противостоящие группировки пытались заручиться таким нехитрым образом поддержкой духовных корпораций. Наконец, можно полагать эти раздачи результатом деятельности нового митрополита, стремившегося таким образом набрать политический вес и авторитет.

И, завершая историю со «вторым правительством Шуйских», заметим, что нельзя исключить и такой вариант развития событий. Иван Шуйский попытался после переворота выдвинуться на первые роли при дворе и в думе, и поставление на митрополичью кафедру новгородского архиепископа Макария как будто говорит в пользу такого предположения. Но, во-первых, воспользоваться этим своим успехом он не успел, поскольку умер в мае 1542 г.[362] Во вторых же, сам по себе тот факт, что митрополичья кафедра пустовала почти полтора месяца, со 2 февраля по 16 марта 1542 г.[363], тогда как в предыдущий раз согнанного с нее Даниила новый митрополит заменил уже спустя неделю (Даниил 2 февраля 1539 сложил с себя обязанности митрополита, а 9-го был совершен обряд поставления Иоасафа), говорит о том, что вокруг кандидатуры нового митрополита шел торг, и Ивану Шуйскому не сразу удалось добиться своего. Записи же посольских книг свидетельствуют, что положение Дмитрия Бельского тем не менее не пошатнулось – он как был, так и остался первым боярином, неофициальным главой Боярской думы и «куратором» внешнеполитической деятельности Русского государства, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И тот факт, что для того, чтобы удалить от двора нового государева «милостника», Андрею Шуйскому и его «партии» потребовалось устроить «безчиние» и попытаться решить внезапно возникшую проблему силой, только подтверждает предположение, что переворот января 1542 г. вовсе не был так успешен для Шуйских, как принято считать.

Впрочем, и убийство (еще раз подчеркнем – бессудное) главы клана Шуйских и их «партии» при дворе свидетельствует о том, что победившая группировка также не чувствовала себя уверенно и постаралась ликвидировать побежденного противника как можно быстрее, не прибегая к стандартным судебным процедурам. Видимо, враги Шуйского опасались, что, оставшись живым, пусть и в заключении, амбициозный князь Андрей попытается взять реванш, да и уверенности в том, что суд над ним даст необходимый результат, у них не было. А так нет человека – нет и проблемы, благо такой опыт у бояр уже был, и опыт весьма приличный. Убийство (и не важно, был ли потерпевший поражение уморен в узилище, как князья Юрий Дмитровский или Андрей Старицкий, или его казнили по-быстрому, без лишних формальностей, как дьяка Мишурина) политических конкурентов прочно вошло в практику борьбы за власть и влияние при московском дворе в годы междуцарствия.

Итак, события декабря 1543 г. как будто показали, что Иван IV берет власть в свои руки. А что по этому поводу говорит сам Иван (который, подчеркнем это еще раз, в своих писаниях далеко не всегда говорит всю правду, но полуправду – регулярно)? Насколько он был готов участвовать в той игре, в которую был втянут в конце 1543 г.? Обратимся к его Первому посланию к князю Курбскому, в котором Иван вспоминает свои детство и юность, и воспоминания эти противоречивы. С одной стороны, он жалуется, что в те времена (связывая их, правда, со всевластием братьев Шуйских, Василия и Ивана) «во всем воли несть; но вся не по своей воли и не по временам юности». С другой стороны, он пишет, что «от преставления матери нашея и до того времени шесть лет и пол не престаша сия злая» (имея в виду пресловутое «боярское правление» и притеснения его со стороны бояр), и далее продолжает: «Нам же пятагонадесят лет а возраста преходящим, и тако сами яхомся строити свое царство, и по божии милости благо было началося строити»[364]. Таким образом, сам Иван в 1564 г. относил время начала своего самостоятельного правления ко времени между осенью 1544 г. и концом лета 1545 г. Выходит, что спустя 10 лет Иван, просматривая представленный ему на одобрение текст той части Лицевого летописного свода, посвященной началу его правления, изменил точку зрения, сдвинув начало своего самостоятельного правления на год вперед? Еще одна загадка его правления – попробуем с нею разобраться, опираясь на скупые и порой весьма двусмысленные и темные свидетельства источников.

Очевидно, что самостоятельность правления предполагает активное участие государя в текущей государственной деятельности – как минимум, постоянное присутствие на заседаниях Боярской думы, заслушивание докладов бояр и дьяков, обсуждение их с боярами и принятие соответствующих решений. Но для этого необходимо большую часть времени проводить в столице – для того, чтобы иметь такую возможность. А как обстояло дело с этим у Ивана в эти годы, годы, которые он считал временем своего правления, то есть в конце 1543/на-чале 1544 – середине 1547 гг., когда случился великий московский пожар (о нем и о событиях, с ним связанных, речь еще впереди)?

Традиционно московские государи покидали свою столицу, либо отправляясь на войну (или укрываясь от врагов), либо отъезжая на богомолье или на свою государскую потеху – охоту. Попробуем, основываясь на летописных свидетельствах, составить календарь отсутствия Ивана в столице в эти годы. В 1538–1541 гг. Иван покидает столицу осенью, в сентябре месяце, сроком на неделю (или днем меньше), обычно между 21–22 и 28–29 сентября[365], совершая ставшее традиционным для московских князей паломничество в Троице-Сергиев монастырь (ну а для самого Ивана эта поездка имела еще и личный характер – как мы помним, его отец, Василий III, во время обряда крещения своего первенца поручил его покровительству со стороны Сергия Радонежского). Все остальное время великий князь, пребывая в Москве, формально исполняя роль главы государства – принимая иноземных послов и отправляя своих, присутствовал на заседаниях Боярской думы, утверждая ее приговоры, одобрял назначения воевод и сановников, поставления церковных иерархов, выдачу иммунитетных и иных грамот – одним словом, как будто его присутствие в официальном политическом поле более чем заметно.

Продемонстрируем это присутствие юного великого князя на примере одного лишь 7047 года (1 сентября 1538 – 31 августа 1539 гг.). Согласно летописи, год начался с того, что 1 сентября явился к государю крымский посол Дивей-мурза с предложением дружбы и братства со своим господином, крымским «царем» Сахиб-Гиреем I (но при условии, что Иван помирится с племянником крымского «царя» «царем» казанским Сафа-Гиреем). 7 сентября повелением Ивана был отправлен послом в Швецию к королю Густаву Васе сын боярский Шарап Замыцкий. 20 сентября в Казань отъехал казанский посол Чюра Кадыев, а вместе с ним повелением Ивана с его грамотой в город на Волге отправился сын боярский Петр Федчищев. 22 сентября великий князь отъехал на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, 30 октября, спустя месяц после возвращения с богомолья, Иван принимает у себя П. Федчищева, по итогам приема которого и ознакомления доставленной им грамоты Сафа-Гирея в Казань отправились великие послы Игнатий Яхонтов со товарищи. 26 декабря повелением Ивана в Стамбул к султану Сулейману I отправился сын боярский Ф.Г. Адашев, а с государевой милостыней к константинопольскому патриарху, в Салоники, на Афон и на Синай отбыли гости (купцы) Ф. Красухин и И. Кубышка. 25 января (уже 1539 г.) Иван принимает у себя приехавшего из Новгорода архиепископа Макария, а уже 2 февраля от имени Ивана рассылаются письма высшим иерархам Русской церкви прибыть в столицу для избрания нового митрополита взамен удаленного 2 февраля Даниила (и, надо полагать, это удаление также было оформлено как воля великого князя). 6 февраля «божественными судбами, по благодати Святого Духа, и великого государя и самодръжца изволением, и съветом архиепископлим и епископлим и всего священного собора велика Росиа» был избран новый митрополит – Иоасаф. На следующий день Иван принимает прибывшего из Казани сына боярского И. Буйносова, который ездил туда с И. Яхонтовым, с грамотой о ходе переговоров. 9 февраля великий князь одобрил поставление нового Суздальского епископа, а 16-го – епископа Смоленского. 10 апреля Иван отпустил в Казань казанского посла Бакы, а с ним своего посланника С. Мясного. Следом за этим Иван принял прибывшего из Крыма посланника С. Злобина, сообщившего, что в Москву едет крымский посол с «великой правдой», который и приехал в Москву 4 мая. С 22 по 28 мая Иван снова на богомолье в Троице-Сергиевом монастыре, а 30-го, спустя пару дней по возвращении из паломничества, Иван уже снова занимается внешней политикой – в Крым отъезжает с его грамотой И. Федцов. 2 июня великий князь принимает вернувшегося из Казани С. Мясного, а 12-го Ш. Замыцкого. Наконец, 17 августа состоялся прием приехавшего из Казани посла Ф. Огарева и прибывшего с ним посланца Сафа-Гирея князя Хуссейна Малого[366].

Кроме того, великий князь лично присутствовал на судебном разбирательстве по иску вдовы сына боярского Степана Пронякина Екатерины и ее деверей Ивана Пронякина и Бориса Себекина, обвинивших некоего Федора Неелова, его сына Ждана и жену Марию вместе с их человеком Федькой в убийстве Степана Пронякина и грабеже («деялось, господине, сего лета на рани Преображенья Спасова дни в среду по заход солнца, пришед Федор Степанов сын Неелов да та, господине, Марья, да сын их Ждан, да и человек их Федка к нам во двор и мужа моего Степана Пронякина изсекли саблями до смерти, а животы наши и статки со многими людми выграбили»[367]). И еще от его имени и по его слову было выдано за этот год 44 жалованных грамоты[368].

Но, начиная с 1542 г., Иван все чаще и чаще покидает Москву, а его отлучки становятся все более и более продолжительными. Так, в 1542 г. он с 23 по 31 мая был на богомолье в Троице-Сергиевом монастыре, затем снова отъехал туда 21 сентября, а посетив монастырь, отправился по своим селам и вернулся в столицу лишь 17 октября. Спустя несколько недель, 8 декабря, Иван снова отправляется в паломничество, на этот раз сперва в Боровск, в Пафнутьево-Боровский монастырь, оттуда в Можайск, посетить тамошние многочисленные монастыри, а потом – в Волок, в Иосифо-Волоколамскую обитель. Традиционное осеннее богомолье в Троице-Сергиев монастырь в 1543 г. затянулось на полтора месяца вместо недели (с 16 сентября по 30 октября или 1 ноября), поскольку, помолившись в обители св. Сергия, Иван потом отправился поклониться Иосифу Волоцкому. Свои паломничества в 1544 г. Иван начал с посещения Калязинского Макарьева Свято-Троицкого монастыря, а оттуда отправился в Троицу, и эта поездка заняла у него почти две недели, с 5 по 18 марта. В мае он уже в Николо-Угрешском монастыре, а в конце июля – начале августа – снова в Троице, и вполне вероятно (хотя летописи об этом ничего и не сообщают), что по осени, в сентябре, он снова по традиции отъехал в Троицу. В марте 1545 г. Иван опять приезжает в Троице-Сергиев монастырь, затем, с 21 мая по 7 июля, он совершает большое путешествие, начав его с Троицы, а затем посетив знаменитые монастыри к северу от Москвы – в Ярославе, Ростове, Белоозере, Вологде и других местах. 16 сентября великий князь снова отправляется в Троицу, и, вернувшись оттуда 5 октября, через четыре дня уезжает в Можайск, где пробудет больше месяца, приехав в Москву только 14 ноября – как только установился санный путь. 27 декабря он снова в дороге, на этот раз на своей государевой потехе, а затем заехал во Владимир, и только 23 января 1546 г. он возвратился в Москву. 6 мая Иван отправился на богомолье в Николо-Угрешский монастырь, а оттуда «в судех» отплыл в Коломну «по вестем», где и находился со своим двором до 18 августа в ожидании прихода крымского «царя» (а тот так и не явился). Не прошло и месяца, и Иван снова покинул столицу – 15 сентября он уехал помолиться в Троицу, а оттуда отправился в путешествие по северо-западным городам – Тверь, Новгород, Псков, вернувшись домой только 12 декабря[369].

Конечно, представительские функции за государем остаются. В том же 7051 году (1 сентября 1542 – 31 августа 1543 гг.) Иван сперва 11 сентября 1542 г. «отпустил» в Крым «царского» «человека» Тамача, а с ним своего посланника Ф. Вокшеринова с грамотой, 15 октября он принял вернувшихся из Литвы послов, а 3 ноября – своего посла из Казани Н. Чуватова. 8 ноября в Москву приехали послы от волошского воеводы, и снова Иван принимает их у себя. 23 декабря великий князь принимает приехавшего из Астрахани служилого татарина Таюша Токсубина с «царской» грамотой и послов астраханского же «царя» с грамотами о дружбе. 11 февраля состоялся отпуск волошских послов в присутствии Ивана, а 16 марта он принял вернувшихся из Крыма послов Ф. Вокшеринова и «царева человека» Ак-сеита с ханской грамотой[370]. Кроме того, в этом году от имени и по слову Ивана Васильевича было выдано 29 жалованных грамот – как будто существенно, на треть меньше, чем четырьмя годами ранее (впрочем, число выданных грамот определяется в большей степени сохранностью архивов, нежели их реальным числом на то время)[371].

К сожалению, о частной жизни Ивана Васильевича в эти годы мы практически ничего не знаем – можно лишь строить догадки относительно того, чем он занимался во время, свободное от исполнения представительских функций и загородных поездок. Нередко, когда речь заходит о нравах юного великого князя, ссылаются на «Историю» князя Курбского, который не поленился, расписывая в красках порочность своего будущего друга и злейшего врага. «Егда же начал (Иван – В. П.) приходити в возраст… – писал князь Андрей, – начал первие безсловесных крови проливати, с стремнин высоких мечюще их – а по их языку с крылец, або с теремов». По мере взросления, продолжал Курбский, меняются и «забавы» великого князя. «Егда же уже (Иван – В. П.) приходяще к пятомунадесят лету и вящей, тогда начал человеков ура-няти и, – продолжал поражать своих читателей злодействами входящего в мужеск возраст Ивана Васильевича князь Андрей, – собравши четы юных около себя детей и сродных оных предреченных сигклитов, по стогнам и по торжищам начал на конех с ними ездити и всенародных человеков, мужей и жен, бити и грабити, скачюще и бегающе всюду неблагочинне». И вообще, завершал это описание князь Андрей, творил юный великий князь всякие «дела разбойнические», «их же не токмо глаголати излишне, но и срамно» (оставляя читателю свободу домыслить, чем же еще таким злодейским и срамным занимался в эти годы Иван Васильевич)[372].

Можно ли принимать это свидетельство, безусловно весьма субъективное, от человека, который сам по себе не может быть образцом для подражания? Из описания учиняемых юным Иваном бесчинств следует, что его «забавы», которые могут показаться нам дикими, на деле вряд ли являлись чем-то из ряда вон выходящими и необычными. Все это можно считать обычными для всех времен и народов забавами «золотой» молодежи, имеющей возможность покрасоваться дорогими, статусными вещами и пользующейся проистекавшими из их высокого сословного статуса вседозволенностью и безнаказанностью. И вряд ли стоило ожидать чего-либо иного от сироты, воспитанием которого, по словам все того же Курбского, занимались «велицые гордые паны – по их языку боярове», которые «его (Ивана то есть – В. П.)… ретящеся друг перед другом, ласкающее и угождающее ему во всяком наслаждению и сладострастию»[373].

Любопытные подробности о натуре юного Ивана можно почерпнуть из сочинений знаменитого Максима Грека. В своем сочинении «Главы поучительны начальствующим правоверно» он писал, что истинный царь – это тот, кто может обуздать «безсловесные своей души страсти», а именно «ярости и гневу напрасному и беззаконным плотским похотем», ибо, по мнению философа, «иже бо сими сицевыми безсловесны одолеваем быват, несть небесного Владыки образ одушевлен, но безсловесного естества человекообразно подобе»[374]. И не должен истинный православный государь свои «очеса блудно наслажати чюжими красотами, ниже приклоняти слух к вестем студным и душегубительным глумлением смехотворных кощунников». Само собой, государь не имеет права прислушиваться к тому, что ему шепчут клеветники, «ниже язык удобь двизати в досады и злословия и глаголы скверны, нже руки вооружати на озлобление неповинных и хищение чюжих имений»[375]. Пороки, продолжал Максим, подобно тучам закрывают пресветлый облик царя – «тем же убо образом и души благоверного царя, аще облаком скотских страстей, глаголю же яростию и гневом безвременным, пиянством же и похотим непреподобными обладана будет»[376]. Нетрудно заметить, какие пороки и черты характера, непригожие для царя, осуждает Максим Грек и советует Ивану Васильевичу всячески бороться с ними, если он желает быть настоящим православным государем.

О том, что не следует государю прислушиваться к «гнилым советам неразумных людей, раб своих», писал в послании к Ивану Васильевичу и знаменитый впоследствии протопоп Сильвестр, наставник и советник молодого Ивана Васильевича. К этому он добавлял еще и требование очистить свое окружение (да и вообще все свое царство – мотив, который будет регулярно повторяться в писаниях русских церковных писателей того времени) от содомитов. «Аще сотвориши се, искорениши злое се беззаконие, прелюбодеяние, содомский грех, и любовников отлучиши, без труда спасешися, и прежний свой грех оцыстиши, и великий дар от Бога получиши», – восклицал Сильвестр, обращаясь к своему подопечному[377].

Вместе с тем описания князя Курбского, Максима Грека и Сильвестра как будто входят в явное противоречие с тем, что мы знаем об Иване Грозном из его писаний. «Грозный был одним из образованнейших людей своего времени», – писал Д.С. Лихачев, и в доказательство этого тезиса он пишет далее: «Грозный заказывал перевести Историю Тита Ливия, биографию цезарей Светония, кодекс Юстиниана. В его сочинениях встречается множество ссылок на произведения древней русской литературы. Он приводит наизусть библейские тексты, места из хронографов и из русских летописей, знал летописи польские и литовские. Он цитировал наизусть целыми „паремиями и посланиями“, как выразился о нем Курбский»[378]. Любопытное свидетельство, близкое к описываемому нами времени, оставил старец Артемий, который был близок к Ивану в начале 50-х гг. В своем послании молодому царю инок, наставляя Ивана на путь истинный, подчеркивал, что его адресат «измлада священныя писания умееши»[379]. Кстати, Б.Н. Флоря отмечал, что в ходе своей длившейся несколько недель поездки по обителям в 1545 г. Иван посетил едва ли не все заволжские скиты – оплоты нестяжательства, и этот перечень «мог бы навести нас на мысль, что уже в то время Ивана Васильевича глубоко интересовала внутренняя жизнь церкви и симпатии его принадлежали живущим в заволжских обителях „нестяжателям“, суровым аскетам, учившим, что церковь не должна обладать земельными владениями»[380]. Правда, далее сам историк ставит под сомнение такое предположение, отмечая, что здесь возможно и иное объяснение, но тем не менее подчеркнем это еще раз – религиозная экзальтация и искренняя вера уже тогда были одной из сторон противоречивой натуры Ивана Васильевича.

Возникает в этой связи закономерный вопрос, как сочетаются свидетельства Курбского и Артемия и кто был тем наставником, кто внушил Ивану почтение и уважение к книжному слову. Выше мы уже высказывали предположение, что, скорее всего, первым учителем юного Ивана был митрополит Даниил, однако, к сожалению, это наставничество длилось недолго – в 1539 г. митрополит был удален от двора и покинул митрополичью кафедру. Его преемник, митрополит Иоасаф, отношение к которому со стороны Ивана было, судя по положительной тональности известий о нем в Царственной книге[381], было хорошим, обладал большой библиотекой и, вероятно, в силу своего статуса и особых отношений с малолетним Иваном (как-никак, будучи игуменом Троицы, будущий митрополит, как мы писали прежде, провел обряд крещения будущего первого русского царя) продолжил начатое Даниилом. Ну а завершил формирование Ивана Васильевича как книжника и знатока книжной традиции, очевидно, митрополит Макарий, выдающийся, безо всякого преувеличения, деятель русской книжной культуры XVI в., при дворе которого, по словам Будовница, сложилась своеобразная «академия», «члены которой были погружены в различные научные и литературные занятия»[382]. Характер отношений между Иваном и Макарием и то уважение и почтение, которое испытывал молодой великий князь к почтенному старцу, косвенно свидетельствуют в пользу такого предположения. Другое дело, что порывистая, горячая натура Ивана Васильевича, его противоречивость позволяли ему, если так можно выразиться, быть единым в двух лицах. С одной стороны, он выступал прилежным учеником, алчущим истинного знания о сущем (о чем свидетельствует, к примеру, послание старца Артемия), а с другой – являлся типичным представителем «золотой молодежи», взбалмошным, избалованным и эгоистичным. Похоже, что в юности и в молодости Иван не знал меры ни в том, ни в другом, и вопрос был в том, чье влияние возобладает в конце концов – условно, «макарьевское» или же «боярское», «ласкательское».

Итак, подытожим наши наблюдения. Освободившись от опеки со стороны бояр (или, по крайней мере, конкретных личностей – таких, как братья Василий и Иван Шуйские), Иван Васильевич явно пустился во все тяжкие. «Ласкательское» влияние явно преобладало в его натуре в эти годы. Похоже, что рутинная деятельность на государском посту – необходимость участвовать в официальных церемониях, приемах послов, заседаниях думы, судить и рядить и пр., – явно его тяготили, и он при первой же возможности под благовидным предлогом старался уклониться от этих скучных и обременительных обязанностей и, находясь между ангелом и бесом, стремился дать выход переполнявшей его энергии и жажде деятельности. И бояре ему в этом потворствовали, рассчитывая использовать достигнутое таким образом расположение юного великого князя в своих корыстных целях. В самом деле, если государь собрался на богомолье, разве можно отказать ему в этом богоугодном деле? Вот и получается, что если раньше Иван отсутствовал в столице по неделе, то теперь он покидает ее на многие недели. Своеобразный рекорд в этом отношении он поставил в 1546 г., когда он отсутствовал в столице больше 200-х дней – без малого две трети года. А ведь это то самое время, когда, по утверждению Грозного, он уже начал «строити» свое царство!

Стоит ли говорить в таком случае о том, что юный государь реально взял бразды правления в свои руки? Очевидно, что нет, и прав был Б.Н. Флоря, когда писал, что «такое долгое отсутствие в Москве молодого великого князя говорит о том, что решение текущих государственных дел вполне осуществлялось без его участия»[383]. Страной по-прежнему управляет Боярская дума и дьяки с подьячими, те самые «новые верники», профессиональные администраторы и управленцы (бояре приходят и уходят, а дьяки и подьячие остаются и продолжают делать свою рутинную повседневную бумажную работу). Роль же самого монарха остается той же, что и в прежние времена, когда действовало пресловутое «боярское правление» – сугубо декоративная и представительская, точно такая же, как и в самом начале его правления, в далеком 1533 г., когда, согласно посольским книгам, трехлетний Иван впервые принимает и отпускает послов, отдает повеления, совещается с боярами и т. п., то есть формально исполняет функции усопшего Василия III. Вот уж действительно – Le Roi est mort, vive le Roi!

Впрочем, активное (такое складывается впечатление при чтении официальных летописей и посольских книг) участие Ивана Васильевича во внешнеполитических сношениях имело под собою веские основания. Все-таки, как-никак, но монарх олицетворял собою государство, и формально право решающего голоса оставалось за ним. Литовские паны рады могли прислать грамоту к Д.Ф. Бельскому и боярам, однако для принятия решения последние все равно должны были бить челом государю и просить его, к примеру, о продлении перемирия с Вильно. Представительство Русского государства во внешнеполитических отношениях являлось прерогативой исключительной, никто и ничто не мог и не могло отнять ее у него – ни бояре, даже самые могущественные, ни даже мать, которая в этих вопросах могла в лучшем случае довольствоваться статусом соправительницы. Другое дело, что формы общения взрослеющего государя с иностранными послами со временем менялись и становились все более и более «взрослыми» – он не только присутствует при приеме послов, с важным видом восседая на троне, но и, как это было в 1539 г., произносит заученные речи, одаривает послов подарками, выказывая им свое благоволение, и приглашает их к столу. В тех же случаях, когда Иван отсутствовал в столице, а решение возникающих в процессе общения с иноземными дипломатами не требовало отлагательства, бояре, выслушав послов и посоветовавшись, отправляли Ивану грамоту с изложением сути дела и с предложениями по решению проблемы, мягко и ненавязчиво «подсказывая» (по меткому замечанию М.М. Крома), какой ответ должен дать государь. В общем, есть все основания согласиться с мнением историка, отмечавшего, что «постепенно освоив к восьмилетнему возрасту условности придворного этикета и посольских обычаев, юный государь ими и ограничивался»[384].

Иначе дело обстояло с другой, не менее, если не более, важной функцией государя – защитой государства и своих подданных от внешнего неприятеля. В 1480 г. архиепископ ростовский Вассиан Рыло, обращаясь к Ивану III, деду Ивана IV, писал в своем знаменитом послании на Угру, напоминая о долге государя перед Богом и людьми: «Ты же убо, государю, духовный сыну, не яко наимник, но яко истинный пастырь, подщися избавити врученное тебе от Бога словесное ти стадо духовных овец от грядущего волка»[385]. Но восседать на троне в кремлевских палатах и милостиво беседовать с иностранными послами, безусловно, намного проще, чем ратоборствовать с неприятелями в поле во главе христолюбивого православного воинства, особенно если ты уже вошел в соответствующий возраст (сын боярский, достигнув возраста 15 лет, становился «новиком» и был обязать пройти верстание и, получив государево жалованье, земельное и денежное, выступить на его ратную службу). А если нет, если твой возраст еще далек от 15 лет? В известной степени положение спасало то, что от государя не требовалось в обязательном порядке лично командовать полками – для этого у него были умелые и искусные воеводы и головы, так что на первых порах роль юного Ивана как верховного главнокомандующего ограничивалась тем, что он одобрял своим государским словом представленные на рассмотрение Боярской думы ежегодные разряды – кто из воевод, куда и с какими ратными людьми отправится на государеву службу.

Любопытный эпизод непрямого участия Ивана IV в боевых действиях в год его малолетства связан с событиями 1541 г., когда крымский «царь» Сахиб-Гирей во главе многочисленной рати выдвинулся к Оке, намереваясь повторить успех своего брата Мухаммед-Гирея. На «берег» был послан великокняжеский дьяк И.Ф. Курицын с посланием к воеводам и детям боярским. В грамоте от имени 10-летнего Ивана Васильевича бояре призывали ратников, чтобы они «за православное христианьство крепко пострадали, а розни межь ими не было, послужили бы великому князю все заодин, поберегли бы того накрепко, чтобы царю берега не дати, чтобы, дал Бог, царь за реку не перелез: „перелезет царь за реку, и вы бы за святые церкви и за крестианьство крепко пострадали, с царем дело делали, сколко вам Бог поможет, а яз не токмо вас рад жаловати, но и детей ваших; а которого вас Бог возмет, и аз того велю в книги животныя написати, а жены и дети жаловати…“»[386] И далее летописец продолжал, что, выслушав воззвание юного великого князя, «которым воеводам меж собя и роскол был, и начаша со смирением и с слезами прощатися и о Христе целование подавати и совокупишася любовию вси единомыслено страдати за государя и за крестианьство…»[387]. И действительно, в источниках нет записей о местнических спорах между воеводами «береговой» рати летом 1541 г.[388], хотя они отнюдь, как уже было отмечено прежде, не были редкостью в то время. Наконец, если верить летописцу, «большой» воевода и его «товарищи» обратились с государевым словом к «князем и детем боярским, двору великого князя, и всему войску». Последние же, выслушав «приказ» великого князя, «аки единеми усты глаголааху: „Слышали есмя, господине, ваш благ съвет, что есте съвещали государю заодин служити и за крестианство страдати; и вы, господине, и в нас положили велико хотение своим совокуплением: ради есмя государю служити и за крестианьство головы свои класти, и готовы есмя, въоружены, хотим с Татары смертную чашу пити“»[389]. Момент и вправду впечатляющий, даже с поправкой на присущее летописцу стремление к «плетению словес». Уже само по себе прямое обращение малолетнего государя к воинам не могло не вызвать у них взрыв энтузиазма, а уж в сочетании с обещаниями пожаловать за верную службу и не оставить в беде вдов и сирот павших в битве – тем более.

Но если с представительскими обязанностями юного Ивана Васильевича как предводителя православного воинства дело обстояло еще неплохо, то этого не скажешь о первой попытке его сыграть роль главнокомандующего полевой ратью. Такой случай представился ему в кампанию 1546 г., когда по вестям, как уже было отмечено выше, Иван выехал в Коломну, где был разбит лагерь русского войска в ожидании вторжения крымских татар. «А с ним были на Коломне и в Серпохове многие воеводы и сила великая всего Московского государства, столько кажут людей на Коломне от начала не бывало», – записал пораженный размерами собравшегося войска составитель Постниковского летописца[390]. Однако ожидаемое прибытие татар не состоялось, и заскучавший государь, первоначально воспринявший поход в Коломну как новое приключение, устроил для себя потеху – передавая слухи, ходившие по Москве, составитель Пискаревского летописца писал, что Иван «пашню пахал вешнюю и з бояры и сеял гречиху; и иныя потехи: на ходулех ходил и в саван наряжался»[391].

В общем, дебют Ивана Васильевича в роли верховного главнокомандующего не задался – юный государь хотя и вступил в мужеский возраст и был велик ростом, однако его умственное развитие явно запаздывало. Морально он еще не был готов к столь сложным, трудным и опасным обязанностям, и в этом отношении Иван Грозный в юности очень схож с Петром Великим, которому потребовалось два потрясения, азовское и нарвское, чтобы окончательно повзрослеть.

Точно так же не был готов Иван и к выполнению другой, не менее, если не более, важной функции, которую, как считало «общественное мнение» того времени, надлежало исполнять истинному, «прямому» православному государю. Н. Коллманн в одной из своих последних работ сделала ряд любопытных наблюдений, анализируя московские городские восстания XVII в. Прежде всего она отмечала, что «легитимность его (государя. – В. П.) власти зависела от того, как он (государь. – В. П.) исполняет свои властные полномочия». Далее она отмечала, что в России, подобно другим раннемодерным государствам Европы, «легитимность» (власти. – В. П.) основывалась не только на упорядоченном применении насилия, но и на том, что государство в большей или меньшей степени отвечало представлениям, согласно которым правитель должен прислушиваться к своим подданным, хранить традицию и обеспечивать безопасность в обществе». От государя, продолжала Коллманн, ожидали, что он «будет восстанавливать справедливость и подавать всем примеры нравственной жизни», не говоря уже об обязанности «быть внимательным к тяготам своего народа»[392].

Но насколько соответствовал юный Иван этим ожиданиям? Обратимся к новгородским и псковским летописям, которые по отношению к Москве и московским государям были настроены несколько более критично, чем московские книжники. Выше мы уже писали о том, что осенью 1546 г. Иван после традиционного богомолья в Троице-Сергиевом монастыре отправился с визитом в северо-западные города. Местное население ожидало от прибытия государя, что он наведет порядок и накажет тамошних наместников-кормленщиков, которые, пользуясь отсутствием твердой власти, отнюдь не клали себе охулки на руку. Так, псковский летописец, оценивая деятельность князя Андрея Шуйского (того самого, которого убили псари юного Ивана Васильевича в декабре 1543 г.), писал, что «он был злодеи, не судя его писах, но дела его зла на пригородех, на волостех, старыа дела исцы наряжая, правя на людех ово сто рублеи, ово двесте, ово триста, ово боле, а во Пскове мастеревыя люди все делали на него даром, а болшии люди подаваша к немоу з дары…». Другой же псковский книжник так характеризовал Шуйского и его сотоварища по наместничеству в городе, князя В.И. Репнина-Оболенского: «Быша намесники на Пскове сверепи, аки лвове, и людие его аки звери дивим до крестьян»[393].

И вот Иван и его брат Юрий прибыли, наконец, на Северо-Запад, где их так ждали. И что же? Псковский книжник, рассказывая о визите великого князя в Псков, писал, что ни сам великий князь, ни его брат Юрий (впрочем, а какой с Юрия мог быть спрос?), в городе «быв не много», «поеде к Москве», так и «не оуправив своеи отчины ничего…» (выделено нами. – В. П.). Однако юный государь вдоволь потешился, «все гонял на мсках (то есть на мулах. – В. П.), а христианам много протор и волокиды оучинив»[394]. «Отличился» великий князь и его свита и в Новгороде, где они побывали перед тем, как отправиться в Псков. «Смирно и тихо пожи в Новгороде три дни, – записал новгородский книжник, – а после трех день все его воиско начя быти спесиво», а сам государь «поклону велел доправити на старостах три тысячи золотых болших»[395]. И, судя по дальнейшему развитию событий (об этом будет сказано поподробнее чуть дальше), и в Новгороде Иван также «не оуправив своеи отчины ничего».

Таким образом, Иван со своей свитой (новгородский книжник пишет, что было в его свите людей немного, «тысячи с три или с четыре»[396]), как ураган, надолго нигде не задерживаясь (три дня и ночи в Новгороде, два дня и две ночи в сумме в Пскове), собрал подарки и кормы с псковичей и новгородцев, столь же быстро умчался обратно в Москву на перекладных, так и не оправдав надежд псковичей и новгородцев (и надо полагать, тверичей, рушан и жителей других северо-западных городов и городков тоже). «Из Новагорода у Пречистые на Тихвине. А от Пречистые от Тихвинские перенялся прямо на ям на Волочек. И пригнал на Москву на подводах декабря в 10 день в третьем часу нощи с суботы на неделю безвестно», – писал составитель Постниковского летописца, добавляя к этому – стремительность («от Пречистые от Тихвинские к Москве в пол-4 дни»), с которой Иван «перегнал» в столицу, была вызвана тем, что «чаяли по полоняниковым вестем крымского царя или царевичев к Москве»[397].

Итак, в ходе молниеносного визита в северо-западные города Иван «своей отчины не управи ничтоже» и не оправдал надежд тамошних жителей на скорый и справедливый суд и расправу. Эта спешка юного великого князя и его откровенная невнимательность к нуждам новгородцев, псковичей, тверичей и других имели в очень скором времени негативные последствия, однако сам Иван об этом пока не догадывался. Да и вряд ли вообще задумывался над этим. Он все еще оставался великим князем только по титулу, но не по сути.

Мы не случайно вынесли в заголовок этого раздела нашего повествования эти слова оставшегося неизвестным редактора и составителя Царственной книги (впрочем, общим местом в исследованиях, посвященных Лицевому летописному своду, частью которого является Царственная книга, является утверждение, что редактирование ее осуществлялось под непосредственным руководством и наблюдением Ивана Грозного[398]). Падение Андрея Шуйского, его убийство и поражение возглавляемой им «партии» Шуйских при дворе – все это как будто случилось по повелению 13-летнего Ивана Васильевича. Но так ли уж на самом деле бояре стали страшиться юного государя и слушать его? Попробуем разобраться в свидетельствах источников и ответить на вопрос – превратился ли великий князь и государь всея Русии в самостоятельную политическую фигуру или же он, как уже было отмечено выше, оставался по-прежнему марионеткой в руках соперничающих боярских кланов? А быть может, неверно ни то, ни другое объяснение того, что происходило при московском дворе после декабря 1543 г., и понимание сути происходящего содержится в предложенной нами версии – Иван пытается с переменным успехом играть свою роль монарха и верховного арбитра, лавируя в меру своих пока явно недостаточных знаний и понимания природы придворных интриг между враждующими боярскими «партиями»? Попробуем с этим разобраться.

Для начала еще раз отметим – к 1543 г. Иван Васильевич, освободившись от опеки, попытался вести себя так, как это делает ребенок, вырвавшийся на свободу из-под контроля суровых родителей. Он надолго покидает столицу, предаваясь любимым занятиям – богослужениям (уже тогда религиозная экзальтация стала неотъемлемой частью натуры Ивана Васильевича) и царским потехам, охоте и медвежьей травле. Государственные дела фактически были отданы на откуп Боярской думе, в которой продолжалась борьба «партий». А стоит ли этому удивляться? Ведь Иван, более или менее подготовленный для выполнения церемониальных функций, на роль полноценного арбитра во внутриэлитных разборках все еще не годился – слишком мал у него был опыт и слишком он был горяч и порывист. Да, он пытается манипулировать боярами, но выходит это у него откровенно неумело, и скорее манипулировали им, чем он. Неспособность юного Ивана в полной мере соответствовать своему формальному статусу верховного арбитра и посредника, способного своим авторитетом и влиянием гасить трения и раздоры в придворной среде, конечно же, способствовало сохранению политической нестабильности при дворе и продолжению «дворских бурь», хотя и не в такой острой форме, как это было в конце 30-х – начале 40-х гг. Бояре пока не торопились страх иметь и послушание от своего юного государя – вот где сказалась проблема, связанная с отсутствием у Ивана хорошего наставника и учителя, способного ввести его в основы искусства управления и придворных интриг, – этот ценнейший опыт невозможно получить за чтением книг, только опытным путем, а для этого нужно было время и желание. И того, и другого у Ивана было немного.

Падение Андрея Шуйского и поражение «партии» Шуйских в борьбе за влияние на государя на время как будто стабилизировало ситуацию при дворе Ивана Васильевича. Жизнь катилась своим чередом – Иван по-прежнему, как и раньше, выполняет возложенные на него в соответствии с его статусом церемониальные обязанности – принимает и отправляет послов, участвует в торжественных богослужениях и обрядах, заседает в Боярской думе, жалует отличившихся воевод и детей боярских и т. д. Однако, как уже было отмечено выше, времени на это у него меньше, чем ранее, – он все чаще и чаще покидает столицу, оставляя решать текущие вопросы управления страной на бояр, среди которых выделяется фигура князя Д.Ф. Бельского, фактически возглавлявшего думу и «правительство» юного великого князя. И поскольку бояре, как и прежде лишенные жесткого контроля «сверху», были предоставлены сами себе, борьба за власть и влияние на юного государя продолжалась, сопровождаясь всякого рода эксцессами в виде казней и опал, причины которых остаются неясными до сих пор и вряд ли будут разгаданы в будущем.

Началось все с того, что 16 декабря 1544 г. опала настигла князя И.И. Кубенского: «Положил князь велики опалу свою на князя Ивана Кубенского за то, что они (именно так и записано в летописи – во множественном числе! – В. П.) великому государю не доброхотствовали и его государству многие неправды чинили и великое мздоимство учинили и многие мятежи и бояр без великого государя веления многих побили»[399]. Опального князя вместе с женой отправили в Переяславль и там посадили «за сторожи» на том же дворе, где прежде сидели в заключении дети брата Ивана III Андрея, а спустя меньше чем полгода, в мае 1545 г., опала с Ивана Кубенского так же внезапно была снята.

На этом история с Иваном Кубенским не завершилась. В октябре 1545 г. Иван Васильевич неожиданно вернулся с потехи в Москву и наложил опалу сразу на нескольких сановников. Объектом гнева юного государя стали снова Иван Кубенский, а вместе с ним князья Петр Шуйский, его родственник Александр Горбатый, Дмитрий Палецкий и боярин Федор Воронцов (тот самый, из-за которого случилась «заворошня» осенью 1543 г.)[400]. Правда, опала была недолгой, и уже в декабре по «печалованию» митрополита Макария она была снята со всех опальных[401].

Однако для Ивана Кубенского эта вторая опала не стала последней. Составитель Постниковского летописца писал, повествуя о пребывании Ивана Васильевича в Коломне летом 1546 г. (приведем его печальный рассказ полностью – он того стоит): «Июля в 21 день, назавтрее Ильина дни, велел князь велики на Коломне у своего стану перед своими шатры казнити бояр своих князя Ивана Ивановича Кубенского да Федора Демида Семеновича Воронцова, да Василья Михайловича Воронцова же, что был попреж того дмитровской дворецкой, за некоторое их к государю неисправление. И казнили их – всем трем головы посекли, а отцов духовных у них перед их концем не было. И взяшя их по повеленью по великого князя приятели их и положиша их, где же которой род кладетца. А боярина и конюшего Ивана Петровича Федоровича в те же поры ободрана нага дръжали, но бог его помиловал, государь его не велел казнити за то, что он против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил. А сослал его на Белоозеро, а тягости на него не велел положити. А животы их и вотчины их всех велел князь велики поймать на себя. Тогды же после тое казни и не-одиножды был на Коломне на пытке Иван Михайлович Воронцова»[402].

Итак, после краткого следствия, которое, по тогдашним обычаям, сопровождалось пытками (на которых присутствовал сам Иван), трое сановников были казнены через усекновение головы, один был пытан, а третий, признав все свои вины, отделался испугом и ссылкой в Белоозеро. Что стало причиной этой казни, за что пострадали Кубенский и Воронцовы, а за компанию с ними и конюший Иван Федоров? Составитель Летописца начала царства в нескольких словах попробовал внести ясность в эту мрачную историю. По его словам, виновником казни трех бояр стал дьяк Василий Гнильевской, «бяше тогда у великого государя в приближении», оклеветавший опальных[403]. Но вот что любопытно – в редактированном тексте Царственной книги эта история обставлена новыми подробностями.

Согласно правкам, внесенным неизвестным редактором в текст летописи, перед тем, как случилась эта казнь, в царском лагере под Коломной произошел неприятный случай – Иван выехал со свитой «на прохлад поездити потешитися», и по дороге его встретили полсотни новгородских пищальников, которые попытались было бить ему челом. Недовольный тем, что его потеху неожиданно прервали, Иван приказал отослать челобитчиков (делу время, а потехе час – видимо, Иван решил, что новгородские мужи действовали вопреки заведенному распорядку подачи челобитных). Пищальники отказались повиноваться и «начаша посланников государских сопротивитися, бити колпаки и грязью шибати». Возмущенный «безчинием», который учинили новгородцы, Иван приказал своим дворянам гнать их взашей, но не тут-то было! Пищальники «начаша болма съпротивитися, и дворяне на них напустили», и тогда в ответ на «напуск» «пищальники все стали на бой и почяли битися ослопы и ис пищалей стреляти, а дворяне из луков и саблями». В общем, резюмировал редактор, «бысть бой велик и мертвых по пяти, по шти на обе стороны; и государя не пропустили тем же местом к своему стану проехати», так что Ивану пришлось возвращаться в свой шатер объездным путем[404].

Случай, конечно, был вопиющий – в расположении войска, в полевом лагере, произошло столкновение с применением оружия обеими сторонами, пролилась кровь, и жизни самого государя угрожала опасность – ну а как кто-то из пищальников случайно попадет в великого князя? Что стало причиной этого побоища, нет ли тут чьего-то злого умысла – принимая во внимание нравы тогдашнего московского двора, такие мысли не могли не прийти в голову юного государя (Иван не забыл, как ночью 3 января 1542 г. вооруженные дворяне заполонили его двор, вломились в его палаты и бесчинствовали у него на глазах). Доверенный дьяк исполнил его поручение, провел расследование и доложил Ивану о виновных. Розыск, суд и приговор великого князя были скоры и суровы – «по прежнему их неудобьству, что многие мзды в государьстве его взимаху во многых государьскых и земскых делех, да и за многие их сопротивства» бояре были пытаны и казнены[405], причем им не дали исповедаться перед смертью.

Но вот что примечательно в этой истории с оговором (якобы) дьяком видных бояр, в том числе и бывшего государева любимца – Д.М. Володихин писал, что «в истинности слов дьяка, судя по нескольким странным оговоркам в летописном тексте, Иван Васильевич впоследствии сомневался»[406]. Однако эти его сомнения никак не сказались на карьере дьяка – хотя указание на то, что дьяк оболгал казненных, содержится уже в Летописце начала царства, последняя редакция которого датируется 1560 г., однако в ходе Полоцкого похода Ивана Грозного в 1562–1563 гг. дьяк сопровождает царя, а после взятия крепости остается в ней в составе новой полоцкой администрации[407] (С.Б. Веселовский предположил, что дьяк был казнен в годы опричнины[408]). Следовательно, есть все основания полагать, что в докладе дьяка содержалась информация о действительных винах казненных бояр. И вот что любопытно – согласно Новгородской летописи, летом 1546 г. в Москву были доставлены 35 опальных новгородцев, а опала на них была наложена «в том, што в спорех с Сурожаны не доставили в пищалники сорока человек на службу; и животы оу них отписали и к Москве свезли, а дворы их оценив на старостах доправили»[409]. Вне всякого сомнения, челобитчики, встретившие Ивана на дороге под Коломной, попытались вручить великому князю грамоту, касавшуюся этого дела и судьбы их товарищей. И тот факт, что на карьере и положении дьяка последствия коломенского дела никак не сказались (если он и был казнен в годы опричнины, спустя два десятилетия после казни лета 1546 г., то явно не в связи с этим делом), наводит на мысль о том, что бояре были каким-то образом замешаны в новгородском деле.

В.Д. Назаров, касаясь опал, обрушившихся на Ивана Кубенского, обратил внимание на ряд совпадений, связанных с судьбой князя и его землями. Жалованная тарханно-несудимая грамота, выданная от имени Ивана Васильевича 22 сентября 1549 г. игумену Новоспасского монастыря на бывшую вотчину Ивана Кубенского село Семеновское Бартенево в Можайском уезде, гласила, что село было передано монастырю «в вечной поминок» по князю Михаилу Трубецкому[410]. Князь Михаил был убит 15 декабря 1544 г., а на следующий день князь Иван Кубенский оказался в опале. По мнению историка, смерть юного княжича (которому на тот момент было около 12–13 лет) была связана с действиями И.И. Кубенского и кем-то из его людей, за что на князя и была наложена опала. Ну а после его казни его владения были отписаны в казну, и уже оттуда по распоряжению Ивана Васильевича деревня Семеновское Бартенево в качестве вклада на помин души юного княжича перешла монастырю[411]. Одним словом, коломенское дело совсем не так просто, как может показаться на первый взгляд, и скрывает какую-то тайну, связанную так или иначе с боярским своеволием и «безчинием» в годы междуцарствия.

В коломенском деле лета 1546 г. обращает на себя внимание и еще одна примечательная деталь – это та скорость, с которой был проведен розыск и совершена казнь. Означает ли это, что великий князь (или те, кто стоял у него за спиной и направлял умело его гнев в нужное русло) не был уверен в своих способностях покарать виновных в инциденте и опасался, что если затянуть решение проблемы, то опальные сумеют, задействовав свои связи, добиться прощения или, во всяком случае, смягчения наказания? Ведь подобный прецедент уже был в конце 1545 г. Одним словом, при чтении источников вопросов возникает едва ли не больше, чем ответов.

Говоря о казнях и опалах 1545–1546 гг., нельзя не упомянуть и еще один загадочный случай. Летописец начала царства, один из важнейших источников по истории первых лет правления Ивана Васильевича, сообщает, что 3 сентября 1545 г. великий князь повелел «казнити Офанасия Бутурлина, урезати языка ему у тюрем за его вину, за невежливое слово»[412].

Что за «невежливое слово» произнес дальний потомок героя Невской битвы Гаврилы Олексича Афанасий Бутурлин (летописец не называет его отчества, так что неясно, к какой именно ветви рода Бутурлиных относится этот Афанасий[413]), составитель летописи уточнять не стал, посчитав это неважной подробностью. Это дало простор историкам для интерпретаций. К примеру, М.М. Кром считал, анализируя этот случай, что «15-летний великий князь уже вполне вошел в роль «государя всея Руси» и не терпел ни малейшего прекословия»[414]. Однако точно так же можно предположить, что Афанасий действительно мог произнести некое «невежливое слово» – а хотя бы и касавшееся происхождения самого Ивана. Во всяком случае, язык Афанасию урезали у тюрьмы, то есть это было официальное наказание, по суду, а не как результат вспышки гнева у юного государя, да и обладал ли 15-летний Иван на тот момент такой властью, чтобы вот так просто лишить языка не рядового псаря или конюха, но родовитого, хотя и нетитулованного аристократа? И если это так, то кому перешел дорогу Афанасий Бутурлин?

Но если дело Ивана Кубенского и Афанасия Бутурлина вызывает множество вопросов и представляет, судя по всему, вершину айсберга, то этого нельзя сказать о казни, случившейся в январе 1547 г., незадолго до свадьбы юного Ивана с Анастасией Романовной Захарьиной. И снова процитируем Постниковский летописец: «Генваря в 3 день положил князь велики свою опалу на князя Ивана на княж Иванова сына Дорогобужского да на князя Федора на княж Иванова сына Овчинина Оболенского, велел их казнити смертною казнью: князю Ивану головы ссечи, а князя Федора велел на кол посадити; и животы их и вотчины велел на себя взяти»[415]. Составитель Хронографа добавлял к этому известию любопытную подробность – по его словам, казнь свершилась по желанию князя М.В. Глинского, брата Елены Глинской, матери великого князя, и княгини Анны, бабки Ивана Васильевича[416]. «В чем заключалась вина молодых людей, остается неизвестным», – писал В.В. Шапошник[417]. Однако М.М. Кром полагал иначе. По его мнению, эта казнь стала актом мести со стороны семейства Глинских[418]. Отец Федора Овчины, тот самый Иван Овчина Оболенский, фаворит Елены Глинской, принял активнейшее участие в «поимании» Михаила Львовича Глинского. Иван же Дорогобужский был приемным сыном боярина и конюшего И.П. Федорова, женой которого была Мария Челяднина, племянница Ивана Овчины. А если еще добавить к этому то, что чин конюшего после опального Федорова принял М.В. Глинский, то мотив, а значит, и виновники этих казней становятся еще более явными. Круг замкнулся – клан Глинских к началу 1547 г. вернул себе если не доминирующие, то, во всяком случае, далеко не последние роли при дворе Ивана Васильевича.

Ситуация при дворе юного великого князя на время стабилизировалась и от прежнего неустойчивого равновесия, которое было характерно для него после падения Андрея Шуйского, ничего не осталось – но ненадолго. Правда, сами Глинские об этом еще не знали и праздновали победу.

Новую расстановку сил при дворе зафиксировал свадебный разряд Ивана Васильевича (к нему мы вернемся чуть позже). Брак великого князя – дело серьезное, требующее основательной подготовки, и мы уже видели, какое значение ему придавали бояре в переписке с иностранными дворами. Сам ли Иван принял решение, что ему пора жениться, или же эту идею ему внушил кто-то из его окружения – на этот вопрос дать однозначный ответ сложно, если вообще возможно. Однако так или иначе, но 13 декабря 1546 г., на следующий день после скоростремительного возвращения из поездки на Северо-Запад, Иван явился к митрополиту Макарию и советовался с ним относительно брака.

На следующий день Макарий собрал у себя Боярскую думу, включая также и опальных бояр («по митрополиче по них посылке», – подчеркнул летописец, выделяя тем самым самостоятельную политическую роль Макария). На это совещание прибыл и сам государь, и по итогам собрания «с митрополитом все бояре у великого князя были, и выидошя от великого князя радостны»[419]. Оставим на совести летописца пассаж насчет радости бояр от того, что им стало известно о намерении великого князя жениться, ибо брак Ивана неизбежно должен был внести существенные коррективы в расстановки фигур на придворной политической арене, а значит, неизбежен был и новый раунд политической борьбы. Вопрос теперь стоял следующим образом – кто будет избранницей великого князя и, соответственно, какие люди, семьи и дома будут после свадьбы претендовать на свое место под придворным солнцем.

Ситуация прояснилась (правда, лишь отчасти) 17 декабря, когда у великого князя собрались Боярская дума и митрополит Макарий. Выступая перед собравшимися, Иван заявил буквально следующее (конечно, летописец сохранил для потомков не протокольную запись речи великого князя, но, надо полагать, суть ее он передал точно): «А помышлял есми женитися в ыных царствах, у короля у которого или у царя у которого. И яз, отче, тое мысль отложил, в ыных государьствах не хочю женитися для того, что яз отца своего государя великого князя Василья и своей матери остался мал, привести мне за себя жену из ыного государства, и у нас нечто норовы будут розные, ино межу нами тщета будет. И яз, отче, умыслил: хочю женитися в своем государстве»[420].

Это решение было одобрено собравшимися, и 19 декабря великокняжеские бирючи объвили, что «по великого князя приказу во все городы во все приказы розослали х ключником, которым села дворцовые приказаны, и ко всем посельским грамоты. А велено им з женами к Москве быти на рожество Христово к великого князя радости, а, приехав, явитися им велено казначею Федору Ивановичю Сукину да диаку Якову Григорьеву сыну Захарова…» (брату дьяка Василия Гнильевского – В. П.)[421].

Как мы можем увидеть, Иван (и его советники) решил последовать примеру своего отца, который точно так же устроил смотрины своей будущей невесты больше сорока лет назад (и здесь, кстати, можно провести аналогии с обычаями византийского двора). 22 декабря в грады и веси отправились великокняжеские эмиссары, «окольничие и княжата, и боярские дети сверстные, и диаки введеные и дворцовые», с наказом провести на местах смотрины дочерей князей и детей боярских на предмет выбора будущей невесты для великого князя. Обращает на себя внимание тот факт, что составитель летописи отдельно выделил новгородскую «посылку», подчеркнув тем самым особый статус Новгорода в Русском государстве[422]. Дочерей же придворных Иван смотрел самолично и сделал выбор, вручив платок и кольцо Анастасии Захарьиной, дочери Романа Юрьевича Захарьина (младшего брата влиятельнейшего боярина Василия III и «триумвира» М.Ю. Захарьина), умершего около 1535 г.[423]

Теперь глянем на свадебный разряд Ивана Васильевича 3 февраля 1547 г., благо он сохранился, и посмотрим, кто в нем играет заглавные роли в окружении великого князя. Понятно, что ближайшие родственники Ивана Васильевича, его брат Юрий и двоюродный брат Владимир (сын Андрея Старицкого) вместе со своей матерью Евфросиньей играли на свадьбе заглавную роль – иначе и быть не могло, раз уж Иван и его советники держались курса на примирение двух оставшихся ветвей дома Калитичей. «Дружками» жениха были князь Д.Ф. Бельский и боярин И.М. Юрьев Большой (второй сын «триумвира» М.Ю. Захарьина и двоюродный брат невесты) с женами, а со стороны невесты «дружками» были псковский наместник князь И.И. Пронский Турунтай с женой, жена окольничего В.М. Тучкова (сам Василий Тучков, сын боярина и «децемвира» М.А. Тучкова, накануне «убился с лошади» и на свадьбе не присутствовал) и М.Я. Морозов, сын еще одного «думца» времен Василия III Я.Г. Поплевина-Морозова. Клан Глинских был представлен на свадьбе Анной Глинской, бабкой Ивана Васильевича, М.В. и Ю.В. Глинскими, а также их женами. Однако дом Захарьиных на свадьбе выглядел более внушительно – кроме боярина И.М. Юрьева Большого присутствовали брат невесты Д.Р. Юрьев, братья И.М. Юрьев Меншой и В.М. Юрьев, а также жены П.Я. и В.Я. Захарьиных. Влияние клана Шуйских, как показывает разряд, упало, и весьма основательно – согласно разрядной записи, «у постели» была вдова В.В. Шуйского (правда, она была вписана в разряд вперед жен князей Ю.В. и М.В. Глинских)[424].

В целом же, говоря о расстановке сил при дворе в начале 1547 г., можно, пожалуй, согласиться с мнением М.М. Крома. Анализируя состав участников великокняжеской свадьбы, он пришел к выводу, что «в целом свадебный разряд зафиксировал своего рода равновесие между родственниками царя по материнской линии, Глинскими, и его новыми свойственниками – Захарьиными-Юрьевыми»[425], с той лишь поправкой, что это шаткое равновесие уже тогда клонилось в сторону дома Захарьиных-Юрьевых. Старомосковское боярство сумело потеснить в борьбе за влияние на юного государя и собственно русских княжат, и не допустило чрезмерного возвышения литовских выходцев. И фраза, произнесенная Иваном Васильевичем насчет того, что не стоит жениться на иностранке (намек на браки его прадеда, деда и отца?), уж не Захарьиными ли она была вложена в уста юного великого князя?

Впрочем, в конце 1546 – начале 1547 г. семейство Глинских при дворе чувствовало себя вполне уверенно. Князь Михаил сопровождал Ивана в его осенней поездке по городам Северо-Запада, причем в Псков именно он сопровождал великого князя, тогда как брат Ивана Юрий и двоюродный брат Владимир Андреевич остались в Новгороде[426]. Устойчивость положения клана подтверждает и летописная запись о венчании Ивана Васильевича на царство 16 января 1547 г. Если все прочие бояре в ней проходят, что называется, списком, то братья М.В. и Ю.В. Глинские выделены особо – Юрий Глинский осыпал Ивана «денгами златыми» по окончании церемонии венчания, а Михаил, пожалованный по такому случаю в бояре и конюшие, носил за Юрием «мису… злату со златыми денгами»[427].

Безусловно, венчание Ивана на царство и его женитьба носили знаковый характер, и эти события должны были подчеркнуть изменившийся статус юного государя. Венчанный на царство и женившийся государь теперь как будто окончательно стал взрослым и взял власть в свои руки. Однако действительно ли венчание и вступление в брак изменили отношение Ивана к государственным делам? В самом ли деле они превратили его в подлинного, «прямого» государя, который взял бразды правления в свои руки и твердо удерживал их все последующие годы своего правления?

Единства мнений среди историков по этому поводу нет, равно как расходятся исследователи во мнениях относительно того, кто стоял за спиной у юного государя, когда тот объявлял о своем намерении вступить в брак, когда принималось решение о его венчании. Так, например, А.А. Зимин, а вслед за ним и Р.Г. Скрынников, полагали, что хотя Макарий и сыграл важную роль в организации венчания Ивана Васильевича на царство, тем не менее инициатива в этом вопросе принадлежала Глинским[428]. «Коронация Ивана Грозного отвечала кастовым интересам группировки Глинских, пытавшихся прикрыться фигурой молодого царя для проведения своекорыстной политики, – писал А.А. Зимин, – которая немногим отличалась от политики их предшественников»[429]. На наш взгляд, в этих построениях есть один изъян – если политика «правительства» Глинских (а оно, это «правительство», существовало ли?) мало чем отличалась от политики предыдущих «правительств» Бельских и Шуйских (которые также существовали ли?), то зачем было городить огород с венчанием? Однако если Макарий был «третьей силой» в придворных интригах и стремился играть самостоятельную политическую роль, то как раз именно ему как организатору и реализатору всей этой затеи такой шаг был весьма выгоден с точки зрения укрепления своих позиций в ближайшем окружении юного государя. А если же мы вспомним о том, что Макарий был еще и весьма книжным человеком, то его первостепенная роль в венчании практически не вызывает сомнения – только он мог выдвинуть эту идею и придать ей соответствующие зримые формы. Ну а Глинские – Глинские (как, впрочем, и другие бояре, да и дьяки), как нам представляется, исходили из принципа «чем бы дитя не тешилось», лишь не пыталось реально управлять страной.

С браком же Ивана Васильевича все представляется более простым – если поставить классический вопрос qui prodest, кто больше других выиграл от этого брака, то выгодоприобретатели (если не считать самого Ивана, который на самом деле был в восторге от своей невесты), а значит, и инициаторы его очевидны – это клан Захарьиных-Юрьевых. Любопытно, но при анализе скупых летописных свидетельств складывается четкое впечатление, что Захарьины смогли провести хитроумную многоходовую интригу. Они не только сумели устранить потенциальных внешних конкурентов, подкинув Ивану мысль о нежелательности брака с иноземкой, но и под прикрытием тумана с организацией всероссийского выбора государевой невесты сделали так, что юный государь сделал свой выбор в пользу Анастасии Юрьевой. В том, что такая интрига вовсе не представляется невозможной, убеждает история с неудачной попыткой Михаила Федоровича жениться на Марии Хлоповой, а Алексея Михайловича – на Евфимии Всеволожской. Невесты оказались не ко двору, и оба брака были успешно расстроены их могущественными противниками[430].

Но все же, как быть с переменами в отношении Ивана, теперь уже царя, к государственным делам? А никак – юный царь, нашедший свою любовь, меньше всего думал о том, что теперь он не только счастливый молодожен, но и правитель сильного государства, по статусу своему равный османскому султану и императору Священной Римской империи германской нации. Сразу после венчания он отправляется в поездку в Троицу поблагодарить своего небесного покровителя, и точно так же спустя две недели после свадьбы вместе с братом и молодой женой снова отправляется в Троицу, но уже не на три дня, а на две с лишком недели, с 17 февраля по 5 марта[431]. С началом же весны, когда в столице участились пожары, Иван с Анастасией перебрался за город, и здесь, в селе Остров, произошел случай, наглядно показавший, что ни венчание на царство, ни бракосочетание пока никак не сказались на отношении Ивана к государственным делам. 3 июня 1547 г. к нему явилась делегация псковичей с челобитной на псковского наместника князя И.И. Пронского Турунтая (того самого «дружки» невесты Ивана, который, к несчастью для псковичей, был в это время в фаворе при дворе). О том, что было дальше, сообщает псковский летописец. Он с горечью писал, что его земляки попали юному государю под горячую руку, и он их «бесчествовал, обливаючи вином горячим, палил бороды и волосы да свечою зажигал, и повелел их покласти нагых по земли». От еще больших мучений (а может, и смерти) псковичей спасло известие о падении колокола Благовещенского собора, и царь поспешил в столицу[432]. Ивану было недосуг заниматься делами, приличествующими государю, – вершить суд и защищать малых сих от притеснений со стороны сильных мира сего. У него не нашлось времени «управити» свою отчину Псков в конце 1546 г., и сейчас попытка псковичей вручить ему челобитную с жалобами на самоуправство наместника вызвала у юного царя раздражение и вспышку гнева. Нужны были великие потрясения, чтобы Иван, наконец, взялся за ум и начал исполнять свои обязанности не только на словах, но и на деле.

И такие потрясения не замедлили последовать в самом скором времени.

Серия московских пожаров весны – лета 1547 г., больших и малых, завершившаяся грандиозной огненной бурей 21 июня, и последовавший за ними московский бунт (единственное, кстати, масштабное социальное движение в годы правления Ивана Васильевича), с давних пор занимают в летописи правления Ивана IV особое место. Не все историки согласны с тем, что новая эпоха в жизни великого князя и государя всея Русии началась после его венчания на царство и женитьбы. Но очень многие связывают начало так называемой «эпохи реформ Избранной Рады» именно с этими событиями. Отсюда и тот значительный интерес, который проявляли, проявляют и, очевидно, будут проявлять историки к этому событию. И, поскольку ранее мы уже писали о том, что вместо отдельной главы о историографии мы намерены время от времени вставлять историографические экскурсы в текст нашего повествования по мере необходимости, то сейчас такая необходимость появилась.

Итак, что писали и пишут историки по поводу событий весны – лета 1547 г.? Тон в их изучении этой страницы истории эпохи Ивана Грозного задал еще «Колумб российских древностей» Н.М. Карамзин, когда написал, что «для исправления Иоаннова надлежало сгореть Москве»[433]. Авторитет Карамзина был настолько велик, что с тех пор связь между завершением бурного «боярского правления, наступившего после смерти Василия III, великим пожаром и волнениями в Москве и эпохой пресловутых «реформ Избранной Рады» представлялась практически аксиомой, проблема заключалась лишь в том, какую оценку дать событиям июня 1547 г. и под каким углом зрения их рассматривать.

В советской исторической науке с ее особым, пристальным интересом ко всякого рода социальным движениям, которые могли быть трактованы как проявления классовой борьбы, такое масштабное событие, и к тому же единственное за весь XVI в., как московский пожар 1547 г. и вызванный бунт городского населения, не могло не стать объектом пристального (хотя, быть может, и не столь тщательного, как в случае с городскими восстаниями следующего, XVII столетия) внимания. И рассматривалось это событие прежде всего через призму классовой и антифеодальной борьбы народных масс и, во вторую очередь, в контексте борьбы за власть при дворе юного (а тогда Ивану IV не исполнилось еще и 17 лет) великого князя, недавно торжественно венчанного на царство[434].

При такой постановке вопроса немудрено, что в соответствии с господствующей научной парадигмой события июня 1547 г. в Москве истолковывались как проявление острого социального противостояния между «черными людми» и «силными во Израиле»[435]. Лишь Р.Г. Скрынников в 1992 г. заметил, что, поскольку «посадские люди не выдвинули никаких социальных или политических требований, которые отражали бы их классовые интересы», то, в таком случае, и сам тезис о взрыве классовой борьбы в 1547 г. выглядит сомнительно[436]. М.М. Кром в 2010 г. и вовсе увязал события июня 1547 г. прежде всего с общим политическим кризисом в Русском государстве в 40-х гг. XVI в.[437]

В том, что классовый подход в оценке событий июня 1547 г. долгое время доминировал в отечественной историографии Новейшего времени, нет ничего удивительного – с одной стороны, свою роль сыграл упомянутый выше характерный для нее подход к оценке событий политической и социальной истории, а с другой стороны, соответствующая интерпретация сохранившихся источников. Стоит заметить, что московский пожар и волнения, охватившие город после него, оставили глубокий след в памяти современников тех событий и нашли свое отражение в целом ряде нарративных источников. Пожалуй, наиболее глубокий и основательный их анализ (хотя, на наш взгляд, и несколько предвзятый – «сохранившиеся источники очень неполно и крайне односторонне, враждебно отражают данные о московских волнениях июня 1547 г.»[438]), был дан в свое время С.О. Шмидтом[439]. Это избавляет нас от необходимости еще раз возвращаться специально к этой проблеме, благо это исследование не относится к числу раритетов и его легко найти и ознакомиться с соответствующими строками.

Заметим, однако, что отмеченная историком «враждебность» и «односторонность» в оценке событий июня 1547 г. в Москве, содержащаяся в источниках, на наш взгляд, обусловлена не только и не столько позицией авторов-составителей летописных повестей и иных источников о пожаре и бунте 1547 г., сколько тем «вопросником» (термин А.Я. Гуревича), с которым С.О. Шмидт и другие советские историки подходили к изучению этой проблемы. Так, к примеру, А.А. Зимин поместил раздел о московском пожаре и волнениях в главу об обострении классовой борьбы и городских восстаниях (именно так, во множественном числе! – В. П.) накануне начала периода реформ, тщательно выискивая и подбирая нужные свидетельства в источниках того времени[440]. На недостатки и однобокость такого подхода к оценке этих и других подобных событий того времени уже было обращено внимание некоторыми отечественными исследователями[441], и, пожалуй, стоит согласиться (осторожно!) с мнением А.Л. Юрганова. Он отмечал, что в исторической науке «любое концептуальное построение должно быть основано на анализе смысловых структур средневекового сознания»[442].

М.М. Кром, правда, не совсем согласен с такой трактовкой подхода к анализу исторических явлений эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени[443], однако тем не менее определенные точки соприкосновения в их построениях найти можно. И когда А.Л. Юрганов пишет о том, что для русского книжника «государство в этом контексте (контексте Страшного суда. – В. П.) – контрапункт эсхатологической идеи, главное средство коллективного спасения…» (выделено нами. – В. П.), почему «верой и правдой надо служить тому, кто «прирожден» быть государем, потому что государь исполняет волю Бога на земле и отвечает пред Судьей за неисполнение его „подовластными“ заповедей Божьих»[444], то как это расходится с высказанным М.М. Кромом тезисом о доминировании в московском политическом «дискурсе» XVI в. идеи стремления к высшему благу и общей пользе и осмыслении московскими книжниками конфликтов внутри целостного «политического тела» Русского государства как дьявольских козней?[445] На наш взгляд, никак, тем более что нам приходится так или иначе работать с текстами, которые рождались в интеллектуальной, книжной среде «говорящего меньшинства», и именно оно, это меньшинство, и создавало те смыслы и «дискурсы», изучая которые мы и пытаемся понять духовный мир человека той эпохи. Руководствуясь этими идеями и составив в соответствии с ними свой «вопросник», с которым мы подойдем к анализу содержания сохранившихся источников, содержащих сведения о событиях июня 1547 г., попробуем иначе взглянуть на «восемь дней, которые потрясли Россию» и сформулировать ответ на вопрос – что же тогда произошло в столице: была ли это вспышка классовой борьбы, как полагал А.А. Зимин, или же «примитивный бунт», как полагал С.О. Шмидт? Или же нечто иное – некое «ритуальное действо» (Н. Коллманн) с участием народа и царя, в ходе которого проверялась на прочность верховная власть и утверждалась ее легитимность в глазах народа?[446] И, наконец, действительно ли пожар и бунт июня 1547 г. стал тем переломным моментом в жизни и правлении Ивана Васильевича?

Для ответа на эти вопросы обратимся прежде к хронологии событий. Здесь необходимо отметить, что в нарративных источниках, описывающих события 21–29 июня 1547 г., есть две версии этих событий. Первую условно можно назвать «ранней», составленной буквально по горячим следам, вскоре после пожара и волнений. Она нашла свое отражение в официальном летописании начала царствования Ивана Грозного и новгородской летописной традиции[447]. Вторая версия произошедшего, «поздняя»[448], основывается на свидетельствах самого Ивана Грозного и так называемой Царственной книге. Она появилась на свет намного позже, когда остыли угли и пепел и страсти, вызванные стихией и бунтом, уже улеглись. Определенные противоречия между двумя этими версиями были замечены давно (так, в ранней версии московские черные люди действуют самостоятельно, а в поздней версии они были наущены на бунт и погромы боярами – врагами Глинских). Поэтому, отражая доминирующую в отечественной историографии точку зрения, М.М. Кром отмечал, что «исследователи справедливо подчеркивают тенденциозность приписок к Царственной книге и отдают предпочтение версии, отразившейся в более ранних летописных памятниках»[449].

Осмелимся отметить, однако, что, на наш взгляд, тенденциозны и субъективны (в силу особенностей формы и содержания самих источников) и та и другая версии, но каждая по-своему. Да, конечно, во второй версии на первый план выступает роль враждебного Глинским старого московского боярства, однако, с одной стороны, почему они не могли использовать озлобленность москвичей против «силных во Израиле» и перенаправить их разрушительную энергию на «чужаков» Глинских? С другой стороны, тот же М.М. Кром несколько дальше пишет о шагах Ивана IV, направленных на стабилизацию отношений с боярством и «соборе примирения» в феврале 1549 г.[450] Закономерен вопрос – если молодой государь, взявшись за ум, попытался занять пустовавшее со времени смерти Елены Глинской место арбитра и наладить отношения с аристократией и положить конец не прекращавшемуся полтора десятка лет с момента смерти его отца перманентному политическому кризису, то зачем тогда, в таком случае, в официальной (выделено нами. – В. П.) версии событий, зафиксированной в том же Летописце начала царства, выпячивать роль боярства в убийстве царского дяди? А вот в конце 60-х – начале 70-х гг. необходимости в сокрытии неудобных фактов придворной борьбы за власть не было, и можно было смело указать на виновников случившегося. Сам Иван свидетельствовал в первом послании Курбскому, что тогда, после московской трагедии, он «пред отцем своим и богомольцем, пред Макарием, митрополитом всеа Русии, во всем в том простихомся; вас же, бояр своих, и всех людеий своих в пре-ступках пожаловал и впредь того не воспоминати, и тако убо мы всех вас яко благи начахом держати», но, увы, бояре «перваго своего лукаваго обычея не оставите, но паки на первое возвратистеся»[451]. Заметим кстати, что редактор Царственной книги не щадит и самих Глинских, показывая их как одних из виновников случившегося бунта.

Одним словом, мы не видим веской причины оказывать предпочтение той или иной версии перед другой и уверенно полагаем, что обе версии отнюдь не противоречат друг другу, а прекрасно дополняют одна другую. Вторая версия, которую критикуют за тенденциозность и субъективность (осмелимся предположить, что связано это прежде всего с тем, что руку к ней приложил сам Иван Васильевич, а по отношению к нему в отечественной историографии сложилась пресловутая «черная легенда» и «презумпция виновности», и все. Что написано им или под его диктовку, а priori не заслуживает доверия), расставляет все точки над i в описании событий 26 июня 1547 г. Сопоставление их позволяет нарисовать «стереоскопическую» картину июньских волнений в Москве, что мы и сделаем.

Для начала немного хронологии. Весна 1547 г. запомнилась москвичам чередой больших пожаров. Сперва, 12 апреля, огонь выжег торговые ряды «со многими та-вары от Никольского крестца и до речнои стены градные, и гостины дворы великого князя, и дворы людцкие и животы многие погореша от Ильинские улицы и до городной стены». Затем спустя неделю, 20 апреля, «загореся за Яузою на Болвановье и погореша Гончяры и Кожевники вниз подле реку Москву»[452]. В накаленной атмосфере опустошенной пожарами Москвы посадские люди, недовольные тем, что власти де-факто устранились от расследования причин пожаров и помощи погорельцам, взяли дело в свои руки и занялись самосудом. «А говорили про оба пожара, – записал летописец, рассказывая об этих пожарах, – что зажигали зажигальники. И зажигальников многих имали и пытали их. И на пытке они сами на себя говорили, что они зажигали. И тех зажигальников казнили смертною казнью, глав им секли и на колье их сажали и в огонь их в те же пожары метали»[453].

Беспорядки в городе, начавшиеся было после пожара 20 апреля, скоро как будто приутихли, однако в воздухе по-прежнему стояло напряжение, готовое в любой момент взорваться новой волной насилия и кровопролития. Масла в огонь подливала засуха, установившаяся в конце весны, хлебная дороговизна (А.Г. Маньков отмечал, что 40-е гг. XVI в. было временем, когда хлебные цены демонстрируют скачкообразную динамику подъема[454]) и повышение налогов – надо было оплачивать и венчание на царство, и пышную царскую свадьбу, и подготовку большого похода на Казань («тое же зимы царь и великий князь велел дань имати с сохи по 12 рублев, и оттого крестьяном тегота была великая»[455]). Среди горожан ползли слухи, что-де «явились на Москве по улицам и по иным городом, и по селом, и по деревням многие сердечники, выимали из людей сердца», а тут еще 1 июня случилось небесное знамение: «Во Пскове бысть знамение: на не-беси кроуг надо всем Псковом бел, а от Москве на тои кроуг на белои иныя круги яко доуги видно на краи настоупили, страшни велми, и на болшом кругоу перепояски»[456].

3 июня рухнул колокол-благовестник Благовещенского собора в Кремле – еще один явно недобрый знак, только усиливший напряженное ожидание новых бед[457]. В первых числах июня в Москве случился еще один пожар, и в довершение всех бед 21 июня, во второй половине дня («во 12 чяс дня»), «загореся храм Воздвижение честнаго креста за Неглинною на Арбацкои улице на Острове».

Новый пожар был относительно недолгим – «на третьем часу нощи преста», однако этих нескольких часов хватило, чтобы огненная буря («и бысть буря велика, и потече огнь якоже молния, и пожар силен») сожгла практически всю Москву. «Прежде убо сих времен памятные книзи временныи пишут, таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися», – устрашенный чудовищным зрелищем огненного смерча, обратившего в прах и пепел столицу Русского государства, записал составитель Летописца начала царства[458]. И было от чего содрогнуться – новгородский летописец сообщал, что в столице сгорело дворов «белых и черных» 25 тысяч и 250 церквей, погибших же в пламени и в дыму москвичей насчитали 2700 человек (разброс данных о числе погибших в пожаре – от 1700 в Летописце начала царства до 3700 в Хронографе редакции 1512 г.)[459]. Москва обратилась в пепел – «не видети иного ничего же, но токмо дым и земля и трупия мертвых»[460].

Причина невиданного бедствия, обрушившегося на столицу Русского государства, для московского книжника была вполне очевидна: «Божиим гневом сие бысть огненое пламя» и «сие бысть грех ради наших в наказание нам от бога послася, за умножение наших согрешении не пощади бог толико множество святых церквеи и образов святых своих». Новгородский же книжник конкретизировал, за что именно Господь наслал неслыханный прежде пожар на Москву. «Божиим гневом и наказанием за оумножение грехов наших, – писал он, – наипаче же в царствующем граде Москве оумножившися неправде, и по всеи Росии, от велмож, насилствующих к всему миру и неправо судящих, но по мзде, и дани тяжкие, и за неисправление правыа веры пред Богом всего православного христианства». А случилось все это потому, полагал летописец, что бояре и прочие властели «в бестрашии живуще…» (выделено нами. – В. П.) по той причине, что царь и великий князь Иван Васильевич «оун суще», и без государевой грозы вельможи пустились во все тяжкие[461].

Любопытно, но аналогичные мотивы звучат и в повести «О великом и сугубом пожаре и о милостивом защищении, иже на воздусе заступлением Пречистые Богородицы». Ее автор также отмечал, что после смерти Василия III и Елены Глинской «бояре и велможи вси видяще самодержьца наследника царствию юна суща, и яко благополучно и самовластно себе время видяще, и изволиша собрати собе множество имения», а самое главное, они «вместо, еже любити правду и любовь, в ненависть уклонишася, и кождо их различных санов желающе, и ничто же получаху, но обаче на мало время. И нача в них быти самолюбие, и неправда, и желание на восхищение чужаго имения». «И от похищения чюжаго имения домы их исполнишася, – заключил книжник, – сокровища их направеднаго богатества умножишася»[462].

И когда Иван Грозный в своем послании князю А.М. Курбскому обвинял бояр во всякого рода злодействах и лихоимстве, то, выходит, он лишь отражал общую точку зрения, которая сформировалась к исходу «боярского правления» в среде русских книжников. Действительно, стоит сравнить основные идеи из писаний русских интеллектуалов середины XVI в. с данной Иваном картины нравов правящей элиты Русского государства времен своего детства. Тогда, по словам Грозного, бояре, возрадовавшись малолетству государя, «хотение свое улучившее, еже царьство безо владетеля обретоша, нас убо, государей своих, никоего промышления доброхотного не сподобиша, сами же ринушася богатству и славе, и тако наскочиша друг на друга». И «сильные во Израиле», стремясь к власти и богатству, продолжал первый русский царь, не только «колико боляр, и доброхотных отца нашего и воевод избиша», не только «дворы, и села, и имения дядь наших восхитиша и водворишася в них», не только расхитили казну «матери нашея» и «казну деда и отца нашего безчисленну себе поимаша», но и «на грады и на села наскочиша, и тако горчяйшим мучением многоразличными виды имения ту живущих без милости пограбиша», «неправды и неустроения многая устроиша, мъзду же безмерную ото всяких собирающее, и вся по мзде творящее и глаголюще»[463].

Но если, предположим, Иван, как лицо заинтересованное, был пристрастен к тем, кто «жадною толпою» окружал трон и не пожалел черных красок для описания их нравов, а книжники следовали неким принятым в тогдашней книжности стандартным формулам и оборотам, то как быть с показаниями летописей, которые пусть и глухо, намеками, но проговариваются о тех беспорядках, которые чинились сильными мира сего в период пресловутого «боярского правления», наступившего после смерти великого князя Василия Ивановича и умножившихся после скоропостижной кончины его вдовы, великой княгини Елены, железной рукой правившей государством при малолетнем сыне?[464]

У притесняемых и угнетаемых «силными во Израиле» крестьян и посадских людей оставалась одна надежда – бить челом государю о наказании «свирепых, аки лвове» наместниках и их людей. Однако применительно ко временам пресловутого «боярского правления» эта тактика не работала – пример скоротечного визита Ивана Васильевича в Псков и Новгород в конце 1546 г., исстрадавшихся под гнетом тамошних властелей, служит тому наглядным примером. Юный государь, вдоволь натешившись и собрав полагающиеся ему согласно статусу подарки, скоропостижно отбыл обратно в столицу, «не оуправив своеи отчины ничего». Попытки же псковичей и новгородцев искать справедливости в Москве, как уже было показано выше, успеха не имели. Больше того, они показали, что юный государь вовсе не намерен прислушиваться к мнению своего народа.

Анализируя казусы с псковскими и новгородскими челобитчиками, описанные нами ранее, нельзя не вспомнить про любопытное наблюдение, сделанное американским русистом В. Кивельсон. В одной из своих работ она отмечала, что механизм взаимодействия общества, того самого «мира» или «земли», с государем в раннемодерной России может быть описан формулой «совет, челобитная, недовольство, бунт»[465]. Псковичи в 1547 г. прошли две стадии этого процесса, новгородцы годом ранее – фактически три, ну а теперь, в июне 1547 г., настала очередь московского посадского люда.

Выше мы уже процитировали то место из летописи, в котором рассказывается о учиненном москвичами самосуде над «зажигальниками». Впрочем, а был ли это действительно самосуд? Здесь самое время привести любопытные наблюдения, которые сделал М. Брин относительно особенностей функционирования судебной системы и права во Франции времен «старого режима». Он отмечал, в частности, что закон и суд «были составным элементом более разветвленной системы разрешения споров, которая включала в себя посредников, третейских судей-арбитров и других его участников, которые занимались сделками, переговорами или иными другими средствами, позволявшими урегулировать спор неформальными путями». При этом стороны обращались в официальный суд не только и не столько за тем, чтобы достичь окончательного решения спора, что стоило дорого и еще дороже стоило добиться его выполнения, сколько для того, чтобы принудить ответчиков к переговорам или поиску иных, неофициальных, способов урегулирования спора – таких, как посредничество или арбитраж. При этом закон придавал этой сложной системе необходимую «ауру» легитимности, задавал определенные правила игры и обеспечивал ее работоспособность[466].

Эта модель, характерная для раннемодерных государств, действовала и в России тех времен, причем, как отмечала Н. Коллманн, она функционировала в рамках «экономики даров», и то, что сейчас воспринимается как коррупция, тогда выступало в роли своего рода «смазки», позволявшей более или менее исправно вращаться колесам этой машины. Однако, продолжала она, «население городских и сельских общин было почти всегда беззащитно перед лицом чрезмерных запросов, выходивших за рамки народных представлений о честности…» (выделено нами. – В. П.)[467]. Очевидно, что перед нами как раз тот самый случай, когда местные «миры», не важно, псковские ли, московские или иные какие, оказались беззащитны перед лицом чрезмерных, с их точки зрения, поборов со стороны власть имущих. И поскольку Иван Васильевич оказался не готов взять отправление правосудия в свои руки, то «мир» решил сделать это самостоятельно – благо руки у него были в известной степени развязаны. В Псковской 1-й летописи о том, что в 1540/1541 г. «бысть жалование государя нашего великого князя Ивана Васильевича всеа Роусии до всеи своеи Рускои земли, млада возрастом, 11 лет, и стареиша умом: до всеи своеи отчины милосерда, показа милость свою и нача жаловати, грамоты давати по всем градом болшим (выделено нами. – В. П.) и по пригородом и волостем, лихих людеи обыскивати самым крестьяном меж собя по крестномоу целованию и их казнити смертною казнью, а не водя к наместником и к их тивуном лихих людеи разбоиников и татеи»[468]. Пресловутая губная «реформа» (дискуссия о которой в отечественной историографии продолжается до сих пор вот уже не одно десятилетие[469]), упомянутая в этой летописной записи, явно не могла пройти мимо Москвы. И летописное сообщение о том, что московский посадский люд после апрельских пожаров ловил, пытал и казнил поджигателей, явных и мнимых, может быть истолковано именно как указание, что московские «черные люди» воспользовались представленным им ранее верховной властью правом самим «обыскивати меж собя» и «казнити» «лихих людей». И тот факт, что москвичи, недовольные действиями властей, взяли инициативу в свои руки и занялись сыском и наказанием предполагаемых поджигателей, говорит о том, что они явно вышли на третью стадию описанного В. Кивельсон процесса взаимодействия с верховной властью. Известие о том, как молодой царь обошелся с псковичами, а прежде с новгородцами, явно не оставшееся неизвестным для москвичей, только способствовало росту недовольства властями и напряженности в обществе, и нужен был лишь малейший повод, чтобы переход от недовольства к открытому неповиновению и мятежу стал реальностью. «Вспышки насилия происходили тогда, – отмечала Н. Коллманн, – когда нарушения принимали беспрецедентный характер, налоговое бремя, а правительство оставалось глухим к чаяниям народа»[470]. Согласимся с тем, что в 20-х числах июня 1547 г. все необходимые условия для того, чтобы Москва полыхнула (в переносном, конечно, смысле), были налицо, и пожар 21 июня 1547 г. стал той самой последней соломинкой, что переломила хребет верблюду.

Как развивались события после великого пожара? Согласно летописным свидетельствам, юный царь со своим братом Юрием и большой свитой наутро следующего дня после испепелившего столицу огненного смерча приехал на пепелище из подмосковного села Остров, где он пребывал с весны. По словам книжника, увидев печальную картину случившегося («и видеше граду погоревшу от огня и святыя церькви и людей погорело много, лежаще трупья мертвых»), Иван расплакался и, «зряше беду, створшуюся на граде его и на святых церьквах, и бывшую печаль князем и бояром, и мужем москвичом прослезився тешаиши и рек: „Не скорьбите князи и боляре мои и народи. Господь бог дал, господь взял. Буди имя господне благословенно отныне и до века. Киждо люде мои ставите хоромы по своих местех. А яз вас жаловати ради лготу дати“»[471].

В принципе, в описанном сюжете летописной повести нет ничего невозможного – царь не мог не явиться в Москву, узнав о бедствии, постигшем его столицу с тем, чтобы воочию увидеть результаты пожара и на месте принять меры по ликвидации его последствий. Учитывая же впечатлительность натуры Ивана, в том, что он мог расплакаться, также нет ничего невероятного, и перед нами не просто оборот речи и не устойчивая литературная формула, а вполне реальная картина, равно как и общий смысл слов, произнесенных им под впечатлением от увиденного, если и не дословно, то довольно близко к тексту был передан книжником.

На следующий день, 23 июня, Иван снова приехал в столицу и отправился сперва на богослужение в чудом уцелевший Успенский собор («бе бо церкви та соборная невредима от бывшаго пожару молением пречистые владычицы нашея богородица. Толико во пророцех в верху три иконы загорались были с нижних поль и прилучишася подъяки и угасиша, и образов гех невреди огнь»), а оттуда направился с визитом к митрополиту Макарию. Глава Русской церкви сильно пострадал по время пожара («митрополиту же, убежавшу от пламени огненаго и пришедшу ему к нижним воротом градным, оже прилучися Ивановым людем Федорова сына Наумова с рухлядью стояти, и спустиша митрополита по ужу за град и бысть за три сажени до земли и урвася уже и паде много терпеливый душею, и разбися велми. А егда ис пожару того бежавшу опалеста ему очи от огня») и приходил в себя в «монастыре на Новом»[472]. Об этом визите царя «со всеми бояры» к митрополиту упоминает и составитель Постниковского летописца[473].

Весьма любопытен и примечателен рассказ автора повести «О другом великом пожаре, о Московском» о том, что произошло на этой встрече. По его словам, «много и словесы духовными митрополит тешашо царя государя и великого князя, поучая его на всякую добродетель, елико подобает царем православным быти…»[474] (выделено нами. – В. П.). Трудно не согласиться с мнением С.О. Шмидта, который писал о том, что «поведение Ивана IV, скакавшего со свитой из города в город, грабившего казну храмов и монастырей, разорявшего местное население, безрассудно казнившего своих приближенных, издевавшегося над челобитчиками, вызывало нарекания, становилось предметом обсуждения и поводом общественного недовольства»[475]. Такой Иван весьма далек был от того образа идеального православного государя, который создавался неустанными трудами церковных интеллектуалов и прочно утвердился в народном сознании[476]. И как тут не вспомнить поползшие по Москве (да и не только по ней) слухи о якобы предсказанном четырьмя вселенскими патриархами рождении во втором браке Василия III наследника престола, который «будет грабитель чюжаго имения, моль же поядает ризы, а чюжого имения граблением и свое все истребит, и наполнится… царство страсти и печали, и будут в та лета убивания многа и муки Сарападасийских родов, и юнош нещадение, и ово на кола, а иным усечение главы, и затоцы без милости, и мнози гради огнем попрании будут»?[477]

Но вот что любопытно и что обращает на себя внимание в описании этого совета у Макария. В текст так называемой Царственной книги при ее составлении спустя почти тридцать лет после трагических событий в Москве рассказ о встрече Ивана и Макария в Новинском монастыре был расширен и дополнен против прежних. В частности, в новой версии случившегося было сказано, что духовник царя протопоп Федор Бармин и бояре И.П. Федоров и Ф.И. Скопин-Шуйский «вражиим наветом начаша глаголати», что-де пожар на Москве случился по той причине, что некие злодеи «вълхвъванием сердца человеческие вымаша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва погоре». Царь под влиянием этих речей, продолжал составитель Царственной книги, «велел того бояром сыскати»[478]. С этого места начинаются давно замеченные разночтения в описании последовавших событий.

24 и 25 июня в Москве прошли относительно спокойно – во всяком случае, ни один источник не сообщает о каких-либо происшествиях, которые случились в эти два дня в столице. Однако нет сомнений в том, что атмосфера в сгоревшей Москве оставалась чрезвычайно напряженной, слухи о причинах пожара и его виновниках продолжали множиться, причем в этих слухах начал фигурировать и сам юный царь. И вот наступило утро 26 июня. Согласно ранней версии, составленной вскоре после июньских событий 1547 г., в этот день, «в неделю на пятыи день после великого пожару», московские посадские люди «от великие скорби пожярные восколебашася, яко юроди», ворвались в Кремль и там «на площади убиша камением царева и великого князя боярина князя Юрия Васильевича Глинского и детеи боярских многих побиша, а людеи княжь Юрьевых безчислено побиша и живот княжои розбиша». Публичную расправу над Ю.В. Глинским и его людьми «черне людие града Москвы» мотивировали тем, что-де «вашим (то есть Глинских. – В. П.) зажиганием дворы наши и животы погореша».[479] _{Продолжатель} Хронографа редакции 1512 г. добавил к этому описанию интересную деталь – по его словам, посадские люди собрались «вечьем» и указывает на примерное время убийства Глинского – «на обедне на Иже-херувимской песни»[480]. Еще одну деталь сообщает новгородский книжник. По его словам, князя Юрия убили на Москве «болшие и чорные люди…» (выделено нами. – В. П.), которые «извлекли из церкви едва жива (то есть Глинского избили еще в церкви. – В. П.), и скончаша злою смертию, извлекоша из града привязана ужем»[481].

Поздняя версия, изложенная в той самой Царственной книге, выглядит несколько иначе, по-другому расставляет акценты. Согласно ей, 26 июня на площадь перед Успенским собором прибыли уже упоминавшиеся прежде протопоп Федор Бармин, бояре князья Ф.И. Скопин-Шуйский и Ю.И. Темкин-Ростовский, И.П. Федоров, Г.Ю. Захарьин, окольничий Ф.М. Нагой и «инии мнози» «и начаша въпрашать: кто зажигал Москву» у собравшейся перед собором толпы. Толпа же отвечала, что во всем виновата Анна Глинская, бабка Ивана IV, «з своими детми и с людми вълхвовала: вымала сердца человеческия да клала в воду да тою водою ездячи по Москве да кропила, и оттого Москва выгорела». И дальше составитель Царственной книги указывал (на что, кстати, не особенно принято обращать внимание), что «сие глаголаху черни людие того ради, что в те поры Глинские у государя в приближении и жалование, а от людей их черным лю-дем насилство и грабеж, они же их от того не унимаху…» (выделено нами. – В. П.). Князь Ю.И. Глинский, по словам книжника, присутствовавший при этом на площади, попытался было укрыться в церкви, однако бояре (выходит, это те самые «болшие люди» Новгородской летописи. – В. П.) «по своей к Глинским недружбе наустиша черни», которая и убила князя прямо в соборе, после чего, «извлекоша передними дверми на площадь и за город и положиша перед Торгом, идеже казнят»[482]. Иван Грозный в письме Андрею Курбскому также отмечал, что его дядя был убит толпой прямо в церкви, «против митрополичья места»[483].

Сравнивая две эти версии, нетрудно заметить тот акцент на двусмысленную роль, которую сыграла 26 июня старая московская знать, которая явно решила воспользоваться этой накаленной до предела обстановкой и обратить гнев москвичей на «чужаков» – семейство Глинских. Мотив этот, кстати, хотя и был отмечен в отечественной исторической литературе, однако же походя, мимоходом. Более того, М.М. Кром отмечал, что «акцент на придворных интригах и происках врагов Глинских, характерный для приписок к Царственной книге (а ранее – для рассказа Ивана Грозного о тех же событиях), серьезно искажает картину восстания…»[484] (выделено нами. – В. П.). Правда, еще С.О. Шмидт осторожно указывал на то, что «сомнения в том, что именно бояре „наущали“ народ на Глинских, вовсе не означает отрицания того факта, что придворные группировки – по тем или иным соображениям – были заинтересованы в падении Глинских и, возможно, даже рассчитывали на то, что расправа с Глинскими и отречение боярства от ответственности за все дурное, что было в годы правления Глинских, утолит ярость восставших, отвратит гнев народа и от царя и от боярства в целом»[485]. Ранее в том же духе высказывался И.И. Смирнов, который писал о хитроумном политическом маневре московской правящей элиты, который посредством жертвы того или иного ее представителя сохранит незыблемым и существующий порядок вещей, и свои господствующие позиции[486]. Отметим также, что П.П. Смирнов и С.О. Шмидт намекали на возможность того, что московские пожары 1547 г. носили отнюдь не случайный характер и были связаны с острой борьбой за власть при дворе Ивана IV[487]. Учитывая все эти обстоятельства, а также «классовую» направленность советской историографии, мы полагаем более чем вероятным именно тот сценарий событий 26–29 июня 1547 г., что был изложен Иваном Грозным и составителем Царственной книги (за исключением отдельных малосущественных деталей – например, каким именно образом был убит князь Юрий Глинский).

Обращает на себя внимание поведение членов боярской «комиссии» на площади перед Успенским собором, которое носило явно подстрекательский характер. Доводы М.М. Крома в пользу их невиновности в смертоубийстве не выглядят убедительными[488]. События происходили в воскресный день у одного из немногих уцелевших московских храмов, и скопление здесь москвичей вполне ожидаемо. Кинуть же клич и послать и без того взвинченную толпу на виновников бедствия (тем более что собравшаяся на площади московская чернь и так ждала, что скажут назначенные Иваном бояре относительно результатов расследования причин пожара) можно было легко и непринужденно. Наконец, утверждение М.М. Крома о том, что «указанные… черты самоорганизации восставших, отмеченные в летописании 1550-х гг. (собравшись «вечьем» и т. п.), полностью исключают возможность какого-либо руководства их действиями со стороны бояр»[489] отнюдь не выглядит убедительным. И вече само по себе, как показывает исторический опыт, вовсе не является организацией исключительно «черных людей»; и взаимодействие городской верхушки, которая играла определяющую роль в работе вече, с боярством, более чем очевидно, тем более в той ситуации, которая сложилась в Москве к 26 июня (на наш взгляд, более чем вероятно, что Федор Бармин и бояре не случайно оказались пополудни 26-го перед Успенским собором, а прибыли туда с неким «отчетом» о результатах работы «комиссии»); и среди участников стихийного московского вече неизбежно было множество клиентов тех же бояр, зависимых от своих патронов.

Убийство Юрия Глинского стало сигналом для начала погромов в Москве, в ходе которых «людей княже Юрьевых безчислено побиша и живот княжей розграбиша, ркуще безумием своим, яко «вашим зажиганием дворы наши и животы погореша», заодно побив и пограбив множество северских служилых людей, к несчастью своему оказавшихся на Москве в те дни, «называючи их Глинского людми»[490].

О том, что происходило в Москве 27-го и 28-го, летописи умалчивают, однако можно предположить вслед за И.И. Смирновым[491], что город в эти дни находился под властью московского «вечья» (по аналогии с событиями лета 1382 г.) или, во всяком случае, москвичи активно включились в поиск и наказание тех, кого они считали виновными в пожаре. И снова подчеркнем – на наш взгляд, события 26 июня и последовавшие за убийством Юрия Глинского погромы 27–28 июня, в ходе которых были перебиты и люди Глинских, и оказавшиеся себе на беду в столице чужие для москвичей северские дети боярские и их послужильцы, можно рассматривать именно как конкретный случай, когда «сами крестьяне», считая себя в своем праве, «обыскав», казнили «злою смертию» «лихих людеи разбоиников и татеи».

Погромы, последовавшие за убийством Юрия Глинского, отнюдь не стали кульминацией московских волнений июня 1547 г. Ситуация в городе явно вышла из-под контроля той боярской группировки, что инициировала расправу с царским дядей. «А после того убийства на третей день приходиша многия люди чернь скопом ко государю в Воробьево», – писал составитель Царственной книги, – с требованием выдать им на расправу княгиню Анну Глинскую и князя Михаила Глинского, брата убитого Юрия[492]. Новгородский книжник сообщал еще одну любопытную деталь этого похода. «По кличю палачя», писал он, московские посадские люди «поидоша» в Воробьево, где в это время находился царь, «с щиты и з сулицы, яко же к боеви обычаи имяху»[493]. Связано ли это было с тем, что Глинских обвиняли не только в умышленных поджогах, но и в том, что они «норовили иноплеменным» и навели на Русскую землю татар («бе же тогда пришол со многою силою царь Крымскои и стоял в полях»)[494], или же это была форма давления на верховную власть, – сегодня трудно сказать что-либо определенное. Но вот что представляется несомненным – так это то, что этот поход явно состоялся в рамках продолжавшегося «обыска» виновников пожара (о чем косвенно свидетельствует, в частности, указание летописи на то, что поход состоялся «по кличю палачя»).

Для Ивана IV явление в его загородном селе огромной толпы народа, да еще и вооруженной, стало пренеприятнейшим сюрпризом. Страшный пожар и картины оставленных им опустошений и без того потрясли до глубины души его впечатлительную натуру («и от сего бо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, уи умилихся, и познах своя согрешения, и прибегох ко святей соборней и апостольстей церкви»[495]), а здесь, оказавшись фактически один на один с бушующей толпой, не имея за спиной силы, способной в случае чего поддержать его, он растерялся («князь же великыи, того не ведая, оузрев множество людеи, оудивися и оужасеся»[496]). Позднее, в послании князю Курбскому, он вспоминал, что изменники бояре наущали народ, что-де он знал о том, что его бабка занималась ведовством, и подговаривали рядовых москвичей убить его, государя, за то, что он-де прячет Анну Глинскую и ее сына Михаила у себя в Воробьево[497]. Так это было или не так, но состояние Ивана можно легко представить, если провести аналогию с поведением Алексея Михайловича, точно так же представшего перед возмущенным «черным людом» московским в дни Соляного бунта и вынужденного пойти на серьезные уступки восставшим. Судя по всему, Иван позволил произвести обыск в Воробьево с тем, чтобы московский черный люд смог убедиться воочию, что он не прячет в своей загородной резиденции Анну и Михаила Глинских (князь Михаил в то время находился в Ржеве на службе и, видимо, к нему бежала из Москвы с началом всех этих событий Анна Глинская). Не найдя Глинских, москвичи удалились из Воробьево, тем более что юный царь обещал им исправиться, лично заняться наказанием «лихих людей» и выполнять как должно возложенные на него Господом обязанности православного государя.

Здесь снова уместно будет обратиться к наблюдениям Н. Коллманн относительно особенностей московских городских бунтов XVII столетия. Все они, отмечала она, проходили примерно по одному и тому же сценарию, и «правила игры были известны и правителю, и народу; общество обращалось как одно целое, „миром“, к царю, который был обязан защитить его». При этом, продолжала исследовательница, «у самого царя не было защиты в виде полиции», поскольку «сама идеология Московского государства (глубоко патриархальная и патерналистская в своей основе. – В. П.) не предполагала наличия полиции для охраны царя: считалось, что он должен взаимодействовать со своим народом напрямую»[498]. Согласимся – московский бунт в июне 1547 г. протекал по тем же правилам, что и пресловутый Соляной бунт немногим более столетия спустя. Точно так же мы видим в действии московский «мир», который вершит суд и расправу над теми, кто, по его мнению, виновен в пожарах, и требует от государя, который вступает с «миром» в непосредственное, лицом к лицу, взаимодействие, довести начатое «миром» дело до конца. И Иван, зная эти правила, действует в точном соответствии с ними, идя навстречу «миру» в его требованиях.

В этой истории одно остается неясным – в силах боярства было не допустить похода москвичей на Воробьево. Уж кто-кто, а они-то уж точно знали, что ни Михаила, ни Анны Глинских там не было. Однако же они этого не сделали. Почему? Насколько прав был Иван Грозный, обвиняя впоследствии их в том, что некоторые из них умышляли на убийство его, или же это те самые «детские страшилы», отпечатавшиеся в его сознании во время переговоров с бушующей толпой? На эти вопросы однозначного ответа нет.

Вооруженный поход московских посадских людей на Воробьево 29 июня 1547 г. стал жирной точкой в истории московского бунта 1547 г. Летописи больше ничего не сообщают о том, что происходило в городе, однако само это молчание красноречиво свидетельствует в пользу того, что в Москве наступила относительные тишина и спокойствие. Этому, очевидно, способствовал целый ряд обстоятельств. Прежде всего отметим, что верховная власть, судя по всему, отказалась от преследования мятежников – во всяком случае, массового. Репрессии носили «точечный» характер и коснулись тех посадских людей, кто призывал к волнениям и кто был непосредственно виноват в смерти князя Ю.В. Глинского. Пожалуй, только так можно объяснить следующие слова новгородского летописца, который писал о том, что царь, «обыскав, яко по повелению приидоша, и не оучини им (черным людям. – В. П.) в том опалы, и положи ту опалу на повелевших кликати»[499]. Здесь напрашиваются прямые аналогии со схожими действиями верховной власти после знаменитого Соляного бунта в столице в 1648 г. Анализируя карательные меры, предпринятые «правительством» по отношению к «гилевщикам», Н. Коллманн отмечала любопытную особенность московского правосудия и московской же политической и правовой культуры. «В такие моменты власть считала себя вправе наказывать бунтовщиков, – писала она, – объявляя их изменниками, но при этом имплицитно признавала, что мятеж имел моральное оправдание, осуществляя наказание в ограниченном объеме; восстановить стабильность было важнее, чем наказать всех причастных…»[500] (выделено нами. – В. П.).

Свою роль в «утишении» столицы и успокоении нравов сыграли и меры, предпринятые «правительством» по преодолению последствий пожара (о которых объявил Иван еще 22 июня 1547 г.). Однако интереснее другое обстоятельство, упоминаемое в летописях. Похоже, что слова, произнесенные молодым царем спустя несколько лет после памятных июньских 1547 г. событий перед собравшимися иерархами Русской церкви об испытанном им потрясении при виде грандиозного пожара и бушующей вооруженной толпы, не были просто эмоциональным срывом. Нет, испытанные переживания действительно сказались на Иване лучшим образом, и он буквально в одночасье повзрослел и начал более активно, чем прежде, вступать в дела управления страной. Летописи скупо, до обидного мало говорят о действиях молодого царя в первые послепожарные месяцы (вообще, создается впечатление, что в столице и ее окрестностях ничего заслуживающего внимания книжника не происходило – ну разве что 30 июля выпал град размером с лесное яблоко, да и то по прошествии часа град «преста»[501]). Однако и из того, что сохранилось, складывается довольно однозначная и впечатляющая картина мер, предпринимаемых властями против лихоимства и других злоупотреблений со стороны «дивиих зверей» – наместников и их людей. Так, в Псковской 3-й летописи сохранилось любопытное свидетельство о целой военной операции под началом новгородского дворецкого С.А. Упина, предпринятой в целях ареста «пошлинника» Салтана Сукина. Новгородская же летопись подтверждает факт мобилизации новгородцев для этого похода и многочисленных арестов «разбойников» в Опочке и отправки их в Москву[502]. Опубликованный В.Д. Назаровым боярский список осени 1547 г. показывает, что князь И.И. Турунтай Пронский к тому времени уже не наместничал в Пскове – его сменил князь Ю.И. Темкин (сам Пронский был намечен к казанской службе – готовящемуся походу на Казань)[503].

Однако что еще более интересно, так это то, что и Пронский Турунтай, и Михаил Глинский, взяв с собою жен (а Глинский – еще и мать, княгиню Анну), попытались в конце октября 1547 г. бежать в Литву (и похоже, что этот побег был осуществлен по предварительному сговору с польским королем и великим князем Литовским Сигизмундом II)[504]. Побег, однако, не удался – беглецы, по одной версии, услышав погоню, поспешили вернуться назад в столицу и там были «поиманы», а по другой – они, узнав о том, что вот-вот их настигнут посланные вслед из Москвы князья П.И. Шуйский, В.С. Серебряный и Д.И. Немой Оболенский «со многими людьми», умудрились разминуться с преследователями и, вернувшись в столицу, били челом митрополиту Макарию, чтобы тот «печаловался» за них перед Иваном и Боярской думой[505].

Если добавить ко всем этим летописным известиям сведения, что сообщает свадебный разряд Юрия Васильевича, брата Ивана IV (а согласно этим записям, среди присутствовавших на свадьбе не было никого из дома Глинских и тем более князя Пронского или его жены[506]), то выстраивается следующая картина. Вскоре после завершения бурных московских событий июня 1547 г. в столице начался розыск о злоупотреблениях Глинских, одновременно были подняты и челобитные псковичей (и, вероятно, поступившие из других городов). Розыск показал «явственно» вины Глинских и их «клиентов», и вполне вероятно, что ими было решено пожертвовать ради успокоения «мира»[507]. Предчувствуя грядущую опалу и памятуя о том, как обходились с опальными в предыдущие годы, Михаил Глинский решил от греха подальше перебраться в Литву по пути, проложенному Семеном Бельским и Иваном Ляцким. Можно даже попробовать определить, когда Михаил Глинский начал торить дорогу в Литву. Свадьба Юрия Васильевича состоялась 3 ноября 1547 г., а его свадебный разряд датирован сентябрем, тогда и подготовку побега тоже можно отнести к сентябрю (еще в июльской росписи «берегового» разряда М.В. Глинский сопровождал царя в Коломну, причем он назван в росписи боярином[508]).

К счастью для Михаила Глинского и Ивана Пронского, Иван, похоже, действительно решил встать на путь исправления и придерживаться совета, который дал ему митрополит Макарий на памятной встрече после пожара («царь же и государь слушая митрополита во всем опальных и повинных пожаловал»[509]). Опальные князья отделались легко – Иван «для отца своего Макария митрополита их пожаловал, казнь им отдал, а живот их и вотьчину велел взяти на себя»[510]. Сами же опальные, лишенные боярских чинов, были взяты на поруки – сохранилась поручная запись на Ивана Пронского от 9 декабря 1547 г. 35 князей и детей боярских, в том числе такие знатные, как князь Ф.И. Шуйский, Д.Р. Юрьев, А.А. Бутурлин, ручались, что если князь Иван «от государя нашего царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии отъедет или збежит», «поручники» по князю заплатят царю 10 тысяч рублей[511].

Еще один любопытный пример и характеризующий Ивана как человека глубоко религиозного и вместе с тем впечатлительного. От его имени сын боярский А.Ф. Адашев (тот самый Адашев!) 30 сентября 1547 г. доставил в Троицу богатейший вклад – 7000 рублей[512] (напомним, что вклад по Елене Глинской, сделанный якобы от имени 7-летнего великого князя, составлял всего лишь 50 рублей).

Таким образом, если задать вопрос – действительно ли июньские события 1547 г. стали поворотным моментом в истории правления юного Ивана Васильевича, то, на наш взгляд, на него можно ответить утвердительно. Другое дело, что, как писал М.М. Кром, «за полтора десятка лет междоусобной борьбы боярские кланы накопили немало взаимных обид и претензий, трудно назвать хотя бы одно знатное семейство, в котором никто хоть бы раз не побывал в опале или в ссылке, не говоря уже о казненных и уморенных в тюрьме»[513]. Вполне естественным было бы предположить, что и сам путь преодоления политического кризиса будет столь же долгим, как и список счетов боярских кланов другу к другу. Невозможно было в одночасье преодолеть накопившиеся проблемы и разгрести образовавшие за годы «боярского правления» завалы. Однако первые шаги на этом пути летом – осенью 1547 г. были сделаны, и, что самое главное, Иван действительно наконец-то возмужал и осознал в полной мере, какая ответственность легла на его плечи как православного государя. Светлая сторона его натуры после июньского 1547 года пожара и бунта постепенно начала оттеснять на второй план темную. В жизни и самого Ивана, и Русского государства, персональным олицетворением которого он являлся, и русского общества произошел перелом. Занималась заря новой эпохи, которая получила характерное прозвище «время реформ». Но об этом речь пойдет в другой части нашего исследования. А пока, чтобы завершить наше повествование о юных летах Ивана Васильевича, обратимся к делам государевым и земским.

Уделив столь много внимания придворным интригам и борьбе за власть в годы малолетства Ивана IV, мы не можем не остановиться на вопросах государственного управления, внешней и внутренней политики в это десятилетие, поскольку многое из того, с чем придется иметь Ивану Грозному в последующие годы его правления и внутри страны, и за ее пределами, завязывалось именно тогда. И начнем, пожалуй, эту последнюю главу нашего повествования с дел государевых – с войны и дипломатии в первую очередь.

Какое внешнеполитическое наследство оставили Ивану Васильевичу его отец и дед и с чем предстояло иметь дело юному великому князю и его боярам? Собственно говоря, в эпоху Ивана III завязываются три главных внешнеполитических узелка, развязать которые потом будет пытаться и его сын Василий, и внук Иван.

Первый «узелок», «литовский», обозначился, собственно говоря, даже не при Иване III, задолго до него, еще в XIV в. – в те времена, когда великий князь Литовский Ольгерд шаг за шагом округлял свои владения, присоединяя одно русское княжество за другим. Он настолько преуспел в этом, что Великое княжество Литовское по праву можно назвать «другой Русью», и именно Гедиминовичи могли бы, пойди история другим путем, стать объединителями всей Русской земли. Но эта альтернатива не случилась. После смерти преемника Ольгерда великого князя Витовта (потомком которого, кстати говоря, был Иван Грозный – его прадед, великий князь Василий II, был сыном великого князя Московского Василия Дмитриевича, наследника Дмитрия Ивановича Донского, и дочери Витовта Софьи), при котором Литва на время стала сильнейшим государством Восточной Европы, ее экспансия на востоке постепенно сошла на нет. Причин тому было немало, но, пожалуй, одной из важнейших стало то, что Великое княжество Литовское так и не смогло полностью оправиться от потрясений великой смуты, наступившей после того, как Витовт скончался, не оставив после себя наследников. Борьба за власть между претендентами на наследие Витовта серьезно ослабила Литовское государство и, вдобавок ко всему, привела к перераспределению власти между великим князем и магнатерией в пользу последней. Если бы на литовском столе во второй половине XV или в начале XVI в. оказалась бы харизматичная фигура, по масштабу сравнимая с Витовтом или, паче того, с Ольгердом, то ситуация могла бы измениться. Однако занявшие трон в Вильно последние Ягеллоны, от Казимира IV до Сигизмунда II, никак не могли считаться равновеликими политиками своим предшественникам.

Москва, раньше с большим или меньшим успехом оборонявшаяся (но отступавшая при этом шаг за шагом), почувствовав слабину, приободрилась и, пережив собственную смуту (ту самую «войну из-за золотого пояса»), уже при Василии II перешла в контрнаступление. Успешная при Иване III и чуть менее успешная при Василии III русская экспансия на литовском «фронте» привела к тому, что к середине 20-х гг. XVI в. Великое княжество Литовское утратило целый ряд пограничных земель и городов, главным из которых был Смоленск с округой. И это не считая того, что полностью было утрачено прежнее влияние Литвы на русском Северо-Западе и Юго-Востоке – а это и Псков, и Новгород, и Тверь, не говоря уже о Рязани, которые были подчинены и «переварены» полностью или частично Москвой. И в русской столице на этом останавливаться не собирались – почувствовав вкус победы, Иван III заявил претензии на «наследие Ярослава Мудрого». В 1504 г. его дипломаты заявили литовским переговорщикам от имени своего государя, что вечному миру с Литвой не бывать, пока под властью Ягеллонов остается «вся Русская земля, Киев, и Смоленеск, и иные городы», которые «с Божьею волею, из старины, от наших прародителей наша отчина»[514].

Естественно, что в Вильно всем этим были жестоко обижены и оскорблены. Проблема утраченных в конце XV – начале XVI в. Литвой земель (в особенности Смоленска) отныне отравляла отношения Москвы и Вильно (а потом и Варшавы), став главным препятствием на пути установления действительно «Вечного мира» между двумя этими государствами. И мирного разрешения спора не предвиделось – как оказалось потом, ни в какой перспективе. Потребовалось двести лет войн, следовавших одна за другой, прежде чем серьезно ослабевшая из-за внутренних проблем польско-литовская Речь Посполитая отказалась от своих претензий на возврат утраченных прежде территорий подписала «Вечный мир», а значит, новая большая война между Москвой и Вильно была не за горами.

Второй узелок – «татарский». Окончательный (к середине XV в.) распад Золотой Орды на несколько практически независимых друг от друга юртов, среди которых особенно выделялись своими амбициями и претензиями на золотоордынское наследство Большая Орда и Крымское ханство, существенно осложнил политическую ситуацию в Восточной Европе. Образовался политический вакуум, но природа не любит пустоты, и «Большая игра» в регионе обрела новое измерение. В то время как ханы Большой Орды и Крыма боролись друг с другом за право возглавить центробежное движение (татарские элиты рассматривали крушение Золотой Орды как временное явление – такое уже было в истории прежде, и почему этот случай должен был стать исключением?), Иван III приложил немалые усилия, чтобы, играя на противоречиях между татарскими юртами, не допустить возрождения Орды в ее прежнем величии и заодно поднять престиж своего государства, добившись подлинной суверенности-«самодержавства». И это ему в полной мере удалось. Играя на противоречиях между возникшими на обломках Золотой Орды государствами (Крым, Казань, Астрахань и ногаи опасались собственно Орды, не желая снова ходить под ней), он сумел разобщить единый фронт татарских государств, завязать дружеские отношения с Крымом и с ногаями, а Казань подчинил своей воле, превратив ее, по существу, в свой протекторат. При Иване III татарская угроза если и не сошла на нет полностью, то, во всяком случае, существенно уменьшилась (потому-то Иван и мог сосредоточиться на Литве).

Третий узелок, «европейский», тоже завязался при Иване III. Именно тогда, в конце XV в., Россия предприняла первую попытку «встроиться» в качестве равноправного участника формирующегося «европейского концерта», завязав отношения с Империей, Римом и рядом других европейских государств. Империя и Рим, столкнувшись с этими претензиями, прозвучавшими от силы, которая ну никак не встраивалась в уже привычный для них образ мира, испытали определенный культурный шок. И было от чего – увидев открывающуюся перед ними перспективу обратить прирученного русского медведя, к примеру, против Великого Турка (перед которым трепетала тогда вся Европа) и пополнить паству римского епископа миллионами подлинных христиан, и в Риме, и в Вене «были так потрясены, что, охваченные восторгом, казались лишенными ума».

Однако очень скоро оказалось, что московиты, щедрые на туманные авансы и обещания, отнюдь не торопились идти на поводу императора и папы. Больше того, они говорили и об этом прямым текстом, открыто и не таясь. Еще в 1488 г., когда имперский посол Н. Поппель предложил Ивану корону от императора, тем самым оказав (так считали в Вене и в Риме) московиту высочайшую честь (вспомним, как долго и упорно добивался королевской короны для себя дед Ивана Витовт), он услышал в ответ слова, достойные того, чтобы быть высеченными в граните, подлинный манифест русского «самодержавства»: «А что еси нам говорил о королевстве, если нам любо от цесаря хотети кролем поставлены быти на своей земле, и мы Божиею милостию Государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, и просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детям и до века в том быти, как есмя ныне Государи на своей земле, а поставление, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим…»[515] Одним словом, хитрые московиты сами желали использовать и императора, и папу в своих, московитских интересах, не имевших ничего общего с мечтаниями что римских, что венских прожектеров, и немало преуспели в этом. В итоге дипломатических усилий Ивана III, подкрепленных успехами русского оружия, авторитет и влияние Русского государства неимоверно выросли. Россия превратилась в политического тяжеловеса, так что прав был немодный ныне классик, писавший о том, что «изумленная Европа (и не только она. – В. П.), в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита»[516].

Эта метаморфоза не осталась незамеченной и во время 1-й Смоленской войны 1512–1522 гг. Взаимные иллюзии относительно «встраивания» и «приручения» развеялись в дым, «безумие» закончилось, впрочем, как и трезвый политический расчет, на смену которому пришла пресловутая «Rusche Gefahr» («русская угроза»), усердно раздуваемая из Кракова и Ливонии. Изменение отношения Империи (а вместе с ней и Европы в целом) к России хорошо заметно, если проанализировать тексты европейской Rossica конца XV – середины XVI в., в которых первоначальный восторг сменяется глубоким разочарованием, а от последнего недалеко было уже и до «черной легенды» и соответствующего негативного «пиара» по отношению к Московии, московитам и их правителю. В общем и целом к концу правления Василия III заинтересованное и в общем-то благожелательное отношение Европы (мы имеем в виду прежде всего Империю, ибо ту же Францию или Испанию, да и Англию, – если судить по дипломатической переписке британского двора, – восточноевропейские проблемы вообще, а московитские в частности, интересовали в очень малой степени, если вообще интересовали) сменяется на настороженное, стремящееся к неблагожелательному. И малейшего толчка было достаточно, чтобы неблагожелательное отношение сменилось на откровенно враждебное. И события второй половины 40-х гг. XVI в. стали наглядным тому подтверждением, когда магистр Ливонского ордена И. фон дер Рекке сумел сорвать наметившееся было сближение Империи и Москвы на антитурецкой почве (о чем шли разговоры и переговоры между Москвой и Веной давно[517]) и добиться запрета на поставки оружия, двойных технологий и проезда военных и технических специалистов на службу к Московиту (в разгар русско-казанской войны). И случайно ли именно в это время появляется на свет сочинение упомянутого выше С. Герберштейна, заложившего основы «черной легенды» по отношению к Московии как «стране рабов, стране господ»?

Охлаждение в отношениях между Европой и Русским государством, наметившееся при Василии III, дополнилось и изменением ситуации на татарском направлении русской внешней политики. Русско-крымский союз, на котором во многом покоились внешнеполитические успехи Ивана III, был основан на принципе «против кого дружить будем?». И когда в 1502 г. Большая Орда, главный противник Крыма и враг Ивана III, распалась, необходимость в таком союзе для Крыма отпала, тем более что, рассматривая себя теперь в качестве единственного законного претендента на золотоордынское наследие, Бахчисарай рассматривал Москву как своего главного соперника в борьбе за доминирование в Восточной Европе. Последние препоны на пути трансформации дружественных и «братских» отношений между двумя государствами пали после смерти Ивана III – политические отношения в те времена строились во многом на личных отношениях монархов, и с уходом из жизни Ивана крымский «царь» Менгли-Гирей I, его давний союзник и «брат», был свободен от обязательств, связывавших его и основателя Русского государства. И когда в 1505 г. казанский хан Мухаммед-Эмин предложил Менгли-Гирею союз против Василия III, крымский «царь» не стал медлить с ответом. В 1505–1506 гг. начался поворот во внешней политике Бахчисарая. Менгли-Гирей и его сын и наследник-калга Мухаммед-Гирей при поддержке крымской элиты встали на путь Renovatio Imperii Tartarorum. Сделав ставку на союз с Великим княжеством Литовским как слабейшим участником «Большой игры» и от того более податливым и чуткого к крымским намекам, нежели горделивые и жестоковыйные московиты, крымский «царь» начал проводить политику постепенного подчинения остальных татарских юртов. Только так, собрав под одну руку ресурсы всех осколков Золотой Орды, Крым мог рассчитывать превратиться в того самого политического тяжеловеса, которым к тому времени стала Москва, и диктовать свою волю остальным участникам «Большой игры», не говоря уже о том, чтобы попробовать, и с немалыми шансами на успех, освободиться от тяготившей Бахчисарай зависимости от Стамбула.

Окно возможностей, широко открывшееся при Иване III, при его сыне и преемнике Василии начало закрываться, и последнему приходилось действовать в существенно худших условиях, нежели его отцу. Нет, Крым не торопился в интересах своего младшего «партнера» Вильно переводить «холодную» войну с Москвой в состояние «горячей». Напротив, он стремился использовать потенциал Русского государства, его мощь и авторитет в татарском мире в своих интересах – а хоть бы и привлечь Василия III к делу подчинения Астрахани Крыму. Однако, чтобы сделать Москву да и Вильно тоже более сговорчивыми и послушными, заодно подняв ставки в «крымском аукционе» (когда Россия и Литва, соревнуясь за расположение Бахчисарая, были готовы идти на уступки татарам и, само собой, отправлять в Крым все более и более богатые подарки-«поминки», которые там расценивали как подобие прежнего ордынского «выхода» и символ вассального положения русских и литовцев), Крым выработал и соответствующий требованиям момента инструментарий.

Переговоры и обмен дипломатическими миссиями отнюдь не мешал Бахчисараю время от времени организовывать (или смотреть сквозь пальцы на действия отдельных «князей» и мурз) набеги на Литву и Русь. Такие набеги позволяли крымским «царям» достичь сразу нескольких целей – и направить деструктивную энергию своих подданных вовне, и, позволив им поправить свое материальное положение за счет добытой в ходе набега добычи, сохранить их лояльность; и оказать военно-политическое давление на Москву и Вильно с тем, чтобы сделать их более уступчивыми и податливыми. В конце концов, слова дипломатов, подкрепленные таким весомым аргументом, как положенный в нужное время на стол, за которым велись переговоры, меч, стоили существенно больше, чем просто слова. В общем, можно сказать, что в Крыму пришли к аксиоме К. фон Клаузевица о том, что война есть продолжение политики иными средствами самостоятельно и задолго до того, как прусский военный теоретик сделал первые наброски своего знаменитого трактата.

Результатом всей этой интриги стала растущая угроза неожиданного нападения с юга, и Москва не могла не принять этот фактор в расчет. Обращает на себя внимание тот факт, что, начиная с 1509 г., когда был заложен деревянный кремль в Туле (который спустя 5 лет начал перестраиваться в камне, что и было сделано в 1520 г.[518]), Москва предпринимает усилия, размах которых все нарастал, по укреплению «крымской украины». Строительство крепостей сочеталось и с усилением группировки войск, разворачиваемой на этом направлении. В 1513 г. в разрядной росписи впервые упоминается о расстановке полков русской конницы «на берегу» – пока что Угры (в расчете на то, чтобы прикрыть и крымское, и литовское направления)[519]. В последующие годы центр тяжести обороны «на берегу» постепенно смещается на Оку[520], в район Серпухова и Каширы[521], где он и будет находиться практически до конца века.

Имея на ногах крымскую «гирю», Василий III после серии татарских набегов уже не мог, как его отец, воевать с Литвой в полную силу, но только с оглядкой на юг. И хотя литовское направление в его политике оставалось главным, большими успехами, такими, как у Ивана III, несмотря на вкладываемые усилия и ресурсы, Василий не мог. По итогам первой Смоленской войны, растянувшейся на долгие 10 лет, с 1512 по 1522 г., он сумел отвоевать у Вильно только Смоленск (который на много десятилетий стал камнем преткновения в отношениях России и Польско-литовского государства). Больше того, откровенное нежелание Василия идти навстречу требованиям Бахчисарая (хотя бы в том же астраханском вопросе) привело к знаменитому Крымскому смерчу 1521 г., когда Мухаммед-Гирей I явился со своей ратью на Оку, разбил русские полки под Коломной и подступил к самой Москве и 2 недели опустошал ее окрестности. Василий III бежал из своей столицы на северо-запад, а оставленный им на царство крещеный татарский царевич Петр Ибрагимович и бояре согласились выдать хану грамоту с обязательством выплачивать в Крым регулярную дань. Грамота эта, правда, потом была утеряна, однако память об этом успехе «царя» еще много десятилетий грела сердце татар.

Время между Крымским смерчем и гибелью Мухаммед-Гирея в Астрахани от руки ногаев осенью 1523 г. – время наивысшего могущества Крыма. Ему удалось подчинить своей власти ногаев (по крайней мере, де-юре), взять Астрахань, посадить в Казани своего брата Сахиб-Гирея, нанести поражение Василию III и установить союзнические отношения с Литвой (причем Вильно, подчеркнем это еще раз, в этом союзе имело статус младшего партнера). Именно с этого момента крымская угроза (вместе с казанской, поскольку в Казани окончательно оформилась и подняла голову прокрымская партия) стала реальностью. Знаменитые слова имперского дипломата С. Герберштейна о том, что даже если он (московский государь. – В. П.) «не ведет никакой войны, то все же ежегодно по обычаю ставит караулы [в местностях около Танаиса и Оки] числом в двадцать тысяч для обуздания набегов и грабежей со стороны перекопских татар»[522], относятся именно к этому времени.

К счастью для Василия III, триумф Мухаммед-Гирея продолжался недолго, буквально несколько дней. После внезапной смерти крымского «царя» и его наследника и преемника Бахадыр-Гирея ногаи учинили сокрушительный набег на собственно Крым и опустошили его, отомстив за все те унижения и обиды, которые причинил им несколькими годами ранее покойный. В разгромленном Крыму началась великая «замятня», растянувшаяся на почти полтора десятилетия, и ханство на время выбыло из «Большой игры», став ареной борьбы аристократических кланов и объектом вмешательства в эти интриги соседних государств – России, Литвы и Турции. Благодаря всему этому Василий получил возможность вернуться к реализации планов, задуманных его отцом, – окно возможностей приоткрылось, и нужно было реализовать эту неожиданно появившуюся возможность.

Литва и Казань – вот два объекта первостепенного внимания Василия в 20-х – начале 30-х гг. Полностью вернуть сложившееся к концу правления Ивана III положение, когда Казань была фактически русским протекторатом, оказалось невозможным – в Казани сложилась мощная политическая группировка, считавшая невозможным терпеть прежнюю зависимость от Москвы, и в своем стремлении «отвязаться» от московской колесницы эта «партия» была готова искать союзников хоть в Крыму, хоть в Ногайской Орде. Крым, обладавший большим авторитетом и политическим весом, в этой борьбе имел приоритет, и не случайно вслед за Сахиб-Гиреем, вынужденным Василием III бежать из Казани после смерти своего брата Мухаммед-Гирея, на казанском столе воссел их племянник Сафа-Гирей, враг московского государя.

Сафа-Гирей оказался крепким орешком для Василия III. Лишь весной 1532 г. в результате дворцового переворота Сафа-Гирей был свергнут и бежал из Казани. Ему на смену пришел московский кандидат, касимовский «царевич» Джан-Али. «Над Казанским ханством, хотя и в несколько смягченной форме, вновь был восстановлен российский протекторат. При Джан-Али постоянно находились русские советники, в городе размещался отряд русских воинов. Внешнюю политику страны поставили под контроль. Хан должен был испрашивать у великого князя разрешение на женитьбу на дочери ногайского мурзы Юсуфа Сююмбике. Вооруженные силы ханства обязывались принимать участие в военных мероприятиях России… При нем ханство выплачивало России дань» – так характеризовали режим, установившийся в русско-казанских отношениях в последние месяцы жизни Василия III авторы очерка политической истории Казанского ханства[523].

Разрешив, наконец, казанский вопрос (проявив при этом недюжинное упорство и силу воли) и не имея в лице ослабленного усобицей Крыма опасного врага, Василий III получил возможность вернуться к решению литовской проблемы. После окончания первой Смоленской войны 1512–1522 гг. на русско-литовском пограничье долгожданного замирения не наступило – обе стороны рассматривали достигнутое соглашение о прекращении боевых действий только как передышку перед новым раундом противостояния. Вопрос заключался только в том, кто и когда начнет новую войну? М.М. Кром предположил, что инициатива в этом вопросе принадлежала Василию III. Имея полностью свободные руки, великий князь Московский и Государь всея Русии начал готовиться к новой войне. Его военные приготовления вызвали серьезную обеспокоенность у его литовского «брата». Сперва в 1528 г. военная тревога была объявлена в Полоцке и Витебске, где летом этого года со дня на день ожидали вторжения русских войск (кстати, стоит заметить, что и в разрядных книгах летом 1528 г. впервые после долгого перерыва появляется разряд «от литовской украины»)[524].

Новая военная тревога (на этот раз, правда, на юге, на киевском направлении, что выглядит несколько странно и нелогично, – согласно наблюдениям А.И. Филюшкина, центр военной активности Русского государства на литовском направлении со времен Ивана III все время смещался к северо-западу[525]) прозвучала спустя несколько лет, в начале 30-х гг. Тогда Василий III завязал сношения с крымским ханом Саадет-Гиреем I и молдавским воеводой Петром Рарешем, у которых были свои счеты с Сигизмундом I, видимо рассчитывая вовлечь их в анти-литовскую коалицию[526]. Но реализовать свой замысел Василию III не довелось – как мы уже писали выше, осенью 1533 г. он внезапно занемог и вскоре скончался, а в последовавшей после его скоропостижной смерти политической неразберихе и борьбе за власть между боярскими кланами Москве было уже не до новой войны с Литвой. А вот в Вильно, пристально наблюдая за событиями, происходящими в русской столице, узнав о том, что Василий III умер, немало тому возрадовались, а еще больше там возрадовались, узнав о начавшихся политических неурядицах в Москве и о готовности московских бояр поставить друг друга на ножи (о чем мы писали в предыдущих главах). Малолетний Иван IV явно не справлялся со своими обязанностями верховного арбитра в хитроумных придворных интригах, и московский государственный корабль, оставшийся без руля и ветрил в бурном море, начало швырять из стороны в сторону. Литовская правящая верхушка не могла пропустить такой уникальный шанс взять реванш за многолетние унижения и разом вернуть утраченные в прежние десятилетия земли. Как результат, в августе 1534 г. Вильно развязывает новую войну, пятую по cчету в длинной череде русскопольско-литовских военных конфликтов, которая получила позднее название Стародубской и продлится до 1537 г.

Война началась с вторжения литовского войска на Северщину в конце августа 1534 г. По своему обыкновению, литовская военная машина чрезвычайно долго собиралась в поход, и пока ее ржавые, плохо пригнанные друг к другу колеса начали вращаться, в Москве успели принять необходимые меры и усилить группировку войск на наиболее угрожаемых направлениях – смоленском и северо-западном. Юго-западное направление оказалось прикрыто хуже, чем и воспользовался неприятель. Опустошив Северщину и взяв небольшой городок Радогощ, литовское воинство с полоном вернулось восвояси. Другая литовская рать подступила было к Смоленску, но была отражена. Считая, что задача выполнена, успех достигнут и устрашенная Москва, ослабевшая из-за внутренних распрей, вот-вот явится просить мира, король Сигизмунд I приказал своему гетману Ю. Радзивиллу распустить войско по домам, оставив лишь несколько тысяч ратников для гарнизонов в приграничных крепостях и городках.

Увы, расчеты на то, что московские бояре, потрясенные успешным литовским набегом на Северскую землю, запросят мира, оказались несбыточными. В Москве и не собирались мириться, и очень скоро Вильно представился случай убедиться в этом. Сперва, по сообщению псковского летописца «великого князя воеводы, псковскои наместник Дмитреа Воронцов, да лоуцкои намесник Иван Палецкой и иные воеводы с новгородцкою силою и псковскою ходиша под Полоцко и под Витебско и плениша землю Литовскоую на 300 верст»[527]. Судя по тому, что известия об этом походе есть только в Псковских летописях и никак не отражены в официальном летописании и разрядных книгах, видимо, есть основания согласиться с мнением М.М. Крома, писавшего об этом набеге как инициативе местных наместников и воевод (не стоит забывать об особом, полуавтономном статусе Новгорода и Пскова в составе Русского государства – В. П.)[528]. Осенью того же года и «союзник» Москвы «царевич» Ислам-Гирей, почувствовавший возможность поправить свои дела, совершил успешный набег на Подолию и Волынь, уведя в Крым множество пленных.

Эти походы стали своего рода прологом к большому зимнему походу 1534/35 г. В ответ на литовское вторжение во владения московского великого князя на Северщине и Смоленщине в сентябре 1534 г. Боярская дума приговорила, а ребенок – великий князь указал отправить большую русскую рать в ответный поход на Литву зимой. 28 ноября 1534 г. малолетний государь лично отпустил своих воевод, князей М.В. Горбатого и Н.В. Оболенского со товарищи (среди которых был и 1-й воеводы Передового полка конюший князя Иван Овчина) «на начинающего брань на Литовъского короля, деръзающего на благочестие великие дръжавы православного государя». Другая рать отправилась воевать Литовскую землю с Новгорода и Пскова, а третья – из Стародуба. Несмотря на суровые погодные условия, на «снеги и мразы велики»[529], государевы рати, не встречая сопротивления, свирепствовали во владениях Сигизмунда I до самого конца зимы 1535 г.

Война сама по себе дело жестокое и кровавое, а в те времена и подавно, так что русские и татарские воины безжалостно пустошили владения Сигизмунда, сполна (и даже с лихвой) расплачиваясь с литовцами за разорение Северщины несколькими месяцами раньше. «Сътвориша зла много, пожгоша и секоша человеки мужи и жены и детей, а иных в полон поведоша безчислено», – писал русский книжник, и, выражая удовлетворение от успехов великокняжеских ратей, добавлял к этому: «наполнися земля вся Руская полону литовского»[530]. Под удар соединенной псковско-новгородской рати под водительством князя Б.И. Горбатого, вторгшейся в Литву с севера, со стороны Опочки, попал Полоцк и его окрестности. «Новгородскые воеводы воевали Полътеск, Витепъск, Бряславль, Осеновец, Сенну, Латыгошу и иные городы», – писал другой русский летописец[531]. Соединившись под Молодечно со смоленской ратью, которая к тому времени прошлась огнем и мечом по окрестностям Дубровны, Орши, Друческа, Борисова, Бобыничей, Боровичей и ряда других городков, воеводы смоленской и псковско-новгородской ратей дотла разорили села и деревни под этим городом и двинулись дальше на запад, подступив к самому Вильно (согласно летописи, они не дошли до литовской столицы всего лишь 15 верст – так что литовские паны рады могли наблюдать с виленских валов дым и огни пожарищ на восходе). От Вильно воеводы повернули на северо-запад и огненным валом прокатились по владениям Сигизмунда, дойдя до «немецкого рубежа», «у городов посад жгли, и волости и села королевы и панские жгли, а людеи пленили безчисленно множество, а животину секли и многих людей побили»[532].

Роспуск рати на зимние квартиры сыграл с Сигизмундом и его советниками злую шутку – противостоять русским было некому, так что летописец опять же с удовлетворением констатировал, что «Господь наш Исус Христос и пречистая Мати Его такову помощь помазаннику своему (Ивану Васильевичу. – В. П.) и его матери (Елене Глинской. – В. П.), воем их победу дарова, в чюждей стране без страхованья и без противлениа толико множество воевали, Божиим милосердием сохранено бысть великого государя и его матери воиньство цело и здраво», которое «с великою корыстию и со многим пленом» вернулось в Опочку 1 марта 1535 г. Не менее успешно и не встречая сопротивления действовала и северская рать, разорившая окрестности Речицы, Слуцка, Рогачова, Бобруйска, Турова, Мозыря и других городов и волостей[533].

Масштабный зимний поход государевых ратей, превзошедший по всем параметрам осеннее вторжение литовского войска во владения Ивана Васильевича, наглядно показал Сигизмунду и панам рады, что Москва намерена воевать всерьез и все расчеты на скорую победу тщетны. Распри распрями, но война с наследственным врагом Литвой – дело почти что святое, тут бояре были единодушны (те, кто был против, бежали в Литву накануне). Размах же предпринятого русскими похода и колоссальные разрушения и опустошения, которые он принес с собой, подчеркнули всю несоразмерность военного потенциала двух держав – в отличие от литовской, русская военная машина сработала без сучка и задоринки, осуществив мобилизацию и сосредоточение ратей в сложный осенний период, ну а затем воеводы и ратные люди сделали то, что они умели. Сигизмунд же и паны рады убедились, что сил Великого княжества Литовского явно недостаточно, чтобы успешно противостоять русской военной мощи, и в Вильно решено было искать помощи и поддержки людьми, деньгами и оружием в Польше.

Состоявшийся глубокой осенью 1534 г. коронный сейм в Петркуве с пониманием отнесся к просьбам литовских послов и решил помочь Великому княжеству Литовскому людьми и деньгами на наем наемников. Одновременно литовская дипломатия развила бурную активность по расколу союза Москвы и Ислам-Гирея. В Москве также деятельно готовились к продолжению войны, внимательно наблюдая за тем, как ведутся военные приготовления в Литве и не упуская из виду развитие ситуации в Крыму.

Литовцы, как всегда, собирались в поход долго, так что Москва, как это уже не раз бывало до этого, опередила их. 20 июня из Москвы в Смоленск Иван IV и его мать отпустили князя В.В. Шуйского со товарищи, а другая рать должна была выступить из Новгорода. Войско под началом князя Шуйского вторглось в литовские земли и осадило город Мстиславль. По сообщению составителя Постниковского летописца, государевы воеводы «воевали литовские городы во Мстиславле и в Дубровне, и в Орше, и в ыных городех остроги поймали и посады сожгли. А из Смоленска с нарядом был Дмитрей Данилов подо Мстиславлем. И многие села выжгли и полону много привели»[534].

Пока Василий Шуйский разорял окрестности осажденного Мстиславля, а затем опустошал литовские земли в округе Могилева, Кричева, Радомля, Шклова, Орши, Ду-бровны и некоторых других местечек, новгородская рать выполняла другую задачу. «Того же лета (7043 или 1534/1535 гг. – В. П.) князь велики Иван Васильевич пять лет возрастом, – записывал летописец, – и посла воевод своих наместников новгородцких князя Бориса Горбатого и Михаила Воронцова, а изо Пскова князя Михаила Коубеньского да Дмитрея Воронцова, да иные воеводы» с ратными людьми, с пищальниками, с посохою да с припасами «поставити город на Себежи озери в Литовскои земли, 60 верст от Опочки»[535].

Новый город, названный в честь малолетнего великого князя Ивангородом, строился итальянским мастером Петром Фрязиным Малым[536], и сыграть он должен был в дальнейшем роль русского форпоста на полоцком направлении. Пожалуй, его можно сравнить с крепостью Васильсурск, которую несколькими годами прежде приказал воздвигнуть Василий III на дальних подступах к Казани. Очевидно, как и в случае с Васильсурском, Ивангород на Себеже должен был стать передовой базой русских войск на тот случай, если «сила новгородская» и «сила псковская» снарядятся по государеву указу в поход на Полоцк. Поэтому ее строительству придавалось большое значение. Это видно и из наряда сил (только псковичи выставили 500 пищальников, вполовину от их числа, которое они снаряжали во время смоленских экспедиций Василия III, и тот смоленский наряд для них был очень тяжел; еще 400 псковских пищальников было отослано в Москву; кроме того, для работ по возведению крепости из Пскова были посланы 3000 «конеи оу телегах и человека на кони»[537]), выделенных для возведения Ивангорода, и охраны строителей во время работ по возведению укреплений, и по той скорости, с которой возводился «земляной город китай»[538], и упорству, с которым русские отстаивали Ивангород впоследствии.

Сигизмунд и паны рады тем временем решили снова нанести удар по Северщине. Помешать действиям Шуйского или строителей Ивангорода Вильно не смог, так как снова мобилизация литовской шляхты не имели успеха – шляхтичи на войну «идучи не идяху», так что все надежды в литовской столице возлагались на наступление по уже испытанному маршруту. В середине июля после кратковременной осады и бомбардировки пал Гомель, а за ним литовское войско и польские наемники под началом гетмана Я. Тарновского подступили к Стародубу. Гарнизон Стародуба под началом наместника князя Ф.В. Овчины Оболенского (двоюродного брата фаворита Елены Глинской Ивана Овчины) при помощи горожан месяц упорно оборонялся от неприятеля. Однако сила и солому ломит – князь Овчина не дождался помощи, поскольку из-за набега крымских татар на Рязанщину отправленные было к нему на выручку полки были повернуты назад (известие о приходе татар ускорило и возвращение в Смоленск рати князя Василия Шуйского). 29 августа литовцы и поляки, взорвав подведенную под стены Стародуба мину, штурмом взяли город. Князь Овчина, бившийся до последнего, был взят в плен, а большинство его ратных людей и горожан были казнены («подсадных людей и пищальников и чернь сажали улицами да обножали да секли»[539]) по приказу Яна Тарновского, взбешенного упорным сопротивлением русских и большими потерями своих войск.

Взяв Стародуб, литовско-польское войско двинулось к Почепу, гарнизон которого и жители, не принимая боя и не садясь в осаду, сожгли город и ушли в Брянск. Немалая часть Северской земли оказалась в руках литовцев, однако удержать ее они не смогли – польские наемники, не получая оплаты, отказались дальше участвовать в походе и вернулись домой, а литовская шляхта не испытывала никакого желания зимовать в разоренных городах. В итоге все успехи, одержанные войском Сигизмунда I в кампанию 1535 г., в конечном итоге не принесли ничего, кроме небольшого морального удовлетворения от сознания того акта, что Гомель все-таки остался за Литвой. Москва по очкам продолжала вести счет в этой войне.

Кампания 1536 г. началась с неудачи литовцев под Ивангородом/Себежем. В Литве сразу поняли, что означает для Полоцка и Витебска возведение Ивангорода. Так, 17 июля 1535 г. земский подскарбий И. Горностай отписывал гетману Ю.М. Радзивиллу, что московиты рубят себежский замок и когда «оный замок весь обрубят, тогды то будет замком господаря его милости Полоцкому и Витебскому ку великой шкоде и переказе»[540]. Однако сборы литовские долги, пока литовские паны судили-рядили да искали деньги, Ивангород был отстроен, оснащен артиллерией, припасами, а оставшийся в нем на годование гарнизон освоился на новом месте. И когда в конце февраля 1536 г. королевское войско подступило было к Ивангороду «со всяким нарядом ратным», «хотеша дом святого Иванна Предтечи и чюдотворца Николы и святого царя Константина (названия трех ивангородских церквей. – В. П.) разорити, да воевод великого князя Ивана Васильевича и моужеи себежан мечю предати и в плен вести», то потерпели обидное поражение – тем более обидное после взятия Гомеля, Стародуба и Почепа в предыдущем году[541].

Отбив попытку взять Ивангород, в Москве решили укрепить северо-западную границу новыми крепостями. Сперва в феврале было начато возведение крепости Заволочье на одноименном озере, а за ним в апреле последовала другая крепость, Велиж, в Торопецком уезде. Заново был отстроен и Стародуб. Пока же крепость восстанавливалась, воевода князь И.В. Горенский со товарищи по повелению великого князя совершил рейд к литовскому Любечу. Город был взят и сожжен, а его округа опустошена[542]. Примерно в это же время другой воевода, князь И.И. Барбашин, во главе «лехкой» рати совершил набег на Витебск, спалил его посад и разорил округу. Слабым утешением для литовцев стала неудача другой такой же небольшой русской рати под водительством князя М.Ю. Оболенского под Кричевом. Литовское войско, как обычно, собиралось на войну ни шатко ни валко, так что русские и не опасались нового вторжения с литовской стороны – больше угрожали татары, которые в конце мая явились под Белев, но были отбиты. Однако важнее было другое – в сентябре 1535 г. в Казани произошел очередной дворцовый переворот – московский ставленник Джан-Али был убит, и на казанский стол вернулся Сафа-Гирей. Последний сразу занял враждебную позицию по отношению к Москве, и уже в октябре 1535 г. казанцы и вассальные им черемисы объявились под Галичем, сожгли половину галичского посада и разорили его округу[543]. Посланные было «Казанскых мест воевати… за их измену и клятвопреступление» воеводы князь С. Гундоров и В. Замыцкий наткнулись на реке Суре на татарскую сакму, по которой определили, что неприятель идет на Нижний Новгород. Однако вместо того, чтобы выполнить приказ или хотя бы сообщить о татарских намерениях, воеводы смалодушничали и вернулись обратно на Мещеру, откуда они выступили в поход. В итоге казанцы 24 декабря вышли «безвестно на Нижегородцкые места нощи на сонные люди», повоевали волость и с добычей беспрепятственно ушли назад. Иван Васильевич и его мать отозвали обоих незадачливых воевод в Москву и там наложили на них опалу, да что толку, если ободренные успехом татары 6 января 1536 г. подступили к Балахне, начали жечь посад. Когда же балахонцы попробовали было дать им отпор, то разбили неумелых в военном деле посадских людей и с добычей и полоном беспрепятственно ушил восвояси. Еще один татарский отряд снова явился в январе под Нижний Новгород, но там был разбит и бежал, не преследуемый дрогнувшими воеводами. Сам казанский «царь» тоже не отсиживался в своих царских палатах и 15 января 1537 г. явился «безвестно», «якоже змий вынырну из хврастиа», под Муром, спалил тамошний посад и приступал к городу, однако муромские воеводы сумели отбиться от татарских приступов. Но помешать хану разорить окрестности города и пленить множество православного люда они не смогли, и Сафа-Гирей с добычей сумел беспрепятственно вернуться домой[544].

Но не все московские воеводы были столь же бестолковы и «страшливы», как князь Семен Гундоров или нижегородские воеводы. Тогда же в январе подступивших было к Корякову татар атаковали тамошние воеводы Семен Сабуров и Иван Карпов и побили татар и пришедших с ними черемисов, взяли многих пленных, которых и отослали как знак своей победы в Москву (а там их повелением великого князя казнили)[545]. Правда, уже в июле казанцы взяли реванш за неудачу под Коряковом. На реке Кусь татары, шедшие в набег на Кострому и Галич, были встречены московскими воеводами и разбили их, при этом были убиты воевода князь Петр Пестрый Засекин и голова Меншик Полев[546]. Одним словом, казалось бы разрешенная было казанская проблема снова встала в полный рост, обострилась ситуация на «крымской» «украине», и в Москве решили пойти навстречу Вильно и начать мирные переговоры.

Интенсивные дипломатические контакты длились с весны по осень 1536 г., и все это время боевые действия шли на убыль, пока не прекратились. В конце года была достигнута окончательная договоренность о начале мирных переговоров – московские бояре сумели «дожать» литовских панов рады и настоять на своем требовании проводить переговоры в Москве. В январе «великие» послы от Сигизмунда прибыли в русскую столицу и начались переговоры, которые, как это уже вошло в традицию, шли чрезвычайно тяжело и туго – стороны по первости выставили заведомо неприемлемые требования с тем расчетом, чтобы потом, изображая добрую волю, идти на небольшие уступки и в конце концов достичь компромисса. Боярская дума, проанализировав сложившуюся ситуацию и видя категорическое нежелание литовских дипломатов заключать мир без отдачи Смоленска, решила подписать перемирие «на колько лет пригоже тога ради что Крым неведом, со царем с Саип-Гиреем крепости еще нет никоторые; а Ислам и в Крым доспел, да человек шаток и нестоятелен; а казанские люди измену учинили, а еще с ними дела никоторого не учинено», почему и придется пойти на заключение перемирия, «чтоб с теми сторонами поуправитись»[547], отложив решение литовской проблемы на потом.

Подводя итоги Стародубской войны, М.М. Кром отмечал компромиссный характер заключенного по ее итогам пятилетнего перемирия. По его мнению, «впервые за полувековой период русско-литовских войн ни одна из противоборствующих сторон не приобрела решающих выгод», и, как результат, «соглашение 1537 г. зафиксировало определенное равновесие: Литва оказалась не в состоянии вернуть утраченные территории, а Москва временно прекратила попытки новых захватов принадлежавших Великому княжеству славянских земель». Но и это еще не все – по мнению исследователя, «устойчивость этого равновесия была подтверждена впоследствии неоднократным продлением перемирия вплоть о начала Ливонской войны»[548].

На первый взгляд такая оценка имеет право на существование, однако мы с этим все же не согласны. Хотя Москва и приостановила свою экспансию на западном направлении, но эта пауза никак не была связана с неким равновесием сил. Опыт войны наглядно показал, что Москва даже в условиях острого политического кризиса и борьбы за власть на политическом олимпе все равно способна более эффективно использовать находящиеся в ее распоряжении людские финансовые и материальные ресурсы для ведения политики иными средствами, нежели Литва. История с созданием Ивангорода/Себежа может служить наглядным тому примером. Больше того, ничего подобного зимнему 1534/35 гг. походу русских полков вглубь владений Сигизмунда I Вильно так и не смогло организовать за три военные кампании. Ни разу литовские рати не создавали угрозу русской столице, а их успехи на Северщине хотя и были болезненны, но отнюдь не фатальны. Русские же делали это во время памятного для обеих сторон зимнего похода и повторили бы этот успех и летом 1535 г., если бы не известия о появлении татар на Рязанщине. Именно татарская угроза стала главной причиной сговорчивости русских дипломатов, а не проявившееся в ходе войны равновесие сил. Так что у нас есть все основания заявить – да, Стародубская война закончилась, но на повестку дня вышел татарский вопрос в двух ипостасях – крымской и казанской. История словно повернулась вспять на полтора десятка лет назад, в 1522 г., когда и в Крыму, и в Казани на троне сидели враждебно настроенные по отношению к Москве «цари». Не найдя должного и эффективного ответа на эти вопросы, предпринимать какие-либо серьезные шаги на других внешнеполитических направлениях не имело смысла. А сделать их было необходимо, поскольку и на крымском, и на казанском направлениях ситуация лучше не становилась – наоборот, только хуже.

Сафа-Гирей, злейший враг Василия III, перенес свою ненависть с отца на сына и вовсе не собирался давать покоя Москве. Однако вместе с тем он прекрасно понимал, что рано или поздно, но набеги казанцев и черемисов на русские пограничные уезды, на которые он или смотрел сквозь пальцы, или сам их организовывал, получат более чем адекватный ответ со стороны русских. И точно так же Сафа-Гирей понимал и то, что его силы не могут противостоять всей государевой рати, судовой и конной, ежели та явится по стены Казани. Разбить ее в поле – дело такое, многое зависит от случая, но даже победа и истребление московской рати не гарантировали окончательную раз и навсегда победу. Нужна была поддержка извне, а кто мог ее оказать лучше дядюшки, крымского «царя» Сахиб-Гирея I (собственно говоря, без его согласия и поддержки вернуть себе казанский трон Сафа-Гирей вряд ли сумел бы) – до османского султана далеко, да и захочет ли он ввязываться в эту авантюру за тридевять земель от его собственных владений? А вот родной дядюшка – он поближе, и вообще, для него же лучше, если на казанском столе будет сидеть племянник, а не наследственный враг, «царевич» из касимовского дома.

В своих расчетах Сафа-Гирей не ошибся. В ответ на его просьбу крымский дядюшка в конце 1537 г. прислал в Москву своего гонца с грамотой. В ней, обращаясь к 7-летнему государю, крымский «царь» писал, что он-де желает восстановить дружеские отношения с Москвой, какие были при его отце Менгли-Гирее, и того ради «князь бы велики помирился нас для с Сафа-Киреем царевичем, что он на Казани»[549]. Прислал своего человека к московскому великому князю и казанский хан, рассчитывая, что Москва откликнется на его предложения не доводить дело до войны, а решить все миром.

Так оно и получилось. Весной 1538 г. «правительство» Елены Глинской решило в ответ на казанские набеги организовать нешуточную военную экспедицию против Сафа-Гирея. Только в судовой рати под водительством воеводы князя Д.Ф. Бельского должно было плыть к Казани 5 полков. Еще столько же полков насчитывали конная рать, выдвигавшаяся к татарской столице берегом. Добавим к этому служилых татар и «наряд», и можно составить представление о том, насколько серьезным было это предприятие[550]. Однако недвусмысленные намеки, сделанные из Крыма (Сахиб-Гирей, несмотря на предыдущие грозные заявления, предложил Москве заключить договор дружбы и «братства» в обмен на отказ от похода на Казань[551]), внезапная смерть Елены Глинской и последовавшие за этим политические пертурбации при московском дворе поставили крест на этой экспедиции. Поход был отменен, и в Казани смогли вздохнуть с облегчением. Продолжившийся обмен гонцами и послами между двумя дворами, который длился больше года, в конечном итоге не привел к замирению, Сафа-Гирей же выиграл необходимое время для того, чтобы попрочнее усесться на троне и поднакопить силы. Как только почувствовал себя увереннее, чем прежде, Сафа-Гирей и его «князья» и мурзы снова возобновили агрессивные действия против русских земель.

В сентябре 1539 г. казанский князь Чура Нарыков и его люди сумели взять недавно построенный Жиланский городок, а спустя несколько недель он же явился с большим войском (летопись, по обыкновению, преувеличила силы татар, назвав их число 8 тысяч человек) под Кострому, и не только разорил тамошние места, но и сумел разбить высланную им навстречу русскую рать[552]. В конце 1540 г. сам казанский царь лично явился «безвестно» под Муром «со многими людми казанскими и крымскыми и нагаискыми» (в летописи называют число 30 тысяч ратных людей – безусловно, сильно преувеличенное), «распустил войну» и опустошил его окрестности («много поплениша народа крестьянского, и сел пожгоша и святых Божиих церквеи около города Мурома»)[553]. Одним словом, отношения Москвы и Казани оставались весьма напряженными, набеги следовали один за другим, и в русской столице должны были считаться с тем, что восточная граница по-прежнему остается «горячей точкой». «А воевали казанцы грады и пусты сътворили: Новъгород-Нижней, Муром, Мещеру, Гороховец, Къстрому, Заволожие, Галич с всем, Вологду, Тотьму, Устюг, Пермь, Вятку, многими приходы в многие лета» – так описывал летописец географию казанских набегов в эти годы[554]. И в довершение всех бед резко обострились отношения с крымским «царем».

Выше уже говорилось о том, что Крым после смерти Мухаммед-Гирея впал из-за усобицы в ничтожество. Однако все рано или поздно заканчивается, так и крымская «замятня» завершилась тем, что при поддержке, военной и финансовой, на крымском «царском» седалище в 1532 г. воссел Сахиб-Гирей, брат покойного, бывший казанский «царь» и злейший враг Москвы. Новый «царь», несмотря на свою враждебность по отношению к Москве, не сразу смог перейти к активной политике на этом направлении – его сдерживало противостояние с племянником Ислам-Гиреем, который в борьбе за власть в Крыму был готов опереться на кого угодно, даже на Москву. Лишь когда летом 1537 г. ногайский «князь» Бакы-бей убил Ислам-Гирея, у Сахиб-Гирея оказались развязаны руки. И присылка из Крыма грамоты малолетнему Ивану IV в ноябре 1537 г., в которой «царь» открыто заявлял, что «Казанская земля мои юрт, а Сафа Гиреи царь брат мне», почему Сахиб-Гирей требовал от Ивана и его советников, чтобы те «рати на Казанскую землю не чинил, так же еси, недружбу делая, рати своеи не посылал бы еси», в противном случае угрожая войной («и только доброво миру с ним не учинишь, и ты бы собе никоторого иного мненья в мысли не держал, милосердаго Бога милостью на Москве нас смотри»)[555]. Само собой, хан потребовал с Москвы присылку «кун и поминков».

После того, как в Москве решили отменить поход на Казань, Сахиб-Гирей решил, что желаемых целей (регулярной присылки пресловутых «поминков» и признания Москвой тем самым своего вассального положения по отношению к Крыму, а также согласия с тем, что Казань – крымский юрт) можно добиться и дипломатическим путем. Уступка Ивана IV (само собой, сделанная от его имени боярами) была воспринята в Бахчисарае как признак слабости Русского государства. В новой ханской грамоте, доставленной в Москву в мае 1538 г., крымский «царь» изъявлял свое недовольство промедлением «московского» с исполнением его требований и прямо, без экивоков, заявлял, что вот-вот выступит из Крыма с войском в поход на Москву. И если великий князь хочет спасти себя и свою страну от разорения, продолжал дальше Сахиб-Гирей, то пускай он немедля «своего большего посла с своею казною наборзе бы еси его к Путивлю послал. А перед ним бы еси часа того послал к нам сказати, чтоб в малых днех у нас были»[556]. «И будеш по моему слову, – продолжал хан, – ино вельми добро, и мы с тобою, по тебе посмотря, мир учиним». Ну а если Иван, не прислушавшись к голосу разума, по-прежнему будет упорствовать, то тогда, грозил Сахиб-Гирей, «и ты посмотрит, что мы тебе учиним… более ста тысяч рати у меня есть и возму, шед, из твоей земли по одной голове, сколько твоей земле убытка будет и сколько моей казне прибытка будет, и сколько мне поминков посылаешь, смети того, убыток свои которой более будет, то ли что своею волею пошлеш казну и что сколько войною такою возмут, гораздо собе о том помысли. И только твою землю и твое государство возму, ино все мои люди сыти будут»[557]. Хан был настолько уверен в своих силах и в успехе своего предприятия, что счел возможным не скрывать своих намерений, отписав Ивану: «Аз схоронясь не иду, не молви после, как Магмед Киреи царь без вести пришел»[558].

Сахиб-Гирей в своей грамоте назначил и срок, когда московский «большой» посол с «поминками» должен был прибыть к нему в его походную ставку – 10 мая 1538 г. Однако посол, окольничий С.И. Злобин, отбыл из русской столицы только 12 июня[559]. Казалось, это промедление неизбежно должно было привести к войне, однако она так и не началась. Боярская дума, обсудив требования хана, рассудила, что Сахиб-Гирей блефует, и не ошиблась. Выход Сахиб-Гирея из Крыма был связан не с его намерением напасть на Русь, а с приказом турецкого султана Сулеймана I оказать ему поддержку в походе на Молдавию[560]. Хан не посмел ослушаться повеления турецкого султана и вместо того, чтобы отправиться на Москву, повернул своих коней на запад.

«Непригожие» слова в ханской грамоте в Москве запомнили, да и сам «царь», не отличавшийся в дипломатической переписке особой сдержанностью (очевидно, он полагал, что к нему, «Великие орды великому царю силы находцу и победителю», известная максима о том, что язык дан дипломату, чтобы скрывать его мысли, неприменима), поспешил подтвердить свою репутацию[561]. Одним словом, когда в сентябре 1539 г. русский посланник в Крым Иван Федцов доставил обещанную прежде шертную грамоту от хана[562], принята она не была. Как отмечал русский историк и архивист Ф.Ф. Лашков, «по причине помещения двух предосудительных статей касательно урочной присылки подарков (отметим, что в Крыму рассматривали отправку «поминков», тем более регулярную, как своего рода аналог прежнего ордынского выхода, тогда как в Москве – только как единовременные дары и оплату за «службу». – В. П.) и включения в союз казанского царя Сафа-Гирея»[563]. Впрочем, похоже, что крымский «царь» не слишком верил в силу своей грамоты, раз он отправил своего сына Эмин-Гирея в набег на «Коширьские места» в октябре 1539 г.[564] Как результат, в мае 1540 г. в Крым от имени Ивана IV была отправлена грамота с требованием, чтобы «царь прислал грамоту такову, какова была з дедом его с великим князем Иваном Васильевичем его деду и отцу», и только на основании такой грамоты Иван IV был готов заключить искомый договор[565].

Сношения между «царем» и великим князем после этого обмена любезностями посредством отправки новых грамот и посольств продолжались, однако жесткая позиция Москвы и продолжавшиеся набеги казанцев делали достижение соглашения между Москвой и Бахчисараем невозможным. Да и сам хан, судя по всему, к этому особо и не стремился. Прочно уверовав в силу крымского оружия, он был готов повести коней своего воинства на север, как только появится первая благоприятная возможность. И она очень скоро появилась. Князь Семен Бельский, после того, как стала очевидной неспособность Вильно одолеть Москву и Стародубская война стала клониться к завершению, решил сменить покровителя. Весной 1536 г. он испросил у Сигизмунда Старого разрешения отправиться в паломничество в Святую землю, однако избрал для этого весьма хитроумный кружной путь – через Венгрию он поехал сперва в Австрию, оттуда – в Венецию и потом оказался в Стамбуле[566].

Прибыв в столицу Османской империи, князь-авантюрист сумел получить аудиенцию у Сулеймана I и заинтересовать его своими планами. Свидетельством тому служит письмо, отправленное султаном Сигизмунду Старому. В этом послании турецкий властелин сообщал «кролеви Жигимонту», что он выдал Семену Бельскому письма Сахиб-Гирею и кафинскому санджак-бею Халилю с указанием, чтобы те оказали князю-эмигранту всемерную помощь, в том числе и военную, в возвращении «земель тых отчичя», и предлагал великому князю Литовскому присоединиться к хану и санджак-бею в этом предприятии[567]. Из Стамбула С. Бельский перебрался в Крым, где попытался склонить хана и его окружение на организацию большого похода на Москву, не скупясь на подарки и обещания[568].

Пытаясь разыграть в своих интересах крымскую «карту», князь Семен сам стал пешкой в большой игре, которую вел Сахиб-Гирей. Хан одновременно продолжал дипломатическую интригу с Москвой, рассчитывая, что последняя вдруг да прогнется под его требования, но на всякий случай готовился к силовому решению проблемы. Бельский, по словам придворного хрониста Сахиб-Гирея Реммаля-ходжи, пообещал хану показать некий брод на Оке («Я ведаю об одной переправе через реку Оку, что вода там не достигает даже стремени лошади»)[569].

В Москве, зная об интригах, которые плел князь Семен, попытались сперва выкупить его у Бакы-бея, который захватил было Бельского после того, как убил Ислам-Гирея. Однако договориться о цене не удалось, и тогда брат Семена, Иван, весной 1541 г. «бил челом Иоасафу митрополиту, чтобы печаловался великому князю о брате его о князе Семене о Федровиче о Бельском, чтобы великии государь пожаловал, гнев свой отложли и проступку его отдал… И митрополит великому князю печаловался о князе Семене, и велики государь по печалованию отца своего Иоасафа митрополита пожаловал князю Семену, хочет гнев свои отложити и проступку его отдати…»[570].

Увы, грамота опоздала – Сахиб-Гирей к тому времени уже принял окончательное решение. Спустя два десятилетия после Крымского смерча новая буря вот-вот должна была разразиться на государевой «украине». В Москве особо не обольщались пересылками с Бахчисараем и изображаемой ханом готовностью шертовать. Береженого Бог бережет, а верить в ханское слово крымские и казанские «цари» отучили русских давно. Поэтому переговоры переговорами, но порох в Москве держали сухим, и по весне, по уже устоявшемуся обычаю, заблаговременно подготовили роспись берегового разряда и провели предварительную работу по извещению назначенных на берег «городов». И когда с Поля стали поступать вести о том, что крымский «царь» идет на Русскую землю, в Москве были готовы встретить его должным образом.

В распоряжении князя Д.Ф. Бельского, назначенного «большим воеводой», оказалось войско общей численностью примерно 25–30 тысяч пехоты и конницы, растянувшихся «тонкой красной линией» по Оке от Калуги до Рязани. Примерно половина из них, составившая ядро русской рати (5 «полков», 11 из 24 воевод[571]), развернулась по «берегу» между Серпуховом и Коломной, опираясь флангами на две мощные крепости – серпуховскую и коломенскую (последняя была завершена постройкой в 1531 г., когда «доделан бысть град Коломна камен»[572]). Проблема была в том, что если Сахиб-Гирей держал все свое воинство (пусть и не тьмочисленное, но немалое – от 30 до 40 тысяч преимущественно конных воинов) в кулаке, тогда как русские полки были «размазаны» по левому берегу Оки с расчетом перекрыть все возможные места переправы татар через реку, и крымский «царь», в случае ошибки русских воевод, получал возможность легко проломить слабую русскую оборону, навалившись всем своим войском на уступавший ему в разы один-два русских «полка» на одном из бродов через Оку. И повторение печального сценария 1521 г. тогда становилось неизбежным.

Понимая всю сложность сложившейся ситуации, Иван Бельский, бояре и митрополит Иоасаф не только решили подготовить к возможному осадному сидению столицу (о чем мы уже писали прежде), но и отменить готовившуюся экспедицию на Казань, где как будто бы «московская» «партия» была готова осуществить дворцовый переворот и свергнуть Сафа-Гирея. Войско, собранное во главе с князем И.В. Шуйским во Владимире для того, чтобы совершить рейд на Казань, было решено спешно перебросить на Оку на помощь Д.Ф. Бельскому и его товарищам[573]. И важное новшество, которого не было в 1521 г., – заблаговременно выдвинутые в Поле станицы должны были своевременно вскрыть выдвижение неприятеля, определить направление его наступления и известить об этом Москву.

Станичники справились с этой задачей. В середине июля 1541 г., когда хан со своим воинством переправился через Северский Донец, они взяли татар под наблюдение и сообщали о его перемещениях, пока татары не подступили к Зарайску. Крепость в Зарайске, отсутствовавшая в 1521 г., была начата постройкой по приказу Василия III в 1528 г. и завершена тремя годами позднее[574]. Эта геометрически правильная крепость для своего времени, несмотря на свои относительно небольшие размеры, представляла внушительное сооружение, защищенное не только мощными каменно-кирпичными стенами и башнями с многочисленными бойницами для артиллерии и пищалей, но и практически со всех сторон балками и оврагами[575]. Для татар, не имевших тяжелой осадной артиллерии, она представляла практически непреодолимое препятствие, однако все же, рассчитывая на эффект внезапности, они все попробовали с ходу взять Зарайск. Летопись сообщала, что «июля же 28, в четверток, пришел царь Крымскои со многими людьми Крымскыми и с Нагаискими и с Турки, со многим с великим нарядом с пушечным и с пищалным на Осетр к городу к Николе Заразскому, и начаша Татарове приступати к городу»[576]. Однако зарайский воевода Н. Глебов, несмотря на то, что «полк» воевод князей С.И. Микулинского и В.С. Серебряного был оттянут по приказу из Москвы к Оке, не утратил расположения духа и вместе с севшими в осаду немногочисленными детьми боярскими и горожанами отбил все попытки татар взять город. Более того, в плен было взято 9 татарских воинов, отправленных в Москву.

Допрос пленных дал в руки русских надежные сведения о намерениях хана, так что теперь Боярская дума во главе с Иваном Бельским могла действовать, имея всю необходимую информацию на руках. Д.Ф. Бельскому был послан приказ стягивать полки под Коломну – здесь, по сообщению пленных, хан и намеревался форсировать Оку. Береговая рать была усилена резервами, а из Москвы на тыловую позицию на Пахре был выдвинут двор великого князя. Все возможные меры были приняты, и оставалось теперь только ждать развязки.

Утром 30 июля передовые части татарского войска вышли на берег Оки под городком Ростиславль (именно сюда вел татар князь Семен Бельский – ему были знакомы эти места, здесь в 1529 г. он со своей заставой охранял брод через Оку на месте впадения в нее реки Осетр[577]). Тут их уже ожидали сотни передового полка под началом воевод князей И.И. Турунтая Пронского (того самого, который «отличился» на посту псковского наместника. – В. П.) и В.Ф. Охлябинина, успевшие опередить неприятеля[578].

Обозрев с высокого холма, на котором Сахиб-Гирей приказал разбить свою ставку, расположение неприятельских сил, хан поначалу остался доволен – казалось, его план застать русских врасплох и разбить их по частям сбывался. Противостоявшая ему утром 30 июля русская рать отнюдь не выглядела многочисленной. Не было видно и русской артиллерии. Все складывалось, как могло показаться на первый взгляд, как нельзя лучше, и Сахиб-Гирей приказал своим воинам начинать форсирование Оки. «Татарове же видевшее передовой полк и чаали что все люди пришли, напрасно на берег многими людми и в реку побрели, и на тары почали садитися», – писал русский летописец[579]. Однако дети боярские и их послужильцы Передового полка, ожидавшие неприятеля, засыпали его ливнем стрел, отбив первую его попытку переправиться на левый берег Оки. Сахиб-Гирей понял, что с ходу преодолеть реку не получится, и приказал пустить в ход свою артиллерию и послал вперед своих стрелковтюфенгчи – «царь же повеле ис пушек бити и ис пищалей стреляти, а велел отбивати людей от берега, а захотеша за реку лезти»[580].

Исход завязавшегося сражения был очевиден – каким бы ни было упорным сопротивление русских, однако сила и солому ломит. Рано или поздно, но численное превосходство татар должно было дать о себе знать. Все зависело от того, насколько быстро сумеют подойти к месту схватки главные силы русского войска. И они успели! Согласно одному из списков Никоновской летописи Передовой полк под напором неприятеля вот-вот мог начать беспорядочное отступление, но в этот момент ему на помощь подоспели сотни полка воевод князей С.И. Пункова-Микулинского и В.С. Серебряного, что стоял ранее у Зарайска. Спустя некоторое время на берегу объявился с частью большого полка воевода князь М.И. Кубенский, потом другая его часть во главе с князем И.М. Шуйским и, наконец, главные силы полка с самим Д.Ф. Бельским[581]. Таким образом, на северном берегу Оки собралось до 8—10 тысяч ратных людей, сбить которых быстро и без серьезных потерь уже не представлялось возможным. Кстати, судя по всему, вместе с большим полком подошла и часть наряда, который вскоре вступил в дело и, если верить летописям, «многих татар побиша царевых добре и у турок многие пушки разбиша»[582].

Реммаль-ходжа добавляет к этому описанию любопытную подробность. Оказывается, с началом переправы татар через Оку неизвестные «доброжелатели» (об их именах хроникер благоразумно умолчал) нашептали Сахиб-Гирею, что Бакы-бей якобы заявил, что «как только хан сядет на плот и начнет переправляться, ограбит его казну, а самого же убьет на плоту, а на его место ханом назначит сына Ислам Герай-султана, что пребывает у ногаев, а виляета захватит столько, сколько пожелает»[583]. Отношения между Сахиб-Гиреем, его сыном Эмин-Гиреем и татарской знатью с одной стороны и Бакы-беем с другой были напряженными – слишком силен и влиятелен был ногайский аристократ, слишком независим и амбициозен, так что хан поверил наушникам. Он предложил Бакы-бею ускорить переправу его воинов через Оку, на что ногаец, не желавший подставлять головы своих воинов под русские стрелы, пули и ядра, ответил – он начнет переправу не раньше, чем через реку не перейдут полки его злейших врагов Ширинов[584]. Ну а пока Сахиб-Гирей и Бакы-бей обменивались посланиями, любезно уступая друг другу право первым переправиться через реку, русские воеводы не теряли времени даром и стягивали силы к месту сражения, и немало в этом преуспели. «По прошествии ночи рано утром увидели такую картину: на противоположном берегу реки, будто черный рой муравьев, суетилось русское войско, и подобно войску Деджджаля развевались флаги, и издавались звуки сурны, а на устье переправы разместили пушки, и выли, как собаки», – с печалью констатировал Реммаль-ходжа итоги стояния под Ростиславлем[585]. Посовещавшись со своими «думными людьми», крымский «царь» решил не пытаться дальше переправляться через реку и приказал отступить. На обратном пути, стремясь сохранить лицо, он попробовал было взять Пронск, однако и тут успех ему не сопутствовал. Гарнизон города под началом воеводы В.И. Жулебина отбил приступ, а на предложение хана сдать ему город воевода ответил словами, достойными, чтобы привести их здесь: «Божиим велением град ставится, а без Божиа веления хто может град взятии? А пождал бы царь мало великого князя воевод, а великого князя воеводы за ним идут»[586].

Действительно, «большой воевода» князь Д.Ф. Бельский послал за отступающими татарами «лехких» воевод князей С.И. Микулинского и В.С. Серебряного с отборными людьми. На третий день осады Пронска они вышли в окрестности города и атаковали татарские сторожи и сумели передать весть пронскому воеводе, чтобы тот держался – подмога близка. Сахиб-Гирей, неприятно пораженный вестями о появлении русских разъездов под Пронском и упорством осажденных, утром 6 августа снялся с лагеря и поспешил к Дону[587]. Подошедшие спустя некоторое время к Пронску русские воеводы обнаружили лишь брошенный татарский лагерь, остывшие угли, следы от тысяч копыт и тележные колеи, уводившие к югу. Не теряя времени, воеводы поспешили вдогонку, но, подойдя к Дону, обнаружили, что «царь уже Дон перевезся». Отправив за ним сторожи, воеводы «возвратишася и приидоша к великому князю на Москву все здравы».[588]

Пока хан безуспешно осаждал Пронск, в эти же дни под Одоевом разыгрался последний эпизод драмы. Калга Эмин-Гирей, недовольный отсутствием какой-либо добычи, решил попытать счастья самостоятельно. Отделившись от отца, он со своими людьми направился под Одоев, находившийся в 180 км по прямой к юго-западу от поля битвы. На что рассчитывал «царевич», предпринимая этот шаг, можно только догадываться. Быть может, он полагал, что, поскольку главные русские силы находились на Оке под Коломной, там, куда он направился, русских ратей не будет и можно будет хотя бы отчасти взять реванш за неудачу, заодно и неплохо разжиться полоном и скотом[589]. Однако его расчеты не оправдались. Навстречу калге выступил из Одоева удельный князь В.И. Воротынский «с своею братию» (надо полагать, что в этом походе принял участие и юный М.И. Воротынский, будущий герой сражения при Молодях в 1572 г., которому было тогда около 15 лет). Атаковав внезапно неприятеля, Воротынский обратил Эмин-Гирея в бегство, положив на месте многих татар, а 45 человек взял в плен, которых он и отослал в Москву в подтверждение своей победы[590].

Известия о победе и отступлении хана и его ратей были с облегчением встречены в Москве. Гроза миновала. «И бысть тогда радость на Москве велия, – и государь бояр и воевод жаловал великим своим жалованием, шубами и купки»[591]. Хан же, пытаясь подсластить горечь поражения, решил выставить виновником всех бед Бакы-бея и с полпути отправил в Москву грамоту, выполненную в характерном для него стиле. Ее текст Реммаль-ходжа передал следующим образом: «Эй, проклятый и неверный, и злонравный мой Московский раб-пахарь! Да будет тебе ведомо, моим намерением было ограбить твой край и виляет и, схватив тебя, запрячь тебя в плуг. Так же, как наши предки использовали твоего прадеда, я же впредь, хорошо относясь к тебе, заковал твои ноги в кандалы и заставляю тебя копать отхожую яму, и тебе же сообщаю о твоей доле, тем самым делаю тебя посмешищем на весь люд. Так что возноси благодарения Всевышнему Аллаху за то, что есть у тебя хлеб насущный. Мы не смогли переправиться через Оку из-за Бакы. Молись за него. Теперь же сначала проучу волка среди тех моих овечек и избавлю свой сад от колючек и сорняков, а затем возьмусь за тебя»[592].

Тем не менее исполнить свою угрозу, озвученную в последних строках письма, хан так и не решился. Победа под Рославлем, конечно, не сняла полностью угрозу новых татарских набегов. Уже в следующем году на «крымской» «украине» дважды объявлялась военная тревога. Сперва в марте Эмин-Гирей со многими людьми пришел под Путивль, Стародуб и Новгород-Северский, нахватал полону и, потеряв несколько разбитых русскими воеводами «загонов», сумел с добычей уйти домой. Не прошло и полугода, как в конце лета Ишмагмет-мурза, Саталкулмурза, Сулеш-мурза, Битяк-мурза и другие мурзы со многими людьми (стандартная формулировка, использовавшаяся летописцами), пришли под Зарайск и стали воевать тамошние места. Воеводы князья П.Д. Пронский и Ю.И. Деев со своими людьми учинили поиск над рассыпавшимися в поисках ясыря и животов отдельными татарскими отрядами и взяли языков. Обеспокоенные активными действиями русских воевод, мурзы поспешили начать отход. Воеводы преследовали их и на Куликовом поле побили татарские сторожи и взяли пленных. Крымцы ускорили отход и сумели оторваться от преследователей, которые дошли до р. Меча и оттуда повернули домой. В декабре 1544 г. Эмин-Гирей пришел под Белев и Одоев «и по грехом за небрежение поплениша многих людей»[593]. Однако это были обычные, рядовые набеги. На новое нашествие Сахиб-Гирей не решился, и выезд 15-летнего Ивана под Коломну в лето 1546 г. навстречу ожидаемому приходу «царя» (о нем мы уже писали прежде), оказался бесполезен – Сахиб-Гирей так и не появился, хотя к его появлению готовились в Москве всерьез.

Собственно говоря, Стародубская война и стояние под Ростиславлем стали крупнейшими (а второе – еще и опаснейшим) событиями в эпоху «боярского правления». Малая война на литовском «фронтире» и непрекращавшиеся набеги казанцев на «фронтире» казанском на этом фоне выглядели не более чем раздражающими укусами, которые требовали принятия ответных мер, но не влекли за собой серьезных последствий. Главные события здесь будут еще впереди, потому и речь о них также будет во второй части нашего повествования об Иване Грозном и его эпохе. Мы же от дел государевых обратимся к делам земским – к событиям, которые в годы «боярского правления» происходили внутри страны.

Говорить о внутренней «политике» времен пресловутого «боярского правления», с одной стороны, как будто довольно просто – со школьной скамьи мы помним о ряде «реформ», что были предприняты в эти годы «правительством». Но, с другой стороны, это вопрос сложный и до конца не изученный. Собственно говоря, это связано с тем, что из-за плохой сохранности русских архивов, не важно, государственных или частных, в нашем распоряжении сохранилось до обидного мало документов, которые позволяют нам составить представление о том, что происходило в недрах государственного аппарата, как он развивался и изменялся. А в том, что в нем подспудно происходили серьезные изменения, сомнений практически нет. Сам по себе эволюционный характер развития русской государственности в «долгий XVI век» предполагал, что те или иные перемены в политической, административной или правовой сферах, зафиксированные в летописях и редких документах, имели под собой долгую предысторию, постепенно вызревая и обретая новые формы, которые потом как будто внезапно возникли как бы из ниоткуда. И причинами тому были консерватизм и приверженность «старине» на всех этажах государственного аппарата, да и всего общества, которые были вязаны тысячами невидимых нитей в одно целое – в строгом соответствии с принципом «мы старины не рушаем а новины не уводим». «Новины» если и могли появиться, то только под обличьем возврата к «старине», находя свое оправдание в естественном стремлении реставрировать порушенную старину в результате неразумных действий людей.

Эта приверженность традициям и направленность на сохранение «старины» проявлялась чуть ли не во всем.

Так, например, касаясь особенностей государственного управления в России во времена «боярского правления», С.М. Каштанов отмечал «консервативность канцелярской практики составления актов», которую он объяснял «устойчивостью местных традиций отдельных земель Русского государства, специфическими особенностями налоговой системы и иммунитетных статусов в разных уездах», а также «опасением вызвать недовольство крупных феодалов, имевших вотчины в уделах»[594]. Кроме того, продолжал он, для России раннего Нового времени было характерно отсутствие централизованной государственной канцелярии, и акты в итоге выдавались разными ведомствами и учреждениями, как то Казной, Большим дворцом, областными дворцами и т. д.[595] Наконец, М.М. Кром указывал на ограниченный по масштабу документооборот правительственных канцелярий в эпоху «боярского правления». По расчетам историка, в эти годы из их недр вышло примерно 3600–4000 разного рода грамот, что по «западноевропейским меркам… соответствует примерно XIII в.»[596].

Связано ли было все это с примитивностью и архаичностью русского государственного аппарата и административной практики того времени? Судя по всему, все же нет, не связано. Ответ надо искать, видимо, в другой плоскости. Принимая выводы, сделанные С.М. Каштановым и М.М. Кромом на основе анализа формуляров актов и особенностей их бытования на практике и сохранности, мы добавим к этому, что, по нашему мнению, не последнюю роль в консервации традиционных форм делопроизводства в правительственных канцеляриях сыграла не только «маломощность» государственного аппарата и его неразвитость, связанные не в последнюю очередь с отмеченной многими исследователями относительной (на фоне наиболее развитых западноевропейских государств, конечно, той же Испании, Франции или Империи) бедностью Русского государства – бедностью на все, на ресурсы, на деньги, просто на грамотных людей. Бедность эта во многом была обусловлена специфическими условиями, в которых приходилось развиваться Русскому государству и обществу, и наблюдение, сделанное С.М. Соловьевым более полутора столетий назад («природа для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной Европы, для народов, которым суждено было здесь действовать, – мачеха»[597]), остается справедливым во многом и по сей день.

В этих условиях приходилось «по одежке протягивать ножки», и, чтобы немногочисленный бюрократический аппарат, только-только встающий на ноги, не рухнул под непосильной для него ношей, его работу нужно было облегчить и разгрузить, перенося решение многих текущих вопросов на места[598].

Кроме того, консерватизм административных и бюрократических практик Русского государства в раннее Новое время был связан, очевидно, с особенностями формирования и развития письменной культуры (в широком смысле) на Руси. В.М. Живов, отечественный филолог, историк и культуролог, в свое время отмечал, что Русь, в отличие от Западной Европы, «римской прививки не получила, легального дискурса не вырабатывает и соответствующих социальных институций не развивает»[599], соответственно, и необходимых предпосылок к развитию совершенной бюрократической культуры не имела a priori. Русская письменная культура действовала принципиально иным образом[600].

Эту принципиальную разницу, как нам представляется, сумел подметить и показать британский историк-славист С. Франклин. Отмечая неразвитость письменной бюрократической практики в домонгольской Руси, он подчеркивал, что эта неразвитость была обусловлена не примитивностью и неразвитостью соответствующих институтов и отношений, но четко и недвусмысленно указывает на «устойчивость традиционных социальных отношений, на осознанную обществом функциональную адекватность традиционных способов поведения без участия письменности, на самодостаточность традиции…»[601] (выделено нами. – В. П.). И пока регулирование общественных отношений успешно обходилось традиционными бесписьменными процедурами, то и острой необходимости что-либо менять не было, следовательно, настоятельной необходимости развивать иные практики, связанные с фиксацией отношений на пергаменте ли, бумаге ли, не было. И, само собой, консервации этой бесписьменной традиции способствовал и характер обучения будущих бюрократов и администраторов, постигавших азы своего ремесла и совершенствовавших затем соответствующие навыки в полумраке канцелярий.

Отметим также и еще одну важную особенность, о которой не стоит забывать, когда речь заходит о функционировании государственного аппарата в годы «боярского правления». Речь идет о том, что для «боярского» «правительства», действовавшего в период междуцарствия, ситуация осложнялась еще и тем, что ему явно не хватало легитимности в глазах общества, «земли», – то, что исходило от великого князя, воспринималось как законное и как бы само собой разумеющееся, подлежащее обязательному выполнению, а вот когда что-то приказывали сделать бояре или даже великая княгиня, мать малолетнего Ивана Васильевича, чья легитимность, как показал М.М. Кром, также была неполноценной, ограниченной – если внутри страны ей все же удалось на короткое время добиться признания себя соправительницей сына, то во внешнеполитической деятельности – нет[602]. Но Елена как-никак была матерью великого князя, а вот бояре – нет.

Выход из этого положения был найден быстро, и он оказался простым, но достаточно эффективным. Пусть великий князь в силу своего малолетства и был недееспособен как правитель и верховный администратор, однако все важные документы так или иначе выдавались от его имени, и даже в тех случаях, когда он самолично распоряжался выдать тот или иной акт, вряд ли, конечно, он делал это после самостоятельных размышлений и по своей инициативе. На этот случай у него были советники, которые могли подсказать, как действовать в том или ином случае, какие слова говорить и где и как рукоприкладствовать. И не исключено, что казнь (фактически убийство) дьяка Ф.М. Мишурина во многом была связана именно с тем, что он, по мнению тех бояр, что решили устранить его, пытался слишком активно влиять на малолетнего великого князя в процессе принятия им решений.

Малолетство великого князя и связанная с этим его административная недееспособность неизбежно вели к запуску процесса, который М.М. Кром метко назвал «деперсонализацией власти» как формирование постоянных и безличных административно-бюрократических структур, занятых повседневной, рутинной административной деятельностью. Он наметился еще при Василии III и даже, быть может, при Иване III, но в малолетство Ивана IV приобрел выраженные формы. «Политический кризис 30—40-х годов XVI века не привел к параличу государственного управления: основные службы и ведомства работали исправно», – писал историк, и, продолжая дальше свои наблюдения, отмечал, что «именно автономия приказного аппарата (который в эти годы постепенно обретал более или менее законченные формы. – В. П.) обеспечивала жизнеспособность государства в периоды серьезных потрясений»[603]. Какие бы бури ни потрясали московский политический олимп, административный аппарат исправно исполнял свои основные функции и бюрократическая машина продолжала работать, пусть и медленно, со скрипом, но делая свое дело. Во многом этому способствовало отмеченное русским историком Н.П. Лихачевым обстоятельство – «лот соперничества с классом коренных думцев (боярство) дьяки были спасены своей неродословностью»[604]. В самом деле, разве могли дьяки, даже самые уважаемые (за свои профессиональные качества, знания и навыки) и почтенные, сравниться с людьми родословными и «дородными» – между представителями старых княжеских и боярских домов и выходцами из дьяческих династий, пусть даже и происходивших из детей боярских, была огромная и непреодолимая дистанция. И эта дистанция вкупе с семейственностью, когда на административной службе находились одновременно или последовательно сменяли друг друга представители одних и тех же фамилий, порождала определенную автономность формирующейся приказной администрации от большой политики. Как результат, эта автономность и определенная отстраненность профессиональных потомственных управленцев-администраторов вкупе с накопленным огромным опытом гарантировала более или менее бесперебойную работу бюрократической машины в эпоху междуцарствия.

Впрочем, эта автономия имела и другие последствия – дьяки и подьячие, ощутив вкус власти, вовсе не были намерены так просто и легко с ней расставаться, тем более что обладание реальной властью давало и определенные, порой весьма серьезные и вполне конкретные материальные выгоды. Псковский летописец с горькой иронией, сообщая о смерти влиятельного дьяка Мисюря Мунехина в 1528 г., писал, что «быша по Мисюри дьяки частые, милосердыи Бог милостив до своего созданиа, и была дьяки мудры, а земля пуста»[605]. Но растущее всевластие дьяков и допускаемые ими злоупотребления неизбежно должны были вызвать и ответную реакцию со стороны верховной власти. Точно так же верховная власть неизбежно должна была вступить в конфликт с «коренными думцами», которые за полтора десятка лет «боярского правления» привыкли решать все важнейшие дела по управлению государством и распределять связанные со своим исключительным положением во власти привилегии, лишь формально согласуя собственные действия с государем. А ведь именно он, согласно тогдашним воззрениям на природу власти, именно государь нес ответственность за все происходящее в его государстве – он, государь, а не бояре.

От этих общих рассуждений о природе власти в Русском государстве в эпоху, непосредственно предшествовавшую междуцарствию, и во времена «боярского правления» перейдем к конкретным фактам – какие наиболее важные и заметные шаги по «устроению земли» были осуществлены между 1533 и 1547 гг.?

Пожалуй, одним из наиболее заметных шагов «правительства», который был предпринят во время краткого «регенства» Елены Глинской, была попытка ограничить или, на худой случай, взять под более или менее жесткий контроль процесс перехода вотчин светских землевладельцев, прежде всего, конечно, относившихся к титулованной знати, в руки духовных землевладельцев – в первую очередь монастырей. Эта попытка была предпринята в 1535–1538 гг. и была связана, видимо, со стремлением верховной власти, в лице прежней дьяческой администрации, соблюсти государев интерес и не допустить чрезмерного расширения выведенных из-под фискального и иного контроля светских властей земель, принадлежащих церкви и в особенности черному духовенству. Однако этот курс был быстро свернут после того, как пало «правительство» Елены Глинской, а новая власть, нуждавшаяся в расширении своей социальной базы, пошла на постепенную отмену решений, принятых ранее.

Землеустроительная политика «правительства» эпохи междуцарствия затронула и множество рядовых служилых людей. Массовая раздача земель в поместья детям боярским, начало которой Г.В. Абрамович связывал с деятельностью «правительства» В.В. Шуйского и начало которой историк относил к 1538 г.[606], прямо или косвенно затронула великое множество служилых людей по отечеству средней или малой руки, да и не только их. При этом историк отмечал, что с этой раздачи поместий и прирезки земель к уже имеющимся поместьям процесс испомещения все менее и менее связывается с практикой личных пожалований великим князем его верным слугам земель и превращается шаг за шагом в целенаправленную и обезличенную политику верховной администрации по обеспечению служилых людей земельными окладами, необходимыми для несения государевой службы. М.М. Кром, поддерживая выводы исследователя, вместе с тем аргументированно оспорил другой его вывод относительно привязки политики массовых поместных раздач к «дворским бурям». По его мнению, принятие решений относительно размеров земельных дач и порядка их распределения среди служилых людей земли в это время постепенно становилось «частью бюрократической процедуры, в которой важную роль играли воеводы, определявшие служебную годность детей боярских, а также писцы и дьяки, от которых в конечном счете зависело (как показывают челобитья новгородских помещиков 1550-х гг.), кто и сколько земли получит». «Процесс испомещения следовал ритму и логике приказного управления, а не перипетиям борьбы придворных группировок за власть», – заключал историк[607].

Время правления малолетнего Ивана IV запомнилось современникам еще и широкомасштабным строительством и в центре, и на периферии Русского государства. Наиболее значительный по размаху и стоимости проект был осуществлен в столице. В мае 1534 г. «повелением великого князя Ивана Васильевича всея Русии» «зделан бысть на Москве град земляной по тому месту, где же мыслил отец его, князь велики Василей, ставити», – записал московский книжник[608], другой же добавлял к этой новости, что «велел князь велики делати град и ров копати митрополичим и боярским и княжим и всем людем без выбора», так что работы были завершены на удивление быстро – уже в июне 1534 г.[609] речь идет о знаменитом Китай-городе. Годом позже Петрок Малый опять же по повелению великого князя заложил «град камен на Москве по рву земляного града», а именно 4 «стрельницы» с проезжими воротами[610], усилив тем самым оборону московского посада.

Аналогичные работы одновременно с московскими были проведены и в Новгороде. И снова по повелению великого князя, которому не исполнилось и четырех лет, в Новгород приехал дьяк великого князя Григорий Загряжский, который передал новгородской администрации и новгородскому владыке Макарию повеление поставить «град древян» на Софийской стороне. Строился этот «град древян» на средства всех новгородцев – по решению дьяков новгородских Якова Шишкина и Фуника Курцева «роскинуша примет городовой денежнои, то город ставили, на весь град: на гости на московские и на новгородцкие, на старосты и на черные люди, и на архиепископа, и на священникы, и на весь причет церковныи». А вот волости новгородские, как это было ранее, в этом деле не были задействованы, что и вызвало удивление летописца – ведь прежде средства на постройку выделяли именно они, а сами мужи новгородские «нарядчики были»[611]. В другой новгородской летописи сообщается, что «оурок», раскиданный на каждый новгородский двор, составил 20 денег – на собранные таким образом деньги и был возведен новый новгородский град[612].

Очевидно, что решения возвести новые укрепления в Москве и Новгороде, двух важнейших русских городах, были приняты еще при Василии III, но вот что касается остальных городов – тут решения принимались уже «правительством» Елены Глинской (конечно же, непременно после совета и одобрения малолетнего великого князя). Мы уже писали о том, что в годы Стародубской войны были возведены на литовской «украине» города-крепости Ивангород/Себеж, Заволочье и Велиж, выстроен «град землян» в Почепе и заново отстроен сожженный литовцами Стародуб. На крымской «украине» осенью 1535 г. был заложен Пронск[613], который в 1541 г. прошел испытание огнем. Поновлены были в 1536 г. пострадавшие от пожаров «города» во Владимире, Торжке, Ярославле и сделан «град древян» в Устюге[614]. Однако главные события развернулись на казанской «украине». Летом 1535 г. вместо сгоревшего старого города был поставлен новый деревянный в Перми, а в конце года начато строительство на новом месте («того ради, что был старои город мал и некрепок») Мещерского городка (Темникова) на р. Мокша[615]. В следующем году за ними последовали Буйгородок на Кореге в Костромском уезде (январь) и «град землян» в Балахне «того ради, что посад велик, а людеи много» (июль). Перестроен и расширен был «град» в Вологде[616]. В 1537 г., в дни кризиса, вызванного мятежом Андрея Старицкого, чрезвычайно быстро (за пять дней) был возведен «град древян» на Торговой стороне в Новгороде[617]. Однако эта бурная строительная активность сошла на нет после падения «правительства» Елены Глинской. По инерции в августе 1538 г. от имени Ивана IV была выдана грамота «детем боярским костромичам и старостам и соцким и десяцким и всем крестьяном великаго князя, митрополичим и владычним и княжим и боярским и монастырским и черным и всем без измены, чий кто ни будь поставить город на реку на Обнору на устии реки Учи в Котогорском стану» (будущий Любим) для защиты на случай набега казанских татар[618]. Новый виток градостроения придется уже на 50—60-е гг., и связан он будет с противостоянием с Крымским ханством, но это уже другая история.

В целом же, если характеризовать политику «правительства» по отношению к «чинам» «освященному», служилому и торговому, то, пожалуй, можно согласиться с мнением М.М. Крома, который отмечал, что «если материальная поддержка монастырей и церквей была непременной частью традиционного благочестия, а многочисленные дети боярские составляли реальную военную силу, с которой в эпоху мятежей и дворцовых переворотов нельзя было не считаться (на наш взгляд, не только и не столько по этой причине, сколько потому, что именно дети боярские составляли и еще долго будут составлять основу московского войска, и пренебрегать их интересами выходило себе дороже. – В. П.), то основная масса горожан (черные люди) не представляла большого интереса для власть имущих»[619]. Если же государство что-то и предпринимало в этом направлении, то преследуя прежде всего свой собственный интерес.

Именно фискальными интересами в первую очередь были продиктованы действия «правительства», организовавшего в два этапа, в 1536–1540 и 1540–1544 гг., общую перепись всех земель в стране. На первом ее этапе проводилась тотальная перепись земель в северных и северо-западных уездах и волостях, а на втором – в уездах и волостях центра Русского государства, причем с применением новых методик[620].

Более значимой по своим последствиям (в дальней перспективе) стала денежная «реформа» 1535–1638 гг., начавшаяся по одним данным в конце зимы – весной 1535-го, по другим – еще в 1534 г. и завершившаяся весной 1538 г. Рассказывая о ней, новгородский книжник сообщал своим читателям, что в лето 7043 (то есть в 1534/35 году) «по преставлению отца своего великого князя Василья Ивановича всея Руси» Иван Васильевич «повеле делать денги сребряные новые на свое имя, без всякого примеса из гривенки и скаловые триста денег новгороцких, а в московское число три рубля московская ровно». При этом изменился облик монеты – если при Василии Ивановиче на монете чеканился «князь велики на коне, а имея меч в руце», то теперь на смену «саблянице» пришла «копейка», на которой чеканился «князь велики на коне, а имея копье в руце, и оттоль прозвашеся денги копеиные»[621]. Любопытна мотивация, которой руководствовались малолетний великий князь и его думные люди. По словам летописца, при Василии Ивановиче развелось множество легковесной фальшивой монеты («половину у всякои денги отрезати и ту же гривенку доспети в пятьсот денег и болши»), не говоря уже о добавлении всяких примесей в чеканящуюся монету и об обрезании ее. Делалось это, по мнению книжника, по наущению князя мира сего, и прельщенные врагом рода человеческого люди, занимавшиеся подделкой монеты, «инии в мале обогатеша, а вскоре погибоша, мнози напрасными и безгодными смертими изомроша»[622].

При этом, по наблюдению специалистов по нумизматике, в ходе реформы монетная стопа была изменена и новая монета стала легковеснее, чем прежняя, из гривенки серебра стали чеканить не 2,6 рубля, а 3. Отсюда М.М. Кром делает любопытный вывод. «Мне представляется весьма плодотворной мысль о различии между инициаторами реформы, – писал он, – которые могли руководствоваться „благими стремлениями“, и ее техническими исполнителями»[623]. Определенная логика в этом есть – вряд ли можно сказать, что среди думных людей малолетнего Ивана Васильевича были искушенные финансисты и специалисты, разбиравшиеся в тонкостях денежного оборота, а вот среди гостей – да, были. Они-то и могли подкинуть инициаторам «реформы» идею изменить монетную стопу. Сами же «реформаторы» вполне могли мыслить совсем не монетарными категориями, а вот религиозно-моральными – несомненно.

И последняя «реформа», о которой стоит упомянуть (но не развивать эту тему дальше, поскольку она будет иметь в большей степени отношение к царствованию Ивана Васильевича после 1547 г., когда зайдет речь о «земской» «реформе»). Речь идет о так называемой «губной» «реформе», споры о которой идут уже больше полутора столетий и далеки от завершения. Нередко ее начало относят к 1539 г. или к 1540/1541 гг.[624], хотя, скорее всего, начало ее можно отнести к более раннему периоду, возможно, уже к 1534 г.[625] Суть ее заключалась в том, что верховная власть наделяла местные сообщества широкими полномочиями по борьбе с местной же преступностью. Впрочем, лучше всего о ней скажет текст самого документа. Возьмем для примера одну из самых ранних сохранившихся губных грамот и посмотрим, что там сказано насчет причин ее выдачи и как должен был работать новый порядок преследования преступников. 23 октября 1539 г. датируется Белозерская губная грамота, которая была адресована (на это стоит обратить внимание) «князем и детем боярскым, отчинником и помесчиком, и всем служилым людем, и старостам, сотцкым, и десятцким, и всем крестьяном моим великого князя, и митрополичим, и владычним, княжим, и боярскым, и помесчиковым, и монастырскым, и черным, и псарем, и осочником, и перевестником, и бортником, и рыболовем, и бобровником, и оборочником и всем без омены, чей кто нибуди»[626].

Как видно из этой выдержки из текста губной грамоты, круг адресатов ее очень широк и включает в себя все слои населения Белозерского уезда, в том числе и зависимых крестьян. Обращаясь к ним, составитель грамоты от имени 9-летнего великого князя дальше заявляет, что грамота была выдана по их челобитью, суть которого была передана в следующих словах: «Били естя нам челом о том, что у вас в тех ваших волостях многие села и деревни розбойники розбивают и животы ваши грабить, и села и деревни жгут, и на дорогах многих людей грабят и розбивают, и убивают многих людей до смерти. А иные многие люди у вас в волостях розбойников у собя держат, а к иным людем розбойники с розбоем приезжают и роз-бойную рухлядь к ним привозят. И мы к вам посылали на Белоозеро обыщиков своих, и от наших деи обыщиков чинятца вам великие убыткы. А вы деи с нашими обыщики лихих людей разбойников не имаете для того, что вам волокита велика, а сами деи вы розбойников меж себя, без нашего ведома, обыскивати и имати розбойников на смеете»[627].

Из этой выдержки следует, что причиной коллективного, всем «миром», челобитья белозерцев стало умножение разбоев, причем в тяжкой форме, и неспособность властей эффективно противостоять росту преступности. Да и стоит ли этому удивляться, если приезжавшие по вызову «обыщики», не зная местных реалий, не могли эффективно исполнять свои функции без поддержки местного населения, зато исправно взимали плату за свои услуги. Выход из этой ситуации в столице увидели в том, чтобы передать функции по сыску и поиманию разбойников самому «миру», поскольку люди на местах сами лучше знали, кто занимается разбоями, кто выступает наводчиком, а кто содержит притоны-«малины», хранит и реализует награбленное. Для этого составитель грамоты предлагал белозерцам, «меж собя свестясь все заодин, учинили собе в тех своих волостях в головах детей боярских в волости человекы три или четыре, которые бы грамоте умели и которые пригожи, да с ними старост и десятцких и лутчих людей крестиян человек пять или шесть, да промеж бы есте собя, в станех и в волостях, лихих людей розбойников сами обыскивали по нашему крестному целованью въправду без хитрости, да где которых розбойников обыщете, или хто у собя розбойников держит, или к кому розбойникы приезжают и розбойную рухлядь приводят, и вы б тех розбойников ведомых меж собя имали да обыскивали их, и доведчи на них и пытали накрепко, и допытався у них, что они розбивают, да тех бы естя розбойников бив кнутьем да казнили смертью»[628].

Из этого отрывка следует, что, во-первых, белозерцам надлежало выбрать из своей среды, причем из разных «чинов», выборных голов и их помощников-целовальников, которые целовали бы крест (то есть приводились бы к присяге) разыскивать преступников «въправду без хитрости»; а во-вторых, выборные головы и их помощники наделялись весьма широкими полномочиями – они имели право не только сыскивать преступников, но и, поймав их, пытать и казнить смертью, если их вина будет доказана. Сама процедура сыска разбойников, их допросы и вообще все дело от начала и до конца должны были фиксироваться на бумаге с непременным «рукоприкладством» голов и целовальников. Само собой, в грамоте прописывались и санкции по отношению к тем выборным людям, которые будут относиться к своим обязанностям без должного радения или, паче того, потакать разбойникам.

Таким образом, верховная власть, убедившись в неэффективности прежних методов борьбы с растущей преступностью, решила перепоручить розыск и наказание лихих людей местным сообществам, резонно полагая, что они, лучше зная ситуацию на местах, справятся с этой бедой. Параллельно власть разгружала от излишних тяжестей свой маломощный немногочисленный административный аппарат. И самое главное – заниматься сыском лихих людей должны были выборные люди от всех «чинов» области, того уезда или волости, куда была направлена соответствующая грамота.

На этой оптимистичной ноте мы, пожалуй, и закончим наше повествование о детстве и юности Ивана Васильевича и о Русском государстве в эти сложные и непростые годы.