Если бы княжич не побывал в Чужедолье.

   Если бы Явор с парнями делали, что им говорят.

   Или даже не так: если бы кто-то однажды не надумал вместо яблочка катать по блюдечку брусничинку…

   Кто знает, как бы все обернулось.

   Впрочем, что гадать. Для меня все началось тем утром, когда Явор прислал весточку с сорокой. Голосом Явора та орала, чтоб я что есть мОчи бежала в Осколково. Я прогнала надоеду и вернулась к замешиванию теста. Ага, щас. Вот прям все брошу и побегу.

   Гладкое обручье на левой руке задрожало, засветилось бледно-зеленым и счастливым голосом сообщило, что сегодня я прошла две тьмы шагов. Я с досадой хлопнула по нему, чтоб заткнулось. И ведь не выбросишь – подарок. Эти новомодные приблуды стоили как княжий терем, я бы их в жизни не купила, и водились они у меня лишь потому, что мне подсовывал их Явор, но сплавлял он мне, как правило, первые, пробные образцы, а потому они только и делали, что выкидывали коленца.

   Я поставила тесто подниматься, вымыла полы – в избе приятно запахло влажным деревом. Половики вытрясла и развесила прожариться на солнце. Крикнула матери, что в Осколково и назад, и дала деру.

   В березовой роще играло солнце; перейдя по мосткам ручей, я припустила через поля. Сплошная зелень простиралась передо мною: заколосившаяся рожь, за нею лес. Синевою под ясным небом блестела река Черничка, отражая башни и стены княжьего города.

   Как я и говорила, если бы нашему князю не взбрело на ум отправить наследника учиться в Чужедолье, ещё неизвестно, как бы все вышло. Но тот побывал в Серпентиновой долине, где куча умников, собравшись в одном месте, разводила пишущих блох, считающих ящериц, говорящую коноплю и другие подобные непотребства, вернулся и постановил: быть и у нас мыслеграду. Прибыл на коне могучем в наше Белолесье, обозрел с Лихновецкого холма Ясный дол, зацепил взором разбитый горшок и повелел основать село Осколково. Опытные люди, включая отца его, князя, отнеслись к затее легкомысленно и предрекали ей скорый конец, но не тут-то было: прослышав про чудеса заморские, в Осколково тут же потянулись отроки из окрестных и дальних сел, и скоро вся долина покрылась, ровно прыщами, избами да хоромами, главным из которых сделался щегольский терем самого княжича: белый, высокий – отовсюду видать. Княжич, правда, наезжал в долину и поначалу нечасто, а потом и вовсе забросил (некогда стало), но к тому времени Осколково уже цвело пышным цветом само по себе, будто унавоженное, и в княжьем внимании не нуждалось. Терем же осколковцы использовали под думные палаты, куда сходились на совещания.

   Чем осколковцы на самом деле занимаются, никому было неведомо. И мне, сколь Явор ни толковал, я так и не уразумела. Однакож что знаю, попробую объяснить.

   Однажды некий чужедолец, катая по тарелочке яблочко и обозревая всякие чудеса, задумался: а если взять блюдечко и брусничинку? То и другое меньше ведь, стало быть, будет сподручнее. С собой носить можно: в котомку положи и катай где вздумается. Допустим, ждешь, пока какое важное лицо тебя примет, время коротаешь. За блюдцем последовало блюдечко поменьше, дальше стали катать по чайной ложечке клубничные зернышки, кто-то додумался пустить по шляпке поганки блоху, и понеслась. И уже собрались полыхать по всему Чужедолью костры, потому что дело это явно лихое, но, к счастью, до смертоубийства все же не дошло. Умники вовремя сообразили, к чему идет, и как-то так само собой оказалось, что скопились они в Серпентиновой долине, которая была так одинока, удаленна, бесплодна и настолько никому не нужна, что все с радостью махнули на скорбных умом руками. Пусть себе с глузду съезжают подальше от честного народа, коль им так хочется.

   А они съезжали, съезжали и досъезжались до того, что родили разнообразные полезные приблуды, которые каждый немедленно захотел иметь у себя. Вот для земледельцев шкатулочка: прицепи на пояс и паши, а она тебе песни поет и говорит, сколько ещё осталось да какая завтра погода. Счетные коробки́, торговцам помощники. Клубочки путеводные из вьюнка, те наматывать не успевали. Как это раньше без них путешествовали, многие уже и забыли: он катится, ты за ним едешь, думы думаешь да вокруг глядишь – красота!

   Как это все у них получалось, никто так и не понял – колдовство, да и только. Самые сведущие в этом деле проверяльщики и так и эдак крутили-вертели чудо-приблуды, тыкали в них разными приспособлениями, призванными нечистую силу выявлять, и никаких следов ворожбы не обнаружили. Нехотя постановили: пусть остаются. А умники из Серпентиновой долины и рады стараться, что ни день – что-то да изобретут, нужное или не совсем. Иметь долину на своих землях свезло королю Свинтиле, ничем до той поры не примечательному. Мигом озолотился. Крышей новой замок покрыл, каменный забор поставил, жену молодую привел из соседнего государства, ну и вообще привлек к себе внимание мирового сообщества. После такого каждый владетель в Чужедолье немедленно захотел себе такую же долину. Чтобы сидели у него под боком и изобретали, а с этих плодов казне прибавление.

   У кого-то вышло, у кого-то нет. Сначала-то в Серпентиновой долине, конечно, от безысходности собрались, это только потом обнаружилось, что породы там просто волшебные. И без них как блох с полынью ни скрещивай, ничего работать не будет. Почвы ещё имеют значение. Воздух. Разновидности растений, грибов, другие всякие разности. Так что, по-хорошему, серпентиновые как были главными в деле приблуд, так и оставались, а другие попытки пока что не имели близкого значения.

   Кроме нашего Яснодола. Княжич-то, конечно, поступил как и все до него: повелел быть сему месту, а там хоть трава не расти. Но как-то нашим повезло: и почвы в долине подходящие оказались, и погоды, и Светлячковый бор неподалеку оказался щедр на правильные мухоморы, и всякое другое совпало. Ну а отроки наши не глупее ихних. Начинали с незатейливых забав для ребятишек, ну а когда уже руку набили, сообразили что к чему, тоже стали выдавать приблуды одна дивнее другой. Князья начали покупать, потом бояре, затем купцы, а где наши торговые люди, там и чужеземные. Так все и завертелось.

   Нашим старцам, как и чужедольним, все это лиходелье не понравилось. Они даже приходили к князю с предложением долину подпалить вместе с бестолковыми отроками. Многим эта мысль показалась соблазнительной. Ведь в Осколкове собирались кто? Не хорошие, сильные парни, которым землю пахать, на красных девках жениться да детей строгать, а неумехи хилые, слабосильные, от которых ни в хозяйстве проку, ни роду прибавления. Но князь запретил. Сказал: пусть себе. И указал дланью на хлев. Ну, не на хлев то есть, а в сторону краев закатных. Задача наша, говорит, от иноземцев не отставать, а, напротив, перегонять их во всем, чем только можно. Где сейчас (спрашивает он у старцев) купцы из Саранчении ошиваются? Где пасутся торговцы из Двуречья, кои, как известно, самые состоятельные во всем обитаемом мире? У кого они покупают путеводные клубки, разговорчивые зеркала, считающие обручья? Чарки, которые понимают, отравленное в них вино или нет? Старцы молчали, присмирев, а князь продолжал: у серпентариев они их покупают, вот где! А надо, чтобы у нас.

   Словом, в Осколкове собрались ребята вроде бы самые во всем Белолесье бесполезные. В иные времена на них ни одна бы девка не посмотрела. Но вышло так, что когда приблуды стали продаваться, серебро, а потом и золото, рекой полилось в мыслеград, а за золотом и серебром потянулись и девки. Так, само собой, на крутом берегу Чернички выросло Девичье, которое вскоре прозвали селом невест. Руководила сим местом тетка Жиромира, большая, суровая баба с тяжелой рукой и огненным нравом. Вообще-то, девкам доступ в Осколково был запрещен. Во-первых, считалось, что они умом не вышли в приблудах соображать. Во-вторых, это вообще не женское дело, потому как срам один – водиться с жабьей слизью и поганками, да и здоровью урон, родишь потом младенца с собачьей головой, и куда его? В-третьих, соблазн отрокам. Им о деле надо радеть, а не с девками миловаться. Только и пускали туда Жиромиру, которая на все Осколково стирала и стряпала и во всех избах прибиралась. А буде кто ее телесами соблазнится, она дурь-то мгновенно из этого героя выколотит. Но только когда жизнь в мыслеграде забила ключом, стало ясно, что одной ей в жизнь не справиться. Так у нее появилась помощница, потом вторая, а там образовалось и село. Девки стекались отовсюду в надежде оторвать завидного жениха. Куда там – те на них либо вовсе не смотрели (слишком были заняты мухоморами), либо ж краснели, заикались так, что до дела доходило редко. Говорю же: скорбные.

   Ныне, когда я шла мимо Девичья, девки, стиравшие в речке белье, одарили меня злобными взглядами. Еще бы: я одна из всего Белолесья могла появляться в Осколково когда вздумается, а не раз в несколько дней, строго по делу и под суровым приглядом Жиромиры. Я фыркнула. Да хоть бы их и пускали туда, можно подумать, было бы толку. Эти ж в Осколково ни ляда не видят, кроме своих пестиков и тычинок. Ну ещё грибов и всяких гадов. Нашли чему завидовать. Я и хожу-то туда только потому, что мы с Явором голозадыми сорванцами вместе по лужам носились. Так и получилось, что оказалась я на особенном положении: Яворка и его парни числились в Осколково среди самых способных, и приблуды их пока что ни у одного покупателя в руках не взорвались, а это многое значило, даже у серпентиновых до сей поры много чего не получалось. Сколько покупателей жаловалось, что клубки заводят вместо городов в болота. Сколько девиц бились в рыданиях оттого, что как посмотришь в говорящее зеркало, потом зеленые прыщи по всему лицу, и ходишь неделю чисто лягушка. Счетные коробки такого могли навычислять, что хоть стой хоть падай: кое-кто с серпентариями пытался даже судиться, обвиняя в сговоре и мошенничестве. (Хотя они, конечно, не нарочно, это мне Явор объяснял. Там внутри чегой-то перегорает со временем, вот и счет сбивается). У наших тоже не все ладилось, но у Яворки и его ребят накладок было меньше всех. Так что старшой, Белогур, во многом давал им послабление, в том числе разрешал мне бывать в Осколково когда захочу. Чем Явор и воспользовался, вызвав меня сорокою. Когда я подходила к частоколу, обручье радостно возвестило мне, что сегодня я прошла десять тем шагов. Нет, я все же эту приблуду в болото зашвырну. Ну вот на кой ляд мне сдалась эта считалка?

   – Заткнись ты, - выругалась я и лучезарно улыбнулась стоящему на часах Щуке, здоровенному детине, который как раз зевал, щурясь на солнце. Стражу-то, конечно, нанимали в селах либо в городе. Осколковцы и свое-то хозяйство были не в состоянии охранить, не то что целое поселение. - Это я не тебе, Щучка.

   Он кивнул, как доброй знакомой.

   – Здорово, Малинка. Проходи.

   Я шагнула за ворота.

   Мне приходилось бывать в Осколково ещё в ту пору, когда оно насчитывало несколько изб, а теперь тут все бурлило. Посреди долины проложили прямую, как стрела, дорогу, а от нее посыпанные светлым песком тропинки разбегались к теремам, мастерским и кузням. Поначалу, когда отроков тут было меньше, чем пальцев на двух руках, они селились в избах и занимались общим делом. Со временем, когда народу в Яснодоле прибыло, а дело пошло на лад, осколковцы стали сбиваться в артели, и каждая выбирала себе какой-нибудь знак. Яворкина, например, звалась «Огненные соколы», и на их приблудах красовалась птичка. Были «Дикие вишни», «Серебряные ежи», «Черный колос», «Цветок папоротника» и кого только не было еще. Они и селились кучно – где жили, там и работали. Так что теперь по всему долу, на сколь хватало глаз, торчали артельные терема. Возле каждого был свой огородик, где задами кверху трудились отроки – не то пропалывая грядки, не то обирая личинок, не то удобряя нарочно сваренной жижею.

   Яворкин терем стоял шестым слева. Во дворе к яблоне был привязан один из отроков, Огурка. Он бился в путах и выл, что твой волк на луну, захлебываясь слезами и соплями. Видно, уже не первый час, потому как осип и охрип, а лицо было красное, будто свекла.

   – Чего это он у вас тут? - спросила я у Явора, который выскочил из дверей как ошпаренный. Видно, высматривал меня из окна.

   – За дело, – злобно ответил Явор и со всей силы пнул бедолагу. Тот завопил ещё громче, откуда силы взялись.

   С соседних дворов понеслась ругань, и Явор сунул Огурке кляп. Тот повесил голову и всхлипнул так горестно, что у меня сердце кровью облилось.

   – Да что ж он такого сделал?

   – Сделал вот. Пошли, поговорим.

   Не успела я шагнуть в горницу, как мне в нос ударил спертый дух нестиранных онучей, пота и застарелой еды. Помимо телесной хилости, осколковцы славились своим неряшеством. Все, что они делали – это думали и работали. Ну, ещё спали и справляли нужду, но это, я так понимаю, не переставая думать. Заляпанные, в потеках от ягод и зелий рубахи, которые они выворачивали наизнанку вместо того, чтоб стирать, были такой же верной приметой осколковцев, как и онучи на босу ногу – их осколковец оставлял в покое, когда они переставали сгибаться. У всех здесь давно бы завелись вши, но старшой, слава богам, гонял их принудительно в баню. Так что если б не Белогур, а также Жиромира и ее девки, умники давно бы мхом поросли. Или ещё чем похуже.

   – Нет, я тут сидеть не стану, – отказалась я. – Пошли отсюда. Ну вот хотя бы в бор.

   – Пошли, - согласился Явор. – В бору оно, пожалуй, сподручнее. Тенек там, и не подслушает никто.

   Вслед за Явором на улицу высыпали другие соколики, и мы всей гурьбою двинулись в лес. Яснодол толком-то не спал никогда, но в эту пору полнился шумом и гамом, хоть уши затыкай. В кузне стучали молоточками, изготавливая части для приблуд. В ворожейной клокотало, булькало, бумкало, перло тухлыми яйцами и валил зеленый дым – тут варили зелья и перегоняли муравьиную кислоту, змеиный яд и прочую пакость. Из пекарни вкусно тянуло свежевыпеченными путеводными колобками, у меня аж слюна потекла. У звероводной одна громче другой квакали погодные жабы, а на деревьях над ними ссорились сороки, обзывая друг друга самыми срамными словами.

   – Это их «папоротники» научили, – покраснев, сказал Явор.

   Миновав долину, мы перебрались по мосткам через овраг с зеркальными лопухами, которые так и искрили солнечными зайчиками, и наконец вошли в Светлячковый бор. Здесь было прохладно и сумрачно в самый жаркий летний полдень. Среди высоких пышных мхов осколковцы выращивали поганки, мухоморы и иные грибы для своих надобностей.

   Я села на пень, напротив меня на поваленном дереве – Явор и его молодцы: бледный худыш Стебелек, румяный Снегирек, тайно (как он думал) питавший ко мне нежные чувства, и маленький плотный Оряска. Молчальник Некрута, из которого разве что клещами слово вытянешь, был, пожалуй, самым толковым и приятным на вид из этой компании. После Яворки: светлокудрый, голубоглазый, он нравился девкам не только потому, что заправлял первой артелью в Осколково.

   Некрута на меня не глядел, и я на него тоже. Когда-то, задолго до того, как Явор сманил его в Осколково, мы с Некрутой некоторое время ходили, держась за ручки. И не только, если правду сказать. Но это быстро закончилось. Как прикажете общаться с парнем, который много два слова из себя выдавит за три часа? У меня язык едва не отсох вести беседы за нас обоих, самой задавать вопросы, самой же на них отвечать, и я дала Некруте от ворот поворот. Вроде мы расстались друзьями, но общение с тех пор не клеилось.

   В бору было мирно, покойно. Тихонько поскрипывая, качали пышными шапками высокие сосны. Царил полумрак, и во мхах кое-где мерцали светлячки, перепутавшие день с ночью. Тут и там нахально краснели мухоморы, но виднелись и хорошие грибы. Неподалеку от нас поспевала целая полянка черники. Я обозрела сидевших передо мной отроков (понурые, космы немыты, глаза красные, у половины рубашки шиворот-навыворот) и прихлопнула комара.

   – Ну? Чего стряслось-то?

   Отроки переглянулись, и ответил Явор на правах главного.

   – Хотим тебя отправить, Малинка, в заграничное турне.

   – Чего не на луну? – поразмыслив, спросила я. Сроду не бывала дальше княжьего города и не видала в том никакой беды.

   Явор понурил буйну голову и признался:

   – Лихо у нас приключилось, Малинка. И если ты не выручишь, то никто.

   – Всему миру придет погибель, – трепеща и пылая, сообщил Стебелек.

   Все шестеро выглядели донельзя суровыми, так что я сдержала смешок.

   – А подробнее?

   – Змею мы пригрели на груди, Малинка, – горестно сообщил Явор. - И продал этот змей наш секрет императору заморскому. Тому, кто во всем свете по приблудам первый. Не считая нас.

   – Это тому, персиковому? – блеснула я, желая показать, что тоже кой-чего смыслю в приблудном деле. Я видела запоминающие зеркала, считающие коробки, путеводные клубки, обручья, скороходные сапоги со знаком персика, и слышала, что их придумщик, принц Персик, вырастил из своей артели целую империю. Злые языки шептались, будто бы приблуды его содержали какой-то секретный яд, из-за которого кто начинал ими пользоваться, потом уже не мог взяться ни за какие другие. Драли же персики за свои приблуды втридорога.

   Явор покачал головой.

   – Все так думают, но настоящая угроза исходит с востока. Там, в Лихоморье, в стране Чиньянь, скончался император, и на престол взошел его сын, Камичиро. Прежний правитель относился к приблудам легкомысленно. Но молодой – дело иное. Он убежден, что за приблудами будущее, и намерен стать в этом первым. Своего в Чиньяне прежде не делали. Старый император не особенно в этом смыслил, и самое большее, на что их хватило – плохо повторять за серпентиновыми. Подсмотрят чего-нибудь, налепят как придется, и продают за медяки. Многие покупали и до сих пор берут, хотя и знают, что одноразовые. Некоторое время назад, правда, в Чиньяне начали придумывать и свое, под знаком жемчужины. И Камичиро заявил, что они мол, уделают серпентиновых. Его подняли на смех, потому что собственные приблуды Чиньяня были ничем не лучше подделок. Хуже даже. Камичиро это уязвило. Он ведь всерьез намерен стать лучше всех, и кое-кто, кто больше других знает, шепчутся, что будто бы он взялся за дело нешуточно и даже стало у них получаться. Якобы сам принц Персик, получив донесения, призадумался. И я вот думаю, что Камичиро своего добьется, не мытьем так катаньем. Потому как он сущий гад и безумец. Говорят, девиц пожирает живьем. У него уже девять невест во дворце без следа пропало. И сильно до власти охочий. Прежний император, тот тоже спуску никому не давал, но новый по сравнению с ним что волк против овцы. И дай ему волю, он весь мир под себя подомнет!

   Последние слова Явор почти выкрикнул, раскрасневшись и приподнявшись с дерева. Я успокоила его движением руки.

   – Это как же у него получится?

   Явор все ещё потел от волнения, и за него ответил Оряска.

   – Мы придумали одну штуку, – он переглянулся с остальными. – Шлем. «Витязь» называется.

   И замолчал. Я ждала, ожидая продолжения, и не выдержала:

   – Ну?

   – Этот шлем, – продолжал Оряска, выталкивая из себя каждое слово, - показывает картинки как наяву.

   – Как это?

   – Вот ты потешные листы смотришь? - вступил Явор.

   Я кивнула. Они сами меня и подсадили. В городе рисовали картинки с приключениями разных богатырей и раз в несколько дней рассылали заказчикам. Богатыри эти спасали дев, побеждали чудищ, разили супостатов и совершали другие подвиги. Как назло, каждый листок обрывался на самом интересном месте, так что все с нетерпением ждали следующий, и я в том числе. Такая оказалась зараза.

   – Ну вот. А там как бы… движущиеся картинки. И ты внутри них.

   Я попыталась вообразить себе.

   – Врете!

   – Сама врешь! И такие они живые, что ты даже забываешь, где находишься. И кажется, что там все с тобой приключается, и все, что вокруг, потрогать можно. Вот вообрази, что ты с Хотеем Блудовичем под венец идешь.

   – Ой, – я зарумянилась. Хотей Блудович был самый собою ладный и мой любимый богатырь.

   – Ну так вот. Сделали мы этот шлем. Испытали его. А этот изверг, Огурка, засланцем оказался. И шлем украл! И выслал тому самому императору!

   – Чиньяньскому?

   – Ему.

   – Чо, так прямо и залупил до самого Чиньяня? – захихикала я.

   Все посмотрели на меня с укоризной.

   – Вестнику отдал, – объяснил Явор. – Он самый из нас бесполезный, так мы гоняли его в город по одной, то по другой надобности. Стало быть, там он с врагом и стакнулся. И там же шлем передал.

   – Так может, догнать того гонца? – предложила я. – Да шлем у него и отнять?

   Явор махнул рукой с таким видом, что стало понятно: дело безнадежное.

   – Он и сам не знает, кто он, как выглядит да какой дорогой поехал. Только и твердит, мол, темный плащ с капюшоном и глазюки черные. Встречались после заката, тот лица не показывал.

   – Брешет небось.

   – Не брешет. Мы ему правдивое зелье давали.

   – Ну и получит император этого вашего «Витязя». В чем беда-то?

   Ой, дура девка, читалось на лицах соколиков.

   – Это пока Персик себя царем мнит и соперников ему нету. А те, кто разбирается, что к чему, смекнули: в Чиньяне так за дело взялись, что всех скоро страх возьмет! Императорские умельцы живо разберут, как в шлеме все устроено. Мы-то сделали его просто на пробу. Но чтобы шлем работал, нужен особый самоцвет, называется «комариные слезы». Только у нас всего и был один-единственный камушек, а в Чиньяне его огромадные залежи, – наконец раскрыл рот Некрута.

   – Но хуже то, – продолжал Явор, – что шлем, как оказалось, опасный. Там есть такая штуковинка, из змеиных внутренностей сделана, которая…

   – Обойдусь, – перебила я.

   – В общем, через некоторое время в шлеме заводятся невидимые демоны, проникают тебе в голову и выжирают мозг.

   Я вздрогнула.

   – И ума своего у человека не остается. Он делается сущим дурнем. Что прикажут, то и исполнит. Понимаешь?

   – А у императора этих «комариных слез» до х…! – выкрикнул Снегирек.

   – Представь, что будет, если он понаделает таких шлемов и будет продавать их по дешевке. Он сможет внушить все что угодно тьме народу!

   – Тьме тьмище.

   – И мы все окажемся под пятой иноземного супостата, – постановил Некрута.

   – Да, плохо дело, - сказала я. – А я здесь при чем?

   – При том, что мы хотим, чтобы ты нашего «Витязя» у императора выкрала. Он сейчас собрался себе жену выбирать, объявил состязание. Чтобы, значит, выбрать себе достойную. В устройстве шлема ещё разобраться надо. Так что покамест посылочка до него долетит, покуда девки между собой посоревнуются, времени пройдет немало. А ты тут как тут.

   – Не, погодите-ка, - сказала я. – Коли кража была, значит, Белогуру надо об этом сказать. Он старшой, пусть и рядится с императором. Или даже князь. Дело-то нешуточное.

   Соколики все как один потупились.

   – Видишь ли, - пробормотал Явор, рассматривая свои ладони, – нам Белогур заказал этим заниматься.

   – Как?

   – Так. Сказал: узнаю, что вы возитесь с этим, сукины дети, утоплю как котят, в Черничке.

   – Но вы все равно сделали.

   – Мы хотели посмотреть, что получится.

   Я вздохнула. Ну конечно. В этом были они все. «Посмотреть, что получится». С этого началось Осколково, да и приблуды как таковые.

   – А чего я? Пусть кто-нибудь из вас.

   Явор покачал головой.

   – Мы не можем. У нас дело одно есть. Спешное. Купец заказ ждет большой. День и ночь пашем как проклятые. Смертельная межа у нас через две недели.

   – Кроме того, в Чиньянь кого попало не пускают. Император этот дюже подозрительный. Чтоб туда въехать, причина нужна. Если кого из нас там увидят, сразу поймут, зачем мы явились, и прогонят взашей. А тебя примут как дорогую гостью.

   – Чего это?

   – Того, что представишься ты невестой императора.

– Давайте-ка вместе разберемся, а то я чегой-то запуталась, – сказала я. - Этот ваш император – сущий душегуб. Девок жрет и все такое прочее.

   – Да.

   – И, сволочь, подозрительный.

   – Точно.

   – И стражи у него небось полный дворец.

   – Ага.

   – И вы хотите, чтоб я у него похитила секретный шлем, который ему страсть как нужен.

   Все дружно кивнули. Я сложила руки на груди и поджала губы.

   – Вот не знала я, до чего вам не нравлюсь.

   И встала, чтобы уйти.

   – Погоди, Малинка! – взмолился Явор. – Ну кто из нас, скажи, лучше тебя это сделает?

   – Ваш император меня без соли сожрет и не поперхнется! – крикнула я. – Нашли засланку! Сами девками наряжайтесь и едьте! Вон, Снегирек хотя б. Набелим, насурьмим, кичку приладим, справная будет невеста.

   – Да ну тебя, – насупился Снегирек, пока прочие ржали. Все, кроме меня.

   – Дурни, - ругалась я. – От кого могла ожидать, но от тебя, Явор…

   И села, надувшись.

   – Да погоди ты, Малинка, – сказал Явор. – Мы ж не с кондачка. Мы все продумали. Ты вострая.

   Все покивали.

   – Шустрая.

   Я пожала плечами, все ещё дуясь. Ну да, не дура.

   – И храбрей нас всех вместе взятых.

   Это была правда. Когда у тебя мать поляница, деревянный меч ты научаешься держать быстрей, чем ложку. В семь лет мне подарили первый боевой топорик, а драться мать учила меня уже с пяти. В общем, одна по ночам я бродить не боялась.

   – И по-чужедольнему разговариваешь.

   И это правда. По нашим краям некоторое время назад проповедницы заморские путешествовали. Призывали баб стоять за свои права. К моей матери тоже подходили. Как раз когда она поле боронила. Борись, говорят, за себя, баба! Хватит позволять мужикам себя угнетать. Мать, дела не прерывая, спрашивает:

   – Это зачем же?

   Ну, говорят, работать сможешь наравне с мужиками. (Мать, напоминаю, за бороной шла). Она им: а я что делаю?

   В общем, успеха у наших баб проповедницы не нашли. Но пока они тут крутились, я чужедольнему немножко выучилась. Чудной язык, но я чесала на нем довольно бойко, хоть и с ошибками. Даже писать и читать могла.

   – Ну и в самом деле, Малинка, не можем же мы парня девкою наряжать. Император нас в единый миг раскусит.

   Я вздохнула. И это правда. Девки из них (как, впрочем, и мужики) ни к хренам.

   – А ты будешь нашей партизанкой.

   – Кем?!

   – Куртизанкой, – краснея, поправил Явора Снегирек, великий знаток чужедольних слов.

   – Партизанкой-куртизанкой, – уступил Явор.

   – Это что еще, к лешакам, такое?!

   – А это по-иноземному такая девка, которая в палаты к князьям и принцам залазит и им вредит, – объяснил Стебелек.

   Ишь, образованный.

   – Красивая девка, – дополнил Явор.

   – Я-то?

   Я расхохоталась. Я, конечно, недурна собою, но чтоб красавица… Глаза серые, косы русые, нос короткий в конопушках. Девка как девка.

   А Явор давай напирать.

   – Ну что тебе стоит? Прокатишься, мир повидаешь. Делов-то, Малинка! До Валахии с ветерком, там все время на юг, сядешь на корабль, дней семь – и ты в Чиньяне! Затешешься среди невест, поешь-попьешь во дворце вкусненького, на павлинов поглазеешь. Подольстишься к императору, стыришь шлем и была такова. Одно веселье!

   – Тебе бы такое веселье, - огрызнулась я.

   – Да я бы поехал, – стелился Явор. – Сама ведь знаешь: работа, работа… Ну и потом, если Белогур прослышит, не сносить нам всем головы.

   Обложили со всех сторон.

   - А он какой из себя, император ваш? А то если пригожий, я ж не смогу.

   У каждого есть уязвимое место, вот и у меня. Из-за него опытные женщины пророчили мне несчастливую будущность. Так-то я девка бойкая, рассудительная – но сама не своя до красивых парней.

   - Вы же меня знаете. От пригожей мордашки сразу млею.

   - Да он же злодей, – сказал Оряска.

   - И что?

   - Разве может быть злодей красивым? Подумай сама.

   Все подумали и решили: нет, никак не может. Так что не боись, Малинка, самообладанию твоему ничто не угрожает.

   – Не на что мне ехать. Денег нет.

   – А мы дадим. Мы уж скинулись. Покатишься аки княжна, – посулил Явор. – И ещё за труды приплатим.

   Нет, ты смотри. Все щели законопатили.

   – У меня коза не доена, – выдвинула я последний довод.

   Они посмотрели на меня с упреком, типа: ну ты чего. Я даже устыдилась.

   Тяжело вздохнула.

   – Супостат, говорите?

   Они закивали, как болванчики.

   – Под пятой, говорите?

   И снова давай кивать.

   – Так и быть. Но-но! – я пригрозила кулаком, чтобы не слишком радовались. – Если меня там убьют, я вам являться стану! Не сойти мне с этого места. К каждому буду что ни ночь приходить и выть замогильным голосом.

   Соколики побледнели, но отступать было некуда. Сказать ничего не сказали, но про себя, как пить дать, пожелали мне самого что ни на есть наикрепчайшего здоровья.

   Мы вернулись в терем, послали Оряску за пирогами, а Явор расстелил на столе карту.

   – Сначала на запад до границы. Там через Валахию на юг, до Варенец-града…

   – Погодите, – перебила я, следя за пальцем Явора. - А чего не прямо на восток? Это ж по прямой.

   – Да ты что, там горы крутые, леса дремучие! Ни пройти, ни проехать. Зверь дикий, разбойники озоруют.

   – А за лесами люди с песьими головами, – сказал Некрута. - Укусят тебя за пятку.

   – Или другие места, – добавил Снегирек, плотоядно обозревая «другие места». Я показала ему кулак, и он тут же сделал вид, будто и не пялился вовсе.

   – А тут? – я ткнула в Кручинское воеводство. - Ближе же до Варенца.

   Явор покачал головой.

   – Там пузары безобразничают.

   – Какие ещё пузары?

   – Неразумные. Нельзя туда сейчас соваться. Сделаешь крюк, зато цела останешься. Тут, тут и тут, – тыкал Яворка в карту, - все тихо, спокойно. Доберешься до Варенец-града, сядешь на корабль, что император нарочно для невест прислал. Отплывает через четырнадцать дней.

   – Да вы что! Мне пять дней только до Валахии чухать.

   – А ты не пойдешь. С ветерком поедешь.

   – Как это?

   Явор подмигнул:

   – Завтра узнаешь.

   Солнце клонилось к закату, и меня наконец отпустили. Впрочем, оставалась последняя надежда отбрыкаться от этого путешествия.

   – Мам, - сказала я, когда мы сели вечерять. Сидели втроем: я, мать и братик мой младший, Задорка. Отец поехал в город купить кой-чего по хозяйству. Мать поставила на стол пшенную кашу со шкварками, и по избе разливался манящий аромат. – Я завтра в заграницы еду.

   – Топорик не забудь, - не поднимая глаз, отозвалась мать.

   Вот так всегда. Полянице в голову не придет, что бабе нужно чего-нибудь бояться. Задолго до моего рождения, когда в наши восточные пределы голонцы лезли, мать им таких люлей раздавала, тут было слыхать. Лучше нее не было на коне и с палицей. До сих пор капусту так рубит, будто перед ней супостат, аж жуть берет. Отец ее и замуж-то уговорил, только пообещав, что мать в избе целый день сидеть не будет, что станет и пахать, и дрова колоть, и всякую мужскую работу делать. А иначе она не соглашалась: я, говорит, не для того создана, чтоб вянуть за пяльцами. Так бы, наверное, поляницей на всю жизнь и осталась, но уж больно отца полюбила. И они как-то ладили: то один пашет, ткет, тесто месит, то второй. И пеленки Задорке отец менять не гнушался.

   – Там, говорят, страшно, мам, – вкрадчиво продолжала я. – Разбойники озоруют. Крайсветный правитель, сказывают, девок живьем жрет.

   – А ты ему в зубы дай.

   – Болота непролазные, – все больше воодушевлялась я, - пузары неразумные, леса дремучие…

   Мать наконец подняла глаза.

   – Ты хочешь, чтоб я тебе запретила, лисонька?

   Я знала, что мать нас с братом любит, но нежности ей не давались, хоть умри. Она не из тех, кто обнимет да поцелует. Зато научилась слова ласковые говорить, а это, подозреваю, для нее был подвиг потрудней, чем разить супостата.

   Я пожала плечами. Мать улыбнулась.

   – Если хочешь, могу. Но ты уже взрослая, моя ягодка. Меня в твои годы уже все лиходеи Варениковых предгорий боялись. Или ты собралась до старости за мамкин подол держаться?

   Вот такая она. Неволить не будет, да лучше меня знает, чего мне самой хочется.

   – Ты без меня справишься? – на всякий случай уточнила я. Осторожно, потому что для матери обиды хуже не было, нежели предположение, будто что-то ей не под силу.

   Мать фыркнула.

   – Уж не думаешь ли ты, я тебя потому родила, что мне помощь нужна!

   И добавила:

   – Кольчужку прихвати. А то мало ли что.

***

Телега проседала под тяжестью груза, который вздымался величественной горой. Бочонки с икрой, соленьями, вареньями, медом и медовухой. Связки баранок. Горы пряников. Беличьи шкурки. Рукотерники и скатерти с вышивкой. Расписные тарелки, шкатулки и ложки. Соболья шапка. Несколько отрезов льна. Сундучок с серебряными и янтарными цацками. Глиняные свистульки. Сканевые блюда. И наверняка что-то еще, чего я не могла разглядеть под завалами. Все это было заботливо укрыто промасленной холстиной, а венчал богатства гордо восседающий на передке путеводный колобок.

   Явор сиял, как начищенная сковорода, явно ожидая, что я потреплю его по загривку и скажу: «Умница, хороший мальчик».

   – Ты сдурел? Я это не попру.

   – Не на себе же, – обиделся Явор. - Нарочно для тебя приобрели. «Паллада», на гороховом ходу!

   Я поглядела на сивку, которая равнодушно жевала клок травы. Про «Палладу» я слышала, и это была затея, непосредственно связанная с Осколковым. К селу умников примыкало большое гороховое поле. Его хозяин заметил, что лошадь, нажравшись того гороха, начинает носиться с несвойственной даже этой, в общем не медлительной скотине, скоростью. Все дело было в удобрениях, которые использовали осколковцы и излишки которых скидывали на поле. Предприимчивый гороховод немедленно завертел дело: приученных к сему гороху лошадей впрягал в телеги им же придуманной, особо легкой и ходкой конструкции. Вот все это вместе, телега и лошадь, и называлось «Паллада». Сие иноземное слово предложил использовать князь. Потому как, сказал он, мы будем налаживать поставки ентого изобретения в Чужедолье, а значит, тамошний покупатель должен знать, о чем речь. Палладой у них звалась какая-то богиня, весьма почитаемая. Правду сказать, торговля за рубеж шла пока не то чтобы, чужедольние купцы относились к «Палладе» с опаской. Но у нас использовали многие: что ни день, то слышен характерный звук. Не говоря уже о запахе.

   После того, как Явор столь многозначительно мне вчера подмигнул, я всего чего угодно ожидала, но только не этого.

   – Хоть на гороховом, хоть на каком. Я тебе купец, что ли?

   – Да при чем тут купец! Это гостинцы для императора чиньяньского! Ты что, хочешь бесприданницей к нему ехать? Ты, можно сказать, наше княжество представляешь! Должна появиться во всем сиянии и всех там за пояс заткнуть.

   И тут я поняла. Явор и его ребята, конечно, видели в императоре Чиньяня врага. Но в то же время они его уважали как умного и сильного соперника. И им нестерпима была даже мысль о том, что хоть кто-то, хоть как-то очернит перед ним светлый образ Белолесья. Пусть даже император знать ничего не должен о том, что я имею к Осколкову какое-то отношение. Гостья из нашего княжества должна предстать перед супостатом в самом наиблистающем виде. Она должна стать самой завидной и самой щедрой невестой и показать все, чем богат и горд наш край.

   Я, само собой, этого мнения не разделяла и про себя решила, что избавлюсь от барахла на ближайшем же торжище. Но сделала вид, что сдалась. Чтобы окончательно убедить Яворку в моих честнейших намерениях, я позволила ему удостовериться, что взяла с собой все свои нарядные рубахи, бусы, серьги, обручья, подвески и прочую дребедень.

   – Ну, вот теперь ты готова, – любуясь на меня, как молодая мать на первенца, сообщил Явор.

   Я восседала на передке перегруженной телеги, чувствуя себя полной дурой. Рядом с довольным видом выжидал колобок.

   – Пустишь его перед собой, как выедешь за околицу, – наставлял Явор. – Про дорогу мы тебе все обсказали, но с ним будет надежнее. Только не забывай раз в день заправлять его вишневым вареньем, оно прямо вот тут. А тут запасы гороха для лошади. До Варенца точно хватит, а там тебе на корабль.

   – А «Палладу» куда?

   – Найди в Варенце наше подворье. Там любому эту грамотку покажи, они перегонят.

   На грамотке красовалась внушительная печать Осколково. Все знали, что мыслеграду покровительствует сам князь. Отказавшихся не нашлось бы.

   Явор в двадцатый раз убедился, что я все запомнила насчет дороги, дал мне последние наставления, и мы обнялись.

   Еще крепче я обнялась с отцом и матерью, поцеловала маленького Задорку. Родные и Явор проводили меня до большака, где мне предстояло задать коняшке корму и дальше уже мчаться без остановки до самых Студениц – приграничного сельца, где я собиралась переночевать.

   Со вчерашнего дня все произошло так быстро, что я не успела толком даже осознать, на что согласилась. Сивка схрумкала свой горох и рванула так, что меня аж назад отбросило. Мгновенья не прошло, а фигуры матери, брата и Яворки растаяли в светлой пыли, а передо мной вдаль убегала дорога.

   Я ехала в Лихоморье.

К закату, как и намечалось, мы прибыли в Студеницы. Место здесь было славное, хорошее. Яблони цвели вовсю, и прежде чем лечь спать, я вышла поглядеть, как под багряным закатом чернеют вдали леса Валахии.

   Постоялый двор был забит битком: здесь останавливались наши купцы перед тем, как ехать дальше в Чужедолье, также и заграничные торговцы любили это место. Прямо передо мной прибыл хор медведей-балалаечников и занял весь второй этаж, но для меня все-таки нашлось местечко. Я поела, выпила брусничного морсу и продрыхла в своем закутке до рассвета. Лишь на травы пала утренняя роса, мы с сивкой рванули в путь.

   Колобок несся, как ошпаренный, указывая путь, а за ним наяривала сивка, распространяя вонь и характерные звуки. Поля, леса, города и села мы пролетали с такой скоростью, что я не успевала их разглядеть. Мы лихо пропердячили мимо купеческого обоза, обогнули по дуге Крутоград, где который год безобразничал Незван Градостроитель, пропылили по дороге средь ржаных и гречишных полей, свернули с большака и углубились в лес. Прочие, степенно державшиеся большой дороги, проводили нас недоуменными взглядами, и позже я поняла почему.

   В лесу мы замедлились, и я наконец вздохнула свободно. Сивка перестала тарахтеть и вонять, что означало, у нее закончился горох, но кормить ее новым я не торопилась. Во-первых, тоже надо было и мне передохнуть. Пока мы так вот летели, я занята была лишь тем, чтоб не свалиться с телеги, особо когда на кочках подбрасывало. Во-вторых, я с утра крошки в рот не брала. В-третьих, по лесной дороге не очень-то и побегаешь. Стоит сивке помчаться, как это она умеет на горохе, и я вместе с телегой навернусь об первый же корень. Так что я пустила свою «Палладу» неспешным шагом, а сама развернула тряпицу с капустным пирогом и принялась есть, поглядывая по сторонам. Солнце пронизывало лес золотыми лучами. Трепетали листьями осинки, шумели дубки, звенели ручейки, мелкое зверье шныряло в подлеске – словом, краса и благодать.

   Как раз перед тем, как, согласно словам Явора и указаниям карты, мы должны были повернуть направо, колобок остановился и заявил:

   - Впереди дорожные работы. Выбирайте пути объезда.

   - Ты чего мелешь-то? – спросила я, стряхивая с юбки крошки и допивая квас. – Какие ещё дорожные работы? Давай, катись.

   - Впереди дорожные работы, – упрямо бубнил колобок. – Выбирайте пути объезда.

   Я выругалась, слезла с телеги и пошла посмотреть, о чем это он.

   Сразу за поворотом начинался глубокий овраг, через который был перекинут каменный мост. Когда-то. А теперь ровно посередине моста зиял пролом, преодолеть который на телеге – да и без нее – не представлялось возможным. Откуда-то из-под моста доносились голоса, но поскольку овраг порос кустарником, разглядеть ничего не удавалось. Я осторожненько спустилась чуточку вниз.

   Под мостом на обломках камней сидели двое: здоровенный мужик в кожаной броне и чудище, похожее на ожившую груду камня. На столе, который они устроили себе из обломка обрушившейся плиты, стояло несколько бутылей и два стакана. Немного поодаль валялись два меча в красивых узорчатых ножнах. Мужик и чудище резались в карты. Самогоном перло так, что у меня аж глаза заслезились. Я чихнула, мужик обернулся, да зырк на меня налитыми кровью зенками! Я пискнула и ринулась было наверх, но он спросил довольно миролюбиво:

   - Чего тебе?

   - Проехать хочу, – стараясь держаться как можно спокойнее, сообщила я.

   - Куда?

   - Сами знаете. Куда дорога эта ведет.

   Мне нужно было в Малоброды. Оттуда, как гласила карта и указания Явора, я должна была выбраться на Вессирский торговый путь и ехать напрямки к Варенцу.

   - Езжай на большак. Чего тебя вообще сюда понесло.

   - Мне надо в Малоброды.

   Мужик тяжело вздохнул, залез наверх и встал передо мной, будто могучий дуб перед тонкой рябинкой. Шатало его, правда, ровно тот дуб в сильную грозу. Могучий он был, мужик-то, что Хотей Блудович. Или даже могучее – как Твердолик Переярович. Мне голову пришлось задрать, чтобы посмотреть ему в лицо, но я об этом быстро пожалела. Ибо глаза его были налиты кровью, а дыханье могло свалить с ног Змея Горыныча.

   Он попытался сосредоточить на мне взгляд. Получалось не очень.

   - Езжай отседова, - нетвердо сказал он и икнул. – Не видишь, дорожные работы.

   - Где? - я огляделась.

   Мужик махнул в сторону моста.

   - Не вижу я никаких работ что-то. А как вы с чудищем самогонку квасите – зрю.

   - Но-но! – мужик помахал пальцем у меня перед носом. – Это тебе не чудище. Это пред… ставитель… этих. Как их. Меньшинств! И у него забастовка.

   - И давно?

   - Третий месяц.

   - А чегойта? – спросила я, осторожненько выглядывая из-за незнакомца и пытаясь разглядеть на дне оврага «представителя меньшинств».

   - Тогойта, что не платят ему за починку.

   - Так мост же сломан, – указала я на, казалось бы, очевидное. - За что тут платить-то? Починил, глядишь, и заплатили бы.

   - Больно вострая ты, как посмотрю! – гаркнул мужик так, что я аж присела. – Гляди не порежься.

   - Ладно, ладно, – сказала я. – Угомонись. А мне чего делать-то?

   - Выбирайте пути объезда, – заявил мужик, как давеча колобок, и широко повел рукой, точно этих путей было видимо-невидимо.

   Я огляделась. Вокруг стеной стоял лес.

   - И где они?

   - Возвращайся на большак до Вареника, – сказал мужик. – Там до Горюновой Пасеки где-то с полчаса, затем по мосту через Гнилушку и до хутора Большого. Он, правда, сгорел. От него через лес мимо ворожейкиной хаты, там увидишь большую скалу, за ней…

   - А покороче? – перебила я. – Мне надо на Вессирский путь.

   Мужик почесал в затылке.

   - Тогда туда, – и ткнул рукой куда-то влево. – Не пропусти поворот только у засохшего дуба.

   Я вытянула шею. Действительно, прежде я не разглядела, но вскоре за тем местом, где я оставила телегу, дорога раздваивалась: один путь вел сюда, к мосту, другой – вглубь леса.

   - Почему этот тогда молчит? – указала я на колобка, который сидел на тропинке с таким видом, будто он вообще не при делах.

   - Это путеводный что ль у тебя? – мужик прищурился. – А не знаю я, чего молчит. Ты с ним тут такая не первая. Лучше б своим умом соображали, чем приблудам доверять.

   Ответить на это было нечего. Я забрала колобка и направилась к телеге.

   - Ты только, это, – сказал мне вслед мужик, – осторожнее. Там…

   - Без тебя разберусь, - огрызнулась я.

   Легонько хлестнула сивку и была такова.

   Птички пели, листочки шелестели, солнышко блестело – лес продолжал делать вид, будто он самый безобидный лес в мире, и я понемногу успокоилась. Подумаешь, немного сверну с дороги – по моим расчетам, я должна была даже срезать путь и выехать на Вессирский путь немного раньше. Так, глядишь, я до Варенца доберусь прежде времени и ещё город успею посмотреть. Говорят, люди там ничего не делают, кроме как пьют вино, поют песни и катаются на чудных лодках. Вот бы поглядеть на такое место, где народ вообще не работает. А если бы у нас люди работать перестали и только знай себе пели и пили, что тогда? Я ударилась в размышления, попытавшись вообразить себе такое диво. Поля порастут сорняком, осколковские парни найдут себе наконец девок (потом, правда, тут же растеряют), зерно нам придется покупать в Чужедолье (а оно там хорошее вообще?), опять же, полотно тоже будем закупать, а шить кто тогда будет? Нет, если…

   - Кошелек или жизнь!

   Я вздрогнула. Сивку держал под уздцы дюжий бородач в черном, а вокруг ещё с десяток натянули луки. Я поразмыслила. На мне была кольчужка, топорик за поясом, драться я училась. Но, во-первых, одно дело учиться, а другое дело живому человеку череп размозжить. Кровищи ведь будет, противно. Во-вторых, я тут одна, а их вон столько. С одним я, может, и справилась бы, но больше чем с десятью…

   - Жизнь, - сказала я, и кошелек у меня тут же отобрали. Равно как и топорик, и кольчужку, и колобка, и телегу со всем добром. Меня же запихнули в клетку, где хранилась груда арбузов, и сообщили, что продадут в рабство в Зель-Хаттун. Там, сказал вожак разбойников, ценятся белолесские невольницы.

   - А вам откуда знать, что я из Белолесья? – вцепившись в прутья, крикнула я.

   - По одежде, милая. По покрою рубахи, по вышивке, - молвил сладкий голосок, и, обернувшись, я поняла, что в клетке не арбуз, а красавица.

   В заблуждение меня ввел прежде всего цвет платья, ибо оно было не то светло-зеленое в темно-зеленую полоску, не то, напротив, темно-зеленое в светлую. Затем, шары: два из них на руках – рукава то есть, и ещё один шар – пышная юбка. Талия же была перетянута так, будто вот-вот переломится, но красавица не только не переламывалась, а ещё и устроилась так вольготно, будто находилась в собственной опочивальне. Хорошенькая же она была, хоть картины пиши. Волосы золотые, точно пшеница, уложены завитушками и косичками, перевиты бусами и ленточками. Кроме того, у красавицы имелись маленькие славные ушки, громадные голубые глазищи с длиннющими мохнатыми ресницами, розовые щечки и премиленький ротик, который, будь я парнем, мне б сразу захотелось поцеловать.

   - Ты кто? – спросила я.

   - Я Барбара Прекраснейшая, королева Беллентарии, – ответила красавица своим медовым голоском. – А ты?

   - А я Малинка. Не королева.

   - Вижу, – рассеянно обронила королева Барбара, поправляя юбки. Получилось у нее необидно. Чего обижаться-то. По мне и правда видно, что никакая я не правительница.

   - Куда нас везут? – присаживаясь рядом, спросила я.

   - На невольничий рынок в Крапош. Хотят продать в рабство в Зель-Хаттун. Тебя, наверное, так продадут, а меня предложат самому султану. Я ведь королева, к тому же молодая и красивая. Он сможет хвастаться мной перед другими султанами.

   Она говорила так, будто всю жизнь мечтала попасть в невольницы. Я так об этом ей и сказала. Барбара подняла на меня глаза и безмятежно улыбнулась.

   - Не переживай. Нас спасут.

   - Кто? - спросила я и огляделась. Мы тряслись в клетке на колесах, влекомой гнедой клячей. За нами один из разбойников ехал на моей телеге. Остальные верхами: кто замыкая, кто впереди, но прежде всех подскакивал на кочках колобок. Как оказалось, бандиты были не чужды всему новому, и вожак быстро разобрался, как подавать команды. Теперь круглый указывал путь ему, предатель.

   - Как кто? - недоуменно уставилась на меня Барбара. - Рыцари!

   - Это ещё кто такие?

   Барбара объяснила: это такие облаченные в железо удальцы, которые странствуют по миру, творя добро, и обязательно выручают попавших в беду красавиц. А Барбара кто? Верно. Попавшая в беду красавица.

   Она излучала такую спокойную уверенность, что и я поневоле ею прониклась. Каждый миг мне казалось, что из-за следующего же куста выскочит молодец в стальной броне и поразит наших похитителей одним ударом. Но поворот сменялся поворотом, а рыцарей что-то было не видать.

   - Как же ты попала в плен? - спросила я, чтобы скоротать время.

   Ладно Малинка, глупая девка, которой, по уму, надо было не сворачивать с большака и не слушать ни Явора, ни незнакомого пьяного мужика. Но королева… Наверняка у нее была охрана и все такое.

   Светлоголовая вдохнула, поправила бантик и возвела очи, будто надеясь прочесть на небесах свои воспоминанья.

   - Я ездила в Медилан за платьями, - наконец доложила она. - Мнооооого купила!

   Ее глаза подернулись мечтательной дымкой.

   - Серое с серебром, зеленое с золотом, сумочку такую, знаешь, расшитую жемчугом. Потом ещё десять юбок из шелка, ещё парчовую накидку… Все погибло!

   В глазах у нее заблестели слезы, но на удивление быстро высохли. Барбара смахнула их тонким белым пальчиком и улыбнулась.

   - Ничего. Еще куплю. В общем, я ездила в Медилан, а на обратном пути решила, прежде чем возвращаться к себе, повидать брата. Мы немножко сбились с дороги из-за того, что путеводный клубок чего-то напутал, и так я оказалась здесь.

   - А что же твои слуги? Стража? Они разве не могли защитить тебя?

   Барбара вздохнула.

   - Не смогли. Я немного взяла с собой людей. От нас до Медилана дорога короткая, спокойная. А к брату я только потом надумала заглянуть… Кто ж мог знать. В общем, почти всех поубивали. А остальных посадили в темницы. Замок у разбойников где-то тут, в лесу. Ах, я несколько дней не мылась! – воскликнула Барбара, и слезы вновь ручьями покатились по ее щекам. И снова мгновенно высохли. - Ну ничего. Рыцарь спасет меня, и я первым делом прикажу приготовить мне горячую ванну с ароматными маслами.

   Чокнутая, подумала я.

   Разбойники между тем вели спор, начатый, как я поняла, задолго до моего появления. Они ссорились на тему того, стоит ли им сразу ехать в Крапош или задержаться в Салисе, который был как раз по пути. Главарь поминутно рыкал и возражал, но как-то вяло, а прочие напирали, одновременно обсуждая нечто, неизвестное мне.

   Из разговора (если так можно назвать эту свару), я поняла следующее. Все хотели знать (и убеждали главаря, не без успеха, что он тоже хочет), что случилось с Нахером Благопристойным. Казнил его Меррик Безумный или нет.

   - Не мог он его казнить! – вопил один. – Его же Арианна вовек не простит.

   - Да плевать ему на Арианну, – вступил тот, что ехал рядом с нами. – Ты лучше подумай про близнецов, с ними-то что будет!

   - Дураки твои близнецы, – ответил третий. - Вот Эвор Пятнистый, тот им всем покажет, если, конечно, с огненными демонами разберется.

   Тут присоединились другие, принялись собачиться, и поднялся форменный гвалт. Я спросила у Барбары, не знает ли она, в чем дело.

   - Ну разумеется, – в пятидесятый раз поправляя юбки и в сотый – прическу, ответила она. – Сегодня в Салисе будут показывать двести четвертую часть «Басни земли и ветра». Все жаждут узнать, что будет дальше. В двести третьей Нахер Благопристойный наконец-то раскрыл заговор королевы Мериссы, а между тем ее сын, зачатый от дяди, хотя все думают, что на самом деле от троюродного племянника придворного колдуна Дремадура, который, в свою очередь, берет свой род от первого поколения рабов, бежавших из Фазирских пустынь (но об этом на самом деле никто не знает), проник в тайну держателя притона Радогона и узнал, что сестра покойного короля Унитара на самом деле является…

   У меня голова пошла кругом. Кто все эти люди?

   Барбара еще шире распахнула и без того огромные глаза.

   - Ну как же! «Баснь земли и ветра»! Неужели ты и впрямь ничего не слышала? Ох, как же вы живете в этом своем Белолесье!

   Очень даже славно живем, подумала я.

   «Баснь земли и ветра», объяснила Барбара, это история, которую вот уже несколько лет подряд сочиняет замкнувшийся в одинокой башне бородатый мудрец, а лицедеи показывают. Каждые десять дней – новая часть. Ежедневно эту часть представляют в одном из десяти городов Чужедолья. И баснь та настолько увлекательна, что на тот час, что актеры дают представление, жизнь в городе почти полностью замирает. Все хотят знать, что стало дальше с Нахером, Дремадуром, Беттиной, Аманелеф и их бесчисленными врагами и родственниками. Двести третья часть закончилась на том, что Нахер предстал перед судом Меррика Безумного, и теперь зрители волнуются, казнит Меррик Нахера или нет. Потому что Нахер присутствует в басни с первой же части и всем полюбился. Ибо, невзирая на свои недостатки, он отважен и добр, пусть и не блистает проницательностью.

   В общем, спор состоял в том, что разбойники горели желанием узнать, что было дальше, а их начальник, хоть и тоже горел, но возражал, ибо на то он и главный, чтоб за всех думать. Главарь утверждал, что если они задержатся в Салисе, то опоздают на торги, а разбойники отвечали, что ничего не случится, они очень даже успеют. Предводитель в ответ возражал, что – как же быть с пленницами, разбойники же объясняли в подробностях, и весьма убедительно, каким именно образом они не дадут нам сбежать. В конце концов главарь таки сдался, и очень скоро я поняла, что к моим мучениям добавится ещё и необходимость глядеть на эту их баснь.

   Мы выехали на дорогу, которая могла быть только Вессирским путем, настолько она была торная и широкая. Чтоб не палиться, нашу клетку бандиты спрятали в лесу. Нам же завязали руки за спиной и накинули плащики, дабы выглядело это – дескать, девчонки просто любят руки за спиной держать. К каждой из нас приклеился бандит – ни дать ни взять влюбленные парочки. Под накинутым на меня плащом разбойник держал нож, упертый мне в бок. То же самое с Барбарой. Стоит нам пикнуть, сказали разбойники, только вот намекнуть на то, что мы собираемся позвать на помощь или сбежать, и нас тут же прирежут.

   Барбара радовалась, как дитя на прогулке.

   По Вессирской дороге туда и сюда шныряли посыльные, купеческие обозы, конные стражники, а также важные господа в нарядных повозках. Большинство направлялось в Салис, и у городских ворот образовался затор. Ибо, по распоряжению градоначальника, въезд повозок в город ограничивали, дабы не создавать там столпотворение, и проезжали лишь те, у кого было разрешение. Разбойники же, довольно удачно прикинувшиеся овцами, отогнали свою и мою телеги на особую стоянку у ворот и получили круглую деревяшку с печатью, по которой они могли забрать имущество на обратном пути.

   Вместе с толпою народа мы направились на площадь, где должно было состояться представление, а я знай себе глазела по сторонам. Город весь был сложен из серого камня, а до чего ж здесь было много людей и какие высокие дома! Приходилось задирать голову, чтобы разглядеть небо, а меж тем улицы временами становились такими узкими, что река народу, чтоб протечь в это узкое горлышко, превращалась в тонкий ручеек. Изрядно воняло, и знай следи, чтоб не вступить в гнилой капустный лист или ещё чего похуже. Я пыталась запомнить дорогу, но в бок мне колол кинжал, разбойник волок меня вперед, так что вскоре я утратила чувство направления и следила только за тем, чтоб удержаться на ногах, да чтобы мой спутник ненароком меня не поранил.

   Мы вышли на большую площадь, которая была вся запружена народом. Разбойники теряться не стали и принялись пропихиваться к скамейкам, расставленным возле подмостков. Там уже были зрители, но свирепый вид разбойников быстро освободил для них места с лучшим видом. Мой сторож сел рядом со мной, второй – рядом с Барбарой, отделив меня от нее. Прочие расселись впереди и позади от нас. Протрубили трубы, и на площади воцарилась тишина. Представление началось.

   Люди в приличных одеждах, с одной стороны, и в лохмотьях, с другой, принялись драться. Сеча была жестокая: один за другим сражающиеся погибали с громкими стонами и проклятьями. Выжил только один: печально озирая побоище, он рассказал нам, что, мол, погибли все защитники родимой сторонушки, и двигается супротив нас рать несметная невидимых демонов, а противостоять им более некому. Так что каюк нам пришел. Сделав этот вывод, воин, прихрамывая, уковылял за занавеску. Зрители принялись громко хлопать в ладоши. Многие, в том числе мой сторож (по–прежнему тыкавший в меня ножиком), утирали слезу.

   Занавеска задернулась, за ней повозились и отдернули снова. Теперь перед нами предстала богато убранная горница какой-то важной особы. Нарядные мужик и баба долго собачились, потом баба врезала мужику по лицу, а он поцеловал ей руку, и они стали миловаться так что аж срамота. Я огляделась. Все как один пялились на них, раскрыв рты, и плакали.

   Поехали дальше. Еще раз задернули и отдернули занавеску. Теперь показывали вроде как берег моря с каким-то вечем. На большом камне стоял лохматый мужик в броне и, тыча пальцем в море, обвинял какого-то другого мужика. Тот не пытался оправдываться, а вид хранил суровый и невозмутимый (я так поняла, это и был тот знаменитый Нахер) и только лениво отбрехивался. Народ его поддерживал. Тут вдруг вообще на ровном месте тот первый возьми и достань меч, да и снеси первому голову. Я так и не поняла, как они это показали, но смотрелось точь-в-точь взаправду. Кровища (или что там было вместо нее) залила подмостки, второй упал, а первый давай орать, потрясая мечом, дескать: вот я молодец какой! Народ – который зрители – взревел и давай орать на этого первого: ты, мол, что наделал! А ну давай нам второго обратно сюда!

   Я покрутила головой. Разбойники, подобно всем остальным, вскочили на ноги и орали чего-то тому мужику с мечом. Так возмущались, что про нас с королевой забыли. Луч надежды засиял передо мной. Я наклонилась к Барбаре:

   - Пошли быстрей.

   - Куда? – захлопала она ресницами.

   - Да куда угодно! Прочь отсюда.

   - Меня спасут, – спокойно ответила Барбара и уставилась на сцену. Ей явно хотелось досмотреть представление.

   Ну и дура. Я выскользнула со своего места и давай бороздить толпу, что твой лосось, идущий на нерест.

   Хорошая мысля всегда опосля. Мне бы, по умному, затеряться в толпе, а потом тихонечко улизнуть, спрятавшись за чьи-нибудь спины, но тогда я впопыхах сглупила. Слова Барбары насчет того, что «Баснь» смотрят если не все, то почти, были справедливы. Улицы пустовали, и даже стражники таращились на подмостки. Я вывинтилась из толпы и заметалась. Я совершенно не помнила, откуда мы пришли. План, созревший у меня в голове, когда мой сторож вскочил и забыл про меня, был прост: я возвращаюсь к воротам, угоняю телегу и дую по Вессирскому тракту по направлению к Варенцу. Я совершенно упустила из виду, что не помню дороги, что телегу, да и лошадь, без круглой деревяшки мне не отдадут. А если мне и удастся украсть «Палладу» или коняшку, в погоню за мной кинутся не только разбойники, но и городская стража.

   Теперь же все это пришло мне на ум. Я забегала, точно курица с отрезанной башкой, покуда меня не озарило: что это я! К моему боку больше не приставлен нож. Стало быть, я могу попросить защиты у стражи! Я подбежала к одному из блюстителей порядка и затараторила, излагая свою историю.

   За помощью к слуге закона обратилась я явно не вовремя. То, что происходило на подмостках с Дроботуном Проклятым или как его там, занимало стражника явно больше, чем мои беды. Он кинул на меня недовольный взгляд, не желая отвлекаться от представления, а потом подозрительно прищурился:

   - А чего это у тебя руки связаны? Ты небось воровка какая-нибудь? Из-под стражи сбежала?

   Диву даешься, какие люди умные бывают. Я снова принялась объяснять насчет разбойников, и в этот миг к нам скорым шагом направились двое из моих похитителей: мое отсутствие обнаружили.

   - Да вон же они! – указала я. – Развяжите меня, добрый человек! Схватите их, они хотят продать меня в рабство!

   Разбойники подошли с видом горожан степенных и благополучных и в самых пылких выражениях принялись благодарить стражника за то, что задержал воровку.

   - Мы ее схватили, когда она по карманам шарилась, вообразите себе только, господин служитель закона! Как раз собирались сдать ее вам после представления.

   И хвать меня за локоть. Я поняла, что тут мне спасения ждать не приходится, вывернулась и припустила по пустынной улице. Разбойники – за мной. С завязанными руками бежать не очень-то удобно, но, по счастью, я всегда была быстрая. Им удалось ухватить меня несколько раз за рукав, но каким-то чудом я вырывалась и убегала. Я летела, будто сивка на горохе, поворачивая почему-то все время направо. Переулки становились все уже и уже, пока я не уперлась в тупик: проход перегородила большая крытая повозка, мимо которой я не успевала протиснуться. Я не нашла ничего лучше, как юркнуть внутрь и схорониться среди каких-то тряпок. Не успела перевести дыхание, как возле повозки загремели шаги моих преследователей.

   - Девку тут не видал? – крикнул один.

   - Какую еще девку? - немного погодя ответили ему с передка.

   - С косой. В вышитой рубахе. Руки связаны.

   На передке чуток помолчали.

   - Не было никого.

   Те посовещались («Говорю тебе, она подворотней ускользнула») и были таковы. Я постаралась дышать настолько тихо, насколько у меня получилось после такой беготни. Заметил меня тот, на передке? Или не понял ничего? И что мне теперь делать?

   Снаружи прошоркали шаги. Полог откинулся, и в проеме передо мной возникла приземистая фигура. Помедлив, человек шагнул внутрь, приблизился и навис надо мной. Это был безбородый мужик с пышными усами и большим пузом, обтянутым несвежей белой рубахой. Всю эту красоту венчала сияющая лысина в одуване седых волос.

   - Ты кто? – спросил мужик.

   - Не выдавайте меня, дяденька, – пролепетала я. – Меня в неволю продать хотят. Разбойники меня ищут.

   Мужик неторопливо кивнул – понял, мол. Я поспешно соображала. Сейчас на улицу мне точно нельзя. Города я не знаю, а разбойники наверняка тут не в первый раз. Мне б исчезнуть отсюда… И я выпалила:

   - Вывезите меня из города!

   - Деньги есть? – перешел к делу мужик.

   Я помотала головой. Мужик кивнул – вроде бы не расстроился. Наклонился ещё ниже. Совсем близко я узрела большой красный нос в пупырышках и водянистые глаза. Меня обдало запахом лука, пота и перегара. Мужик подмигнул, и мне стало страшно.

   - А как насчет зарезать кое-кого? – спросил он.

   Перед моими глазами сверкнул меч.

Стены древнего подземелья сочились влагой. Кап, кап, падали капли одна за другой, и звук их метался эхом в помещении, куда не проникал ни единый лучик дневного света. Факелы, чадя, озаряли мрачную мглу.

   С мечом в руках я стояла над человеком, что лежал у моих ног. Он корчился и рыдал, моля о пощаде, но я была непреклонна. Мне не было до него никакого дела, я даже не знала его. Но мои родные находились во власти того, кто научил меня владеть мечом и прислал сюда, чтобы я убила его соперника – так, как уже убила десятки до него. Я – дева-убийца, которая не знает жалости. Я – Госпожа Смерть, разящая тех, кого мне прикажут.

   - Умри же, несчастный.

   Меч блеснул в сиянии факелов. Человек вскрикнул в последний раз, дернулся и затих. Стены подземелья окрасились кровью.

   Я протерла меч тряпочкой и побежала штопать рубашки. Дел сегодня было ещё по горло.

   Вот уже который день я странствовала с лицедеями, представляющими «Баснь земли и ветра». Оказалось, спасаясь от разбойников, я дала круголя и, вернувшись к площади, наткнулась на лицедейскую повозку. Выручил меня не кто иной, как их старшой, Михорка, ожидавший в переулке, пока остальные показывали на площади представление. Это сначала он меня напугал, а после оказалось, мужик добрый.

   Михорка сказал: актерка, которая играла девочку-убийцу, сбежала с каким-то местным молодцем, и нужен человек на ее место. Работа несложная: супиться и кровожадно размахивать мечом. Понятно, ни мне, ни лицедеям не надо было, чтобы я осталась у них навсегда. Михорка предложил: я доеду с ними до Семигорья, где они покажут двести четвертую часть в последний раз. После этого у них будет перерыв, во время которого они смогут подыскать новую актерку. Я же сразу после представления смогу отправиться в Варенец-град. От Мранича до Варенца есть хорошая дорога, пусть и через горы, но короткая. Ею ездят много торговцев. Они умеют путешествовать горами и двигаются быстро. Даже при том, что я потеряю несколько дней, оставшись с актерами, я их наверстаю с лихвой. А они мне заплатят за работу, да ещё добавят за стряпню, постирушки и прочие такие дела.

   Я согласилась, делать нечего. Здешних мест я не знала, и поблизости все ещё рыскали разбойники, которые наладились меня выгодно продать. Откажусь я, и что? Иди куда глаза глядят, и попадись не этим бандитам, так другим. Денег у меня не осталось, разбойники тогда сразу все отняли. Положим, на корабле невест я поплыву даром, для того император его и снарядил, щедрый человек. Но ведь мне что-то ещё надо есть и во что-то одеваться. У меня осталась одна рубаха – та, в которой я уехала из Белолесья. Пусть я и не слишком стремилась наряжаться для императора, но хоть один приличный наряд и хоть какие-то бусики мне были нужны. Насколько я слышала, у этого Камичиро спеси хоть отбавляй. Сомневаюсь, что он хотя бы взглянет на невесту в отрепьях. Отошлет домой, и дело с концом.

   Словом, предложение было хорошее, доводы Михорки звучали разумно, я сказала «да» и, в общем, не пожалела. Когда б я еще побыла лицедейкой? Раз за разом у меня получалось все лучше: я пучила глаза, делала страшный вид, и в ладоши мне хлопали не меньше чем прочим.

   В Валахии и сопредельных землях было почти как у нас: добрые леса, просторные поля, славные домики. То, что мы углубились в Семигорье, я поняла скоро и без подсказок. Мы петляли по каменистым дорогам меж упиравшихся в поднебесье гор, поросших густыми лесами. Кто только додумался так назвать эти земли, я так и не поняла. Я насчитала гор двадцать и бросила. Видать, человек, нарекавший место, не пожелал утруждаться: досчитал до семи, сбился со счета и плюнул: пусть, мол, будет семь, хорошее число. Горы тут было повсюду и заканчиваться не собирались. Глазу моему не хватало привычного простора, а темнело раньше, чем полагается. Вроде ещё долго должно быть светло, но спряталось солнышко за большую вершину – и нет его. Сумрак, прохладно, и только знай себе по обе стороны от дороги шумят угрюмые леса. Под шаткими мостами зияли такие пропасти, что страшно было вниз глядеть, а внизу гремели бурные речки. Тут и там звенели водопады. Чем дальше – тем города и большие селения встречались все реже, а у подножья склонов торчали одинокие домики. Каркали вороны, по ночам в лесах выли волки. И чего нас сюда несет? Я спросила об этом у Михорки.

   - Места хмурые, - согласился он. – Таково Семигорье. Но погоди, доберемся до Мранича, увидишь: и тут люди живут и ходят видеть истории.

   Прибыли незадолго до заката, и я в сопровождении Михорки отправилась на постоялый двор, договариваться насчет завтрашнего отъезда. Сопровождающие нашлись сразу: как и предрекал Михорка, обозы выходили в Варенец-град каждый день, и мы быстро сговорились с приветливыми купцами, везущими в Варенец из Семигорья пеньку и крыжовниковое варенье.

   Купцы наказали явиться на постоялый двор к рассвету: с первыми лучами солнца тронемся в путь. Успокоенная, я вместе с Михоркой отправилась помогать остальным готовиться к представлению и заодно глазела на город. Как по мне, был он мрачноват. Дома не особо новые и опрятные, в основном из темно-серого камня, либо же потемневшего дерева. Улицы кривые, где мощеные, где-то нет. Не то чтоб плохо было тут или ещё что, но как-то невесело. Высоко в горах над городом темнел замок, строго взирая на долину огненным глазом – единственным окном, в котором горел свет.

   Представляли мы, когда уже стемнело. Разожгли пламя в больших железных мисах, понаставили, кроме того, целый лес факелов, и началось. Тут и в самом деле было поживее, нежели в прочем Семигорье, но все-таки публики собралось немного. В Салисе, скажем, скопилась целая толпа. А тут оказалось как-то реденько. Народ расселся на скамьях перед подмостками, а в серединке освободили место для трона местного правителя – графа Роланда. Трон был высокий и просторный, весь его выложили богато расшитыми подушками, и на ентом седалище развалился граф – как оказалось, вьюнош приблизительно моего возраста. Бледный, худосочный, только рот алый, будто у девицы, зенки же светятся в темноте, как у кота. Представление граф Роланд смотрел вроде бы с интересом, но стоило мне появиться, кривился и морду воротил, будто подсунули ему кислый овощ заморский лимон. Должно быть, девка-душегубка моя ему не по нраву пришлась. Ну а то. Будь я на его месте, я бы тоже расстроилась. Она этих графьев резала, не считая. А ну как все закончатся и она до Роланда доберется? Хочешь не хочешь, а призадумаешься.

   Впрочем, граф Роланд от души похлопал вместе со всеми, а потом пригласил честную компанию на обед в местный кабак – отметить завершение показа двести четвертой части. Михорка шепнул, что Роланд смотрит представление с большим интересом и после всегда угощает лицедеев. Он, добавил Михорка, вроде бы сам мечтает стать сочинителем и при случае совещается с Михоркой насчет удачных строк.

   Раскланявшись со зрителями, мы под предводительством Роланда всей гурьбой повалили в кабак, где уже приготовили угощенье. Длинные столы, укрытые расшитыми скатертями, ломились от всяческих яств. Тут была и птица дикая и домашняя, с яблоками, грушами и сливами запеченная. И каши разнообразные с лучком, салом и всякой другою поджаркою. И намазка из гусиной печенки. И хлебы серые и белые, пышные и горячие. Свинина, говядина жареная, тушеная, с репою, брюквой и зеленью. И ещё много всего – знай угощайся, живот набивай. И кабак-то был славный – сложен из крепких бревен, по стенам связки лука висят, лавки покрыты узорчатыми ткаными ковриками, огонь полыхает в очаге. Славно после долгого дня и дороги отдохнуть в таком месте! С актерами я успела сдружиться и рада была вместе попраздновать.

   Мы, недолго думая, принялись за угощенье, граф же ни к чему не притрагивался и знай себе порхал от одного актера к другому, будто бабочка с цветка на цветок. К этому присядет лясы поточит, у того спросит, как попутешествовали, с третьим семью да деток обсудит. И ко мне подсел – подкрался неслышно, будто зверь. Я как раз капусту тушеную наворачивала с копченостями и ни о чем другом думать не думала. И тут ни с того ни с сего прямо над моим ухом:

   - Откуда ты, прелестное дитя?

   Я от такой внезапности поперхнулась, аж капуста разлетелась во все стороны. Прокашлявшись, говорю, мол, из Белолесья. Но ты меня уж больше так не пугай, ваше графство, а то глядишь, в другой раз костью подавлюсь, так легко уже не отделаюсь. А он мне: ну что ты, какое графство, зови меня просто Роланд. И вьется ужом: я, мол, таких лебедушек в наших краях отродясь не видывал, это как же тебя к нам занесло?

   Я, признаться, от тепла да от сытости разомлела, а он поближе подсаживается и дальше свою линию гнет: не желаешь ли, говорит, прекрасная дева, проследовать в мой замок. Живу один, как сыч, и до того мне порою бывает тоскливо – а затем ресницами этак взмахнул, и давай в мою сторону взоры огненные метать.

   Я говорю, очень ваше приглашение мне приятное, да только никак не могу, завтра вставать спозаранку.

   Какая жалость, молвит Роланд, и снова очи в стол. А у меня такая богатая коллекция (собрание, то есть) старинного белолесского оружия.

   И ведь крепка я, а знал, чем девку пронять, подлец.

   Я, невольно от него заразившись, тоже глазами вот эдак повела и говорю:

   - Ну разве что совсем ненадолго.

   Направились мы к выходу, и тут ко мне подскочила одна из актерок и давай нашептывать: не ходи, мол, с ним и все такое. Я, вся в думах о старинном белолесском оружии, решила, что это она от зависти, и довольно бойко ее отбрила. Конечно, завидки ее взяли. Вон какое ко мне внимание, а не нее хоть бы взглянул.

   Забегая вперед, я вас, девки, упрежу, чтоб не попались вы в ту же ловушку. Коли окажетесь во Мраниче и станет к вам граф клинья подбивать, соблазняя белолесским оружием – не ведитесь. Враки это все. Нет у него оружия. Ни копья, ни булавы, ни самого что ни на есть завалящего топорика.

   Во дворе ждала карета – повозка крытая с большими колесами, запряженная четверкой лошадей. Была она черная, и лошади тоже. Мы погрузились и поехали. Роланд сел и разом стал какой-то скучный. Отвернулся, ни слова не говорит, знай в окно таращится, хотя по темному времени там и не разглядеть ничего. Я не стала приставать, может, несварение у человека, недаром же он ни крошки в рот не взял. На его месте я б тоже загрустила. Меня когда пучит или, допустим, изжога, я тоже сама не своя. Так и ехали в тишине. Дорога была так себе: сразу понятно, что в гору взяли, да ещё изрядно потряхивало – один раз так сильно, что Роланда на меня кинуло. Прижался ко мне, вдавил в стенку, и сразу отпрянул: прошу, мол, прощенья. Глаза меж тем горят, а сам холодный. Думаю, точно, нездоровится ему, и осторожно так спрашиваю:

   - Может, все-таки не поедем в гости? Ты будто бы не в себе.

   Он смотрит так со значением и тихонечко говорит:

   - Ты тоже это чувствуешь?

   Тут нас опять тряхнуло, и теперь уже я к нему прижалась. Он меня придержал легонечко, прежде чем отпустить, и не скрою, было это приятно. А вскоре мы и доехали.

   Прогрохотали по мосту, вышли из кареты, и печаль меня обуяла. Каменные стены в небеса упираются, нигде ни травинки, факелы полыхают, но все равно темно, слуги в черном и какие-то малахольные. Разве что от летучих мышей небольшой оживляж.

   Внутри было не лучше. Пусто, холодно, неприютно. По углам паутина и пыль, на стенах ковры какие-то старые, молью побитые. Окна узкие, должно быть, и днем света не дают. Мебель темная, старая. Но, правда, с красивою резьбой и подушек много везде понакидано, сиди не хочу. Граф долго вел меня по каким-то переходам и лестницам, покуда не привел почти на самый верх, в просторную горницу. Здесь стоял стол с пером, листками и чернильницей, и ещё один – на нем кувшин серебряный и кубки.

   - Вина?

   Я пригубила немного и отказалась. Они тут все это пили, сок какой-то перебродивший. Мне не понравилось. Кислятина. Квасу, говорю, нет?

   - Что такое квас?

   Я попыталась объяснить, но он не слушал. Слонялся по горнице, на меня поглядывая, и вздыхал. Думаю, ну я точно не вовремя, и чего только звал. Как насчет оружия, спрашиваю.

   Он сделал вид, что не слышит.

   - Я так одинок, Малинка. Так одинок. Сочинительство – единственное мое утешение.

   Что, спрашиваю, сочиняете?

   Он улыбнулся – горько так, да ещё проникновенно на меня посмотрел.

   - Я пишу роман о любви.

   - Баснь что ли?

   - Ну да. Баснь. О любви бессмертного существа и смертной девы. Любовь их будет длиться века и никогда не закончится! Я тебе зачитаю.

   Схватил листки и понесся: то кричит, то шепчет едва слышно, то стонет, то рычит.

Жила у нас в селе бабка Крапивка. Славилась она много чем, но прежде всего тем, что во всем любила искать хорошие стороны. Разобьет горшок – к счастью. Захворает – скажет: «А когда б я еще полежала да отдохнула». С дедом поругается – радуется: мириться будет слаще. На торжище обманут – стало быть, вдвое прибудет откуда-то еще. И так во всем. Рассказывают, когда у бабки изба сгорела (я тогда не родилась еще), та плясала на пепелище, задирая тощие ноги и приговаривая: «А, туда ей и дорога, все равно мне изба эта никогда не нравилась».

   Теперь, когда Роланд к шее моей склонился и кровь сосать приготовился, я вспомнила Крапивку, а заодно все, что говорили про упырей, и стала искать в своем положении хорошие стороны. Ну и что? Ну и стану упырицей, что такого. Подумаешь, на свету больше не покажись. Кому нужно оно, это солнце. Только обгоришь. Если уж так хочется, смотри на него из окошка и радуйся. Кожа будет белая, как у княжны. И не состарюсь никогда. На веки вечные останусь юная и распрекрасная. Питаться, опять же, нет надобности, это ж какое времени и деньгам сбережение. За сто, тысячу лет столько денег накоплю – у! Терем себе, как у князя, построю. Потом, упыри – они вон какие сильные. Сейчас-то я хлипкая девка, а буду как Роланд. Любой лиходей станет мне нипочем. Ухвачу его за места неназываемые покрепче, да зубками за шею – цоп, вмиг позабудет, как безобразничать.

   Ребятам посулила я являться или нет? Посулила. Вот уж теперь беспременно стану являться. Приду в ночи, скажем, к Огурке. Или к Явору. Или вот ещё – к Некруте. Явлюсь в свете луны вся белая и красивая, буду охать, стонать и говорить: «Дай-ка я тебя поцелую». Напрудят под себя, к гадалке не ходи. То-то веселья будет.

   - Фу, Роланд, фу! А ну-ка брысь! А ну брось! Что за человек такой, на три дня нельзя одного оставить.

   Я так размечталась о том, как стану упырицей, что в первый миг даже расстроилась. Кто же это нам помешал?

   Вспугнутый криками, Роланд наконец отлип от меня и теперь метался, сшибая подсвечники с опасностью вызвать пожар, а за ним бегала королева Барбара, колошматя его подушкой.

   - Говорила, сиди смирно! Говорила, или нет? Что ты мне обещал? Что ты мне обещал? – приговаривала она, лупя упыря, а тот уворачивался от нее и скулил что-то беспомощное.

   - Нет, ты подумай, - наконец остановилась Барбара, переводя дыхание и держа в руке подушку. Прическа растрепалась, пшеничные власы взлохматились, и Барбара сердито сдунула упавшую прядь. – Ведь обещал, подлец, что будет вести себя смирно. У!

   Она замахнулась подушкой, и Роланд сжался, как нашкодивший кутенок.

   - Мало тебе оленей да кабанов? Вон, – она взмахнула подушкой, – леса кругом. Иди, охоться! Нет, он будет девиц заманивать и соблазнять. А у него, между прочим, – обратилась она ко мне, – жена есть.

   Вот охальник!

   - Малинка! – обрадовалась Барбара, узнав меня, и кинулась обниматься.

   Я все ещё дрожала от пережитого, но быстро оправилась. Ох, как же рада была я ее видеть.

   - Ваше величество! Ты как здесь?

   - Так это мой брат, – кивнула она на Роланда и погрозила ему кулаком. – Супруга его на некоторое время уехала с детками, родню навестить. Обещал, что будет вести себя прилично. И ты погляди на него. Стоило появиться смазливой мордашке… Про вечную любовь плел?

   Я кивнула.

   - Про пьесу свою рассказывал? И какой он одинокий, и все такое?

   Я подтвердила.

   - Кобель, - вздохнула Барбара, и я едва удержалась, чтоб не хихикнуть, когда она произнесла это своим нежным серебристым голосочком. Еще было удивительнее, что грозный упырь робел перед ней, как дитя пред суровой матерью. - И ведь муж неплохой, и супругу свою любит, и отрекся от своей страсти пагубной, но стоит оставить одного…

   Она безнадежно махнула рукой и тут же грозно прикрикнула, обращаясь к Роланду:

   - Все расскажу Элинорке!

   - Это жена его? - спросила я.

   Барбара кивнула.

   - Дядя ее заболел, поехала навестить его с ребятами. Я обещала за Роландом присмотреть, но в Медилане распродажа началась, я решила: отъеду буквально на денечек. Что может случиться? Обещал хорошо себя вести.

   Королева строго воззрилась на брата, а тот сделал вид, будто происходящее не имеет к нему отношения. Барбара еще раз вдохнула, положила подушку на кресло и принялась приводить себя в порядок. Была она в пышном платье с белыми кружевами, розовом, как закат. Подтянула шнурочки на талии, расправила оборки, убрала на место выбившиеся локоны.

   - Больше уж я его одного не оставлю. Со мной поедет. И тебя до постоялого двора довезем.

   - Как же ты выбралась-то? – спросила я Барбару. - Неужто рыцари спасли?

   - Ну разумеется, – ответила она так, словно иначе и быть не могло. - Меня в Крапош привезли и на торги выставили. Я увидела рыцарей и убедила их меня купить.

   - Дорого? – спросила я. Барбара сказала, и я присвистнула.

   - Как же ты отдавать будешь?

   Она удивленно посмотрела на меня.

   - А я и не буду. Спасти даму, тем более королеву – для рыцаря доблесть. Но в благодарность я пригласила их в гости и разрешила посражаться в мою честь на турнире.

   Я выглянула в окно. Во дворе замка ожидали не менее трех десятков верховых, закованных в латы. Доспехи блестели в свете факелов, над всадниками реяли знамена разных цветов. Барбара привела с собой целое войско.

   - Они купили мне новые платья и проводили сюда, чтобы я забрала Роланда. А теперь все вместе поедем в Беллентарию. Заберу его к себе, чтобы был на глазах. В этом ужасном месте я больше ни секундочки не останусь.

   Она сморщила носик, брезгливо окинув взглядом мрак и неуют.

   - Прибрались бы, что ли… Ну, идем.

   Она пихнула брата в спину, и тот покорно поплелся впереди нас.

   - А ты куда, Малинка? – спросила Барбара, когда мы сошли в нижний зал.

   Я рассказала. Еду, говорю, в невесты к императору Чиньяня. Завтра же отправляюсь с обозом до Варенца.

   - Ах, как замечательно! – воскликнула Барбара, запрыгала и захлопала в ладоши. – Я слышала, что Камичиро собирает невест! Это просто чудесно! Малинка станет императрицей!

   И вдруг опечалилась, будто свечка в ней погасла. Остановилась как вкопанная и жестом придержала брата.

   - Нет! – решительно сказала она. — Нет, нет и нет!

   Это почему еще, спросила я. Что такое?

   Королева покачала прелестной головкой, и сверкающие серьги в ее ушах затанцевали, играя искрами.

   - Ты хорошая девица, Малинка, но скажу тебе правду. Так ты дальше первого испытания не пройдешь.

   - Так – это как?

   - Что ты знаешь об императоре Чиньяня? – вместо ответа спросила она.

   Я пожала плечами.

   - Крайсветная Империя – самое большое и могущественное государство в Лихоморье. Она существует тысячи лет. Подданные императора считают его сыном Луны и Солнца и почитают как божество. В Чужедолье всегда было принято относиться к Чиньяню без внимания, ибо считалось, что лежит она слишком далеко, чтобы оказывать влияние на политику Чужедолья. Но ныне все изменилось, и самые прозорливые начинают понимать, что Чиньянь набирает силу, с которой необходимо считаться, и сила эта – Камичиро, сын недавно почившего правителя. Старый император правил многие годы, уже сильно болея и одряхлев, но его преемник – совсем другое дело. Уже сейчас многое в Чиньяне идет по-иному, а в ближайшие годы дела ещё сильнее изменятся. Если прошлый император оглядывался назад, на дела своих предков, то юный Камичиро смотрит в будущее и намерен связать мощь традиций с преимуществами нового. А о сокровищах Крайсветной ходят легенды. Это одно из самых богатых государств. Никто в точности не знает, насколько, ибо чиньяньские императоры ревностно хранят свои тайны, но что Чиньянь может любого из наших правителей купить и продать, не подлежит никакому сомнению. Ты понимаешь, что это значит?

   - Откуда тебе это известно?

   - В «Вестнике дамозели» писали, – отмахнулась Барбара. - Ты не читаешь? Как же так? Там и про отбор невест было. Потом расскажу. Так вот. Сколько девушек, как думаешь, захотят стать супругой такого правителя?

   - Много?

   - Очень! А на корабль невест возьмут самое большее несколько десятков. Поедут только те, кого отберет присланный с кораблем императорский советник. То есть даже до Чиньяня доберутся не все. После того, что ты узнала – как думаешь, какая супруга нужна такому человеку, как император?

   Я подумала.

   - Мудрая. Послушная. Готовила чтоб хорошо. Верная. Не ругалась чтоб последними словами, а говорила прилично. Ну, и всякое такое.

   Барбара одобрительно кивала на каждое мое слово.

   - Умница. И как думаешь, какую он выберет?

   Я затруднилась, и Барбара ответила вместо меня.

   - Красивую.

   Я разинула рот. Чего?! Барбара слегка улыбнулась.

   - Дорогое дитя, император Чиньяня ничем не лучше и не хуже других мужчин. Он такой же, как все. А мужчина всегда выберет красоту. Они любят глазами. И это, к счастью или к радости, закон, который не изменишь. Камичиро может и будет выбирать, как ты сказала, самую мудрую, верную, достойную и так далее. Но победит и станет императрицей та, которая сумеет ему понравиться.

   Я стояла, как оглушенная, а Барбара продолжала:

   - Ты мне понравилась, Малинка, и я хочу помочь тебе. Поедем ко мне в гости, я научу тебя, как очаровать императора. И ты станешь императрицей Крайсветной, не будь я владычица Беллентарии.

   Я уже открыла рот, чтобы ответить, что не намереваюсь ни очаровывать императора, ни выходить за него замуж, но холодная рука разума удержала меня. Во-первых, ни к чему выбалтывать всякому встречному-поперечному, для чего я на самом деле направляюсь в Чиньянь. Во-вторых, Барбара говорила дело. Мне нужно будет время, что бы отыскать шлем, вряд ли Камичиро держит его на самом видном месте. А для этого необходимо пройти хотя бы несколько испытаний. Я не знала, в чем они будут состоять, но если королева права… В конце концов, что я понимала? Я могла сколько угодно считать Барбару дурочкой в оборочках, но мужики ходили перед ней на цырлах. А это значило, мне есть чему у нее поучиться, если я собираюсь продержаться в Чиньяне достаточно долго, чтобы выполнить задание. Только…

   - У меня нет времени, – сказала я. – Корабль невест уходит через неделю. Мне завтра же утром нужно отправляться из Мранича, если я хочу успеть.

   Барбара сделала ручкой так, будто мои слова не стоили никакого внимания.

   - Не думай об этом. Роланд тебя доставит. За несколько часов домчит из Беллентарии в Варенец.

   - Полетим, что ли? – удивилась я.

   Барбара вместо ответа позвала:

   - Роланд!

   Тот уныло ковырял кинжалом деревянный стол.

   - Роланд!

   Упырь вскинул голову.

   - Покажи, что ты умеешь.

   Легонько свистнуло, подул ветерок. Вжух – и он уже в другом углу зала. Барбара победно улыбнулась.

   - Видишь? В том, чтобы быть упырем, есть польза. В том числе – и для упыревых родственников. Верно, Роланд? Доставишь Малинку к кораблю невест?

   Роланд буркнул что-то, что могло сойти за «да».

   - И не волнуйся, – успокоила меня Барбара. – Приставать он к тебе больше не станет. Я ведь пригрозила ему, что все расскажу Элиноре. А он боится этого, как… осинового кола.

***

- О да! О да! Еще, еще! Прошу, не останавливайся! О, боги, как хорошо…. Нет-нет, вот здесь. Выше. Да, да. И ещё здесь… О да!

   Со мной уже закончили и вторично посадили в ванную с духовитыми маслами и розовыми лепестками, а Барбару продолжали месить, она же не отказывала себе в удовольствии выражать свои чувства на всю округу. Я тоже, признаться, поорала, месильщицы ее были мастерицы обращаться с человеком так, будто он кусок теста.

   Мы ехали всю ночь в Барбариной карете. Розовой. Просторной, с мягкими лавками и кучей подушек. Даже получилось устроиться на ночлег. Спала я, конечно, скрючившись, но как-никак подремать удалось. Королева же устроилась вроде бы даже и с удобством и сладко сопела, приоткрыв розовый ротик.

   В Беллентарию прибыли ранним утром. Барбара разбудила меня, и покуда она потягивалась и прихорашивалась, я выглянула в окно. Королевство было под стать своей правительнице: хорошенькое, как игрушка. Пшеница колосилась, поля зеленели, речушки блестели, повсюду чистенькие беленькие домики и сытые селяне, а над всем этим возвышался замок – белоснежный, будто сахарный, и над ним реяли флаги. Розовые, разумеется. Я задалась вопросом, как это такую прелесть никто до сих пор не завоевал, и спросила об этом Барбару.

   Та сияла свежестью, точно и не провела всю ночь, трясясь в карете. У меня, например, все болело и затекло. Посмотреться не во что было, но я могла себе вообразить, как выгляжу: патлы клоками, морда бледная с красными пятнами, под глазами круги, рубаха мятая.

   - Я помолвлена с королем Маледетты, – ответила Барбара. – Никто не осмелится напасть на Беллентарию, пока мы под его защитой.

   - Чего не женитесь? – спросила я.

   Барбара пожала плечиками.

   - А куда спешить?

   В замке все тоже было замечательно богато: повсюду лазурный, белый, розовый, бархат да шелка, все такое миленькое и прелестное, аж страшно дотронуться. На стенах картины, по полам ковры разложены пышные, зеркала в золоченых рамах от пола до потолка. Едва узрев себя в одном из них, Барбара вскрикнула: «Ах, как я ужасно выгляжу!» и немедленно распорядилась насчет ванны и месильщиц. То и другое было готово: предусмотрительная королева выслала вперед вестника, чтоб велел все устроить к нашему приезду. Меня выкупали в горячей воде, швырнули на койку и давай мутузить. Я вопила не хуже, чем Барбара. Только у меня получалось так, будто корова размычалась недоена, а у Барбары – как будто она… ну, вы поняли. Рыцари, кои слонялись под окнами, наверняка покой потеряли.

   Теперь, слушая королевские стоны, я возлежала в ванной с лепестками и листала «Вестник дамозели».

   Рубрика «Это надо знать».

- Женщина – она как цветок, – вещала Барбара. – Нежный, прелестный, беззащитный. Предназначение женщины – украшать жизнь мужчины, радовать глаз и сердце. А что помогает цветку цвести?

   - Навоз? – предположила я.

   Пока я училась ходить, сидеть и дышать в новых одеяниях, Барбара наставляла меня в искусстве обращения с мужиками.

   Королева глянула с упреком и укоризненно покачала головой.

   - Не следует говорить таких слов. Твоя речь должна быть сладкой, как мед. Говори только добрые, нежные слова – ничего грубого, ничего дерзкого. Порой можно себе позволить невинную шутку, но и тогда ты не должна пытаться перещеголять мужчин в остроумии. А лучше, - она побарабанила пальчиками по подлокотнику кресла, - лучше молчи. Мужчине это будет еще приятнее. Пусть говорит он. А ты кивай и улыбайся. Когда шутит – смейся.

   - Даже если не смешно?

   - Особенно – если не смешно. Показывай мужчине, как восхищаешься им, не скупись на похвалы и восторги. Именно таких спутниц ищут себе сильные мужчины. Зачем отважному воину или правителю, который повелевает целой страной, сварливая и нахальная женщина? Ему нужна любезная, кроткая супруга, которая радует взор и услаждает чувства.

   Барбара в который уже раз вздохнула. Ей предстояло за пару дней вдолбить в мою голову то, что дамозели усваивали с колыбели.

   - Если тебе что-то нужно – не требуй. Проси. Умоляй униженно и нежно. Отказывает – обижайся и плачь. Но, упаси боги, не напирай и не ругайся. И никогда, никогда, никогда не пытайся показать, что ты умнее мужчины. Не препирайся. Не спорь. Улыбайся и соглашайся со всем, что он говорит. Единственным твоим ответом на любое повеление императора должно стать: «Да, мой господин».

   - Но ты с рыцарями не так обращаешься, - указала я. - И с Роландом тоже.

   Барбара отмахнулась.

   - Это другое. Роланд родственник. Рыцари восхищаются прекрасной дамой и превозносят ее красоту. Но разве ты хоть раз видела, чтоб я пререкалась или умничала?

   И верно, не видела. Барбара распоряжалась рыцарями как хотела, всякие там сэры и бароны были у нее на посылках. Но я и правда ни разу не заметила, чтобы она проявила грубость. Каждое свое обращение королева сопровождала нежными улыбками и выражениями в духе «Не будет ли любезен благородный господин…».

   - Когда я выйду замуж, король Маледетты станет моим повелителем, а я ему – покорной и послушной женой. Но, – лукаво улыбнулась королева, – это не означает, что я должна ему во всем подчиняться.

   Что-то тут не клеилось, и я сказала об этом Барбаре.

   - Мужчина – голова, женщина – шея, - наставительно сказала Барбара. – Куда шея захочет, туда голова повернет. Но голова пусть думает, что она все решает.

   Я неуверенно кивнула.

   - Сила, храбрость – оружие мужчин. Твое же оружие – кротость, уступчивость, нежность. Какой мужчина захочет заботиться о сильной женщине? Какой мужчина будет носить ее на руках, дарить подарки, слагать песни в ее честь? Сильная женщина может сама о себе позаботиться. Так они и остаются в одиночестве, бедняжки. Слабой же, нежной, очаровательной женщине мужчина с радостью даст все, что она пожелает, и даже больше. Разве ты не хочешь быть такой? Разве не хочешь, чтобы мужчины складывали к твоим ногам золото и драгоценные камни? Чтобы они прославляли, защищали и оберегали тебя?

   Звучало привлекательно. Я поерзала. Под корсетом невыносимо зудело, и ведь не почешешься, это сколько слоев снимать надо.

   - С мужиками надо представляться дурочкой. Даже если ты думаешь, что что-то знаешь лучше – никогда не спорь. Главное же твое оружие – красота. Красивой женщине мужчина простит все что угодно. Поэтому, – строго посмотрела она на меня, очевидно подозревая о том, что я уже намеревалась сделать, – даже не думай… Даже не думай пренебрегать тем, чему я тебя научила. Перед императором ты всегда должна выглядеть так, как сейчас.

   Я упала духом. Она верно догадалась: я так извелась в этих ее дурацких нарядах, что собралась утопить их в море, лишь сяду на корабль невест. Барбара грозно сверкнула очами и направила на меня холеный пальчик.

   - Помни! Твое поле битвы – любовь, оружие – красота, а это, – она указала на одеяния, – твои доспехи.

   - Это ж каждое утро по три часа собираться…

   Барбара погрозила мне пальчиком.

   - Красота – это труд! Пусть мужчины пашут землю и размахивают мечами. У нас, женщин, своя работа, и она в том, что бы цвести, подобно цветам, и вдохновлять мужчин на подвиги. Быть красивой – твой долг. Разве справедливо, что мужчины зарабатывают деньги в поте лица, либо же завоевывают богатства, рискуя жизнью, а пальцем о палец не ударишь, что бы поухаживать за собой? Мужчина не должен знать о твоих усилиях, но пусть наслаждается их плодами! Встречай его, сияя красой и улыбкой. Легкая, беспечная, овеянная дивными ароматами, дари внимание и ласку. Очаровывай и соблазняй, играй и поддразнивай, будь покорной и ускользающей. Он – как огонь, пылающий и гордый, ты – словно вода, изменчивая и текучая.

   - Помедленнее, я записываю, – пробормотала я, делая пометки. На коленях у меня лежало несколько листков. Запомнить все, что твердила Барбара, было невозможно.

   - Будь гибкой и изменчивой. Оставайся покорной, но никогда не давай ему понять, будто он знает о тебе все. Для мужчины ты всегда должна оставаться загадкой. Иначе он утратит к тебе интерес. Будь неожиданной и противоречивой. В один момент – сама покорность, в другой – пылкость и страсть. Еще ты должна…

   - Барбара! – взмолилась я. У меня рука одеревенела писать. Я выронила перо из испачканных пальцев. – Я не могу столько запомнить! Не под силу мне эта наука!

   - Ох…

   Королева грациозно приземлилась рядышком, точно бабочка на цветок, и похлопала ресницами, как крылышками.

   - Милая, это легко для любой женщины! Это наш способ жить! Так устроен мир: мужчина – сильный, женщина слабая. Они добиваются, мы вдохновляем. Что же здесь сложного?

   Она похлопала меня по запястью.

   - Будь нежной и беспомощной. Когда надо – улыбайся, иногда плачь. Временами капризничай. Чуть-чуть – это как приправа к блюду. За каждую мелочь – хвали. Ясно?

   Ладно.

   - Если запутаешься или что-то забудешь, воображай себя цветком. Он не работает и не приносит никакой пользы – только молчит и радует глаз. Но именно поэтому мы заботимся о цветах и восхищаемся ими. Верно?

   «Цветок», - начертала я на листке и вздохнула, насколько у меня это получилось в тисках корсета. Тяжела участь красавицы.

***

Турнир устроили на просторной огороженной поляне неподалеку от замка – ристалище. Вокруг стояло множество скамеек, на которых расселись селяне. Мы же с Барбарой и старшим из рыцарей, бароном Перидуром, расположились на возвышении, на красивых креслах с подушками, под навесом, что бы солнышко не пекло. Тут же, слегка поодаль, в самом глубоком теньке, восседал Роланд, с недовольным видом мусоля кусок сырого мяса. Ступенью ниже нас чирикали воробушками Барбарины дамозельки.

   Вышли несколько отроков с узких портках, почти как у меня, но мои были беленькие, а у этих разных цветов: красный и синий, зеленый и желтый, у некоторых ещё и полосатенькие. Чудно́. Еще у них были смешные короткие штанишки шариками и узкие курточки с большими плечами. Отроки продудели в трубы и давай рассказывать: мол, собрались такие-то и такие-то благородные рыцари (имена – язык сломаешь, я не запомнила), кои в честь прекраснейшей Барбары, королевы любви, красоты и Беллентарии, будут мериться силушкой богатырской.

   - То есть, – уточнила я, – здоровые мужики в мирное время будут калечить друг дружку, что бы тебе ручку поцеловать?

   - Правда, чудесно? - просияла Барбара.

   Вышли рыцари и давай мутузиться: и пешими вдвоем на мечах, и снова пешими стенка на стенку, и верхами мчались навстречу с копьями, чтобы, значит, одному другого с лошади сбить. Славная вышла потеха. Я поначалу заскучала, особо когда они рубились толпой, ничего не разглядишь. А вот когда вдвоем друг против дружки, выходило даже красиво. Выезжают такие нарядные, кони храпят, копытами землю роют, рыцари оружием и доспехами бряцают – загляденье! Я выбирала рыцарей попригожее и переживала за них. Хоть ни один из них меня и не собирался королевой любви и красоты провозглашать, а тем паче лобызать ручку, ну а мне–то что: когда за кого-то переживаешь, смотреть интереснее.

   В перерыве, когда рыцари отдыхали, Барбара пихнула меня локотком в бок и глазами на сэра Перидура показывает. Ах, ну да, я и забыла. Она ж мне велела навык светской беседы оттачивать. Я приосанилась, ресницами захлопала, губки бантиком сложила. Как учила Барбара, уставилась на Перидура с таким восхищением, будто он мне только что жизнь спас, и спрашиваю: куда вы, хороший сэр, путь держали, когда ее величество Барбару на невольничьем рынке встретили?

   Тот приосанился и говорит гордо: ехали, мол, мощи Виксентия Достопочтенного вызволять у душегубов саранчинских.

   - Мощи – это кости мертвяка что ли? - говорю.

   Барбара давай опять пихаться: чего несешь. Я исправилась:

   - Ах! – говорю. – Как интересно!

   Перидур аж расцвел и давай болтать: война там идет не первый год, в Саранчении. Много рыцарей полегло в битвах за эти кости. И вот он, Перидур, ведет очередной отряд на битву. И они-то уж точно кости завоюют и сюда привезут.

   Я киваю, глазами хлопаю: мол, до чего увлекательно. А сама вот-вот зевну. Но Перидуру, кажется, нравилось. Приосанился – борода вперед, грудь колесом, и вещает про подвиги, которые они совершат, сокровища, которые привезут, и все такое. Приложил руку к сердцу и говорит: обязательно убью в вашу честь не менее десяти тамошних лиходеев. И буду прославлять вас как самую что ни на есть на свете красавицу. И не позволите ли мне, так сказать, для храбрости, вот прямо теперь облобызать вашу ручку.

   Я покосилась на Барбару – та довольная сидит, только что не хихикает, но держится. А во мне кровь горячая дамозельская взыграла, думаю, чего это. Люди вон дерутся, на ристалище кровь проливают, а этот сидит, отдыхает, и ручку ему, видите ли, вынь да положь за одни обещания.

   - Вы, господин рыцарь, до тех земель пока что не доехали, – и улыбаюсь. – А турнир проходит прямо сейчас.

   И ресницами – хлоп, хлоп. И нарочно ручки на коленочках сложила, чтобы понял: нечего.

   Сэр Перидур обозвал меня жестокосердной шалуньей, выпрямился во весь свой богатырский рост и объявил: подать мне коня и доспехи! Буду биться, чтоб красавица Малинка позволила ей ручку облобызать!

   И пошел драться. Барбара мне подмигнула, а я только плечиком повела. Дамозель, говорите? Да легче легкого!

***

Пиршество затянулось далеко заполночь. Уж мы с рыцарями и ужинали, и танцевали, и певцы нам играли на разных инструментах, и песни пели – очень было весело. Я даже как–то пообвыклась и с платьем, и с корсетом. В общем, и дамозелькой жить можно, ничего. Утром только тяжело вставать. Нам с Роландом нужно было выходить спозаранку, что бы успеть на корабль.

   Я думала, Барбара будет спать без задних ног – но нет. Зевая, вышла в воздушном, как пена, ночном платье – проводить и убедиться, что я забираю сундук с нарядами. Роланд принялся ворчать, что ему тяжело, но Барбара его отругала, и он притух.

   - И не вздумай потерять или выбросить платья, – сказала она мне. – Я там тебе все собрала: и корсеты, и наряды, и краску.

   Я обняла ее. Плевать мне было на платья, не хотела я это барахло таскать ни с собой, ни на себе. Но были они сплошь из шелка, парчи, атласа, штук десять, не меньше. И серьги, и бусы, и браслеты, и башмачки. И все это она учила меня носить, и учила вести себя так, чтоб императору понравиться. И денег ещё мне с собою дала. Вот какая добрая и щедрая.

   И пусть сперва я сочла ее глупышкой. Да хоть бы она такой и была. Кто я, что бы судить. Можно подумать, я сама семи пядей во лбу. Теперь, проведя с Барбарой сколько-то времени, я замечала только то, какая она хорошая.

   Барбара ещё крепче обняла меня в ответ и шепнула на ушко:

   - Жду приглашения на свадьбу с императором!

***

Я села Роланду на закорки, в руки он взял сундук, и мы помчались. Летели мимо сел, городов, полей, лесов будто ветер.

   Винить мне Роланда не в чем – он старался как мог. Мы мчались целый день и целую ночь, раз в несколько часов останавливаясь для короткого отдыха. Но сундук был и вправду тяжелый. Да и я не пушинка. Так что как ни бежал, а на корабль невест мы не успели.

***

Я хотела оставить Роланда сторожить вещи, а сама пойти узнать насчет другого судна, но он сказал: нет. Может, я и упырь, но деву в беде не брошу. Позже я поняла, что и в самом деле одна бы не справилась, и была ему благодарна.

   Потому что в жизни не была я в таком городе, как Варенец, а тем паче – в морском порту. Пропала бы я, как пить дать, и следов не нашли. Не место это для молодой неопытной девки.

   Стояли тут десятки кораблей, и поди разберись, какой откуда. Люди ходят туда и сюда толпами, многие – с оружием и с такими бандитскими мордами, что сразу ясно: прирежет за медяк и глазом не моргнет. Повсюду ящики, мешки, веревки какие-то, отовсюду кричат: с дороги! посторонись! Одни носят груз на корабли, другие выносят. Те между собой торгуются, другие ссорятся или дерутся. Некоторых стражники разнимают, но их мало, и повсюду им не успеть. К тому же сама видела, как им монеты суют, и они отворачиваются, как будто их и не было здесь. А уж грязищи!.. Аж скользко. Чтоб обувку не запачкать, даже не думай. Смотри, главное, чтоб в дерьмо или гнилье какое не вступить.

   Кабаков – видимо-невидимо, и во всех дым коромыслом. В них пьяные матросы девок щиплют за разные места. Мы заходили в несколько, у хозяев узнать, кто в Чиньянь собирается, так Роланд велел мне глаза ладошкой закрыть и не смотреть на это непотребство. А я и не хотела. На меня не раз и не два покушались, но стоило Роланду оскалиться – отваливали враз. Правду Барбара говорила, хорошо кровососа иметь под рукой. Конечно, если он не тебя кусать собирается.

   По наводкам трактирщиков мы отыскали пятерых или шестерых капитанов, собиравшихся в Лихоморье, причем вскорости, но все отказали наотрез. Девка на корабле – плохая примета, и все тут. Нечего, говорят, среди матросов смуту вносить. Сама же будешь не рада. Думаешь, просто так, что ли, император за невестами свой корабль прислал? Не только из одной любезности. А потому, что ни один разумный человек не возьмет на борт девку.

   Солнце поднялось и стало припекать. Роланд накинул плащ и надвинул капюшон поглубже.

   За последние сутки я съела едва несколько крошек. В желудке бурчало, но я радовалась, что он пуст, поскольку кучи гнилья и тухлятины стали распространять такую вонь, что хотелось стошнить. Из переулков несло мочой. Я истекала потом, корсет давил на ребра, сил не оставалось таскать на себе платье, подол которого, я, конечно, извозила в грязи.

   - Все, – сказала я Роланду, – больше не могу.

   Мы нашли уголок в теньке, и я в изнеможении опустилась на сундук. Роланд постоял, перекатываясь с носка на пятку, и вдруг встрепенулся, будто лис, зайца почуявший. Пошли, говорит.

   Схватил меня за руку и поволок через толпу. В одной руке я, в другой сундук, и прет вперед так, что все расступаются. Дотащил до самого дальнего конца порта, где возле видавшего виды корабля на берегу стоял неопрятно одетый мужик с черной повязкой на глазу. К нему выстроилась очередь. Один человек за другим подходил и что-то говорил мужику с повязкой, а он записывал. В то же самое время другие люди подходили и забирали с корабля ящики. Еще один моряк показывал людям из порта какие-то приблуды. На одной я разглядела изображение персика, и было ещё несколько – из Серпентиновой долины, если я правильно определила знаки. Они обсуждали цены, но я решила, будто ослышалась: так дешево просто быть не могло.

   Роланд поставил рядом со мной сундук и скрылся на корабле. Я же осталась жариться на солнцепеке под неуютными взглядами мореходов, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни.

   - Новое «персиковое» обручье, красавица! – подскочил ко мне чумазый отрок. – Самое новейшее! Считает шаги, рассказывает сказки, запоминает, что ты съела за день, и советует, чего бы ещё поесть!

   - Чего поесть, я сама как-нибудь разберусь, – ответила я. Об этом обручье я слыхала. С ним наш княжич изменил Осколкову. Долгое время они с серпентариями переписывались, и княжич получил от персиковых самое что ни на есть первое. Шептались, сундук серебра отдал за него. И больше того: обручьев этих было сделано всего несколько, только для королей и царей, и те ждали их месяцами, записываясь в очередь. Досталось и нескольким купцам, и, говорили, те сделали на них состояние, перепродавая в несколько раз дороже.

   А мне предлагали за десять серебряных монет. Ерунда какая-то.

   - Кыш! – откуда ни возьмись появившийся Роланд шикнул на пацана, и того как ветром сдуло. – Пошли. Я договорился. Доставят до Берега Тысячи Слонов. Отплывают в полдень.

   Мы поднялись на корабль, и Роланд познакомил меня с капитаном. Одно название. Никакого сравнения с теми бравыми, добротно одетыми, суровыми молодцами, с которыми мы пытались сговориться давеча. Да и все судно выглядело как–то… не так. Не смогла бы я объяснить, что с ним было не то, но определенно было.

   Однако Роланд выглядел уверенным, и после того, как он мне столько помогал, с чего ему было меня подводить? Капитан, хоть и не мог похвастать нарядными одеждами и завидными статями, показался мне мужиком добродушным. Сказал: довезем в лучшем виде. Нам как раз туда надо, товар забирать. Повел показывать каюту. Я уже настроилась увидеть какой-нибудь хлев, но была она хоть и маленькая, но чистенькая.

   - Девку на борт брать не боитесь? - спросила я.

   Тот отмахнулся.

   - Мы многое делаем, чего другие боятся, - и подмигнул. - С нами не пропадешь. Я те моря знаю как свои пять пальцев.

   Роланд заплатил ему, и условились так. Когда доберусь, я должна отписать Роланду, что доставили меня живой и здоровой. Капитан же эту весточку сюда привезет и отправит Роланду. Ежели же Роланд сей весточки не получит… Ежели Роланд узнает, что хотя бы волос упал с моей головы…

   Упырь оскалился, показав все свои клыки, и уверил, что отыщет капитана где угодно, хотя бы и на дне моря. И его, и всю команду, и всех их родных. Времени у него полно, в отличие от смертных, и с аппетитом проблем не бывает.

   - Напугал, тоже, - буркнул капитан. Однако Роландова речь, тем не менее, произвела на него впечатление.

   Мы попрощались с Роландом. Он извинился за свое поведение в Мраниче и пожелал мне всяческих благ. Я не держала обиды, тем более что он мне помог, но поделилась с ним тревогой по поводу корабля и команды.

   - Ничего тебе они не сделают, - ответил Роланд. - Вид у них не очень привлекательный, но они безобидные ребята.

   И объяснил, чем «ребята» занимаются. Возят из Лихоморья приблуды поддельные.

   Ушлый граф пристроил меня на пиратское судно.

***

О море рассказать мне особенно нечего, кроме того, что это много, очень много воды. Спереди, сзади, слева, справа – всюду вода. Я целыми днями гуляла по палубе, таращась вдаль, либо же спала в своей каюте. Плыли мы довольно быстро, и я даже понадеялась, что, может, мы догоним корабль невест, но капитан сказал, что они плывут другим путем. Будут огибать какой-то там полуостров, а мы пойдем прямо, к Берегу Тысячи Слонов, где на самом большом торжище обитаемого мира можно купить любые товары. В том числе, подмигнул он, и приблуды со знаками Серпентиновой долины, которые днями и ночами кропают трудолюбивые чиньяньские ремесленники.

   Ага, подумала я. Вот чем промышляет наш великий император. Воровством. Сначала Серпентиновую долину обнес, теперь за Осколково взялся.

   На десятый день мы причалили в Фуньчо – Благоухающем городе, я оставила капитану обещанную грамотку для Роланда и сошла на берег, волоча за собой, будь он неладен, сундук.

   Помните, что я рассказывала про порт Варенца? Там мол, грязно, шумно, тесно, пахнет нехорошо? Забудьте. Забудьте всё. По сравнению с этим местом Варенец – сияющий остров покоя и благонравия, приют любезности, мудрости и чистоты, оплот безопасности и человеколюбия. Ибо Фуньчо – улей, муравейник, змеиная яма и мышиное гнездо.

   Тот, кто назвал город Благоухающим, сильно поскромничал. Тут не просто воняло. Вонь была самим воздухом – горячим, как в печи. Липким, спертым, густым, и ни малейшего дуновения ветерка, который мог бы освежить лицо или хоть на мгновение избавить от вездесущих запахов, названия которых я не знала, но которые от этого не становились менее тошнотворными.

   Тут и там местные жарили тараканов, мух, змей, лягушек и прочую такую живность, посыпали чем-то тоже жареным и радостно предлагали всякому встречному-поперечному. Разноязычный народ пер по узким проходам в обе стороны, да ещё тут умудрялись проезжать влекомые людьми повозки, на которых громоздились и как-то не падали груды тюков в два раза выше человеческого роста.

   Едва я ступила на твердую землю, меня подхватило, понесло, и сопротивляться этому не было никакой возможности. Торжище начиналось прямо у пристани, а заканчивалось… где оно заканчивалось, мне неведомо. Должно быть, нигде. Меня несло и крутило узкими извилистыми переходами, не имеющими ни начала, ни конца – длиннющими улицами, состоявшими из одних только лавок, в которых торговали всем. Вот правда: всем. Тканями, шкурами, кожами, приблудами, пряностями, бусами, мешками, солью, одеждой, поясами, оружием, медом, едой – ну, или тем, что в местном понимании сходило за эти товары.

   Что такое тишина, эти люди не знали. Орали, не умолкая, все: торговцы, покупатели, зеваки, прохожие. Не довольствуясь одним только криком, дополняли хор звоном бубенцов и колокольцев, дудежом в дудки, битьем в бубны и другими звуками. Очевидно, если где-то на мгновение случалась тишина или хотя бы ослабление всеобщего ора, люди сразу заболевали. Следовательно, стремились к тому, чтобы воздух был насыщен не только запахами, но и звуками. Только так им хорошо жилось. И верно. Кто станет жить там, где тихо и не воняет.

   Тут бы мне сказать, что я затосковала о прозрачных озерах и белых березках родного края, но мечтать мне было особенно некогда. Меня тянули, толкали, пихали, швыряли, наступали мне на ноги, несколько раз пытались облапать и поминутно старались разлучить с сундуком.

   Как удалось уберечь вещи, до сих пор изумляюсь. После того, как меня один раз едва не пришибли и десяток – чуть не ограбили, я, отчаявшись, сперла полудохлую клячу с ветхой повозкой и дала деру куда глаза глядят. Опомнилась лишь далеко за городом, средь зеленых полей, где попавшийся мне на глаза одинокий селянин после долгих переговоров наконец уразумел, чего я хочу, и указал путь на Чиньянь.

   Полям, казалось, не будет конца и края, но ближе к вечеру мы с лошаденкой начали забирать вверх. Дорога поднималась полого и почти незаметно, но я чувствовала это по тому, как изменился воздух, а также по тому, что стало попрохладнее. Хижины и поля остались позади, сменившись каменистой возвышенностью – плоской и покрытой кустарником, сколь хватало глаз.

   Ночь я провела, примостившись под одним таким кустиком, и почти не сомкнув глаз. Из припасов у меня оставалась пресная лепешка, купленная в городе, и немного воды.

   Назавтра пустошь закончилась, а дорога запетляла по безлюдным холмам, после чего вывела в широкое поле. Далеко впереди передо мной вздымались пологие лесистые горы, а по ним змеилась белая стена, сложенная из больших гладких камней.

   Солнце клонилось к закату, когда я, остановившись по нужде, заметила, что у меня появилась компания. Четверо всадников на коротконогих мохнатых лошадках догоняли меня, и что-то в их облике – может, луки за спинами, а может, кривые сабли – навело меня на мысль о недружелюбных намерениях.

   Забравшись в повозку, я попыталась придать лошади ускорения, но упрямое животное никуда не спешило. Я оглянулась. Всадники тоже не особенно торопились, но лишь потому, что не хотели без нужды понукать лошадей. А зачем? Расстояние между нами неуклонно сокращалось, вокруг не было ни души. Куда я денусь.

   Сердце у меня ушло в пятки, и я принялась нещадно хлестать коняшку, как ни было жаль бить бедное животное. Обиженно заржав, та наконец припустила рысью. Повозку затрясло на камнях, а с нею и мои внутренности.

   До меня лишь чутка не долетело несколько стрел. Вряд ли они собирались попасть на самом деле – скорее так, припугнуть, и могу сказать, у них получилось. Я стегала и стегала лошадь, покуда не увидела, что она старается изо всех сил и больше мне из нее не выжать. Я начинала понимать, что, скорее всего, наши отчаянные усилия пропадут зря. Верховые догоняли и время от времени постреливали, будто потешаясь надо мной. Стрела свистела то прямо над головой, то мимо уха, одна пришпилила юбку к передку повозки. Оглядываясь, я уже могла разглядеть их одежду: разноцветные рубахи, расшитые жилетки на меху, широкие штаны и короткие сапоги из мягкой кожи. Их злорадные ухмылки не оставляли сомнений, что судьба моя предрешена: меня настигнут и… дальше думать я не хотела.

   Мы въехали в редколесье и помчались по неровной дороге, изгибами забирающей вверх. Трясло ещё сильнее. Я погоняла и погоняла лошадь, мчалась… куда? Cпрятаться было негде: низкорослые деревья росли редко, а за хилыми кустиками меня враз бы нашли.

   Долго ли, коротко ли, я уперлась в стену. Высокая, выше человеческого роста раза в три, стена простиралась влево и вправо, сколь хватало глаз. Я ринулась слезть и чуть не пропахала носом землю, забыв про то, что юбку пригвоздило стрелой. С треском отодрав кусок и освободившись, я заколошматила в крепкие деревянные ворота под каменной башенкой.

   - Эй! Есть кто-нибудь?

   По ту сторону зашебуршали, завозились и притихли.

   - Открывай! – верещала я, повернувшись спиной и дубася ногой в ворота. - Меня тут убьют щас!

   - Вы дошли до края света, – сварливо прогнусавили с другой стороны. – Пожалуйста, возвращайтесь. Дальше живут драконы.

- Чего? – растерявшись, спросила я.

   Гнусавый голосок охотно повторил про край света и про драконов. Я скоренько поразмыслила и сказала:

   - Ты мне не финти. Я знаю, что это Чиньянь. Я сюда через полмира ехала. Поэтому или ты мне сейчас откроешь, или узнаешь, какие драконы бывают в Белолесье. Мало не покажется.

   По ту сторону разворчались на тему «ездют тут всякие», но ворота открыли. Как раз в тот момент, когда из-за поворота вынырнули те четверо. Я скоренько втащила лошадь с повозкой и, прежде чем гнусавый человек успел захлопнуть за мной ворота, показала лиходеям язык.

   Передо мной стоял крепкий низкорослый мужичок, смуглый, с тонкими длинными усиками, одетый в темный стеганый тулупчик и штаны, заправленные в валенки с загнутыми вверх носами. За спиной у мужичка торчали лук и колчан, а на поясе висела кривая сабля.

   Задрав голову, я обнаружила на стене похожих мужичков, которые лениво выпускали стрелы вслед улепетывавшим лиходеям.

   - Чего надо? – на плохом чужедольнем спросил мужичок.

   Я повторила. Он прищурился, с ног до головы меня озирая: нечесаные патлы, рваное грязное платье, извазюканные Благоухающим дерьмом юбки… Невеста императора, ага.

   - Невесты едут там, – он махнул рукой.

   - Я не успела на корабль.

   Мужичок качал головой и цокал языком до тех пор, пока я не догадалась залезть в кошелек и достать серебряную монетку. Мужичок отвернулся и уставился вдоль стены с нарочито безучастным выражением лица. Я сунула монетку ему за пояс. Мужичок не сдвинулся с места. Я достала золотую монетку, покрутила ею у него перед носом и отправила вслед за серебряной.

   Мужичок, насвистывая, повернулся спиной. Я попятилась, вскарабкалась на повозку и дала деру.

   Солнце все снижалось и розовело, а мы наяривали меж полей, зелеными ступенечками спускавшихся по горам и порой сменявшихся широкими пастбищами. И те, и другие чередовались с лысоватыми кручами, покоившимися на туманных постелях и утыканными пучками хвойных лесов. Блеснула медленная речка, золотая в закатных лучах, на ней мужик в лодке сидит, рыбу удит.

   Поселения ютились на берегах рек и в долинах, теснились на склонах гор, порой встречались кучки торчащих средь полей глинобитных хижин. В одной из них мне удалось сторговаться насчет ночлега, и к исходу следующего дня передо мною наконец нарисовалась императорская столица Шихао: большущий город, опоясанный каменною стеною. Протрюхав через поля, я остановилась у ворот.

   - Шихао? - спросила у, судя по грозному виду, стражника – мужика в черном халате с широким поясом и в широких штанах. Тоже у него были сапоги с загнутыми носами. В руках стражник держал нечто вроде копья.

   Он кивнул, не взглянув на меня и не изменившись в лице. Я пожала плечами и въехала в город.

   Он немного походил на Фуньчо: тоже куча народу на улицах и неба не видать, но порядка все-таки больше. Строения в одно-два этажа, с балконами и загнутыми крышами, стоят плотно. По обеим сторонам улиц – почти везде торговцы с разнообразным товаром: едой, хозяйственной утварью, побрякушками, ленточками. Потише, почище, чем в Фуньчо, да и дела никому до меня нет. Едет себе оборванка, и пусть ее. Я пустила лошадь шагом, размышляя, что делать.

   Вдруг поднялась суета. За несколько улиц от меня запели рога, и все стали жаться к стенам. Поскакали чернохалатные стражники на лошадях, разгоняя народ, и мне тоже пришлось затесаться в первый попавшийся уголочек.

   А дальше, сопровождаемая стражниками, потянулась вереница открытых повозок, в которых восседали девки всех мастей. Они перекрикивали друг друга и тыкали во все стороны пальцами. Богато и скромно одетые, белые и смуглые, светлоголовые и черненькие, они хихикали, трещали и судачили на все голоса.

   Невесты! Я тишком, по шажочку вывела лошадку из закутка и пристроилась со своей убогой повозочкой в хвост, будто тут мне всегда было и место.

   - Ты! – черный подъехал и тычет в меня копьем. – Вон! Вон!

   Я вспомнила Барбарины уроки. Наморгала слез, глаза вытаращила, губки бантиком сложила, ресницами захлопала.

   - Невеста! – тычу себя в грудь. - Камичиро! Опоздала корабль! Ехала сама!

   Тот хмурится.

   - Подарки! – показываю на сундук. – Подарки для Камичиро!

   «Дай ему понять, что он самый сильный, самый важный, - говорила Барбара. – Что он твой герой».

   Я сложила ручки и посмотрела стражнику в глаза, вообразив, будто он только что спас меня от трехглавого змея. А сам из себя красавец и в сундуках у него золотище.

   Тот фыркнул и унесся куда-то вперед. Уф. Ладно.

    - Давай сюда.

   С повозки, ехавшей передо мной, ко мне обращалась огромная женщина в кольчуге. Из-под рогатого шлема на могучую грудь спускались две толстые рыжие косы. По веселому лицу щедро рассыпались веснушки. Прочие невесты в повозке делали вид, что меня нет.

   - Перелезай, говорю. Во дворец тебя с твоей клячей не пустят.

   Богатырша соскочила, без видимых усилий подняла мой сундук и прямо на ходу зашвырнула в повозку под ноги девкам, вызвав тем самым недовольное шипение, на которое не обратила ровно никакого внимания. Потом помогла забраться мне, опять же на ходу, и устроилась рядом.

   - Я Брунгильда.

   - Малинка. А с лошадью что?

   Моя помощница осталась стоять посреди улицы, одинокая и бесхозная. Мне даже показалось, она с тоской смотрит мне вслед. Хотя, может, это был упрек за то, что без всякой жалости гоняла ее по долинам и по взгорьям.

   Брунгильда махнула веснушчатой ручищей.

   - Не пропадет.

   И точно, не успели мы повернуть, а какая-то догадливая старушонка уже выскочила на дорогу чуть не под копыта стражниковым лошадям и давай тянуть клячу за собой. Уронив пару слезинок, я пожелала лошадке хороших хозяев. Все-таки она увезла меня от разбойников. Но и правда, не брать же ее с собой во дворец…

***

…который превосходил все, что когда–то видела, как и все, что могла вообразить.

   «Небесный», или «Императорский» город, так его называли, располагался на некотором отдалении от «земного» Шихао, у подножья дышащих хвоей и свежестью гор. Это и впрямь был город в городе – с многочисленными дворцами, садами, цветниками и фонтанами. Там и сям высились строения, одно краше другого. Были тут свои улицы, площади, храмы и укромные уголки. Выложенные мелкими камушками дорожки петляли меж прозрачных зеленых прудов, в которых плавали огромные рыбы с золотистой чешуей и цвели большие розовые кувшинки. Через звонкие ручейки были перекинуты резные горбатые мостики. Белели в сени низкорослых сосен и раскидистых лиственниц изящные, будто сахарные беседки. Хозяйственные постройки, мастерские, помещения для невольников, стражи и слуг – все подобное искусно пряталось, в то время как взору представала лишь краса и роскошь просторных площадей, прелестных цветников, павильонов, дворцов, беседок, где–то укрытых зеленью, где-то, напротив, горделиво выступающих напоказ.

   Над всем царил Золотой дворец императора, возносясь из розовой пены цветущих сливовых деревьев. Причудливо загнутые вверх крыши и впрямь полыхали золотом, равно как позолоченные наличники и причудливые орнаменты на стенах. Плыл, спускаясь с гор, розовый туман, и средь пышных крон зажигались теплые огоньки разноцветных фонариков.

   Одним словом, красотища.

   Нас высадили на площади перед императорским дворцом – гладкой, из больших белых плит, плотно пригнанных друг к другу. Откуда-то раздалось:

   - Падите перед императором!

   Все бухнулись ниц, протянув руки перед собой, и я тоже.

   На просторной площадке перед дворцом, венчавшей широкую лестницу, появился сухонький смуглый дедок с длинной белой косой и длинными же седыми усами. Черные вострые глазки блестели, точно у мышки. Носил он простой черный халат, мало чем отличавшийся от одеяний стражников или тех, на границе.

   Юный император, говорите? Да ему лет сто. Какие ж у них тут старые?

   - Ха-ха-ха! – засмеялся дедуля, весь лучась, будто и впрямь отмочил удачную шутку. – Разумеется, я не император. Прошу, поднимитесь.

   Девки, шурша юбками и отряхиваясь, принялись вставать.

   - Имя мое Со Фу, и я советник императора. Мне приказано встретить и приветствовать вас. С божественным Камичиро вы встретитесь завтра… или не встретитесь, – загадочно прибавил старичок.

   И то верно, что гадать. То ли дождь, то ли снег, то ли будет, то ли нет. Время придет, тогда и узнаем.

   - Вы проделали долгий путь, а день идет к закату. Об условиях состязаний вам расскажут завтра. Нынче же я оглашу вам основные правила, после чего вас проводят в ваши покои, где вы сможете устроиться и отдохнуть.

   Слуга принес Со Фу расписной горшок, который старичок показал нам.

   - Для каждой из вас будет заведена ваза с вашим именем. В нее мы будем класть вот это.

   Сунув руку в горшок, Со Фу вынул горсть разноцветных шариков: синих, зеленых, голубых, желтых – словом, всех цветов радуги.

   - Это фишки пинь, которые используются в бо – нашей старинной игре. На время испытаний мы будем использовать их в качестве мерила вашего успеха. После прохождения каждого испытания вы будете получать от одного до пяти пинь. Мы будем их складывать в вазу с вашим именем. Вазы будут заперты в особой комнате, ключ – лишь у меня и императора. Это сделано для того, что бы ни одна из вас или кто-либо желающий помочь вам не могли ни добавить пинь в вазы, ни изъять. К несчастью, – печально заметил старичок, – порою, когда речь идет о том, что бы стать императрицей, в ход идут всякие, даже самые нечестные, средства. В некоторых случаях пинь может быть больше пяти. Также невеста может не заработать ни одного. До самого конца вы не будете знать, сколько пинь в вашей вазе.

   - Как же нам тогда понять свои ошибки? – не выдержала дева рядом со мной. – Верно ли мы действуем? Нравимся ли императору?

   Со Фу развернулся к ней с быстротой гадюки. Его глазки превратились в две узкие щелочки, а улыбка резала точно нож.

   - Милое дитя, – сладко проворковал он. – Любая ошибка императрицы может стоить жизни и ей, и ее супругу и повелителю. Лучше их вовсе не допускать.

   Помолчав, он принял прежний благодушный вид.

   - Мы хотим, чтобы вы думали своей головой, – он постучал пальцем по виску, - не оглядывались на других и на то, что сделали раньше. Лишь та, кто умеет выбрать верную линию без понуканий, без подсказок, додумавшись до всего сама, заслуживает стать императрицей.

   Теперь уже встряла я.

   - Тогда как мы узнаем, что все честно? Может, вы решите добавить этих… пеньков кому-то из нас? Или отнять их у кого-то?

   Со Фу укоризненно посмотрел на меня, вздохнул и покачал головой.

   - Дорогое дитя, я – ближайший советник императора, тот, кто его воспитывал. Ты и впрямь считаешь, что я буду кому-то подсуживать?! Для чего, как ты думаешь, все это? – он повел рукой вокруг себя. - Невесту выбирают, что бы укрепить род, подарить трону умных и сильных наследников. В состязаниях проверяются качества будущей императрицы. У Камичиро есть враги, в том числе и тут, во дворце. И вот они, может быть, и захотели бы выбрать удобную им девицу. Но для того-то двери этого зала и запираются. И для того-то мы храним эти вазы от всех, кому может быть невыгоден сильный император и могущественный Чиньянь.

   И продолжал.

   - Пинь может прибавиться без вашего ведома, если так захотел император. Кроме того, в знак своего расположения он может прислать вам подарок, который, разумеется, вам следует бережно хранить и предъявить, когда настанет время. Согласно условиям, в конце каждого испытания выбывает дева, набравшая меньше всего пинь.

   - А та, кто уйдет, сможет узнать, почему? – спросила одна из девиц. – Где и в чем она ошиблась? Почему проиграла?

   - Если божественный пожелает ответить, ей скажут.

   - На все воля императора? – спросила я.

   Старичок засиял, будто дитя, которому вручили леденец.

    - Я горд тобою, дитя, ты уже начинаешь понимать! Именно. На все воля императора.

***

Через сад, где в кронах деревьев мерцали фонарики, через горбатые мостики над ручьями и прудиками, мимо хвойных рощиц нас провели во дворец, который, конечно, был поменьше и поскромнее императорского, но ничуть не уступал ему в красоте. По лестнице мы поднялись на два этажа и поселились в просторных комнатах, отдельная для каждой невесты. Я пока могла судить лишь по своей: просторная, с белыми стенами. На полу – пышные узорчатые ковры, на стенах – дивные вышивки: красные, желтые птицы по серебристой плотной ткани. Большая кровать с мягкими перинами и подушками, одетыми в тонкий лен – я разве что у Барбары во дворце спала на чем-то подобном, но все же не на таком. На небольшом круглом столе стоял подсвечник, серебряный графин с водой и серебряный же кубок, а также блюдо с холодным ужином из хлеба, овощей и копченой птицы. Небольшая дверь вела в соседнюю комнатку, где две невольницы наполняли горячей водой ванну. Они помогли мне искупаться и разобрать одежду. Грязное забрали в стирку, и, кланяясь, ушли.

   Я подошла к окну. Вниз от дворца по склону спускались какие-то постройки – я видела лишь их красные изогнутые крыши и отдельные участки белых стен. За ними, настолько я могла рассмотреть, садик, а далеко внизу блестело круглое озеро. Лиственничная роща обрамляла его темно-зеленым бархатом, а на другом берегу вырастала бледная гладкобокая гора, которая светилась мягким розовым светом. Я любовалась, пока не показались первые звезды, но даже и тогда гора продолжала нежно сиять, будто впитав в себя теплые лучи уходящего солнца. Подножья горы купались в тумане, стелившимся над озером, пробиравшимся между стволами лиственниц. Спать я легла, лишь когда на небо всплыл полумесяц. На его светлом теле распластались очертания хищной птицы, будто нарисованные углем.

***

Утром нас покормили: кто хотел – в просторной красивой едальне на первом этаже, других – в саду средь сосенок и цветников (я выбрала второе), а после собрали на площади, и мы опять простерлись перед обещанным императором.

   Когда поднялись, мне стало ясно: над нами снова шутят.

   Где-то в уголке площадки маячил Со Фу, а перед ним выстроились семь девок. Потому что если у человека волосы до пояса, схваченные в хвост, закрученные в гульку, распущенные либо собранные в косу; если у него в ушах серьги; если глаза густо подведены черным, будто у пропащей на гулянье; если у человека узкий стан и обручья на тонких руках, то есть выглядит человек, как девка, значит, он и есть девка.

   Вперед выступил Со Фу.

   - Император верит в сердечную склонность, – произнес он и умолк, всем своим видом давая понять, что это не его вина. – Он убежден, что муж и жена, даже если это император и императрица (или особенно если это император и императрица), должны быть друг другу возлюбленными и товарищами. Ибо пусть Крайсветная нерушима, все в руках Всесильных, – Со Фу на мгновение склонил голову, – и ни один, самый могущественный правитель не может предугадать своей судьбы. Поэтому…

   Со Фу выставил вперед ладошку, дабы угомонить взволновавшихся невест.

   - Поэтому император принял решение: вы не будете знать, за чье внимание боретесь. Та, кто верно укажет на императора сегодня, получит двадцать один пинь, что даст ей весомое преимущество. Для этого девице нужно будет сообщить свой ответ мне. Обратитесь к любому стражнику, назвав два имени: Со Фу и Камичиро, и вас ко мне проведут. Те, кто даст верный ответ в ближайшие три дня, получат по десять пинь, затем – ни одного, но это защитит их от выбывания вплоть до самого последнего испытания, даже если они будут выступать не лучшим образом. Не распознавшие императора к последнему состязанию не смогут участвовать в нем и, таким образом, не получат возможности победить... Да, дитя?..

   Вместе с другими невестами я обернулась к деве, поднявшей руку. Русая, круглолицая, в зеленом шерстяном платье с вышивкой. Кто знает, может, откуда-то из наших краев. Но нет, говорила она по-чужедольнему как Барбара или вроде того.

   - А если никто не угадает императора?

   - Это будет печально, дитя мое, – отозвался Со Фу. – Значит, ни одна из вас недостаточно проницательна, что бы стать его супругой. Нам придется объявить еще одно состязание, для новых невест. Но я продолжу. Все юноши, согласившиеся помочь императору, хорошо подготовлены и глубоко преданы престолу и империи, поэтому не думайте, что ваша задача будет легкой.

   Каждой из вас нужно найти свой способ распознать истинного императора, но если вы думаете, что вам помогут вопросы, напрямую относящиеся к его происхождению – не рассчитывайте на них, в какой бы форме они ни были заданы. Ни один не скажет вам правду о своем рождении, ибо уста их запечатаны – напитком, который не позволит им сделать признание даже при попытке вырвать его лестью, хитростью или силой. Я сам готовил этот напиток и сам следил, как его принимают. То же касается придворных и слуг. Если по какой-то невероятной случайности кто-то из них окажется способным проговориться, а вы попытаетесь выведать у кого-то ответ, то немедленно казнены будут оба: и та, кто спросила, и тот, у кого спросили. Наградой за любопытство и стремление обойти соперниц таким способом будет медленная мучительная смерть.

   Теперь скажу об испытаниях. Всего их будет семь. О седьмом будет объявлено после того, как закончатся первые шесть, и после того, как выяснится, кто из вас узнал среди семи юношей истинного императора.

   Есть древние свитки, насчитывающие тысячелетия – созданные на заре рождения империи, которую сегодня мы называем Чиньянь. На них опираются многие из наших традиций, обычаев и законов. В том числе в этих свитках есть песнь «Серебряный цветок», посвященная первой императрице Чиньяня. Многие толкователи считают, что, воспевая достоинства прекрасной Им Су, древний поэт воспел также добродетели всех будущих императриц. Всего добродетелей в «Серебряном цветке» названо семьдесят семь.

   Девки всколыхнулись, а Со Фу довольно улыбнулся.

   - Но мы не будем терзать вас таким количеством испытаний. Достаточно тех, которые великий Го Дай выделял как семь основных, занеся их в Нефритовые скрижали. Именно на эти качества мы и будем вас испытывать.

   О некоторых испытаниях мы будем предупреждать вас заранее, что бы вы могли подготовиться. О некоторых – нет. Первое пройдет сегодня на закате в саду Двадцати Четырех сосен. И оно как раз из тех, условия которых мы заранее не оглашаем.

   После испытания мы приглашаем вас на торжество. Оно начнется с представления традиционного театра ничоси, который покажет сцены из истории Чиньяня, после чего состоится ужин в вашу честь. Разумеется, на нем будут присутствовать все семь императоров, и вы сможете составить знакомство.

   Пока Со Фу чесал языком, я разглядывала семерых, которые все это время стояли не шевелясь, и, кабы не моргали, запросто можно было принять их за истуканчиков.

   Насчет девок это, я пожалуй, чутка погорячилась. Косы и накрашенные очи меня в заблуждение ввели. Да тела худощавые. У нас парни: ручищи – во, ножищи – во, за спину ему спрячешься, и не увидит тебя никто. Эти же – точно кузнечики. Да еще разнаряжены в шелка, да серьги в ушах – кто как не девки? Но приглядишься – нет, все-таки нет. И осанка не девичья, и держат себя иначе. Тела подтянутые, крепкие, хоть и тонкие. Плечи широкие, бедра узкие. Парни как есть. Я все дивилась, чего это они дали себя так размалевать, потом же, во дворце пообвыкшись, узнала: среди высокорожденных тут это было в обычае. Со Фу так не выряжался, но он был уже старичок, да к тому ж императору ближайший советник, ему можно обычаем пренебречь. А что женщины, что мужчины из тех, кто при дворе обретался – все примерно так и выглядели. Еще выяснилось, что такие вот кузнечики, как эти наши императоры, у них были в моде. Чтобы весь тонкий, звонкий и ресницы как у девицы. Это знак благородного происхождения. А если оно так, стало быть, все императоры были как на подбор благороднее некуда, невольники они там или нет. И на лицо похожи: скулы высокие, брови вразлет, глаз как у кота, который мышь сторожит, а выражение лица презрительное, будто мы тут все грязь под их сапогами.

   А возможно, было и так. Считается, допустим, что мужик должен быть могучий, как бык, и здоровенный, как дуб. Чтоб кулачище размером с валун, мышцы бугрятся, ножищи аки стволы, ну и прочее. И тут появляется на свет тростиночка – Камичиро. Все в смятении, забегали: ах, ох, что же делать, нельзя же, что бы император считался некрасивым, неправильно это. И – быстренько указ: с этого же мгновения считать красивым каждого, у кого ручки как веточки. А кто не согласен, того ждет медленная мучительная смерть. И все полюбили кузнечиков как миленькие.

   В заключение своей речи Со Фу представил нам императоров, ну и я сразу вам про них расскажу, чтоб уж с этим разобраться. А то сама уже битый час на них глазею, а вы до сих пор ничего про них не знаете.

   Глаза, волосы цвету разного, кожа – у кого чуточку смуглая, у кого цвета лесного ореха, у кого светлая, немного солнышком позолоченная. Чтобы совсем белая – никогда. Впрочем, я такой ни у кого из местных не видела. Кто-то повыше и потоньше, кто-то пониже и покоренастей, но в целом все примерно в одном размере – больше худые, чем крепкие, не сильно высокого роста, но и маленьких нет. Все – в длинных кафтанах и заправленных в короткие сапоги широких штанах, как у местных высокородных принято. Под кафтаном – рубахи длинные, тоже из шелка. На тонких талиях – широкие пояса.

   Первый звался Текки, я же про себя назвала его Вороном. Волосы черные до талии, глазищи черные, мрачные, светлокожий, одет же с ног до головы в черное. Мрачнюка.

   Белого, Неми, я назвала Снежком. Он и впрямь был весь белый, разве что кроме чуточку смуглого лица. Волосы – лен высеребренный, глаза светлые, прозрачные, и одет в белое с серебром. Снежок, одно слово.

   Рыжего и зеленоглазого Тайо нарекла Воруйкой. Это кота у нас так зовут. И морда такая ж мерзкая. Ты его кормишь, а он смотрит на тебя ровно на воробья, которого хочет сцапать. Одежда, правда, у этого мне понравилась. Красивый такой зеленый кафтан с вышивкой. Сама бы носила.

   Русоволосый, с глазами цвета мха и кожей с легкой золотинкой – это Ами, для меня же Веточка. Мне он показался самым на человека похожим. И наряд приглянулся: серо-зеленый с серебром.

   Хоно – крепкого, красноволосого, меднокожего, темноглазого нарекла Огоньком. Это еще за красно-рыжий наряд и золотые обручья. На солнце полыхал, будто пламя, ещё и в ухе золотая серьга. Нет, ну почему тут мужиков так наряжают, вы мне скажите! Девок местных благородных я видела мельком. Красивые такие халатики вышитые, длинные, до пят, тоже в общем, ничего. Но мужики – чисто павлины. (Это такие птицы с богатыми хвостами, сегодня с утра в саду наблюдала.) Ходит весь из себя важный такой, хвост распустит, загляденье!

   Кстати о павлинах. Вот Павлином-то я следующего и назову, Кумо смугленького и синеглазенького. Волосы – как вороново крыло, но Ворон уже занят. А у этого и наряд подходящий – сине-зеленый, словно морская волна. В ухе – смарагдовая сережка капелькой. Как есть Павлин.

   Ну и на сладенькое – Кин, то бишь Медок. Ух, так бы и съела. Весь как из золота. Кожа – золото, глаза – золото, волосы, в причудливую гульку скрученные – тоже золото. И кафтан в масть подобрали, аж слепит. Взгляд медленный, ресницами вот эдак поведет неторопливо, ручку тонкую как невзначай на кинжал у пояса положит – прямо ах. Усилием воли я подобрала слюни. Еще первое испытание не прошла, и посмотрите на эту бравую куртизанку.

   - …день император посвятит государственным делам, – вещал меж тем Со Фу, – вы же свободны отдыхать как пожелаете. Вам открыт доступ во все залы, кроме тех, в которые закрыт. Если стражник делает вам знак, что в это или другое помещение заходить нельзя, советую его послушаться. В ином случае ему приказано оказать вам противодействие и лишить свободы передвижения, заперев в ваших покоях. Вам также нельзя посещать Запретную рощу, что начинается прямо за вашим дворцом. За нарушение приказа – медленная мучительная смерть. Сады, с другой стороны, в полном вашем распоряжении. Гуляйте, наслаждайтесь, отдыхайте. Император счастлив принимать вас в Чиньяне. На закате же, лишь прозвенит гонг, – тут все как одна повернули головы к большой медной тарелке, подвешенной на цепях, и кувалде при ней, - мы ожидаем вас в саду Двадцати Четырех сосен, дабы вы подверглись первому испытанию.

Нам выделили трех благородных щебетуний из числа придворных девиц, говоривших на чужедольнем, которые, ежели мы того желаем, готовы показать нам Золотой дворец. Невест разделили на три части и водили разными путями – чтоб мы не шатались всей гурьбой. Да и щебетуньям голоса не хватит докричаться до всей толпы: «Посмотрите налево – здесь Тобо Хобо Семнадцатый подавился косточкой, выплюнул ее, и выросло сливовое дерево, самое распрекрасное во всем Чиньяне, и видите? – цветет до сих пор», «А сейчас мы в чертогах Солнца – здесь проходят коронации», «В этом зале представлены ночные горшки всех правителей Чиньяня, исключая нынешнего императора. Взгляните, как изумительно менялись расцветки и формы, начиная с эпохи Священного Лепестка». Я кротко следовала за щебетуньей, охала и ахала вместе со всеми, сама же знай шарила взглядом: не попадется ли мне где-то заветный шлем? Что, если он лежит на самом видном месте и только и ждет, что я схвачу его и дам деру? И не придется мне участвовать в неизвестно каких испытаниях, состязаясь с пятью десятками девиц, распознавать императора среди семи парней, похожих на девок, и страдать прочей ерундой, рискуя сделать что-то не так (причем я сама не пойму, что) и вылететь отсюда раньше времени.

   Но увы, надежды были тщетны: «Витязем» и не пахло. Камичиро не дурак выставлять на всеобщее обозрение доказательства своего воровства. Его умельцы разберут шлем, выяснят, как там все устроено, и состряпают свой, выдавая за собственный. Только вот где они, эти умельцы? Вряд ли прямо здесь, во дворце. Приблудная мастерская это ж сколько всего: кузни, звероводные, грибные поляны, ворожейные. После того, как пташка поводила нас по золоченым залам и прощебетала на прощанье пожелания всяческих благ, я тихонько улизнула и принялась шнырять там, где что-то разнюхать надежд было больше, а именно – по хозяйственным дворам. Может быть, где-то среди них спрятана мастерская? Может быть, вид кого-то из служителей наведет на след? Я не сомневалась в том, что вмиг узнаю умника по устремленному внутрь себя взору, неряшливой одежде и взлохмаченным волосам.

   Никого похожего. Прачки, стряпухи, стражники, конюхи и прочие выглядели так, как и должны выглядеть. Ни у кого не было шалых глаз и рубах, вывернутых наизнанку. Напротив, каждый был опрятен, сосредоточен и полностью поглощен своим делом. Меня встречали недоуменными взглядами – не враждебными, но и особого тепла в них тоже не светилось. Позволяли поозираться и вежливо выпроваживали. Я потратила несколько часов, обшаривая кладовки, заглядывая на конюшни, кухни и склады, суя нос в погреба и ледники, но не обнаружила никаких признаков артели. Это не значило, что в Небесном городе ее не было. Но куда вероятнее, что она где-то в Нижнем Шихао или поблизости от него. И вряд ли найти ее так уж сложно. Там делали приблуды, там работали люди. Задать пару вопросов, и всего делов. Найти кого-то, кто говорит на чужедольнем и укажет путь. Пробраться и узнать, побывал ли там шлем. Едва ли это просто, но я что-то придумаю. Беда в том, что нам запретили выходить в город, не получив позволения императора. И ни в коем случае не в одиночку: только в сопровождении нескольких стражников. Так что главное – найти предлог. От чернохалатников я уж как-нибудь смоюсь.

   Прослушав истории о ночных горшках и чудесных косточках, большая часть дев скопилась в залах у покоев императора. Ну, или семерых, в нашем случае. Ни одного из «божественных» мы нынче ещё не наблюдали. Что ж, если один занят государственными делами, а остальные шестеро шляются без дела, сразу ясно, кто в курятнике петух. Вот их всех и посадили в клетку. Умно.

   Разнаряженные в пух и прах девки изо всех сил делали вид, будто чисто случайно сюда заглянули и вовсе не ждут, когда из распахнутых дверей появятся императоры. Ах, ну что вы, я просто мимо проходила, и знаете, тут такая дивная роспись на стенах – это ведь эпоха династии Кинь? Позабавившись этим зрелищем, я побежала пообедать, после уж пора и переодеваться. Соперницы мои настроены серьезно, а я не намерена вылететь до того, как обнаружу шлем, так что «доспехи красоты» мне еще как понадобятся. Несмотря на то, как пыжился Со Фу, рассказывая об испытаниях, меня не покидало чувство, что Барбара права. Император выберет ту, кто ему понравится. Правила были путаные, мутные. Что значит «пинь может быть больше пяти»? Почему мы не можем знать, как нас оценивают? Почему нельзя узнать, на чем срезались другие? С одной стороны, в этом был смысл: наверное, то, как мы себя ведем и что делаем, действительно говорит о каких-то важных для императрицы Чиньяня качествах. И может даже быть, что они и правда будут честно считать наши пиньки. С другой – я сильно подозревала, что вся эта суета с шариками и прочее надувание щек устроено для того лишь, чтоб Камичиро к нам присмотрелся. Я не исключала того, что среди этих семерых его и вообще нет. Может, он где-нибудь в уголке притаился и сидит тишком, наблюдает. Или же – я задрала голову, проходя мимо Золотого дворца – устроился у окна и подглядывает за нами, изверг. Выбирает, кого сожрать.

   По случаю торжественной первой встречи с императором, на которой необходимо было предстать перед «божественным» во всей красе, я выбрала голубой наряд в розочках. Я считала, что привлечь он мог разве что пчел, но Барбара утверждала, что «небесный цвет символизирует чистоту и непорочность девицы», а розочки «намекают на то, что дева – нежный цветок». Что-то я сомневалась, что Ворон, Павлин или Огонек усвоят сии послания, но – пусть будет. Тем более что прочие платья немногим лучше. А у этого ещё и вырез чуть не до пупа. Покажем, так сказать, товар лицом. Затянуть корсет я позвала невольницу, и хотя она не сразу разобралась, что к чему, удивилась не особенно. Похоже, и тут среди девок было принято истязать себя ради красы. Волосы я закрутила в жгуты и косички, перевила их жемчужными ниточками и уложила так затейливо, как смогла. В уши повесила большие резные серьги с синими камушками. Когда я шла, они покачивались и издавали тихий звон. Как ботало у коровы. Ну и ничего: если что, не потеряюсь. Лицо набелила, на ресницы и губы краску нанесла, погоготала над собой, из-за корсета едва не задохнувшись, и пошла императоров покорять.

   Сад Двадцати Четырех сосен от нашего дворца был недалеко. Через два ручейка, два пруда с блестящими рыбинами и четыре горбатых мостика. Тут поставили несколько круглых столов, над ними – большой навес, что бы дождь не помешал пиру. Поодаль от них под сосенками стояли вразброс лавки со спинками – это для бесед с глазу на глаз. Для испытания же предназначалась просторная, вымощенная белыми плитками площадка, освещенная разноцветными фонариками. Вокруг нее с трех сторон стояли лавки в несколько рядов, с четвертой – семь тронов для «божественных» и мягкий табурет для Со Фу. Неподалеку возвышалась аккуратная куча мешков и свертков.

   Я пришла одной из последних, за несколько мгновений до того, как явились Со Фу с императорами, и не могла не заметить, что наши ряды поредели. Из пятидесяти девок осталась половина или немногим больше. А с прочими что случилось? Камичиро уже сожрал? Или опаздывают? Это они зря. Тут за каждый чих – медленная мучительная смерть.

   Впрочем, Со Фу сразу же развеял мои сомнения.

   - Как видите, - он с улыбкой повел ладошкой вокруг себя, - многие из вас упростили императору выбор и отправились домой.

   - Добровольно? - не удержалась Брунгильда.

   Со Фу ласково улыбнулся.

   - Они попытались угадать, кто император, и дали неверный ответ.

   - Вы не говорили, что за это отправляют восвояси, – сказала я.

   - А обычно тебе всегда и все объясняют, дитя? – спросил Со Фу. – Кто-то нашептывает на ушко, чем и как обернется каждое твое действие? Я нарочно не стал предупреждать о том, что неудачная попытка закончится изгнанием. Эти девушки сделали высокую ставку – и проиграли.

   - Кто-нибудь угадал? – спросила одна из невест.

   Со Фу кивнул. Среди девиц поднялся шум, словно ветерок пробежал по листве. Все заозирались в попытках понять, кто счастливицы. Но у них (или у нее) хватало ума себя не выдать. Я прикинула, как бы я себя вела. Заработала бы шарики и затихарилась. Если выделишь одного из семерых, другие это заметят. Налетят на него, как осы, а ты жди толченого стекла в тарелке, змеи в спальне, ядовитого паука в башмаке. Нас, конечно, обыскивали, но толку. Ножик, допустим, я сегодня же с кухни легко могла стащить, никто б не заметил. Служанкины штаны и халатик я с веревки в прачечной уже свистнула. Пригодятся. А что? Вы у нас шлемы тырите, ну и мы у вас… что плохо лежит. Если думаете, что можете безнаказанно обносить Белолесье, так не на тех напали. Я и ложечек серебряных ребятам на подарки у вас умыкну.

   Со Фу между тем настроился на торжественный лад.

   - Да начнется же, – провозгласил он, - церемония. Можете преподнести ваши дары императору.

   Ох ты ж ёжик… Какие ещё дары?! Я хлопнула себя по лбу, запоздало припоминая, что Со Фу вещал что-то такое, когда нас привезли во дворец. А я тогда отвлеклась, награждая императоров прозвищами и, видать, прослушала. Дары, чтоб их. Конечно! Вот когда я пожалела о пряниках, расписных блюдах, медах, серебре и глиняных свистульках, которыми снабдил меня Явор. Все забрали проклятые лиходеи. Вот ведь дурища. По пути могла же что-то прикупить. Чего растерялась? Я с тоской смотрела, как девки, одна за другой, брали из кучи свои подарочки и с поклоном выкладывали перед императорами. Одна – ковер, своими руками сотканный. Вторая – бутыль редкого вина. Третья – сундучок, каменьями изукрашенный. Четвертая – отрез златотканый императору на нарядный халатик. Брунгильда откуда-то выволокла здоровенную деревянную женщину без спины. На корабль тебе, говорит, император. Сие наша великая богиня, оберегает мореплавателей от бурь, приводит судно в безопасную гавань. Императоры на это милостиво покивали. Хитромордии. Это якобы не испытание, а так, но я не сомневалась: уж тем-то зачтется, кто лучше всех своим подарком Камичиро угодит.

   Я кусала губы, бессильно наблюдая, как одна за другой девицы преподносят свои дары. Отличились, конечно, Змеища Первая и Змеища Вторая. Не рассказывала я ещё о них? Должно быть, забыла, а скорее, до сих пор было некогда.

   Шарясь по Небесному городу в поисках «Витязя» и следуя за щебетуньей по дворцам, я, само собой, не упускала из виду своих соперниц. Надо же знать, с кем предстоит сражаться и каким оружием.

   Увиденное меня не сильно ободрило. Мне даже пришло в голову, что я уже сейчас могу предсказать, кто дойдет до решающего испытания и может стать победительницей. Если верить Барбаре (а до сих пор она вроде бы оказывалась права), император предпочтет ту, кто сумеет ему понравиться. А для этого, знаете ли, не надо быть разумной, доброй, ласковой, трудолюбивой и вот это все. Достаточно быть красивой и хитрой. И таких среди нас было две.

   Ферфетта из Эйлории, которую я нарекла Змеищей Первой. Эйлория – это королевство где-то на югах Чужедолья, богатое и цветущее. Говорили, люди там ходят сплошь в шелках и даже самый последний бедняк ест как наш князь. Стройную шейку Ферфетты украшала изящнейшая головка с золотыми кудряшками, а на мир дева взирала громадными очами цвета морской волны. Идет – будто лебедушка плывет, говорит – и прямо мед у нее из уст льется. И уж такая милашка, такая очаровашка – со всеми ласковая да приветливая, всем улыбается, для каждого найдется доброе словцо, и такая уж растакая хорошая – мухи не обидит, воды не замутит. Нежный цветок, да и только. Вот честно, будь я мужиком – уж я б не сомневалась. Схватила бы Ферфетту в охапку и немедленно женилась, пока кто другой не утащил.

   Правда, этот мужик, которого я себе воображала, не слышал, как Ферфетта разговаривает с прислугой. И как она щурит свои глазищи на тех, кого считает соперницами. Многим она мне напоминала Барбару, только вот королевиной доброты в ней не было ни на маковое зернышко. Но императору этого и не нужно, верно? Ему достаточно того, что супруга услаждает взор и покорно шепчет ему: «Да, мой повелитель».

   Змеищу Вторую, пепельноволосую и змееокую, звали Магалехтернис (язык сломаешь), и была она настоящей принцессой, дочерью какого-то горного короля. Она так и выглядела, будто из камня высеченная: высокая, взор надменный, челюсть твердая, как скала. Наряды у нее были тяжелые, в пол, расшитые серебром, золотом и каменьями – ни дать ни взять ходячий кусок горы с самоцветами. Эта и не скрывала, что змеища. Смотрела на всех так, будто император уже ее, кто бы он ни был, а она в городе Небесном хозяйка. Подобно Ферфетте, она окружила себя свитою из десятка или около того других невест, поскромнее, победнее да поробчее, которые следовали за нею кроткой стайкой.

   Почему девушки сбивались возле них и позволяли собой распоряжаться, для меня загадка. Впрочем, и я, встречаясь с той или другой, ловила себя на подлой мысли, что мне до них ни в жизнь не дотянуться. Что любая из них красивее и умнее меня. Есть такие девки, подле которых, как ты ни тужься и ни пыжься, ни мажься белилами и ни затягивайся в корсет, как ни учись дамозельской премудрости, а все одно свинья рядом с белой лебедью: и волоса у тебя как пакля, и глазки поросячьи, и руки мужицкие, и вообще стать не та. Что Ферфетта, что Магалех-как-там-дальше – обе держали себя так, будто твердо знали, что им нет соперниц, и сила этой уверенности была такова, что девы, ею не наделенные, невольно верили этому убеждению.

   Будь я немного другой, или не встреться на моем пути Барбара, или не имей я в уме, что мне во что бы то ни стало нужно добыть шлем, может, и я стала бы одной из тех, кто примкнул к той, кого считала более сведущей, могущественной, хитрой, и стала бы ее держаться. Кто знает, может быть, людям нужно кого-нибудь слушаться. Может быть, им просто спокойнее возле тех, кто выглядит так, будто знает, что делает. Может быть, девушки, напуганные чужой землей, подавленные величием Золотого дворца, предпочитали сбиваться в стайки под руководством тех, кто (по крайней мере, с виду) не испытывал ни робости, ни трепета. А возможно, невесты надеялись ухватить чуточку чужого самообладания, уверенности и удачи. Услышать или подглядеть что-то, что могло помочь им самим. Кто знает.

   Обе змеищи со своими свитами предпочитали держаться подальше друг от друга. Я не сомневалась, что ближе к последним испытаниям раздастся шипение и прольется кровь, но покамест они холодно, но любезно кивали друг другу при встрече.

   Две этих кружка были самыми многочисленными – я бы сказала, Ферфетта и Магалехтернис разобрали и поделили между собой невест, окружив себя приспешницами, подражательницами и, мнимыми ли, истинными ли сообщницами.

   Было несколько хороших девушек, которых я, будь я императором, первыми взяла бы на заметку. Они не были знатны или богаты, не отличались броской красотой, но вели себя с достоинством. Одиночество их не тяготило, они с любопытством осматривали дворец, интересовались местными обычаями, но дружиться с прочими невестами не стремились и держались особняком, порой, впрочем, объединяясь по двое или трое для прогулок или во время еды. Такое поведение мне было понятно. Зачем делать вид, что кто-то тебе здесь подруга, если победительница только одна? Если бы мир был устроен справедливо и честно, я бы сказала, что императрицей должна стать кто-то из них. Но он таким не был, и я скорее верила, что «божественный» выберет одну из змеищ – мнение, которого придерживались и они сами.

   Ну и наконец, оставалась кучка девок, которых нельзя было отнести ни к какой стае, разве что к стае отщепенок. Это, собственно, я, затем Брунгильда, которая среди нас всех смотрелась, как боевая лошадь в стаде овец. Я спросила Брунгильду, как ее-то сюда угораздило. Чего ей дался этот император. Брунгильда вздохнула – будто порыв ветра пронесся по дворцу.

   - Вдова я. У меня дома семеро по лавкам. Был муж, ходили вместе в набеги. Два года назад потеряла его. Я, конечно, справляюсь, но жизнь в наших краях суровая, и я знаю, что будущее для моих детей будет трудным. А тут приехали в очередной раз чиньяньские купцы косы наших девок покупать для каких-то местных поделок. Они и рассказали про состязание. Я подумала: а чего нет? Я женщина хорошая, работящая. Боевая – смогу защитить, если что. Ты их видела, императоров этих? У них же на ребрах, как на гуслях, можно играть. Дети мои на трон лезть не будут, я это сразу сказала тому дядьке, что невест на корабль отбирал. А вот личная охрана для императора из них выйдет хорошая. У нас рождаются сильные, отважные воины. Если их здесь вырастить и воспитать, надежнее опоры для трона не будет.

   - И ты надеешься победить? – спросила я, не особо рассчитывая на ответ.

   Брунгильда почесала в затылке, пожала могучими плечами.

   - Кто его знает. Я тут, само собой, не краше и не моложе всех. Но состязание есть состязание. Может, и выиграю. Нет, так хоть мир посмотрю. Вон оно тут как красиво. Когда б я ещё такое увидела?

   Ну и третья ещё была отщепенка – дева из Зель-Хаттуна по имени Зухра. По-чужедольнему Зухра ни бельмеса не смыслила, и все, что от нее можно было услышать, это угрюмое «бырмыртыр» из-под плотного платка, которым Зухра закрывала лицо, оставив снаружи одни глазищи. Брови закрывал еще один низко надвинутый сверху платок, да и вообще зель-хаттунка была закутана от макушки до пяток, даже перчатки носила. Это, объяснила мне Брунгильда, у них обычай такой. Неприлично, мол, деве, тело свое показывать. Да уж, покосилась я на свою полуголую грудь. Из Зухры дамозельки точно не выйдет. Мне показалось, Брунгильда Зухру жалела и оттого таскала ее за собой. И еще, думалось мне, лишь мы трое из всех знаем доподлинно, что ни одной из нас супругой императора не стать. И не важно, что́ мы об этом вслух говорили. Так мне подсказывало чутье.

   Ферфетта, склонившись в земном поклоне, поставила перед императорами золотую шкатулочку, из которой вынула скрепленный печатью свиток.

   - Самый прославленный гадатель в Чужедолье, – томно сообщила Ферфетта, – изучив историю нашей семьи и мое здоровье, уверил меня, ваше божественное величество (тут она умудрилась отвесить поклон всем сразу), что суждено мне иметь много сильных, здоровых, крепких сыновей. Об этом сказано в сем свитке, скрепленном печатью того гадателя. Могу вас уверить, услугами того гадателя пользуются самые могущественные дома Чужедолья, и до сих пор он ни разу не ошибался. Я буду счастлива подарить моему супругу столько наследников, сколько он пожелает, и растить их согласно обычаям великой Крайсветной империи.

   Магалехтернис ей немногим уступила. Она преподнесла императорам связку ключей «от торговых путей и горных богатств» ее родины. За всеми императорами я не уследила, они в основном сохраняли бесстрастные выражения лиц, но у Со Фу глазки-то блеснули.

   Но что же делать мне? У меня-то нет ни шкатулок, ни ключиков, ни торговых путей, и гадатели меня не проверяли на детородные способности, и пряники белолесские лиходеям достались.

   Пока свои дары вручали другие девки, я лихорадочно распутывала с таким трудом сделанную прическу. Вытащила жемчужную низку и кое-как разобрала волосы пальцами. Голова, небось, как воронье гнездо, но что уж тут поделаешь.

   Когда пришел мой черед, я распласталась на белых плитах, стараясь сделать это не менее красиво, чем Ферфетта. Ну, взгляды императорские в моем вырезе погостили, об этом я позаботилась.

   - В наших краях, о божественный, – сообщила я, – показаться простоволосой считается позором. Лишь перед мужем позволено расплести косу. Но перед тобой я не стыжусь, о властелин Крайсветной, дарю тебе сию жемчужную низку и распускаю пред тобою власы, как покорная невеста, в знак того, что лишь твоей руке я позволю их ласкать и укротить.

   Произнеся эту чушь, я оставила жемчуг у ног императоров и, подобрав юбки, вернулась на свое место. Руки так и тянулись убрать волосы – у нас и правда не принято ходить распустехой. Но что поделать, придется терпеть. Спасибо Барбаре, хотя бы стыдиться волос не приходится. Высветлили их, конечно зря, но что-то такое сделали, что блестели они как шелковые. Да и вообще, здесь не Белолесье, никто из своих не увидит, так чего и переживать.

   Когда все невесты вручили свои дары, поднялся Со Фу.

   - Перейдем же, – возвестил он, - к первому испытанию. Каждая из вас, выйдя сюда, – он показал в середину площадки, – и встав перед императорами, должна произнести следующее. Первое. Назвать свое имя, сказать, откуда вы, и кратко ответить на вопросы: кем вы видите себя через пять лет и почему хотите стать супругой именно нашего императора? Второе. Сложить стих из трех строк в чиньяньских традициях, воспевающий ваше отношение к браку с императором. Для тех, кто не знаком с нашей поэзией, я приведу пример.

   Со Фу откашлялся и произнес:

   - Как вы прекрасны,

   О нежные фиалки.

   Думает старый пень.

   Поклонился под наши сдержанные рукоплескания.

   - Начнем же. Прошу.

   Я спокойненько сидела, расправляя юбки и ожидая, пока на площадку выйдет первая жертва, но мгновения текли, ничего не происходило, и я с ужасом поняла, что обращаются ко мне.

   - Почему я? Я не хочу первая!

   - Желаешь отказаться от испытания, дитя? – ласково спросил Со Фу. – Я прямо сейчас позову невольницу помочь собрать вещи.

   Ну почему я-то! Я уже даже забыла, с чего начинать. Что там первое-то было?.. Еще раз пригладив волосы и оправив юбки, я вышла на площадку. В наступившей тишине и под пристальными взглядами девок и императоров у меня зазудела задница, а на спине выступил пот. Чего говорить-то?

   - Я Малинка из Б… из Крутограда.

   Мне подумалось: ни к чему императору знать, откуда я, если он такой подозрительный. Не надо, чтобы хоть какая-то ниточка связывала меня с Осколковым. Крутоград рядом, разницы никакой.

   Чего там?… Через пять лет… почему именно нашего императора… Чушь какая. Будто они не знают, для чего тут все эти девки. Всем известно, что каждая спит и видит, как бы спать на пуховых подушках и ручонки запускать в сундуки с золотом. Нет им никакого дела до вашего императора. Тут хоть чиньяньский состязание объяви, хоть какой. Помчатся за богатством и властью, вот и весь сказ.

   Но так сказать нельзя же, наверное. И правду нельзя. Что ж делать-то? Я вспомнила, что я дамозелька.

   - Крайсветная империя – самая древняя и великолепная в мире, – пропищала я, понятия не имея, так ли это. – А могущество ее императора не сравнится ни с чем. Как слабость тянется к силе, так и я тянусь к божественному императору, дабы иметь возможность всю жизнь им восхищаться.

   Ну, ничего так вроде.

   - Через пять, через десять, через двадцать лет, – вдохновенно вещала я, – я вижу себя подле божественного Камичиро. Кто есть женщина, как не сосуд, хранящий в себе вдохновение для подвигов мужчины? – это я тоже почерпнула из болтовни Барбары. – Все годы, что мне проведу возле моего божественного супруга, ежели удостоена я буду величайшего счастья стать таковой, я вижу себя источником услады для глаз и сердца, который никогда не иссякнет.

   Уууфф… Я скользнула взглядом по императорам и советнику. Со Фу сохранял обычный благодушный вид, те же сидели с невозмутимыми лицами. Ну и ладно.

   Теперь стих, значит. Чего там Барбара говорила? Прекрасный цветок? Я прочистила горло и выдала:

   - Словно малина без шипов,

   Буду я для тебя,

   Ваше величество.

   - Прекрасно, дитя мое, – одобрил Со Фу. - Какая глубокая мысль. Говорит о том, что ты готова цвести и плодоносить для своего супруга, при этом не выказывая никаких неприятных черт своего характера. Не могу не заметить, как остроумно было с твоей стороны использовать свое имя. Чудесное стихотворение.

   Правда, что ли? Поклонившись и обливаясь потом, я вернулась на свое место. Кровь стучала в ушах. Вот уж не представляла, что буду так волноваться. Надо же было ему вызвать меня первой! Знала бы, что другие станут говорить, хоть как-то бы подготовилась. Большую часть выступлений других невест я не слышала, занятая тем, чтобы хоть как-то успокоиться. Ближе к концу начала приходить в себя. Ферфетта выдала что-то о том, что готова стать величайшей драгоценностью в короне императора, Брунгильда сообщила, что будет ему верной подругой в любом бою, а Зухра сказала что-то вроде: «Миний дуулга, хэвлээр явагчийг надад буцааж өг, дараа нь хөл янк».

   Ей Со Фу тоже сказал, что стихотворение прекрасное. И хоть бы мускул дрогнул на лице. Все те же приветливые лучистые морщинки. Непростой старичок.

   За креслом каждого императора маячил слуга. После выступления невест императоры оборачивались и что-то им говорили, а слуги записывали. Ага. Потом, значит, они просто возьмут суждения настоящего императора. Не записать – не запомнишь, девок больше двадцати. А если только за одним будут записывать, все сразу поймут, что это Камичиро.

   Наконец невесты отмучились. Было видно, что подустали все, даже императоры. Со Фу поднялся с явным облегчением, что самое трудное позади.

   - Благодарю всех невест за ваши стихотворения и ответы. Сегодня же вечером количество пинь, соответствующее оценке каждой, окажется в ваших вазах. Теперь артисты традиционного чиньяньского театра ничоси покажут вам сцены из истории Чиньяня.

   Загудели дудки, забили барабаны, и на площадку вышли люди в разноцветных шелковых одеяниях с вышивкой. Похожих на императорские или те, что у придворных, но не совсем таких. Развевающиеся полы, длинные, широкие рукава, причудливые узоры – глаза слепило блеском и красками.

   - Рождение императора! – провозгласил артист в красном халате.

   Лиц не видно – все в масках, но, кажется, все мужики.

   - Давным-давно, тысячи лет назад, родилась Крайсветная империя. Самая великая из существующих и поныне.

   Та-дааам! – продудели дудки. На сцену вышли два мужика: в серебристом халате и в золотистом. У обоих были круглые маски, у первого – белая, у второго – желтая.

   - Это наша любимая земля, сказали друг другу Солнце и Луна. И ей нужен хозяин.

   Серебряный и золотой чего-то пошушукались.

   - Нужен правитель, сочетающий в себе семь божественных качеств, чья власть исходит с самих Небес. А кто может стать лучшим императором, нежели сын Неба.

   Луна и Солнце пообнимались, потом ушли в сторонку, и на площадке появился человек в золотой маске и ярких шелках с вышивкой.

   - Золотой сын Неба, рожденный Луной и Солнцем! – провозгласил красный. - Он ярок, точно жаркое светило, породившее его, и столь же пламенно его сердце. Но мать его рассудка – прохладная лунная ночь, которой ведомо скрытое.

   Император-лицедей застыл в торжественной позе.

   - Славьте же императора Крайсветной и его семь божественных добродетелей! Отвага, мудрость, темперамент в любви, здоровье, благоразумие, проницательность, умеренность, беспристрастность. Да здравствует божественный император!

   Пока красный говорил, вышли несколько слуг, поставили золотой трон, на который уселся император, и распростерлись. Так и оставались лицами в пол, пока красный не договорил.

   Потом вперед выступили Луна и Солнце и встали по обе стороны трона. Каждый положил руку на плечо императора.

   Дудки продудели, барабаны побарабанили, мы похлопали в ладоши. Лицедеи поклонились и ушли.

   Поднялся Со Фу.

   - Высокочтимые невесты, наши желанные гостьи, только что вы увидели легенду о рождении первого императора Чиньяня, чья власть считается властью Неба и передается от отца к сыну. Теперь же прошу проследовать на долгожданный пир, на котором вы сможете ближе познакомиться с императорами. Рассадка устроена так, что…

   - Ты спешишь, Со Фу. Еще не все представились императору.

   Я оглянулась и поняла: со змеищами это я давеча погорячилась.

Сколько раз мне мать говорила: «Не руби, Малинка, сплеча». Сколько раз отец повторял: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Но нет, я сначала сделаю, а потом подумаю. Вот и сейчас: понараскидывалась прозвищами – Змеища Первая, Змеища Вторая. И не осталось ничего для этой вот, которая откуда ни возьмись появилась. Выступила из темноты, и поняла я: вот она, настоящая-то змеища. Рядом с ней что Ферфетта, что горная принцесса ровно бабочки. Если б змеи – те, настоящие, ползучие – ее увидели, тут же признали в ней свою госпожу и королевишну. Сказали бы: «Приходи, девка, княжить и володеть нами». Явилась на праздник гадюка истинная, и видно это было с первого взгляда.

   Все уже поднимались, предвкушая вечерний пир, поскольку за время испытания изрядно устали и проголодались, и тут она, как снег на голову. Очи черные, громадные, но в то же время как бы узкие, с приподнятыми внешними уголками. Штаны пышные в короткие сапожки заправлены, сверху же – платье на запах, и все это серебристое и переливается, как рыбья чешуя. Ротик, ручки, ушки – все маленькое, зато прическа высокая и пышная, и из пучка на макушке рукоятка кинжала торчит.

   - Принцесса, отзынь, – поклонился ей Со Фу.

   - Чего это он с ней так, - прошептала я Брунгильде.

   Она в ответ, тоже шепотом:

   - Это имя ее, дурья башка. О Цзынь.

   А-а-а, вот оно что. О Цзынь, стало быть. После я узнала: означает это «Лепесток белого лотоса на лезвии обагренного кровью меча, блестящего под луною». Вот умеют люди многое сказать в двух словах.

   Среди девок поднялся переполох. Самые бесстрашные принялись возмущаться, что, мол, опаздывать запрещено, и новоприбывшая присоединиться к состязанию права никакого не имеет. После того, как Со Фу мягко, но непреклонно угомонил невест, выяснилось, что да, простые смертные опаздывают, и им в этом случае участие в состязании заказано. Принцессы же Страны Священного Лотоса, что лежит к северо-востоку от Крайсветной империи, не опаздывают, а задерживаются, поэтому им – можно.

   В общем, все как везде.

   Сопровождали принцессу с десяток невольниц, как по мне – все на одно лицо. По крайней мере, выражение у них было одинаковое и держали они себя тоже одинаково – сложив ручки перед собой и смиренно потупившись.

   - Не смеем возражать вам, о Цзынь, - поклонился ей Со Фу. - Но осмелюсь сообщить, что первое испытание только что состоялось.

   - В чем же дело, - отрезала принцесса. – Я могу пройти его прямо сейчас. Дары императору уже несут в его покои. Двадцать носильщиков.

   Перед моими глазами нарисовалась красочная картина сундуков с серебром, золотом и драгоценными каменьями. Как выяснилось потом, я была недалека от истины: О Цзынь приволокла с собой не только золотище и драгоценности, но также ковры, зеркала, ткани, которых хватило бы, чтобы отделать небольшой дворец, а также оружие, доспехи, благовония, пряности и прочую дребедень – в общем, не поскупилась.

   О Цзынь поведала императорам, что через пять лет видит себя там же, где и сейчас, а именно – подле императора. В Золотом ли то будет дворце или где-либо еще, ей безразлично. Ибо в груди ее горит огонь любви и преданности Камичиро, и пламени этому не суждено угаснуть никогда.

   - Стать готова стрелою, ядом, огнем,

   Что врагов твоих поразит,

   О властитель Крайсветной, – так завершила свою речь О Цзынь.

   После чего, взяв в бразды правления в свои руки, сообщила всем вместо Со Фу, что вот теперь – да, можно идти на вечерний пир.

   И в сопровождении своих девок зашагала к столам. Пропустив, правда, вперед императоров. С поклоном. Хоть и была она королевой змеищ, все-таки какой-то разум у нее оставался. Нельзя назвать императора повелителем, а в следующее мгновение мчаться сломя голову впереди него к жратве.

   Прежде чем рассесться, мы тянули жребий. Столов семь, на каждый по императору, соответственно, на каждого императора – несколько девок. Со Фу сказал, это для первого знакомства, надо же с чего-то начинать. В следующие разы нас будут рассаживать иначе, а также министры освободят повелителя на время состязаний от некоторой части государственных забот, у императоров появится досуг, и мы сможем чаще видеться в течение дня.

   Мне в компанию достался Ворон, несколько дев, с которыми я не общалась и – здравствуйте! – Ферфетта. Ну, хоть не О Цзынь. Вот уж было бы наказание. Но вскоре, наблюдая за остальными, я поняла, что нам – ну, или мне – повезло меньше всех.

   Во-первых, оказываться за одним столом со Змеищей – хоть Первой, хоть Второй, никому не советую. Вам сразу же дадут понять, что вы здесь лишняя, какое бы ни было у вас тут находиться законное право. Скорее, даже не так: вам дадут понять, что вас вообще нет. Ферфетта сразу же заняла выгодную позицию справа от Ворона и вела себя так, будто кроме них двоих за столом никого не было. С нами сидели несколько пташек из ее свиты – эти, разумеется, робко помалкивали, глядя в тарелку, и две девушки, которых я считала хорошими. Но ни они, ни я также не могли ни слова вставить, потому что стоило кому-то из нас раскрыть рот, как Ферфетта мгновенно открывала свой и нас перебивала.

   Ферфетту отнюдь не смущало, что Ворон (Текки, вот как его зовут) поддерживал разговор лишь короткими «Да» и «Нет», не задавал ответных вопросов и ни на ком из нас, в том числе на Ферфетте, взор не задерживал. Император изволил положить в рот пару кусочков непонятно чего и сжевал несколько ломтиков неизвестности, в остальное же время предпочитал потягивать мятную воду и отмалчиваться. Честно говоря, я его понимала. Потыкавшись в одно блюдо, второе, третье, четвертое и отведав крошку-другую того и сего, я убедилась, что тут нет ничего, что я бы знала и что осмелилась бы отправить внутрь себя. То, что нам подали, выглядело как: жареные черви; вареные поганки в коричневой слизи; липкие колобки из неизвестной мне каши; жареные кузнечики; чьи-то глаза, которые смотрели, по–моему, с укоризной. Единственным узнаваемым среди всего этого была рыба (кажется), но она явно была сырая, и я не рискнула. Так и сидела, вяло ковыряясь в тарелке и изображая, что не голодная. Другие девки давились, но ели. Я боялась, что если проглочу хоть кусок, меня тут же вырвет.

   Главной задачей Ферфетты было не дать Текки перемолвиться словечком ни с одной из нас, и она с ней блестяще справлялась. Я размышляла, что тут можно сделать, и покамест не могла придумать ничего. На наглость Ферфетты можно было ответить лишь такой же наглостью, но шел только первый день испытаний, я толком ещё не освоилась, и мне не хотелось устраивать свару. Или мое выступление не понравилось и меня завтра вышвырнут, тогда какой толк собачиться. Или у меня ещё будет время, а пока я могу позволить себе просто понаблюдать.

   Запретив себе расстраиваться из-за Змеищи, я сосредоточилась на наблюдении за другими столами и через некоторое время совсем скуксилась. Где угодно было веселее, чем у нас. То ли Ворон сегодня был не в духе, то ли он вообще такой, но мы были единственными, за чьим столом царило унылое и напряженное молчание, прерываемое звонким щебетанием Ферфетты, расточавшей Ворону весьма искусно сплетенную, должна признать, лесть, к которой он, по крайней мере внешне, оставался безразличен.

   За ближайшим столом сидел Медок, и там то и дело раздавались взрывы хохота. Вот где я хотела бы оказаться. Золотенький Кин веселил невест какими-то байками и успевал уделить внимание каждой. Девки, сразу видно, с первой минуты и все поголовно были в него влюблены. Вот где я не отказалась бы оказаться, пусть и одной из нескольких. Когда такой обаяшка одаривает тебя улыбкой, это такой подарок, что не обидно, даже если он уделяет внимание сразу всем.

   Снежок вел себя, как ему и полагалось согласно прозвищу, сдержанно и прохладно, но беседа за тем столом тем не менее шла. Невесты спрашивали, Неми отвечал. Никого не выделял и никому не оказывал предпочтений. С ними сидела и О Цзынь, и к ее чести должна сказать, что, по крайней мере, насколько я могла судить отсюда, так по-свински, как Ферфетта, она себя не вела. Спокойно ела и участвовала в беседе, хоть на ее лице и было написано, что я мол, императрица, а вы муравьи.

   - Так вот, стало быть, кому мои власы достались, – прогудела Брунгильда за четвертым столом и хлопнула своей ручищей Тайо по плечу так, что мне показалось, он в землю уйдет. Я присмотрелась и хихикнула: шевелюры у Воруйки и Брунгильды и впрямь были почти одного цвета. Не слышала, что ей ответил рыжий император, но ему удалось почти не измениться в лице, и я с облегчением поняла, что Брунгильду, скорее всего, все-таки не казнят за неудачную шутку.

   Пламенный Хоно травил байки про свои подвиги на полях сражений. Глядя на него, я не сомневалась, что если он и привирал, то совсем чуть-чуть. Глядел он и правда ещё каким воякой. Ами, Веточка, вовлек невест за своим столом во всеобщий и оживленный разговор и у них, пожалуй, было ещё уютнее, чем за столом у Золотка. Он так сумел все поставить, что даже Змеища Вторая смягчилась и заулыбалась, а ее попытки помыкать другими девками Веточка столь ловко и тонко пресекал, что наблюдать за этим было все равно что за плетением кружева: смотришь, как завороженный, как оно получается, не понимаешь, но до того выходит красиво!

   Приглядевшись к Кумо, я поняла, что поторопилась назвать его Павлином. Есть такие люди: не сразу их поймешь, а первое впечатление о них всегда обманывает. Давеча сразу подумала: щеголь, как есть Павлин. А сейчас вижу – нет. Он был почти такой же молчаливый, как Ворон, но не закрывался от своих соседок. Ворон, я бы руку дала на отсечение, мог вести самый оживленный и учтивый разговор, если хотел, ему просто было неохота. А Кумо был просто не мастак в этом. Он мне немного напомнил наших умников из Осколкова, которые с приблудном деле мастера, а посади их рядом с девкой – слова не вытянешь. Так и Кумо. И не то чтобы он стеснялся, боялся девок или не умел. Просто привычки не было. Он улыбался иногда на то, что ему говорили, отвечал приветливо, но сам беседы не начинал. Сложный парень. Учила меня, учила Барбара, а я, прикидывая, как на нем могли бы сработать дамозельские штучки, так и не нашла способа поглаже подкатиться. Ну, будет день, будет дело, придумаю потом. Пока же нареку его Замочком – таким, к кому ещё надо ключик подобрать.

   Тем временем Ферфеткино поведение стало не на шутку выводить из себя. Она что, в самом деле думает, что никого из нас к Ворону не подпустит? Подождав, пока невольница в очередной раз подойдет разливать фруктовый сок, я толкнула стол, и – ой! – кубок опрокинулся прямо на платье Змеище.

   Ферфетка вскочила, развизжалась на невольницу, но – делать нечего, побежала переодеваться. Не будет же она перед императором вся заляпанная сидеть. Я же, пока девки соображали, подскочила к Ворону:

   - Ах, какая неприятность! На вас не попало, ваше величество? Дайте-ка я вас полотенчиком промокну.

   Он кинул в мою сторону короткий взгляд.

   - Не попало.

   И давай опять таращиться в свой кубок, будто там судьба его написана. Я же, как ни в чем не бывало, присела рядом.

   - О чем размышляете? – спросила я.

   - Ни о чем.

   Вот и поговорили. Я лихорадочно искала новую тему, тем временем шаря по нему глазами. Император или нет? Поди пойми. Камичиро запросто может быть таким угрюмым. Вот, скажем, Золотка заподозришь разве, что он девок жрет? Не заподозришь. Или Веточку. А этот – к бабке не ходи, съест и не подавится.

   - Какой у вас браслетик красивый.

    Я придвинулась поближе, выставив грудь, и прикоснулась к его обручью. Слову «браслетик» меня Барбара научила. Так дамозельнее.

   Кивнул – ага, мол, знаю.

   - От девок, небось, отбою нет с таким браслетиком. И такою вашей красотою, - польстила я. Грубо, конечно – куда грубей, чем его тут оплетала Ферфетка, но уж как могу. – Можно поближе посмотреть?

   Он подвинул руку. Я пригляделась. Обручье шириной в мой мизинец, серебро, большие бледно-зеленые самоцветы, узоры из прямых линий.

   - Примерить дадите?

   Он щелкнул застежкой и положил обручье на стол. Я примерила. Великовато, но не спадает. Сняла, покрутила в руках, разглядывая украшение. И кое-что заметила.

   Кружок на внутренней стороне.

   - Жемчужина, – вырвалось у меня.

   - Знаешь, что это? – спросил император, впервые по доброй воле раскрыв рот.

   - Я… слышала, – пролепетала я, не зная, должна ли признаваться в этом, но раз уж ляпнула... - У нас в Крутограде много говорят о знаменитых приблудах из Чиньяня.

   Мысленно я колотила себя по лбу. Да знаменитые ли они? Что там Явор с ребятами говорили? Я хоть убей не помнила. Но если они знают, значит и другие, так? Если делают, значит продают? Не может быть никакого секрета, успокойся, Малинка.

   - И что говорят? - спросил Ворон.

   Он надел обручье и вроде бы немного смягчился. На меня по-прежнему не смотрел, но так упорно в кубок уже не таращился.

   - Прекрасные, говорят, приблуды, – сказала я. – Лучше «персиковых»!

   Он хмыкнул.

   - Так-таки лучше?

   Меня понесло.

   - Говорят, что за Чиньянем будущее, и скоро сам принц Персик будет Камичиро в ножки кланяться.

   Ну а что. Правда ведь.

   Текки слегка развернулся ко мне.

   - А про пиратские приблуды и дешевые подделки что говорят? - спросил с интересом. – Громко ли над ними смеются?

   Я поджала хвост. Чего говорить-то?

   - Не знаю ни про какие подделки. А про «жемчужину» – слышала. Расскажите мне лучше про обручье. Вот у меня дома есть – шаги считает.

   - А это – вести передает.

   Он постучал по одному из камней, и тот налился густым зеленоватым светом. Поднес руку к губам и что-то прошептал. За соседним столом запищало. Я оглянулась. Медок поднес к уху руку и засмеялся. На его руке я разглядела похожее обручье, только из золота.

   - Волшебство! – вырвалось у меня.

   И подумалось: попали осколковские. У нас о подобном не слыхивали. Если местные до такого уже дошли, шлем разобрать им раз плюнуть. Но, может, я сумею ещё успеть…

   - Очень я приблудами интересуюсь, ваше величество. Нельзя ли мне, с вашего всемилостивого соизволения, как-нибудь посетить место, где их делают? Хотела заглянуть в Серпентиновую долину, но так спешила к вам, что не успела, а после думаю: ну и что же, вот у его божественного величества Камичиро, ходят слухи, такие мастера…

   - Нельзя.

   Он одарил меня долгим взглядом, и я невольно потупилась.

   - Если вы так интересуетесь «жемчужными» приблудами, должны бы знать, что и место, и способы изготовления держатся в строжайшем секрете.

   - Я… не знала, – промямлила я. – Я всего лишь глупенькая дамозелька. Что слышу, о том пою. Просто хотела посмотреть на что-нибудь интересное.

    Текки соизволил одарить меня улыбкой. Сказал:

   - В ближайшее время у тебя здесь будет достаточно развлечений.

   И отвернулся, вредина.

   Над нами уже возвышалась Ферфетка, требуя, чтобы я освободила ее место, но я не стала с ней препираться – пир так или иначе близился к концу, все уже собирались расходиться, а я, пусть и немного, но кое-что выяснила.

   Первое. Текки разбирался в приблудах – ну или, по крайней мере, интересовался больше других. Большинство людей ими просто пользовались, многие – с опаской, подозревая в них колдовство. Ничего такого он, конечно, не сказал, но я достаточно долго имела дело с умниками, чтобы понимать разницу между тем, как человек обращается с приблудами и как о них говорит, если он имеет с этим дело, и если нет.

   Второе. Секрета никакого он не выдал, да и я ничего такого не сказала, но расспросы ему мои не понравились. А мне не понравился неприятный тон, каким он уточнял, смеются ли над чиньяньскими подделками.

   И третье. Актеры назвали императора «золотым сыном Неба». И мысли мои раз за разом упорно возвращались к Кину Медку. Но ведь не может же все быть так просто, правда?

***

В надежде добыть чего-нибудь съедобного я наведалась на кухню, но тамошние не объяснялись на чужедольнем и не смогли предложить мне ничего, кроме объедков с того же «торжественного» стола. Которые сами они, не преминула я заметить, уминали с большим удовольствием. Пошарив в кладовой, я цопнула неведомо как завалявшуюся там лепешку и отправилась немного побродить перед сном. Стены в нашем дворце были тонкие, я прекрасно слышала, как возятся и чешут языками соседки, а мне хотелось поразмышлять в спокойствии.

   Собиралась гроза. Погромыхивало, над горой вспыхивали далекие отблески молний. Было душно, и хотя порывами налетал сильный ветер, раскачивая пышные лапы сосен, даже он не приносил облегчения. Давясь черствым пресным хлебом, я бродила по мостикам, наблюдая, как мерцают в полумгле спинки рыб. Фонари давно погасили, и в садах воцарилась мгла. Шептались листвою кусты под ветром, оглушительно квакали лягушки, стрекотали сверчки. Я кружила без всякой цели, пока не утратила чувство направления и не забрела в какую-то незнакомую мне допрежь часть сада.

   Там услышала голоса.

   Под низкой раскидистой сосной стояли двое и яростно, хотя и шепотом, спорили. Придерживая юбки, я подкралась поближе и притаилась за ближайшим кустом. Сверкнула молния, и в ее мертвенном блеске я узнала блескучие одеяния принцессы О Цзынь. Человек рядом с нею стоял в тени, и я не могла разглядеть, кто это, но очертания (долгополый кафтан на запах с жесткими плечами, штаны, заправленные в короткие сапоги, длинные волосы, взвеваемые ветром) не оставляли сомнения, что это один из императоров. Только вот кто?

   Разговор между ним и О Цзынь был, между тем, довольно жаркий, что также наводило на подозрения. Если царица змеищ только сегодня вечером увидела семерых «божественных» и все время была вместе с ними у нас на глазах, когда ж они успели так зазнакомиться, чтоб спорить? И сговориться успели когда? Не случайно же ночью столкнулись в глухом уголке сада. То есть он гулял, она гуляла, наткнулись друг на друга – и давай лаяться. Кто ж в это поверит. А спор у них разгорелся ни на шутку. Это я руку на отсечение дам, хотя говорили они на чиньяньском и я не понимала ни слова. То начинали препираться почти в полный голос, то опять утихали до шепота. И уж явно вели себя отнюдь не так, как вели бы себя люди, которые только давеча вечером впервые в жизни встретились.

   Сначала напирала О Цзынь, а император отнекивался. Потом она замотала головой и немного подуспокоилась, зато из него слова посыпались как горох из рваного куля. Умолк, насупился. Она его за руку схватила, он вырвал. Она обиделась и давай сердито трындеть.

   Я кусала губы, изнывая от любопытства. Кто ж это, кто?! Император с ней, зуб даю, истинный император! На кого ещё она стала бы тратить время? Да они же соседи, она его, небось, с детства знает, как я Явора. Обманщица. Приперлась, якобы желает участвовать в состязаниях наравне со всеми, а на самом-то деле они давно сговорились. Отбор невест небось советник заставил устроить. А у Камичиро с этой все уж слажено. Сделает вид, будто состязание честное, а потом на ней женится как ни в чем не бывало.

   Я метнулась к дереву, что к ним поближе – очень мне надо было разглядеть, кто там с ней. Как на грех, в этот же миг все стихло и сверкнула молния. Звякнули мои сережки, зашуршали юбки. Проклятые одежки дамозельские! Те вскинули головы и уставились на меня вытаращенными глазами, и второй из них был не кто иной как Кумо, Замочек! Ага, попался, ваше величество!

   О Цзынь сорвалась с места и – без крика, без шума, ну точно змея! – метнулась ко мне быстрей гадюки. В темноте сверкнуло лезвие кинжала.

   - Нет! – крикнул Замочек. – Стой!

   Вспугнутым кроликом я бросилась в темноту. Не разбирая дороги, ломая кусты и попадая ногами в ручьи, спасалась от принцессы-убийцы, бежала куда глаза глядят. Споткнулась о корень и полетела кубарем под откос.

   Неслабо прокатившись и отбив бока, я наконец остановилась. Немного полежала, прислушиваясь и пытаясь отдышаться. Вроде О Цзынь отстала. Во всяком случае, ни шагов, ни угрожающего шипения поблизости не раздавалось. Я приподнялась на ладонях. Подо мною было густое пышное покрывало из хвои. Села, ощупала себя – вроде ничего не сломано. Хотя синяков, пожалуй, будет изрядно. Поднялась на ноги, отряхнулась и огляделась. В паре десятков шагов впереди блестело озеро – то самое, что я видела из окна. Вокруг величественно вздымались огромные лиственницы. Переведя дух, я спустилась поближе к воде.

   Черным стеклом она поблескивала в полумраке. Воздух сгустился, вот-вот польет. Пахло грозой.

   - Вот ведь… - вслух сказала я и выругалась. На все, что мне в этот вечер довелось пережить.

   - Здесь быть нельзя, – внезапно и совсем близко раздался глуховатый голос. – Уходи.

   Я подскочила от неожиданности и, оглядевшись, только теперь приметила, что в нескольких шагах от меня торчит удочка. Рыбака не было видно за большим валуном. Ах, да. Я покрутила головой. Лиственницы. Та самая роща – священная, проклятая или что-то вроде того.

   - А сам почто в царских угодьях безобразничаешь? - спросила я.

   За камнем помолчали. Потом поинтересовались:

   - Ты хочешь умереть медленной мучительной смертью?

   Я помотала головой и, сообразив, что собеседник меня не видит, ответила:

   - Нет.

   - Так уходи.

   - Дайте хоть отдышаться немножко, - жалобно сказала я. - Меня только что чуть не прибили.

   Из-за камня не донеслось ни звука. Приняв это за согласие, я подошла еще на пару шагов и стала смотреть на удочку. В голове моей начал созревать план.

   - А поделитесь, пожалуйста, рыбкой, – осторожненько сказала я. – Мне всего лишь одну штучечку. Какую не жалко.

   - Тогда уйдешь? – спросили из-за камня.

   - Сразу уйду! – горячо пообещала я.

   Не уйду – побегу. Прямо на кухню. Да запеку рыбы, да поем наконец по-человечески.

   - Тебе нельзя меня видеть.

   - Темень же какая, – указала я. – И захотела бы, не смогу.

   - Все равно отвернись.

   Я послушно повернулась спиной. За камнем завозились. Пара осторожных шагов.

   - На. Не смотри только.

   - Как же я с закрытыми глазами возьму, – поворачиваясь, возразила я.

   В тот же миг небо прямо над моей головой с треском раскололось, из него обрушился дождь, сверкнула молния, и в слепящей голубой вспышке я увидела хладного демона – бледное красноглазое чудище, которое протягивало мне рыбу, держа ее в белой, как кость, руке.

   Я завизжала и бросилась вверх по склону, скользя и падая под хлещущими с неба потоками воды.

Я сидела на крыше, точно квочка на насесте. Настроение было ни к лешему.

   Заснуть прошлой ночью так и не довелось. Насквозь мокрая, под оглушительный грохот грома, под проливным дождем, сама не своя от ужаса, я уже не помню как добралась до дворца невест, прошлепала к своим покоям, оставляя за собой след из воды и грязи и рухнула на пол, едва захлопнув дверь. Перед глазами так и стояло то жуткое существо. Позвав невольницу и с ее помощью выпутавшись из одежек, я кое-как согрелась, завернувшись в одеяло. От переживаний голод стал еще острее, и я едва дождалась утра, но за столом разочарование меня ждало не меньшее, чем за ужином. Нам подали нечто, в чем с большим трудом можно было опознать кислое молоко, но оно было какое-то соленое, жирное, пахло, как по мне, чем-то прогорклым, и я поняла, что если съем это, меня стошнит. Я вызвала распорядителя, Мо Му, которого назначили отвечать за повседневные нужды невест, и затребовала человеческой еды. Тот строго ответил, что прочих девиц все устраивает, а возможности готовить отдельное для меня одной никто не станет. Если так пойдет, каждая невеста захочет себе свои собственные блюда, а это не предусмотрено. Я показала спине удаляющегося распорядителя кулак и поплелась на кухню. Там цопнула яблоко и теперь мрачно жевала его, обозревая открывавшийся передо мною вид. Мне, конечно, следовало ввинтиться в гущу событий и что-то предпринимать, ибо «Витязь» сам себя из лап императора не вызволит, но сейчас, после пережитых страхов, бессонной ночи и на голодный желудок у меня не было ни духу, ни сил – ни на соперничество с девками, ни на то, чтоб очаровывать императоров.

   В конце концов, наблюдение тоже полезно, утешила я себя. Поняв, что сегодня не гожусь для решительных действий и единственное мое желание – спрятаться ото всех, я потратила немало времени на то, чтобы найти подходящее местечко на крыше одного из дворцов: укрытое от посторонних глаз, осененное раскидистыми лапами огромной лиственницы с мягонькой хвоей. Отсюда передо мной, как на ладони, развернулась картина дня невест и «божественных» императоров.

   Три девки сегодня с утра нас покинули, и собравшиеся на площади проводили их кто сочувственными, кто злорадными взглядами. Осталось нас, как я посчитала, двадцать одна, по три девки на императора. Или, точнее, двадцать одна на одного. Лишь один из них – Камичиро, и только одной из нас суждено стать его избранницей. До чего успокаивает мысль, что это определенно не я. Временами я пробовала себе представить, каково было бы мне, если бы я приехала сюда, всерьез намереваясь стать супругой его величества. Что делала бы тогда? Какие чувства испытывала? Наверное, я ненавидела бы других невест. Извелась бы, пытаясь угадать, кто из семерых император, да как завоевать его сердце. По сравнению с этой задачей моя представлялась мне пустяком. Хотя, по сути, она состояла в том же самом. Мне, как и прочим, надо было понять, кто император, и на всякий случай очаровать всех, чтобы нужный человек – по собственному ли желанию, либо по неосторожности – выдал мне местонахождение шлема. Желательно еще, рассказал бы, как туда пробраться и стащить приблуду, не рискуя быть пойманной. До чего было бы здорово, размечталась я, чтобы Камичиро отдал мне шлем добровольно. Сказал бы: «Вот, Малинка. Прости, ошибся. Передумал я мир порабощать. Забирай «Витязя» и счастливой тебе дороги».

   Одернув себя и велев не пороть чушь даже мысленно, я вернулась к созерцанию развернувшихся передо мной картин.

   На площадке ратились на деревянных мечах Хоно-Огонек и Тайо-Воруйка. К ним присоединились Брунгильда и О Цзынь, которые то рубились между собою, то менялись с парнями: Брунгильда или императрица против Огонька или Воруйки, а то принимались драться двое на двое, а несколько девок, среди которых Зухра, хлопали в ладоши и подзадоривали. Вроде бы даже вели счет.

   Я подивилась тому, что даже в царице змеищ Брунгильда, кажется, не нашла врага. Не то чтобы отсюда было хорошо видно, но я, как ни старалась, не могла разглядеть, чтоб О Цзынька особо жестоко дубасила рыжую воительницу, гнала ее с площадки или пыталась устроить какую иную подлость. По-моему, Брунгильда была единственной среди невест, к которой все без исключения девки, независимо от нрава и уровня притязаний, питали расположение. Возможно, потому, что не видели в ней соперницу. Она была раза в два старше любой из нас, в два раза больше размерами, нежели любой из кузнечиков-императоров, и не скрывала, что у нее есть дети. По-моему, девки полагали, что ее не стоит даже брать в расчет. На мой взгляд, зря.

   Кто знает, что на уме у императора и каков его вкус, а в жизни всякое случается. Вон как у нас несколько лет назад. Во всех домах гудели, когда Летко, статный, красивый парень из хорошей семьи, по которому вздыхала добрая половина девок, взял в жены Велемиру, на десять лет старше него самого, с двумя сыновьями. Старцы даже запрещать этот брак хотели, но Летко уперся как баран. Все пророчили им жизнь худую и несчастливую. И что? Мальцы, даром что отца чтят и помнят, Летко обожают как родного, по пятам ходят, в глаза заглядывают, ловят каждое словцо. Велемира расцвела, пополнела, глаза сияют. Дом – полная чаша, хозяйство справное, дитенка родили, и братья не нарадуются на маленькую сестру. Что еще надо? Злые языки стыдливо смолкли, да Летко с Велемирой их никогда и не слушали. Вот как случается. Для любви истинной ни запретов, ни правил нет.

   Так что я б и не удивилась, если б вдруг Брунгильда и стала избранницей. Она добрая, с ней весело. Почему не влюбиться? Чтоб пламя вспыхнуло в сердце, одной только красы недостаточно. Вот бы сейчас сказать это Ферфетке. Гляди, расселась на берегу пруда косы чесать, будто в собственных покоях нельзя это сделать. Прекрати, глупая! – хотелось крикнуть мне. Нельзя под открытым небом, грозу накличешь. Это ж все знают. Нет, сидит, пряди между девками своими распределила: причесывайте. Ясно же – красою хочет взоры императоров привлечь. И, главное, ведь есть чем хвалиться. Я сама залюбовалась. Волосы у Ферфетки, что и говорить, загляденье. Длинные, густые, так блестели на солнце, что хотелось зажмуриться – точно нити из золота. И наряд подобрала под стать: легкий, словно облачко, с золотым шитьем. Ни дать ни взять сказочная королевна.

   Только не очень ей повезло, потому что прямо напротив нее на другом бережку пруда Снежок (а из них двоих вопрос, кто красивее) постелил себе подстилочку и давай утреннюю зарядку делать. По-ихнему, по-чиньяньски. Когда медленно-медленно руками двигают и ноги переставляют, и дышат при этом глубоко: ты десять раз вздохнуть успеешь, а они за это время только вдох делают. Боевые искусства называется. Только при чем тут бой, не пойму. Когда бой, это ты с кем-то ратишься, а Снежок сам от себя удовольствие получает. Ать! Ать! На ножку припал, ручки в стороны расставил, другой ножкой мееееедленно покружил… Волосы белые на макушке в гульку забраны и серебряной заколочкой сколоты, щиколки тонкие, запястья узкие – лепота! Несколько девок собрались в кучку слегка поодаль и шушукаются, любуются – ах, ах! Горная королевна среди них мнется. Не знает, что делать. Присоединиться бы: научи, мол, добрый молодец, ногами махать, но как ими помашешь, когда одежек на тебе с десяток пудов. Помялась-помялась – и к Замочку пристроилась. Тот как раз гуляет неспешно по бережку пруда. Кафтан шелковый синий – в цвет глаз, лицо сосредоточенное, руки за спину заложены. Идет, думу думает. Изредка только глазами стреляет по сторонам, а так – весь в себе. За ним, на два-три шага позади, несколько девок семенят почтительно. Думы прервать не решаются, но и совсем в покое оставить – тоже. А ну как придет Кумо в настроение побеседовать? Они – вот они, тут как тут, глотки перегрызут друг другу за возможность лишний раз словечком с ним перемолвиться.

   Магалехтернис не очень такое понравилось. Все же она не из тех, кто следует за другими. Свернула в беседку, к Медку и Веточке. Первый с девчонками лясы точит, второй рисует каждую желающую на бумажке угольком. Ой, я так тоже хочу! Заберу домой этот листочек, буду перед ребятами хвастать. Вот они обзавидуются! В потешных-то листках богатырей знаменитых рисуют, это не диво, а тут я, Малинка, и на листке мое лицо! Обязательно попрошу Веточку. Вон он какой милаха. Девки, вишь, разрываются, то ли его любить, то ли Золотка. Второй, само собою, загляденье, так и сияет, так и блестит, но смотри, полетишь на этот огонек, да и опалишь крылышки. Он ведь, Кин, со всеми сладкий да любезный. Понадеешься на что-то, глядь – а он уже другой мед в уши льет. Веточка не такой, он добрый. И не потому он девок рисует, чтобы обаять, ему это занятие правда нравится.

   Я ещё раз окинула взором сады. Неми, точно из инея сделанный – ну чисто Снегурка, только парень. Воруйка с Хоно скачут с мечами, будто пляшут два огонька. У Ами, Веточки, глаза – зелень мха, а когда улыбается, на щеках ямочки, и так уж ему идет темно-зеленый кафтан, серебром расшитый. Кин что-то девчонкам говорит и руками показывает, и я не могу не думать о том, каково бы, чтобы эти ручки меня-то потрогали. А волосы у него! Жидкое золото, чистый мед. Усрамись, Ферфетка. Куда тебе.

   - Краше цветов, – пробормотала я вслух, утыкаясь подбородком в колени. Как выразился один из умников, Щепа, начав получать золото за приблуды: «Что делать такому вахлаку, как я, со всем этим добром?».

   - Ты заняла мое место, – раздалось позади, и я подпрыгнула от неожиданности.

   Поднимаю глаза – Ворон.

   Ну, здравствуйте.

   - Ничего я не занимала, – как можно любезнее ответила я. – Пожалуйста, располагайтесь, ваше величество.

   И подвинулась – чисто для виду, так как места было сколько угодно. Сиди не хочу. Он – нет: стоит, в белом шелке, руки скрестил на груди и смотрит на меня как на таракана.

   - Я сюда прихожу, чтобы побыть в одиночестве. Один, – повторил с нажимом, будто я глупая. – Уходи.

   Я подумала о том, как, поднимаясь сюда, едва не задохнулась из-за слишком туго затянутого корсета. О том, что мало того что у меня голова раскалывается после бессонной ночи, я и не ела толком – сил никаких. Хочет прогнать меня – пусть выкидывает, а я с места не сдвинусь. Так бы я ему и сказала, будь я самой собой, но Барбара накрепко в меня вдолбила: мужикам не перечь, будь смиренницей. И дамозелька в моем лице пролепетала:

   - До чего счастливый случай выпал мне остаться с вами наедине, ваше величество, - и очи долу, будто смутилась от собственной смелости.

   Он сел рядом и смотрит на меня. Вчера меня что удивило-то, когда вечером стали расходиться. Похоже, за нашим столом лишь я одна не воспылала к Текки восхищением. «Ах, он такой властный, - щебетали девки между собой, - такой загадочный! Настоящий император!». Ну не дуры? Теперь, поглядывая на него украдкой, я все гадала, чего они в нем нашли, и нехотя пришла к выводу, что есть чего, а я не разглядела. Кожа гладкая, как шелк. Волосы прямые, черные, как смоль, падают на плечи и пол-лица закрывают. Брови – как углем нарисованные. В одном ухе серебряная серьга чуть не до плеча, покрасивей моих (я невольно потрогала собственные), во втором – сверкающий камушек. Ресницы длинные, прямые как стрелы, и тоже чернющие. Я засмотрелась, пытаясь понять: крашеные или нет?

   - Чего уставилась?

   Я вздрогнула и отвела глаза.

   - Простите, ваше величество.

   Посидели плечом к плечу, глядя на сады.

   - Почему вы любите бывать один, ваше величество? – спросила я.

   Ворон повел плечом.

   - Пустой болтовни не люблю.

   - Вот как? И что же вы любите?

   Покосился на меня.

   - Красотой любоваться.

   От его взгляда меня бросило в краску.

   - На тебя, например, приятно смотреть, – продолжал Ворон. – И любопытно.

   - Это почему?

   Он потрогал мою кудряшку, бросил. Ухватил за подбородок, повернул к себе и давай разглядывать мое лицо, будто это какая-то вещь. Ночная ваза, например. Эпохи династии Кинь. Покрутил мне голову туда-сюда, окинул взглядом платье.

   – Интересно, что там, под всей этой краской и одежками?

   Улыбнулся, а я осторожненько, будто невзначай, высвободилась и прочирикала:

   - Женщине полагается услаждать взор мужчины, разве не так? Я прилагаю к этому все усилия, ваше величество.

   - И тебе это прекрасно удается, – в тон мне отвечал он. – Однако что же ты сама здесь делаешь в одиночестве?

   Трудно все время врать, и у меня само вырвалось:

   - Плохо спала.

   - И почему же?

   - О вас думала, ваше величество, - брякнула я. – Всю ночь глаз не сомкнула.

   Он обнял руками колени, голову на них положил и давай на меня смотреть.

   - Правда?

   Я чувствовала, что он играет со мной, как кошка с мышью, но как выпутаться, не знала.

   - Ну разумеется.

   - Разве тебе не полагается очаровывать всех императоров? Так, на всякий случай. Как делают другие девушки, – и Текки кивнул в сторону садов.

   - Так я и очаровываю… императора… прямо сейчас, – обливаясь холодным потом, пробормотала я.

   - То есть ты думаешь, я император, – уточнил он.

   Я кивнула. А что ещё делать-то?

   - И ты думала обо мне всю ночь, так?

   Я опять кивнула. Увязла по самое не могу. И как выбираться – вообще без понятия.

   Он выпрямился, положил мне руку на плечо и говорит вкрадчиво:

   - Значит, я тебе понравился.

   Ох… Сказать «нет»? После того, что я тут наплела? После того, как вчера ему в глаза заглядывала и, простите, грудью полуголой перед ним крутила? Я опять кивнула. А сама озираюсь вокруг – и бежать ведь некуда.

    Текки тем временем ближе пододвигается. Я – от него. Бормочу:

   - Вы что это, ваше величество?

   Он – ко мне. Взял за талию, другой рукой ухватил за подбородок и повернул к себе. Смотрит в лицо:

   - Ты же не собиралась просто подразнить меня, правда?

   Так сказал, что у меня сердце в пятки ушло. Все его добродушие вмиг пропало. Не улыбается, ласковым не прикидывается. И до того мне отчего-то вдруг стало страшно. Я поняла: он не из тех, с кем можно шутки шутить. Леший его возьми, а вдруг он и впрямь император? А Замочек кто же тогда? Я сглотнула.

   - И не думала, ваше величество.

   - То есть, – говорит, – если я тебя сейчас поцелую, ты не станешь возражать?

   А ведь он взаправду, подумала я, таращась на него как зачарованный кролик. Он покрепче меня ухватил, прижал поплотнее, но не спешил: оглядел сверху донизу, в вырез беззастенчиво потаращился (я прямо краснеть начала), еще раз с ног до головы взглядом окинул, по лицу пальцами провел, прядку за ухо закинул, наклонился… И впрямь поцелует же сейчас, гад.

   - Нет! – воскликнула я, вскакивая на ноги.

   Крыша-то покатая! Зашатавшись, я не удержалась и поехала вниз. Он только и успел меня за юбку ухватить. Та затрещала, он гогочет, зараза, и орет кому-то:

   - Держи ее!

   Я с воплем полетела вниз и спелой грушей упала прямо в руки Замочку.

   - Прекрасно, - поставив меня на землю с таким видом, будто девки на него каждый день с неба падают, сказал он. - Тебя-то я и ищу. Пошли.

   Шикнул на невест, чтоб отстали, схватил меня за руку и поволок за собой. Потащил за собой через сады, переходы и выходы, будто козу на веревочке. Вроде не бежал, но шел таким широким шагом и так быстро, что у меня закололо в боку. Я запыхалась и начала задыхаться.

   - Погодите!

   Он – как не слышит. Ведет и ведет. Направо, налево, через мостик, между домами…

   - Постойте!

   Мы остановились в узком тупичке, куда сквозь вьющиеся растения едва проникал солнечный свет. Обливаясь потом, я схватилась за бока, силясь вдохнуть как следует, но корсет стальной хваткой давил на живот, на ребра. Тошнота подступила к горлу, в глазах стало темнеть. Я уперлась рукой в стену и принялась шарить рукой за спиной, чувствуя, как неумолимо приближается обморок. Замочек все это время крутился возле меня, встревоженно спрашивая, что со мной такое.

   - Корсет, – прохрипела я.

   - Чего?

   - Там… на спине… завязки… корсет.

   И рукой ему показываю. Сама не могу нащупать, вот-вот грохнусь. Наконец он сообразил, дернул за веревочки и немного распустил шнуровку. Я привалилась к стене, глотая воздух, как спасенный утопленник.

   Кумо помахал передо мной ладошкой и нерешительно похлопал по щекам. Надо мной нависло его обеспокоенное лицо.

   - Ты как?

   Я глубоко подышала. Ох, и немного ослабил, а насколько легче. Снять бы этот дурацкий корсет да зашвырнуть подальше. Одна докука.

   - Лучше. Благодарю.

   Я вздохнула ещё пару раз, приходя в себя, и выпрямилась. Оправила платье.

   - Прошу прощения. Слушаю вас, ваше величество.

   Он непонимающе смотрел на меня.

   - Вы что-то сказать мне хотели, – напомнила я.

   - А! Да. Ты в самом деле здорова? Все хорошо? - уточнил Кумо.

   - Угу.

   Он помолчал, собираясь с мыслями.

   - Что ты вчера слышала?

   Я торопиться с ответом не стала. Юбки отряхнула, прическу потрогала, вырез подтянула, а то уж больно вниз платье съехало, бантики проверила, все ли на месте, и только потом спросила:

   - Что вы имеете в виду?

   Замочек скрестил руки на груди и посмотрел строго:

   - Сама знаешь.

   Я заерзала.

   - Ничего я не слышала. Точнее слышала, но не поняла. Вы ж на своем говорили. Откуда мне знать, о чем собачились… спорили, то есть.

   - И откуда знаешь, что спорили? – спокойно поинтересовался Кумо.

   Я заерзала ещё сильнее. Он одернул меня.

   - Прекрати.

   Я переживала и поэтому вместо ерзания принялась крутить пальцы.

   - Слышно было. По голосам.

   - Говорила кому-то, что видела?

   Я помотала головой.

   - Вот и хорошо. И не говори.

   И развернулся, чтобы уходить. Ну уж нет. Так просто ты от меня не отделаешься.

   - О чем вы разговаривали с О Цзынь? – спросила я ему в спину.

   Кумо повернулся.

   - Ни о чем особенном, – сказал спокойно. - Ей не понравилось, что подавали на стол. Я убеждал, что это старинные чиньяньские кушанья, который должен попробовать каждый, кто интересуется нашей историей и культурой.

   Настала моя очередь скрещивать руки на груди и прищуриваться.

   - Тогда не будет большой беды, если я расскажу об этом? – невинно поинтересовалась я.

   Кумо поджал губы и промолчал.

   - Вы ведь выгоните меня, правда? – безнадежно спросила я. - Завтра же Со Фу объявит, что я не прошла испытания, и меня отправят домой.

   - И что, если так?

   - Тогда я все разболтаю! – выпалила я. – Прямо сейчас всем расскажу! Вы ещё ничего не успеете сделать, а все будут знать.

   Он пожал плечами.

   - Ну а я скажу, что ты врешь. Тебе никто не поверит.

   - Тут все врут. Каждый день. Все ваши испытания – одно сплошное вранье. А потому если и не поверят, то задумаются. И зададутся вопросом: какая связь между О Цзынь и… императором. Которого, как предполагается, она только вчера увидела.

   - Ну и что?

   - А то, что полетит ваше «честное» испытание к лешему.

   Замочек постоял, раскачиваясь с носка на пятку, и спросил:

   - Чего тебе надо?

   - Пообещайте, что не выгоните меня. Я буду молчать. Честное слово! Клянусь… клянусь тем, для чего я сюда приехала.

   Он ухмыльнулся.

   - Так хочешь замуж за императора?

   - Может да, а может, нет, – неопределенно сказала я. – Я знаю, что у вас с О Цзынь… ну, что-то есть. Не знаю что, но…. Это было слышно по тому, как вы… разговаривали. Вы давно друг друга знаете. А на людях делаете вид, будто едва знакомы. Стало быть, вам есть что скрывать.

   Кумо бросил на меня быстрый взгляд, в синих глазах полыхнуло что-то, но он на это ничего не ответил, а вместо того спросил:

   - И все? Просто не выгонять?

   Я поразмыслила мгновение и выпалила:

   - Покажите мне, где делают приблуды!

   Этого он, похоже, не ожидал. Поднял брови, вытаращил глаза.

   - Что?!

   - Приблуды, – повторила я. - Хочу посмотреть, где их делают и как.

   - Зачем тебе это? – удивленно спросил Кумо. – Я думал, девушки не интересуются приблудами.

   - Ну а я вот страсть как интересуюсь.

   Кумо покачал головой.

   - Ты и впрямь считаешь, что тебе доверят секреты наших приблуд?

   - Ну а что такого? Я же просто поглядеть. Покажете, а?..

   Замочек испытующе посмотрел на меня.

   - А если я не соглашусь?

   - Значит, все то время, что мне здесь осталось, о том, что видела, стану орать как резаная.

   - Так я же тебя выгнать могу.

   - Ничего. Поору, сколько успею.

   Помолчал.

   - Хорошо. Я подумаю.

   - Подумаете?

   - Подумаю. Ничего не могу обещать.

   - Но я покамест тут останусь, – уточнила я. — Не выгоните.

   - Сделаю, что смогу.

   - Что это значит?

   - Я сказал, сделаю что смогу, чтобы ты осталась, – заявил Кумо. – Сам тебя не стану выгонять. Но если провалишься на испытаниях – отправишься восвояси. Это честно.

   Я вздохнула с облегчением.

   - Обещаете?

   - Сказал же.

   - А приблуды?

   - Посмотрим. А ты пообещай, что будешь молчать.

   Мы кивнули и даже почти улыбнулись друг другу, и впервые за долгое время я выдохнула. Возможность была призрачная, но хоть что-то нащупать мне удалось. Император он или нет, а уж у него точно больше, чем у меня, способов пробраться в мастерскую. Может, уговорит Камичиро, коли сам им не является.

   - Пошли, - сказал Кумо и легонько подтолкнул меня. – А то начнут шептаться.

   Я понятия не имела, где мы находимся, и с готовностью засеменила следом. Близился полдень, и, вывернув из-за угла, мы наткнулись аккурат на толпу невест, направлявшихся на обед, а также – на императоров.

   Кумо невозмутимо всем кивнул и пошел своим путем, я же, сколь хватило присутствия духа, последовала его примеру. Никто ничего не сказал, но взгляды жгли мне спину. Полуоткрытую, как сообразила я только теперь, ведь Замочек расшнуровал мне корсет, а обратно зашнуровать мы забыли.

   Шагая на деревянных ногах к невестину дворцу, я начинала понимать, как все выглядит со стороны. Сначала на крыше обжималась с Текки. То есть это он обжимал меня, но кого волнуют такие мелочи. Сразу же после этого исчезла в обществе Кумо и появилась в распахнутом на спине платье. И видели это все, а кто не видел – тому передадут, уж будьте уверены. И пойдет молва: Малинка со всеми императорами поочередно по углам тискается.

   Ой-ёй.

Тесто зашипело, растекаясь по сковороде. Заклокотало, запузырилось. По кухне пошел славный запах. Я поставила на огонь вторую сковородку и принялась нарезать яблоки. Обжарю их так, чтобы стали золотистыми и мягкими, перемешаю с медком и сделаю начинку. И наконец поем по-человечески.

   Чтобы угомонить мятущиеся мысли, нет ничего лучше домашней работы. Это признает даже моя мать, не особая любительница хлопотать по хозяйству. Когда метешь пол, моешь посуду, стираешь или стряпаешь, мало-помалу тучи в голове развеиваются сами собой, и из-за них выглядывает ясное солнышко. Если тебя одолевает страх, гнетет тяжкое бремя, снедает беспокойство, порой даже не поймешь отчего, обратись к доброму труду, как к надежному другу. Он никогда не подводит. Сам по себе он ничего не исправит, но поможет развеять печаль, а гнетущие думы перестанут бурлить, подобно талым водам, и потекут спокойнее и ровнее.

   Напевая себе под нос, я пекла блины в тиши уснувшего дворца, на пустой и безлюдной в полночный час кухне, и впервые с тех пор, как нога моя ступила на землю Чиньяня, была безмятежна и счастлива. Никто не подсовывал мне под нос червей пряного посола, куриных лапок или свиных шкурок, пережаренных до черноты и хруста. Не было рядом ни одного из тех, кого надо называть «ваше величество», а также тех, кого следует остерегаться – вражин и соперниц. Никто не сверлил меня злобным взглядом, никто не хитрил со мной и не домогался меня. Не обременяли громадные юбки, не давил на ребра корсет, голова не чесалась от бесчисленных заколок и кос, тяжеленные серьги не оттягивали мочки, да и лицо без краски задышало. Одетая в свою белолесскую рубаху (выстиранную, спасибо невольницам), с небрежно заплетенной косой, я мурлыкала песенки и с радостью наблюдала, как растет на блюде горка золотистых кружевных блинов.

   Вернувшись к себе после беседы с Замочком, я собиралась переодеться и пойти поесть, но, выпутавшись из платья, рухнула в постель и уснула, едва донеся голову до подушки. Так и продрыхла до глубокого вечера, столь глубоко и сладко, что, очнувшись, не сразу поняла, где я и что со мной. В покоях царила тьма, дворец безмолвствовал, погруженный в ночную дрему. Я долго лежала, приходя в себя – сначала блаженствуя оттого, что наконец выспалась, а затем с каждым мгновением все сильнее ощущая алчущую пустоту в животе. Вот смех. Кто б мог подумать, что я стану голодать в гостях у чиньяньского императора. Расскажу ребятам, животики надорвут. Поразмышляв, что же делать, я встала и поплелась на кухню. Люди же эти чиньяньские или нет? Яйца, мука, молоко – как не найтись такому?

   И к вящему облегчению, все это я обнаружила: и яйца, и муку, и кислое молоко, которое ещё не успели испортить непонятными добавками, да и прочее, что требовалось для самого простого блинного теста. Развела огонь, достала сковородки. В кладовой нашла мед и яблоки. Не сразу, но приладилась к утвари, принялась печь блины, и не было предела моему умиротворению. Одна, в тишине, никого не надо опасаться, ни перед кем прикидываться – это ли не счастье?

   Но, как в песне поется, «недолго дева ликовала, недолго длилось торжество». Не успела я напечь и десятка блинчиков, как на кухню заглянул Веточка. Он был полностью одет и держал в руках листки и уголь для рисования. Длинные русые волосы Веточки частично были заколоты на макушке в гульку, а частично красиво ниспадали по плечам и спине.

   - Чего не спишь? - спросил Ами и, подойдя ко мне, с любопытством поглядел на сковородку.

   - Проголодалась, ваше величество, - ответила я. – Хотите блинчик?

   Веточка смешно покривил свою свежую мордашку и сказал его не вашевеличкать, но если хочу, я могу называть его теншин (братец): так девушки в Чиньяне обращаются к молодому человеку, если испытывают к нему уважение и теплые чувства. И – нет, спасибо, он не голоден, а вот со мной, если я не против, посидит, а то ему не спится, а одному скучно.

   Я сказала, что не против, конечно, и вернулась к своему занятию. На кухне вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь шипением теста и шворканьем поварешек. Веточка не мешал, знай сидел себе, калякал что-то, и я почти забыла о его присутствии и вновь размечталась о том, как сейчас допеку и…

   …и в дверь просунулся любопытный нос Золотка. Из-под расшитого шелкового халатика длиной до щиколоток торчали босые ноги. Кроме тела, под халатиком, очевидно, более ничего не было. Медок прошлепал ко мне, цапнул блин и съел в один присест, глядя на меня наглыми желтыми зенками.

   - Это что ещё такое? – возмутилась я.

   - Вкусно! – сказал Медок и мгновенно слопал еще один.

   Опомнившись, я хлопнула его по руке.

   - Эй! Я себе пеку!

   - Из императорских припасов, - наставительно заметил Золотко, и ещё один блин исчез в его ненасытной утробе.

   - А ну! – я замахнулась на него поварешкой.

   - Деретесь? – обрадовался незаметно проскользнувший на кухню Огонек. Вслед за ним просочились Воруйка, Брунгильда и сонная Зухра. Первые трое доложились, что играли в фуй-плюнь («Я тебе потом объясню», – пробасила Брунгильда). Зухра же молча села, сверля меня злобным взглядом. Спала бы. И чего пришла?

   Я ей так и сказала:

   - Спала бы, – говорю, - чего пришла?

   - Запах. По всему дворцу тянет, – объяснил Хоно, и мне пришлось дать и ему по загребущей клешне.

   Я встала перед всей честной компанией с поварешкой наперевес и спросила:

   - Блины все будут?

   Они радостно закивали. Веточка тоже кивнул, не отрываясь от своих листков.

   - Тогда вы, – я указала на императоров, – сидите и ждите, пока не закончу. А вы, – это относилось к Брунгильде и Зухре, – будете мне помогать.

   Зухре я растолковала, как сделать тесто, а Брунгильде поручила заняться яблоками. Если вторая справилась сносно, то первая, несмотря на подробные указания, предъявила мне нечто серое и комковатое.

   - Ты чего сделала, - сказала я Зухре. - Я ж все объяснила. Как можно было испортить?

   - Бултух, – ответила Зухра. – Тувармай пахчар абырдылх.

   - Говорит, не благороднорожденной это дело, стряпней морочиться, – перевела Брунгильда, отбирая у бестолковой чан с тестом. – У нее в доме этим прислуга занимается.

   Я фыркнула. Тоже еще, княжна выискалась. Зухра вернулась за стол, а мы принялись за дело.

   Долго ли, коротко ли, а наконец блины были готовы. Несколько штучек я припрятала, остальное же подала на стол. Все стали есть да нахваливать. Даже Веточка попробовал и сказал, что ему нравится.

   Наворачивая блины, я поглядывала на императоров, которые вели себя сейчас совсем не по–императорски. Где невозмутимые лица, важный вид, безмятежные взоры? Ржали как кони, облизывали жирные пальцы и лопали так, что за ушами трещало. Я ела и думала: ну и что, что косы, сережки да шелковые одежки. Такие ж парни, как все. Ну а что. Ведь если задуматься: и правда, почему девкам можно наряжаться, а парням нельзя? Вот до чего дошла в заграницах.

   В разгар трапезы заявился Ворон, который выдал, что мы, дескать, его разбудили. Ага, ври больше. Будто я не знаю, сколько ходу от нашего дворца до императорского. Небось сам шлялся среди ночи, да и пришел на голоса.

   - Смотри, она ещё и готовить умеет, – сказал про меня, когда понял, в чем дело. Тоже отведал блинчиков, снизошел. Да так аккуратно. Все прочие с липкими пальцами, в масле – он один, будто ни к чему и не притрагивался. Лишь облизнулся острым розовым язычком, точно кот. Пальцы чистые, волосы гладкие, будто нарочно причесался прежде, чем к нам зайти, и сияет свежестью. Поел, подбородком в кулачок уперся и давай меня разглядывать, будто впервые увидел.

   Заметил:

   - Не стоит только забывать, что ты не служанка. Когда императрицей станешь, тоже будешь на кухне хлопотать?

   - Понадобится – и буду, – буркнула я и встала посуду помыть.

   Стали расходиться. Первыми попрощались Брунгильда с Зухрой, поблагодарили за угощение (Брунгильда за двоих, конечно, та опять чего-то бырмыкнула). Я только взялась за вторую сковородку, как подошел Ворон, отобрал ее и отставил.

   - Хватит на сегодня, наработалась, – сказал как отрезал, схватил за руку и увел. Вот так просто, прямо на глазах у всех. Завел за угол, прижал к стенке и как давай целовать, я от неожиданности и пикнуть не успела. Услышала, как выходят из кухни и разговаривают Огонек с Медком и Веточкой, а ещё мгновение спустя мимо нас прошел Тайо. Посмотрел как-то странно, и не то чтобы осуждающе, вроде как просто взглядом скользнул – но так мне стало стыдно, неловко: и из-за того, что он нас застал, и потому, что мог подумать, будто я сама согласилась, и ещё из-за того, что я не знала, как себя вести, как дать отпор Ворону.

   Если быть до конца честной, мне не было совсем уж неприятно, что он меня целует. Но чувствовала я себя так, будто я для него не человек даже. Непонятно, откуда это взялось, но я это ощутила, ещё когда мы были на кухне, и думаю, все остальные тоже: он, ничего не делая и не высказывая этой мысли словами, тем не менее каким-то образом давал понять мне и всем остальным, что я принадлежу ему, что я его собственность и он мной распоряжается. Вот что было стыдно, а хуже всего – я впервые сталкивалась с таким и понятия не имела, что с этим делать. Вернее, я точно знаю, что сделала бы, будь он одним из наших парней (ни один из которых, к слову сказать, и подумать не мог позволить себе подобное). Просто наподдала бы так, что отлетел на другой край Белолесья и впредь поостерегся ко мне приближаться.

   Но сейчас я не могла не думать о том, что имею дело с императором – или, по крайней мере, с тем, кого сейчас должна считать таковым. И если ему не угожу, он запросто сделает так, что меня завтра же выгонят. А я только-только что-то нащупала. Только-только взяла с Замочка обещание, которое дало мне надежду. Не могла я вернуться в Белолесье без шлема. Просто не могла. Невзирая на всю мою убежденность, что Замочек и есть Камичиро, я не могла не думать о том, что могу ошибаться. Невозможно было вообразить, что Кумо стремится поработить мир или живьем жрет девок. А глядя на Текки – без малейших усилий.

   Наконец мне удалось отбояриться от него под предлогом девичьей скромности, а также усталости и желания спать.

   - Завтра трудный день, ваше величество, – раскланиваясь с упертыми в коленки ладонями, как местные, лопотала я. – Пожелаю вам дивной ночи. Пусть вам приснятся молочные реки в кисельных берегах и белые лебеди на золотых волнах.

   Убедилась, что он ушел, и почесала в темень садов. Сегодня вечером на блинном пиру отсутствовали два императора: Неми Снежок и Кумо. До первого у меня ещё дойдет черед, не все сразу, а вот о местонахождении второго я догадывалась. По счастью, сейчас на мне не было ни звенящих серег, ни шуршащих юбок, так что кралась я по дорожкам между прудами тише мыши. Тенью скользила в ночи – от дерева к дереву, от кустика к кустику, пока не добралась до укромного уголка под соснами, где наткнулась давеча на сладкую парочку. И глядь! – они тут как тут. Даже место не потрудились сменить, дурачье. Не то О Цзынь была уверена, что меня до смерти напугала, не то Кумо ей про наш договор объяснил, но сидели они там как ни в чем не бывало.

   На сей раз не ссорились. Устроились на лавочке рука в руке, и воркуют. Пошепчутся чуток – и молчат, в землю таращатся. Печалятся, стало быть. И вот поди – ни лешего я из их слов не понимала, а засмотрелась и заслушалась. То она ему чего-то поет – таким нежным, грустным голоском, точно не королева змеищ перед тобой, а кроткая голубица. То он ей отвечает – строго, непреклонно, но до того тепло, что у меня аж в носу засвербило и слезы на глазах выступили. Даже стало казаться, будто я чего-то начала понимать, как будто слова незнакомого языка в песню складываются. Увлекательнее всякой «Басни земли и ветра», я вам доложу. Аж забыла, чего ради сюда потащилась. Договор он конечно договором, но толком Кумо мне ничего не обещал. А я надеялась услышать, что О Цзынь назовет его по имени – Камичиро. Тогда я точно пойму, что он и есть император, и буду знать, как дальше действовать. Или о приблудах заговорят, и я вдруг поймаю словечко знакомое. Но – нет. Ничего такого. Посидела я, попереживала за них, носом тихонечко похлюпала и поползла обратно. Еще одно дело у меня нынче ночью было. Секретное.

   Целый день я сегодня о нем думала. И утром, и вечером, после того как проснулась, раз за разом возвращалась к этой мысли, крутя ее в уме и так, и так – о том, что случилось вчера на озере.

   Вчера все казалось таким очевидным. В роще живет чудовище, и это из-за него туда запретили ходить. А чтобы сильно народ не пугать, придумали, что она, мол, священная, нельзя осквернять и всякое такое. Узрев в мертвенном свете молнии жуткий белый лик, кто бы на моем месте усомнился, что это страшилище, которое убивает всякого, нарушившего покой его обиталища.

   Однако чем дольше я размышляла, тем больше меня терзали сомнения. С одной стороны, так-то оно так, жуть ещё та. Кто б на моем месте не испугался. Меня и много часов спустя бросало в холодный пот, стоило вспомнить бледное существо с красными глазами, похожее на восставшего мертвеца. Но если хорошенько подумать – даже если оно и мертвец, что плохого он мне сделал-то? Сидел себе, никого не трогал. Я сама к нему заявилась. Он сразу сказал: уходи. Не то чтобы приветливо, но вполне мирно. Не набрасывался, горло перегрызть не пытался.

   И потом: ну какой упырь будет сидеть себе на бережку и рыбку ловить? Вот что мне не давало покоя. Как ни тщилась, ну не могла я себе вообразить душегуба с удочкой. Он ведь даже согласился со мной поделиться. А я что сделала? Обернулась, хотя он просил не делать этого. Протянул мне рыбку – а я развопилась и дала деру.

   Чем подробнее я восстанавливала в памяти случившееся, тем сильнее меня грызла совесть. Человек он или чудовище, пока что все его преступление по отношению ко мне заключалось в том лишь, что я испугалась его уродства. А если бы от меня так шарахались? Как бы я себя чувствовала?

   Крадучись и вздрагивая от каждого шороха, нащупывая дорогу шажок по шажку, я рощей спустилась к воде и подошла к тому камню, за которым вчера удило рыбу чудище.

   - Эй! – севшим от страха и волнения голосом позвала я. – Белый… кто-то! Ты здесь?

   Нет ответа.

   Какая-то часть меня испытала облегчение. По правде сказать, мне потребовалось немало мужества, чтобы собраться с духом и все-таки прийти сюда. Вероятности, что здесь мне грозила опасность, совсем исключать было нельзя. И все-таки я должна была это сделать. Если не ему, то самой себе.

   - Прости, что испугалась тебя вчера, – сказала я в ночь. – Я не хотела тебя обидеть.

   Постояла, подождала. Тишина. Ни голоса, ни вздоха, и даже ветерок не морщит водную гладь.

   - Я тебе блинков принесла, - шепотом сказала я и поставила на камень мису, плотно завернутую в чистую тряпицу. – На одной рыбе скучно, поди. Сама пекла. Они еще теплые. Остывши тоже вкусненькие. Только мису верни потом. Ну как на кухне хватятся.

   И сочтя, что исполнила свой долг, я скорым шагом отправилась восвояси. А то мало ли кто тут водится, кроме белого чудища.

***

Утром я клещом вцепилась в Брунгильду. Во-первых, в надежде, что это поможет мне избежать общества Ворона, во-вторых, дело есть дело: Кумо там или не Кумо, а касаемо приблуд следовало проверить всех императоров. Покамест доказательств у меня не было никаких, одни лишь подозрения. Время идет, сегодня испытание, и вылететь после него я могу как нечего делать.

   После завтрака (я съела заначенные со вчера блины, запила водой и нашла это вполне сносным – глядишь, так и продержусь) я увязалась за Брунгильдой и Зухрой на площадку, где императоры упражнялись в ратном деле. По дороге мы встретили Огонька, и так как Брунгильда и Зухра не чета были каким-нибудь Ферфеткам, они не стали меня от него оттирать, а дали спокойно побеседовать. Я стала расспрашивать красноволосого о его отношениях с приблудами. Только в этом случае повод был такой, что обручье у Огонька отсутствовало, да и других приблуд я при нем не смогла разглядеть. Вот и спросила – почему, мол. Ныне они у всех состоятельных людей водятся, да и не только. Каждый, кто может, что-то себе да приобретет.

   Как к приблудам, так и к разговорам о них Огонек обнаружил совершенное равнодушие.

   - Дурь это все, - сказал он, рубя ладонью воздух в подтверждение своих слов. Шагал так широко, что мне приходилось семенить за ним, будто щенку за волкодавом. – Мужчина должен быть воином. Чем помогут в бою эти ваши путеводные клубки или считающие обручья? Вот, скажем, дерусь я с врагом. Тот на меня меч заносит, готовится голову срубить, и моя жизнь зависит от того, успею ли я уклониться, успею ли дать ответ. А оно мне в этот миг: «Сегодня вы прошли десять тысяч шагов», - передразнил он таким противным голосом, что я не смогла удержаться от смеха. - Я отвлекусь, и бац! Голова с плеч.

   С этим я не могла не согласиться. Меня эти считалочки тоже изрядно поддоставали. Хоно же сморщился, будто под нос ему сунули тухлое яйцо.

   - В жабьих внутренностях ковыряйся, говорящих муравьев разводи – тьфу, – ожесточенно сплюнул он. - Разве это занятие для мужчины? Он должен быть крепок телом, духом силен. Сражаться, защищать семью, оберегать подданных. Чем эти твои приблуды здесь помогут?

   Позади нас фыркнули. Я обернулась и увидела Тайо, который присоединился к нам где-то по пути.

   - Вы не согласны, ваше величество Вор… Тайо? – спросила я.

   - Так может говорить лишь тот, кто застрял в эпохе династии Вынь, – ответил тот. - Мир изменился, и скоро все будет решать другая сила. Хочешь ты того или нет.

   - Щас я тебе покажу, кто из нас где застрял, - замахнулся на него Хоно. Мы как раз подошли к площадке, где уже поджидала Магалехтернис, одетая в штаны, целомудренно прикрытые сверху легким платьем ниже колен. Похоже, у кого-то из щебетуний позаимствовала. Горная королевна заявила, что желает учиться приемам обращения с мечом. Не преподаст ли ей урок великий император?

   И она умудрилась поклониться сразу обоим: и Воруйке, и Огоньку.

   Зухра села на лавку, а Огонек кивнул королевне на Брунгильду:

   - Она преподаст. Вы сначала между собой посражайтесь, – и прищурился. – А то как бы кто из нас тебе чего не повредил.

   На лице Магалехтернис отразилось недовольство, но возражать она не посмела. Встала в пару с Брунгильдой, которая стала ее учить, а те двое принялись мутузить друг дружку. Да не просто, как у нас рубятся, а время от времени подпрыгивая и крутясь в воздухе. Надо признать, красиво, особенно когда у них получалось приземлиться на ноги. А падали часто и довольно сильно, я невольно морщилась. Небось все в синяках.

   Хоно-Огонек из них двоих был сильнее, ловчее и напористее. Видать, не врал, что сражался. Он наступал и нанес Воруйке много ударов, от которых, будь мечи настоящими, наверняка уже полилась бы кровь. Впрочем, тот, надо отдать ему должное, упорно отбивался, используя свою изворотливость. Он уступал Хоно в силе и мастерстве, но был почти равен в быстроте и ловкости. Наблюдая за ними, я подумала про кота и большую бойцовую псину. Второй опытен и скор, много раз бывал в боях, не боится ран и ушибов. Знает, откуда придет следующий удар, умеет отразить его и напасть, прежде чем это успеет сделать противник. Но и первый не лыком шит. На его стороне острые когти, гибкость и злоба, которая бывает только у котов.

   Отвлекшись на Брунгильду, которая наконец чего-то добилась от Магалехтернис, я не уследила, что произошло у Хоно с Воруйкой, а когда вновь на них обернулась, обнаружила, что Тайо лежит на земле, закрывая лицо руками, а Огонек беспомощно трясет его за плечо. Я подбежала и присела рядом, пытаясь разглядеть, что случилось.

   - Чего это с ним?

   Огонек пожал плечами.

   - Не знаю, не сильно вроде ударил…

   Сбежались, столпились вокруг нас девки – ах да ох.

   - Ваше величество, – я осторожно прикоснулась к его плечу, – что с вами? Где болит?

   Он не отвечал, прижимая ладони к лицу. Потом отнял одну руку и замахал на нас – кыш, мол.

   Хоно наклонился: давай отведу к лекарю, но тот зашипел, будто кот.

   - Может, сюда лекаря позвать? – спросила Брунгильда. – Я сбегаю!

   - Не надо никого звать! – взвыл рыжий. - Отстаньте все. Сам дойду.

   Я замахала руками, и девки расступились.

   - Давайте помогу, – сказала я. – Идемте, ваше величество.

   - Я сам, – раздалось из-под ладоней.

   - Сам, сам, - согласилась я. – Просто рядом пойду, на всякий случай. Ведь случись что, за кого же мне замуж выходить? – Я похлопала его по спине. – Вам, верно, песок в глаз попал. Или камушек. Со слезами пройдет. Ну, вставайте.

   Он поднялся, так и закрывая руками глаза. Я, придерживая его за локоть и направляя, повела во дворец. Спросила:

   - Больно?

   - Нет, – буркнул он. – И незачем со мной тащиться.

   - Мне нетрудно. Даже рада с вами прогуляться. А то и случая не было словечком перемолвиться.

   - И о чем нам с тобой разговаривать?

   Этот вопрос поставил меня в тупик. До чего любезный молодец.

   - А о чем вы обычно с девицами разговариваете? – наконец поинтересовалась я.

   Меня разобрало, и я добавила:

   - Или же вы вовсе с ними не общаетесь?

   Хотела пошутить, но он, видать, обиделся: дернул плечом, сбрасывая мою руку.

   - Все. Отстань.

   Я посмотрела вперед. Мы прошли уже полпути. На ступенях дворца нас заметили, и к нам бежало несколько слуг.

   - Доброго здоровья, ваше величество.

   Я поклонилась, хоть он на меня и не глядел, и собралась уже уйти, когда он буркнул – и, видно, не без труда ему это далось:

   - Спасибо.

   Я поклонилась еще раз.

   - Всегда рада помочь.

***

Обратный путь принес нежданную встречу. На перекрестке четырех дорог сошлись: я, Замочек и О Цзынь с невольницами. Состоялся трехсторонний обмен взглядами.

   Я – Замочку (моргание, движение бровями):

   - Ну, что?

   Замочек – мне (едва заметное покачивание головой вправо-влево):

   - Нет еще. Жди.

   Взгляд же, который на меня бросила О Цзынь, можно было истолковать двояко.

   - Ты, тварь, моему парню глазки строишь? Убью гадину.

   Или:

   - Думаешь, увидела нас, и можешь теперь угрожать и ставить условия? Даже не думай. Убью гадину.

   Независимо от того, что она там себе думала насчет нас с Замочком, вот это вот «Убью гадину» читалось в ее взоре очень четко. С виду же мы все трое были просто сама любезность: раскланялись и пошли каждый своей дорогой.

   Я решила поискать Снежка, но переменила направление, обнаружив – о чудо! – Веточку в беседке одного, без единой невесты поблизости. Ветерок шевелил его длинные русые волосы, и на солнце они отливали золотом. Он приветливо встретил меня и охотно согласился нарисовать. Я уселась, как он сказал, и наладилась уже завести беседу о приблудах, как взгляд мой снова упал на Веточкину прическу. Часть волос падали на плечи свободно, часть были забраны: косички шли от висков на затылок и там были собраны в пучок, перевитый не моей ли жемчужной низкой? Я так и спросила:

   - Не моя ли это жемчужная низка у вас в волосах?

   - Твоя.

   - Почему вы ее носите? – спросила я.

   - Нравится – и ношу, – спокойно ответил Ами, шоркая угольком и не поднимая глаз от рисунка.

   Эка. Мысли мои завертелись. Это ведь был дар императору. Я посмотрела на Веточку новым взглядом. А с какой, собственно, стати я решила, что Ами не может быть императором? Потому, что он добр, у него мягкий характер, он обращается со мной дружески и с уважением? Потому что не любит драться, а вместо этого предпочитает рисовать? Потому что меня спутали «подсказки», которые, как я думала, содержатся в представлении? Может, они и предназначены для того, чтобы уводить в сторону от верного решения, а не подводить к нему?

   Все это совершенно сбивало с толку.

Перед началом церемонии Со Фу ясно выразился: «дары императору», так? Значит, рассуждала я про себя, владеть ими может только «божественный». Так почему ж мою низку взял Веточка, а не кто-нибудь другой? Указывает ли это на него как на Камичиро? Если он императором не являлся, мог он его вещь позаимствовать? Принято это у них? Берут императоры друг у друга поносить цацки, как девчонки? Только я собралась подступить к этой теме вплотную, как нелегкая принесла Ворона. Одетый в белые шелка, на фоне которых его смоляные волосы были еще чернее, он шествовал в компании Снежка (который был в черном, ну прямо парочка – по уговору наряжались?) и стайки девок. Увидев нас с Веточкой, он резко свернул в беседку и встал передо мной, как лист перед травой.

   - Ага. А вот и моя будущая жена.

   Что я, спрашивается, должна была на это ответить?

   Оглядел меня с ног до головы, точно я была вещью, и заметил:

   - Ты сегодня хороша. Мне нравится.

   И без лишних церемоний бухнулся на лавку, положив голову мне на колени. Девки так и остались стоять, не зная, что предпринять. Их взоры не сулили мне ничего доброго.

   - Ты чего это делаешь? - отрывисто сказал Снежок. Он недовольно сложил руки на груди и бросил на меня взгляд отнюдь не благожелательный. Затем уставился на Ворона так, будто убить хотел.

   Ну, дела.

   Между тем, башка Текки покоилась у меня на коленях, а я не знала, куда руки девать. Веточка бросил на нас настороженный взор, но промолчал и вернулся к рисованию. Ворон улегся поудобнее, повернул голову, бесстыдно вперился мне в грудь и принялся разглядывать бантики.

   - Вот всегда бы так, – сказал, имея в виду, очевидно, мой сегодняшний наряд. На мне сегодня было платье наподобие арбузного – того, что было на Барбаре в нашу первую встречу. Но то было в темно-зеленую и светло-зеленую полоску, а это мое совсем светленькое, из полос почти белых и цвета молодой листвы. Впереди красовалась шнуровка из бледно-зеленых ленточек, открывая нижнее платье из белых кружев. – Люблю, когда девушка стремится понравиться своему мужчине.

   И ухмыльнулся, нахал. Поднял руку, потянул за ленточку и поинтересовался:

   - А если я это развяжу?

   - Тогда вы разрушите красоту, над которой я так трудилась для вас, ваше величество, – прощебетала я, сгорая от желания врезать ему по морде.

   Неми-Снежок взметнулся и вылетел из беседки, как пинка ему дали. Девки гурьбой последовали за ним.

   - Держи себя в руках, – сказал Веточка Ворону.

   Тот едва повернул голову в его сторону. Хмыкнул:

   - Тоже еще, защитник выискался.

   Шнуровку, правда, оставил в покое, зато велел ему волосы перебирать. Я беспомощно посмотрела на Веточку, но он сосредоточенно рисовал, поджав губы. Я нерешительно опустила руку на голову Ворону, запустила пятерню в его пряди и испустила внутренний стон. Волосы у него были мягкие, точно шелк. Ну почему такой мерзота может быть таким красивым! Это должно быть запрещено. Мерзоты и должны выглядеть как мерзоты. А не обладать длиннющими ресницами и шелковыми волосами.

   Он стрельнул в меня черным глазом:

   - Спать хочу. Всю ночь о тебе думал, глаз не сомкнул, – и подмигнул. Мол, давешние мои слова припомнил. - Сегодня вечером продолжим начатое. А то вчера, – он обхватил мою ногу через слой юбок, - было недостаточно.

   Я продолжала гладить ему голову просто потому, что не знала, что ещё делать. А он через несколько мгновений и впрямь заснул, подлец.

   Только вот покемарить ему довелось недолго. Через некоторое время до нас донесся истошный визг, затем ещё один, и Ворон недовольно приподнял голову.

   - Это кто там кошку мучает?

   И лениво – Веточке:

   - Сходи, узнай.

   Тот и бровью не повел.

   - Еще чего. Сам сходи.

   - Я схожу! – выпалила я.

   Наконец от него избавлюсь. Со всей возможной осторожностью переложив голову Текки на лавку, я подскочила и бросилась прочь, прежде чем он успел меня остановить. Петляя по тропинкам и мостикам, я помчалась в направлении, откуда слышались визги.

   Звуки привели меня на хозяйственный двор. Здесь часть народу занималась своими делами, а часть собралась в кружок, кто сочувственно, а кто с заметным удовольствием наблюдая за тем, как одна невольница охаживает палкой другую. Та, которую колотили, была привязана к столбу и орала как резаная. На рубахе у нее выступила кровь. Тут же распорядитель двора лениво щелкал орешки, наблюдая за наказанием.

   Не то чтоб у нас провинившихся не били, но верещала она так, что меня пробрало. Я подскочила к распорядителю.

   - За что ее так?

   - А она мису украла, - не спеша объяснил он. – Или разбила. Не признается, негодница.

   Девка рыдала, слезы лились ручьем. А вторая знай ее охаживала, сил не жалея.

   - Это за мису так?! – поразилась я. – За обычную мису?!

   - Не за обычную! – распорядитель сплюнул скорлупку. – А очень особую! Любимую троюродной тетушки императора. Ей эту мису полвека назад будущий супруг к рождению первенца подарил. Госпожа Ай Да только из этой мисы фрукты ест. А миса пропала. Опросили всех, в последний раз у этой негодяйки была в руках. Так что пусть поблагодарит, что ей руки не отрубили.

   - Ценная миса, видать, - вздохнула я, от души жалея девку.

   - Еще какая! Великий мастер работал. Там цветочки по краю, редкой лазурной краской писанные, а на донышке закорючка – подпись его, стало быть. Таких во всем свете только две. Теперь одна, видать, – погоревал распорядитель. – Даже осколочков не нашли. Небось, продала кому. И не признается. Руки б ей отрубить… Чересчур уж добр господин Со Фу.

   Страшное видение пронеслось перед моими глазами. Лазурные цветочки… закорючка… Ой, вот же ж…

   - Остановитесь! – что есть силы заорала я и ринулась к той, что била невольницу. – Перестаньте, говорю!

   И давай наскакивать на нее, пытаясь отобрать палку.

   Поднялась суматоха. Часть наблюдающих заволновались, другие полезли к нам, пытаясь разнять. Подскочил распорядитель и ну оттаскивать меня и уговаривать замолчать. Та, что приговоренную била, растерялась, явно раздумывая, а не треснуть ли и меня для острастки – но ведь я была из императорских невест, а потому, наверное, стоило повременить до особых распоряжений.

   - У меня эта ваша миса! У меня! – орала я, изо всех сил стараясь перекрыть всеобщий шум. – Я ее взяла! Простите, пожалуйста!

   Все стихло. Потная и красная, я перевела дух, оправляя платье и волосы, взлохматившиеся от борьбы.

   - У меня, – повторила я уже тише, поскольку теперь меня слушали. – Пожалуйста, простите. Отпустите девицу, она не виновата.

   Та, что с палкой, посмотрела на распорядителя. Он обратился ко мне:

   - Как мы можем верить вам на слово?

   - С места не сойти, у меня она, клянусь! – крикнула я. - Принесу тотчас же! Если нет, можете меня так же поколотить!

   В глазах распорядителя блеснул огонек – видать, мысль показалась заманчивой. Но тут же потух.

   - Император не позволит бить невесту, - с явным сожалением заметил он.

   - Позволит, позволит, – утешила я его. - Разве можно оставлять преступление безнаказанным? Я сама его уговорю, обещаю. Ну? Зачем мне вам врать? Мису принесу до заката. Чтоб мне провалиться. Чтоб мне волк руку откусил. Землю есть буду. Чтоб мне…

   - Ладно, ладно! – замахал руками распорядитель. - Но чтобы до заката! Не то, – он кивнул на рыдающую невольницу, – снова привяжем ее к столбу и в два раза больше палок дадим.

   Я закивала так, что чуть голова не оторвалась. Невольницу развязали. Рыдая, она рухнула на землю. К ней тут же подскочили несколько баб и увели под руки – лечить и утешать.

   - Простите, я не знала. Сейчас же принесу - повторила я, как нашкодившее дитя, и бросилась прочь.

   Ну, дела! Я ругала себя на чем свет стоит. Впрочем, и правда – мне-то откуда было знать, что это любимая миса дурацкой Айды? И чудовище – тоже хорош. Просила же вернуть!

   Пробраться к озеру оказалось не так просто. Ночью в округе не было ни души – теперь же, как нарочно, на пути к роще и рядом с нею кишмя кишели стражники и придворные. Кроме того, мне приходилось следить, чтоб не напороться на кого-то из императоров, в особенности на Ворона, который с той встречи на крыше лип ко мне, как банный лист. Но, крадучись и скрываясь, кустами и задворками я таки добралась до рощи и скорей ринулась к озеру, каждый миг опасаясь, что меня заметят из дворца.

   Вернуть мису немедля я, конечно, посулила опрометчиво. Но что было делать? Следовало выручать девку, она-то ни в чем не провинилась. Я понятия не имела, удастся ли в самом деле достать мису, но об этом я успею подумать потом. Пересиживая в кустах очередного нежелательного встречного, я вспоминала те несколько мгновений, что провела тогда на берегу. Белое чудище удило рыбу, сидя за валуном, и мне оставалось лишь надеяться, что где-то там и находится его логово. О том, как с встречусь с белым, я старалась не думать. Он не опасен, ведь так? Не убьет же меня? Я, как-никак, принесла ему блинчиков. А он со мной даже рыбкой был готов поделиться.

   В роще, пронизанной лучами солнца, царил покой, озеро сверкало зеленью. Пели птицы, из дворца время от времени ветер доносил голоса. Я подошла к тому месту, где давеча встретилась с красноглазым, и, призывая удачу, полезла за валуны.

   Удача откликнулась: логово я нашла сразу. Это была небольшая пещера в паре десятков шагов от кромки воды. Скрытую деревьями и высоким берегом, из дворца ее разглядеть было никак нельзя, и если покой рощи и вправду не нарушали, обитатель пещеры мог жить тут незамеченным до скончания века. Несмело покликав снаружи и не получив ответа, я вошла.

   В пещере был прохладный сумрак, и лишь глаза попривыкли, я разглядела, что она невелика. Потертый плетеный половичок, несколько книг, светильничек, постелька на полу, жаровня – вот, в общем, и все. Ничего себе так чудище обустроилось, уютненько.

   Миса была здесь, причем уже чистая. Я покрутила в руках книги. Толку-то, написаны чиньяньскими крякозябрами. Одна, с картинками, все же привлекла мое внимание, и я сунула ее за пазуху. Потом верну. Он же не отдал мне мису вовремя, верно? По его милости человека исколошматили. Вот и книгу свою подождет. А я, может, извлеку из нее что-то полезное. Например, буду по ней чиньяньскому учиться. Собираюсь я стать императрицей или нет? Ха-ха.

   Я сделала шаг, чтобы идти назад, и веселья у меня поубавилось.

   Что-то грохнуло, и все погрузилось во тьму. На месте прохода образовалась глухая стена.

***

Чего я только не перепробовала. Колотилась, скреблась, искала потайные рычажки, прыгала по пещере в надежде случайно нажать тот самый камушек, который заставил дверь закрыться, звала на помощь и даже пробовала поддеть плиту ногтями. Тщетно. Она сидела как влитая. Даже зазора не отыскать.

   Когда мне почудилось, будто я услышала гонг, во мне все упало.

   Я пропустила испытание. Даже если повезет и я выйду отсюда, шлем уже не достать. Из дворца меня выпрут завтра же.

   Обессилев, я рухнула на лежанку и зарыдала.

***

Распевая протяжные песни, мы с императорами водили хоровод. Божественные были наряжены в белолесские рубахи и носили, точь-в-точь наши девки, красные бусики. Я же была наряжена в лазоревый чиньяньский кафтан, подпоясанный широким поясом, и штаны, заправленные в короткие сапоги. И прическа у меня была местная: косички на висках, гулька на макушке, волосы ниспадают на плечи.

   - Березонька белая, девица несмелая, – с душой выводили мы с императорами. – Приди ко мне в горницу, ты же моя горлица…

   - Падите ниц перед императрицей! – раздался чей-то глас, и императоры, разомкнув хоровод, бухнулись передо мною.

   Переступив через одного из них, передо мной появилась Ферфетка с мечом и сказала:

   - Будем биться! Докажи, что можешь владеть «Витязем»!

   Мы стали ратиться на мечах, а потом Ферфетка исчезла, и вдруг оказалось, что я в латах и полном вооружении сижу в седле. Прямо на меня несся верхами другой рыцарь. Он с что есть дури ударил меня копьем, я опрокинулась с коня и грянулась оземь.

   Рыцарь спешился и наклонился надо мной. На его шлеме сменяли друг друга веселые картинки.

   - У тебя вообще, что ли, страха нет? - погладив меня по щеке, ласково спросил рыцарь.

   Мир плыл и кружился предо мною.

   - Ты кто? - слабым голосом спросила я.

   - Айю.

   - Айю?..

   - Так называют тех, кто приносит несчастье, – сказал рыцарь. Теперь вместо шлема его лицо до самых глаз закрывала черная ткань, а эти самые глаза горели красным. – Думаю, тебе лучше уйти.

   Тут до меня дошло, что я не сплю, что я по-прежнему в пещере чудовища, а оно сидит на корточках рядом со мною и смотрит на меня. Я с криком подскочила, долбанулась головой о стену, взвыла от боли, отпихнула красноглазого и то на четвереньках, то бегом полувыкатилась-полувывалилась наружу.

   Весь мир был залит лунным светом, озеро блестело, звезды сверкали, лес темнел, гора сияла. Царила ночь. Из дворца не доносилось ни звука. Место, на котором висела луна, подсказало мне, что теперь заполночь.

   Со стоном я рухнула на влажный холодный песок и в бессильной злости замолотила по земле кулаками. Проспала! Я все проспала! Пока другие невесты состязались, я дрыхла, запертая в пещере. Завтра же меня вышвырнут. Не видать мне «Витязя», как своих ушей.

   - Пропади оно пропадом! – наконец выкрикнула я.

   Но тут же мне чутка полегчало. Ибо я нашла виноватого.

   - Ты! – змеею взвихряя песок, я развернулась и направила обвиняющий перст в красноглазого, который наблюдал за мной, стоя рядышком. - Это ты во всем виноват!

   - В чем? – спросил он.

   - Ты запер меня! В своей… этой… – от гнева и возмущения у меня не хватало слов, и я, хватая ртом воздух, ткнула пальцем в сторону логова.

   - Ну, прости, - покаянно отозвался он. – Ты, вроде, сама пришла.

   - А я откуда знала, что ты людей запираешь?! Кто так делает? Снаружи от воров запирают! Снаружи, а не изнутри!

    - Мне очень жаль, – кротко сказал красноглазый.

   - Просила же мису вернуть! Просила!

   - Какую мису?

   - Вон ту! – я показала в пещеру. – Где блины были.

   - Я не знал.

   - «Я не знал», – передразнила я. – Из-за тебя человека чуть не убили! А я.. а я… - от гнева и возмущения у меня перехватило дыхание. – …вот чтоб тебе тоже так!.. Чтоб эта твоя… дверь закрылась и больше тебя не выпустила! Чтоб тебе света белого век не видать! Чтоб…

   Пока я изливалась, белый сходил в пещеру и принес мису. Я злобно выхватила ее и зашагала к валунам. Нет, ну это ж надо такому случиться! До второго испытания не дошла! Езжай теперь домой несолоно хлебавши.

   - Ты одна из невест, что ли? – следуя за мной, спросил белый.

   - Теперь уже нет, – огрызнулась я и сделала попытку перелезть через камни. Но обнаружила, что одно дело днем и с пустыми руками, а другое – ночью и с мисой. В карман она не влезала, за пазуху тоже. Я покрутилась так и эдак и поняла, что или я, или миса. Вместе мы на ту сторону не переберемся. Можно, конечно, попытаться обогнуть по озеру вплавь, но…

   - Залезай. Я передам.

   Делать нечего, полезла. Красноглазый – следом. Дождался, пока я спущусь с другой стороны, и, сидя на камне, отдал мне мису.

   - Прости. Мне правда жаль.

   - Себя пожалей, чтоб тебе провалиться.

   Яростно шмыгая носом, я зашагала вверх, ко дворцу. Еще не хватало разрыдаться перед чудищем. Верно говорят: не делай добра, не получишь зла. Взбрело же в голову угощать блинами! Страдай вот теперь за свою доброту. Коту под хвост вся поездка.

   - Чтоб тебе пусто было! – отводя душу, выкрикнула я в ночную тьму. – Страшилище красноглазое.

***

Палило солнце. Ледяной ветер продувал одежки, в которые кутались девки, взметал длинные пряди императорских волос. Мы собрались на площади, чтобы узнать от Со Фу, кому собирать вещички. И я знала, чье имя сейчас назовут.

   Притоптывая, чтобы согреться (вот как так бывает, а? чтоб лицо горело, а уши и ноги леденющие), я думала: расскажу – засмеют. «Будешь куртизанкой», «Ты из нас самая умная»… Самая умная до второго испытания не дошла. Полсвета проехала, чтоб пару дней поголодать, помучиться в корсетах и убраться несолоно хлебавши. Змеищам – я покосилась на безмятежную О Цзынь, самодовольную Ферфетку и суровую Магалехтернис – считай, без борьбы проиграть.

   Хуже всего, что в эти мгновенья волновали меня прежде всего не ужасные картины порабощения мира, которое, несомненно, устроит дорвавшийся до «Витязя» император. А то, что дома позора не оберусь. Дело мне великое доверили. А я сплоховала. Как Явору в глаза посмотрю? Как скажу ребятам, что придумка ихняя великая в полном распоряжении жестокого супостата?

   - Итак, – сказал Со Фу, заглядывая в свои бумажки. - Накануне вечером, как мы знаем, состоялось очередное испытание, и в ваши вазы были положены очередные пинь. Как известно, те, кто набрал их меньше всего, должны будут нас покинуть. Сейчас я назову их имена. Элоиза из Камберы. Мисса из Бозлинки-на-Кочке. Магалехтернис из Локланда.

   Э… пронесло, что ли? Я еще поборюсь, я очарую императоров, я добуду шлем и покажу им всем! Подумаешь, не явилась, может, у меня там пеньков больше всех, так я…

   - …и Малинка из Крутограда, – продолжал Со Фу, – которая не явилась на испытание и, согласно правилам, должна покинуть состязание. Ваши вещи уже собирают. Прямо отсюда вы направитесь к воротам. Там вас заберут и отвезут в Нижний Шихао, чтобы…

   В это мгновение невольница подскочила к стражнику, тот подскочил к одному из придворных, тот – ещё к одному, и этот третий метнулся к Со Фу, сунул ему что-то в руку и давай шептать.

   - Изменения! – Со Фу вскинул руку, и понурившиеся было изгнанницы встрепенулись: а ну как ошибочка вышла? - Вот это, – старичок поднял повыше, чтобы показать всем, - было найдено в вещах Малинки из Крутограда.

   Я присмотрелась. Какая-то цацка. Булавка, что ли? Заколка какая? Бантик вроде или бабочка. Я такой у себя не припоминала. Лазурью она сверкала на солнце.

   - Эта сапфировая шпилька принадлежит императору, - сказал Со Фу.

   По рядам пронесся ропот. Девки зашушукались, зашумели. Некоторые отодвинулись от меня. Императоры устремили на меня пронзительные взоры, а стражники сделали стойку.

   Я сначала не поняла, а как дошло, что они тут все заподозрили, меня прошиб холодный пот.

   - Это не мое! – крикнула я. – Я не брала! Клянусь, ничего не трогала!

   Но девки уже шарахнулись, как от зачумленной, а стражники подхватили под локти, и потащили, и поволокли.

   Свет померк перед моими глазами.

   Малинка стала воровкой.

События которой восстановлены (частично) по свидетельствам очевидцев.

   - Выкуси, выкуси,

   Накося да выкуси,

   Ай-люли, ай-люли,

   Вот возьми и выкуси.

   Распевала я, победно взирая на хихикающих в ладошки невест и – кто недоуменно, кто с усмешкой – взирающих на меня императоров. Я размахивала юбками, поворачивалась вокруг себя, притопывала и прихлопывала, каждое мгновение рискуя свалиться с крыши, и точно знала, что замечательнее танца и песни ещё никто не исполнял. Я – самая красивая в Чиньяне. Да что там в Чиньяне, во всем свете! Я – самая умная, хитрая и ловкая. Никто не заборет меня, никто не в силах со мной состязаться. Не зря Явор доверил мне это задание, ой не зря! Я, считай, уже победила. Я их всех тут уделаю!

   Хотела бы я, чтобы все это мне привиделось. Как было бы прекрасно, если бы мое выступление (а также все остальное, случившееся в тот день) оказалось лишь сном.

   Но нет.

   После того, как Со Фу показал всем заколочку, стражники, как было сказано, подхватили меня под локотки и уволокли вслед за старичком в императорский дворец. Там меня привели в нарядные покои и оставили с Со Фу наедине.

   Не успел он слова молвить, я бухнулась ниц и завопила:

   - Не брала я эту цацку, дедушка! Клянусь, не брала! Ничего не крала! Не отрубайте мне руки, молю! И не бейте меня палками!

   Со Фу дождался, пока я охрипну и выдохнусь, а потом сказал:

   - Поднимись, дитя. Никто тебя ни в чем не обвиняет.

   - Жизнью клянусь, не брала, - набрав воздуха и снова вознамерившись стукнуться об пол лбом, начала я, но остановилась. – Что?

   - Тебя ни в чем не обвиняют, – повторил Со Фу. – Разве ты не помнишь, что говорилось в первый ваш день в Небесном Шихао?

   Я быстренько прокрутила в памяти речи Со Фу. Пеньки, правила, испытания, какие-то там кружали… ни слова о булавках, заколках или яхонтах.

   - Про шпильки не помню, – честно призналась я. – А что?

   Со Фу тяжело вздохнул и посмотрел на меня по-доброму, с бесконечным терпением: мол, как вот с тобой?

   - Это дар императора, - объяснил он. – В знак особого его к тебе расположения. Это значит, он желает, чтобы ты осталась и продолжила участие в испытаниях, несмотря на то, что пропустила вчерашнее. Кстати, дитя, поведай: где ты была?

   - Ээээ… приболела. Проспала.

   - Тебя искали по всему Небесному городу, и в твоих покоях тоже, и не нашли.

   - На крышу заглядывали? – спросила я деловито.

   - На крышу? – переспросил Со Фу.

   Я закивала.

   - Вот там я и была. На крыше. Есть у меня одно местечко. Укромное. Я туда забралась, мне стало нехорошо, голова закружилась, я потеряла сознание и заснула. Вот как все было. Да.

   - Ну что ж, – сказал старичок, делая вид, что поверил. – Пусть так. Надеюсь, теперь тебе лучше?

   - О да, – заверила я. – Еще как. Здорова, как лошадь.

   - Рад это слышать, – сказал Со Фу. - Ты знаешь, что вчера было за испытание?

   Я помотала головой.

   - Невесты должны были накормить императора.

   - Накормить?

   - Да. Приготовить что-то вкусное.

   Я открыла было рот сказать, что я вроде как это уже сделала – и закрыла. Если бы мне хотели мои блины засчитать, засчитали бы, вместо того чтобы дарить заколки.

   Со Фу тонко улыбнулся.

   - Император проявил свое благоволение и позволил тебе остаться, но это не означает, что ты можешь задание не выполнять. У тебя есть время до последнего испытания, настолько велика милость Божественного. Однако, – добавил Со Фу, – не следует забывать о том, что расположение его величества переменчиво. Поэтому не советовал бы тебе слишком с этим затягивать. Ведь совсем скоро следующее состязание, и как знать, пройдешь ли ты его. И появишься ли на нем вообще, - не преминул заметить Со Фу.

   - Появлюсь, – пылко заверила я. - Вот вам слово, теперь ни одно испытание без меня не обойдется!

   Со Фу покивал.

   - Можешь идти, дитя. Нынче представлений и испытаний не будет, сегодня день отдохновения. Можешь провести его, как угодно. Даже не приходить ужин с императорами, ежели таков будет твой выбор. Ступай. И не забудь подарок.

   Яхонтовая цацка горела на моей груди синим огнем – я прицепила ее на самое видное место, чтобы всем показать, кто теперь тут главная. Исполненные зависти девичьи взоры провожали меня, покуда я гордо шествовала к невестину дворцу. Получили? Ха. На испытание не явилась, а подарок от Камичиро получила. Как вам такое? Выкуси, Ферфетка. Подавись, О Цзынь! Прощай, Магалехтернис! Видали, все остальные? Все теперь мне по плечу. Кому ещё из вас такое удавалось? Хочешь влюбить в себя императора за два дня? Спроси меня, как! Ай да Барбара, ай да королева! А я ещё в ней сомневалась! Еще советами недовольна была! Да теперь из меня будет первая во всем свете дамозелька. Я теперь так в корсет затянусь и такой дурой прикинусь, что у меня сама Барбара начнет уроки брать.

   Любопытно все же, кто именно из них меня любит?..

   В своих покоях я немедля созвала всех невольниц, которых смогла собрать, и повелела выстирать и выгладить все платья. Сама же искупалась, вымыла волосы до скрипа, облилась душистой водой и полдня провела перед зеркалом. Чесала косы, чернила ресницы, белилась, губы помадила, наряжалась – словом, наводила дамозелькину красу. Если я, не особо даже стараясь, такого успеха добилась, то что же я в полную силу-то смогу! Больше уж я себя жалеть не буду, думала я, веля невольнице как следует затягивать корсет. Теперь-то я не поленюсь таскать на себе все эти шмотки, обещала я себе, напяливая десятую по счету пышную юбку, а сверху – лазоревое платье, к которому как раз замечательно подходил императорский дар. Уж я теперь буду выходить только в полном вооружении, уж я направлю на императора всю силу своей красы, и – мало ли? – может, дальнейших испытаний-то и не понадобится. Может, через день-другой этот олух, сраженный моей красотою, всем объявит, что обожает меня и делает своей избранницей. В качестве свадебного подарка я потребую шлем и переправлю его ребятам. А сама – как знать? – может, и решу остаться. Ну а что? Почему бы мне и не стать императрицей?

   - Ну, дела… - только и сказала, заглянув ко мне, Брунгильда.

   - Да? – радостно сказала я, вертясь перед ней, чтобы показаться со всех сторон. - Ну как?

   Брунгильда только руками замахала – с ума сойти, мол, и за сердце схватилась, будто сейчас не выдержит.

   - Ты, конечно, и без того была ничего, – сказала она, – но чтобы так... Ферфетка просто лопнет от зависти. Когда всем объявили, что ты получила дар императора, ее всю аж перекосило.

   Впервые за этот день меня посетила мысль, от которой я перестала лыбиться как дурочка. Я остановилась крутиться и спросила Брунгильду:

   - А ты? Ты же не станешь меня за это ненавидеть?

   Та расхохоталась так, что дворец заходил ходуном.

   - Я-то? Да я ж даже не знаю, кто тебе подарок подарил! Если этот твой черный – спасибо, не надо. Мне кой-кто другой приглянулся.

   - Правда? - жадно спросила я. – И кто?

   - Не скажу, – ответила Брунгильда. – Какая разница. Да у нас толком и не ясно ничего. А ты знаешь, – перешла она на шепот, – думаю, что это точно не Хоно. Он, – Брунгильда наклонилась к моему уху и зашептала совсем тихо, - кажись, на Зухрашку глаз положил.

   Мы захихикали.

   В дверь постучали, и невольница внесла поднос, ломившийся от угощений: на нем были большие блюда с закусками и сладостями и красивая расписная бутыль.

   - Император шлет вам угощение и просит выпить за его здоровье, - кланяясь, сообщила девка. - Его величество надеется, подарок пришелся вам по душе.

   Я велела передать, что довольна и благодарна, и пригласила Брунгильду со мной попировать. В кои-то веки Камичиро сподобился подать не такую уж гадость. Наряду с местной едой на блюдах обнаружились и понятные нам закуски вроде рыбки пряного посолу, копченой говядины, а также недурные чужедольние сласти.

   - Вот подарок так подарок, - разглядывая бутылку, сказала Брунгильда.

   Я откупорила бутыль. Оказалось, зелененькая настоечка. Мы попробовали – вкусно! Кисло-сладко, с пряным травяным ароматом, чутка медовым, и слабой горчинкой. И крепкая вроде, а пьется легко: чуточку обожжет, а потом такое тепло приятное по телу разливается.

   Сделав глоточек, Брунгильда убежала: ей шепнули, что одно из испытаний – танцы, а у нее, сказала она, с этим не очень, так что лучше заранее приготовиться.

   Я пожелала удачи, а сама решила не гоношиться. Что-что, а плясать я была мастерица. К тому же, Со Фу сам сказал: сегодня день отдохновения. Вот и отдохну. Будет ещё время для суеты. А сегодня у меня праздник.

   Я полюбовалась в зеркало на свои точеные плечики и лебединую шейку, шелковое платье да яхонтовую шпилечку, румяные уста да нежные щечки, пышные завитушки и узкие косички – и хлопнула еще чарочку, теперь уже за свое здоровье. Глянула в окно на дивную рощу да зеленое озеро – красота-то какая, лепота! – и выпила еще.

   А потом еще.

   И еще.

   Дальнейшее в единую картину не складывается.

***

- Ай-люли, ай-люди, накося да выкуси, – пела я, крутясь и подпрыгивая. – Видала, Ферфетка? Думала, самая что ни на есть тут красивая? Кто здесь самая распрекрасная дамозелька? Я – самая распрекрасная дамозелька. А, ваши величества, – это уже относилось к подошедшим Кумо, Ворону и Медку. Я отвесила поклон, рискуя навернуться. – А вы знали? Я ещё и петь могу!

   А! кто! здесь станет

Так вот, значит, как прогоняют неугодных невест. Я стояла на пустынной площади и жалась к стене в тщетных попытках укрыться от пронизывающего ветра. Лицо горело, глаза слезились, и никому не было до меня дела – только стражники стояли у ворот, бессмысленно пялясь в пустоту.

   Ни один император не вышел со мной попрощаться, и прочим невестам не дали мне и словечка сказать. Выпроводили, как приблудную шавку. Подкатила телега, меня погрузили на нее со всем добром и отправили в Нижний город. Я переночую на белолесском подворье, а наутро отправлюсь домой. Ах, Камичиро, не сложилась наша с тобою любовь…

   Видно, оттого, что вчерашняя настойка ещё бродила во мне, меня разобрало, и пелена слез застлала мне очи. До чего бесславно закончилось мое путешествие. Всего несколько дней – а я уже успела освоиться во дворце, привязаться к Брунгильде и даже к семи императорам. Сколько всего осталось несделанным, сколько – невыясненным! Что связывало Замочка и О Цзынь, за которыми я наблюдала из кустов с замиранием сердца? Как относится к приблудам Снежок? Кто знает, может это он император. Я даже не успела узнать, кто из семерых Камичиро. А теперь возвращайся с позором и бессильно взирай, как кровожадный супостат порабощает мир с помощью веселых картинок из «Витязя». До чего бесславна моя судьба!

   Я поникла главою, и слезы капали, расплываясь пятнами на шелковом платье.

   В императорском городе все сияло сочной зеленью и яркими красками, из пены цветущей сливы выступали золотые крыши дворца, а вечерами в стрекочущих сумерках плавали розовые туманы и горели разноцветные фонарики. После всего этого Нижний город показался мне неприютным и суматошным. Все здесь было красно-бурое, темно-серое и какое-то пыльное. Деревянные и глиняные постройки нависали над улицами, теснили друг дружку. Почти у всех домов стояли прилавки, с которых торговали ношеной одеждой, чаем, побрякушками, жареной снедью. Все толкали, орали, пихались, и стражникам приходилось прокладывать нам дорогу чуть ли не силой. На улицах царило оживление, но какое-то нехорошее. Я ещё прежде поняла, что Шихао – людный город, но чтобы настолько… К тому же в прошлый раз создавалось впечатление, что люди мельтешат, потому что сильно заняты и им всем куда-то надо. Сейчас же на улицах было полно оборванцев, которые слонялись без дела, и вид у них был не то чтобы безобидный. Повсюду стоял гам, тут и там слышались громкие возгласы.

   Какой же отрадой стало наконец-то добраться до белолесского подворья. Перед нами распахнули ворота, мы въехали на широкий двор, и я чуть не заплакала, вдохнув знакомые запахи. Пахло кашей и пирогами, люди перекликались по-нашему. В сердце Крайсветной, в самой гуще чуждого, суматошного Шихао я нашла уголочек родины.

***

На постоялом дворе мне отвели спальный угол. Я застелила постель, затолкала под лавку вещи. Переоделась в белолесскую одежу, с облегчением содрав с себя постылый корсет. Расчесала дамозелькины кудельки, заплела косы и, став похожей на человека, пошла в едальню. В большой горнице было полно народу: торговый люд прибывал и убывал, купцы чесали языки и обсуждали сделки, путники обменивались новостями. Я попросила вареников и села подальше от всех, чтобы погрустить в одиночестве.

   Напрасно я пыталась задержаться во дворце, тыкая под нос распорядителю императорову шпильку. Подарок, сказали мне, действовал только в прошлый раз, а в этот, если б Камичиро хотел меня простить, он бы подарил ещё один. А раз не подарил, значит, желает, чтоб я уехала.

   - Придурок, - цедила я сквозь зубы, с яростью набрасываясь на еду. – Вот, стало быть, какова твоя любовь. Предатель! Подумаешь, разок набралась. С кем не бывает.

   - Ты кого это лаешь? - с любопытством спросил, подсаживаясь ко мне, низкорослый мужичок.

   - Бадейка! – я поперхнулась, и творог разлетелся по столу. – Какими судьбами?

   Бадейка был помощником купца Малыги, который торговал осколковскими приблудами.

   - Да вот, приехали по делам – купить да продать, как водится. Еще пару деньков тут, и назад. Может, и ты с нами? Молвят, выперли тебя?

   - Кто? – я огляделась, будто говорящие должны были быть где-то рядом.

   - Ну как же, – Бадейка устроился поудобнее и отхлебнул квасу. - За испытаниями весь Шихао следит, на невест ставят. Я, как узнал, что это ты, сразу на тебя поставил. А тебя глядь! – и вышибли.

   Бадейка сокрушенно покачал головой, печалясь о потерянных деньгах.

   - Меня только с утра вышибли, – сердито сказала я. – Это откуда известно?

   - Ну как же. Мушки-поглядушки по дворцу летают и тотчас все докладывают.

   - Мушки… кто?!

   - Поглядушки, – с упреком воззрился на меня Бадейка. – А ты что подумала? Вот…

   Он быстренько слетал куда-то, вернулся с кипой листков и положил передо мной на стол.

   - Даже на чужедольнем делают, гляди, – похвастался он, будто его рук было дело, – ибо много здесь приезжих, которые жизнью дворца очень интересуются.

   Не веря своим глазам, я просматривала листки, и передо мною разворачивалась повесть невестиных испытаний. Рисунки были прямо как живые, и сопровождал их довольно бойкий (насколько мне позволяло оценить знание чужедольнего) рассказ, состоявший из некой толики правды и значительной доли сплетен и домыслов.

   Вот мы стоим перед дворцом, на возвышении выстроились императоры, а Со Фу вещает о правилах состязаний.

   «Кто не угадает, та выбывает!» - гласил заголовок.

   «Самая красивая невеста, по мнению обитателей Шихао» - и дальше списочек, возглавляла который – ну кто бы сомневался – Ферфетка. Я значилась где-то в середине, поближе к концу.

   «Жены из Зель-Хаттуна – самые верные», – сообщала подпись под изображением закутанной девки, в которой я без труда узнала Зухру.

   «Малинка крутит сразу с двумя? Невеста из Крутограда не теряет времени даром». Рассказ сопровождался двумя картинками: на одной девка в необъятных юбках (без сомнений, я) летит вниз головой с крыши, а парень в роскошных одеждах (Замочек) тянет руки ее подхватить, на второй – черноволосый красавец прижимает к стенке ту же девку (стало быть, опять меня).

   Головная боль, которая было поутихла, настигла меня с новой силой. Я листала и листала, не в силах ни оторваться, ни прекратить свои мученья. Тут было все: и вручение даров, и все наши стихи, и картинки того, как императоры ратятся на тренировочной площадке… С огромным облегчением я поняла, что ни про О Цзынь с Замочком, ни про то, как я бегала в запретную рощу, ничего не было. То ли мушки-поблядушки не летали по ночам или не всюду, то ли у их хозяев имелись зачатки совести.

   Ха! А вот это уже интересно. «Императоры не поделили невесту!». Рисунок изображал Ворона и Снежка, которые собачились чуть не до драки, следующий – Снежок одиноко утирает слезы на берегу пруда. Кого же это они не поделили, интересно знать? Передо мной, как живая, возникла картинка: Веточка меня рисует, мы с Вороном на лавочке, а Снежок мечет в меня испепеляющие взоры. Так-так-так…

   - Говоришь, ставки? – переспросила я.

   Бадейка истово закивал.

   - Каждый день все, кто интересуется ходом состязаний, собираются после заката в харчевне «Голова дракона», где обсуждают последние новости, поступки невест и поведение императоров. Там же и принимаются ставки. Эх… Кто ж знал, что ты можешь выбыть… В дамозельку нарядилась, подарок получила от императора… И вот. Ай-яй-яй, – цокал языком Бадейка, осуждающе взирая на меня.

   - У! – замахнулась я на него. – Правда, что ли, хотел, чтобы я вышла замуж за людоеда?!

   - Так, может, это все неправда, - замахал руками Бадейка. – Ну, пропали девять девок, это да, а что с ними там случилось, никто ж на самом деле не знает…

   Светлая мысль озарила мою голову.

   - А ты знаешь, кто из них император? - жадно спросила я у Бадейки.

   Тот покачал головой.

   - Он показывается на людях лишь несколько раз в год, по большим местным праздникам. Проезжает по городу в полном торжественном облачении, а оно такое, что человека толком не видать. Драгоценные каменья, шелка, золотище – только и видишь, что блеск. Местные сами толком не знают, как их правитель выглядит, разве что его ближний круг.

   Да уж. А я понадеялась. Ну, что ж…

   - А это вообще законно? – я потрясла листками перед лицом Бадейки. – Император или Со Фу знают? Это кто вообще разрешил?

   - Ну, народу как-то надо развлекаться, - ответил Бадейка. – Тех мушек поди поймай. А Камичиро сейчас и без того забот хватает.

   - Тоже мне заботы, сиди невест выбирай.

   Бадейка хмыкнул и покачал головой.

   - Что ты там делала, во дворце? Вообще ничего не знаешь, что ли? Все из-за приблуд, будь они неладны, из-за того, что Камичиро хочет князя Персика забороть.

   При слове «приблуды» я навострила ушки и обратилась в слух.

   Картина вырисовывалась такая. Камичиро урядил у себя мастерскую, какой ещё не было. Или же хочет сделать ее такой. Набрал туда самых лучших на свете умников. Но что они делают, никому толком не известно. Многие считают, что император просто распускает слухи о том, чего у него на самом деле нет. Но Бадейка думает иначе. Камичиро молодой, но не дурак. Приблуды его умники очень даже делают, но пока что только для своих: император хочет убедиться, что они и впрямь так хороши, и лишь потом начать торговать ими. Он не торопится. Это серпентарии да осколковские сляпали – и тут же продают. Зайдет – хорошо, нет – ещё сделаем. Здесь люди не такие. У них больше терпения. Если Камичиро и впрямь чего-то добился, если он не будет спешить и сделает все как следует, то…

   - То что? – спросила я.

   - То принцу Персику мало не покажется. И нашим осколковским заодно.

   Я помолчала.

   - А в чем забота?

   Камичиро, сказал Бадейка, был зол на отца, что тот попустительствует изготовлению пиратских приблуд. Считал, они позорят Чиньянь. Прежний правитель смотрел на поддельные приблуды сквозь пальцы, тем более что, строго говоря, противозаконного в них ничего не было. Ну, похож путеводный клубок на «персиковый». И что с того? Ну, выходит из строя через полдня. А тебя никто не заставлял покупать. Пару-тройку раз эти артели даже разгоняли, но они же как крысы. Выгонишь из одного места, появятся в другом. Так что при прежнем императоре все шло, как шло. А новый взялся за дело круто. Все поддельные приблуды запретил, артели велел распустить, мастерские закрыть. Тех, кто не стал закрываться по доброй воле, разгоняют силой. Работников – на поля, владельцев, что ослушались приказа, в темницы. Мастерские разрушают до основания. Люди возмущаются. Многие не хотят уезжать, прячутся от стражи, бродяжничают, нищенствуют и бунтуют.

   - В этом и забота, - сказал Бадейка. – Думаешь, это легко? Оно, конечно, император есть император. Хочешь – согнал людей, хочешь – разогнал. Но приблудами многие зарабатывали, а теперь у них кусок хлеба отняли. Неспокойно в столице.

   Я переваривала услышанное и размышляла, закусив губу: а стоит ли мне спешить уезжать? Выгнал меня император – и выгнал, какая ему теперь разница. Может, так даже лучше. Я в городе, никакие мушки-подслушки за мной не следят. Испытания проходить не надо. Сама найду мастерскую, без всяких там императоров.

   - А где императорские приблуды делают, знаешь?

   Бадейка усмехнулся.

   - Откуда?! Это знает разве что его ближний круг. Ну и, понятно, евойные умники. Прячет он приблуды старательнее сокровищ. Коих, говорят, у него великая тьма. Одно тебе скажу. Ежели и есть где та мастерская, руку дам на отсечение, она у Камичиро под боком. Он этим всем занимается самолично. И не думаю, что каждый раз станет бегать в Нижний Шихао. Тем паче учитывая, что мастерские, где стряпали подделки, вряд ли для изготовления серьезных приблуд пригодные.

***

Я увязалась за Бадейкой в город: он направлялся по делам, а я воспользовалась случаем, чтобы с его помощью добраться до рынка и купить там ребятам какие-никакие подарочки. Ложечек-то серебряных мне во дворце спереть так и не удалось. Следуя за Бадейкой, я глазела по сторонам, но то и дело отвлекалась, погружаясь в думы. Из головы у меня не выходили его слова после того, как я поведала ему о причине, по которой вылетела с состязаний. Бадейка попросил меня поподробнее рассказать о напитке и закрыл лицо ладонью, когда я поведала, сколько выпила. Судя по всему, сказал он, мне подсунули эйлорийскую настойку – редкое и опасное зелье, в которое каких только не входит дурманных трав. Готовить его запрещено – но многие, конечно, все равно готовят, и стоит такая бутыль целое состояние. «Кто бы тебе его ни подсунул, – сказал Бадейка, – император или кто-нибудь еще, он тебе не друг. Он понадеялся (и не напрасно!) что ты окажешься достаточно глупа, чтобы его попробовать. Люди чего только не творят, этого зелья упившись. Иные после пары глотков с крыш кидаются. А ты в одно лицо бутыль приговорила. Повезло, что осталась цела».

   По мере того, как мы приближались к рыночной площади, улицы полнились народом, и вот мы уже не шли, а едва продвигались. Протискиваясь сквозь толпу вслед за Бадейкой, я подумала о том, что давешнее чувство меня не обмануло: город гудел, как растревоженный улей. Люди собирались по трое, четверо там и сям и о чем-то горячо судачили. На некоторых площадях так и вовсе образовывались целые толпы людей, которые орали с багровыми от натуги лицами и размахивали палками, вилами, лопатами и прочим таким. Кое-где мелькали ножи и топоры.

   Бадейка встревоженно обернулся.

   - Малинка, тебе бы…

   Тут вдруг все как один завопили, издали донесся истошный рев труб, и в толпу вломилась императорская конница, давя людей лошадиными копытами и направо и налево нахлестывая плетьми. Бадейку смела толпа, меня подняло же людской волной, изрядно поболтало и отбросило в сторону. Прижавшись к стене, я закрыла глаза и уши и заверещала как резаная. Меня били, толкали, пихали, мимо проносились люди и лошади, раздавались вопли и треск. Приоткрыв глаза, я с изумлением узнала в ближайшем всаднике Хоно. Я позвала его, но он, похоже, меня не заметил. Глаза у него были безумные, на лице – кровь, не поймешь, его или чужая. Он наотмашь рубанул мечом какого-то мужика, и тот упал на меня, придавив потной вонючей тушей.

   - Мама, - пискнула я. - Мамочки…

   И потеряла сознание.

   Очнувшись, я не сразу поняла, что вишу на лошади, болтаясь поперек седла. Кто вез – поди знай. Вместе с неведомым всадником мы протряслись несколько улиц, и, когда бурление и крики стали удаляться, тот наконец остановил лошадь, усадил меня перед собой и оказался Воруйкой.

   Меня трясло, и я знай таращилась ему в лицо, готовая разреветься. Совершенно некстати и против всяких доводов рассудка в моей голове одновременно пронеслись две мысли. Первая: прилично ли парню быть красивее девки? И вторая: может ли быть так, что у живого человека глаза точь-в-точь как драгоценные камни? Вот как у Воруйки. Зеленые и сверкающие, будто смарагд.

   - Воруйка, значит, – без всякого тепла произнес он.

   На миг мне показалось, что он читает мои мысли, однако тут же сообразила, что он это, должно быть, о моих пьяных речах. Но я была не в том состоянии, чтобы объясняться.

   - Ч-ч-что случилось? – наконец удалось произнести мне сквозь зубную дробь.

   - Народ возмущается, – коротко сказал он. - Сиди смирно. Н-но!

   И мы вновь помчались по улицам. Через некоторое время к нам присоединились несколько стражников, которые расчищали путь. Я с ужасом глазела по сторонам – повсюду избитые, окровавленные люди, кое-где раненые (а может, уже и мертвые) кучей лежат. Пыль столбом, и воняет кровью.

   - Ай! – мои раздумья прервал камень, больно ударивший в плечо.

   Мы въехали на площадь, где стражники и другие императоры расправлялись с возмутителями спокойствия. Большую часть им удалось усмирить, но оставались неохваченные, они-то и накинулись на нас, свежеприбывших, швыряясь глиной, камнями и песком.

   Тайо выругался и закрыл ладонью лицо. Ему в глаз, что ли, попали? Я съежилась, стараясь укрыться от камней. Они были небольшие, но кидали метко, так что прилетало порядочно. Я знай себе ойкала, когда попадал очередной.

   Воруйка крикнул что-то, и к нам подлетел Медок.

   - Забери ее… увези, – прохрипел Тайо и пихнул меня ему.

   Тот ловко перехватил меня, лихо присвистнул, и мы помчались. Дороги Золотко особо не разбирал и давил подвернувшихся без всякой жалости.

   Во дворце, конечно же, обо всем уже знали. Девки в полном составе собрались у главных ворот, ожидая императоров, как верные невесты – воинов с поля боя. Так что въехали мы красиво. Я собралась было спрыгнуть на землю, но Медок удержал меня, легонько прижав к себе. Улыбнулся, в глазах заплясали золотые искорки.

   - А благодарность спасителю?

   И, прежде чем я успела что-нибудь сказать, запечатлел на моих устах медовый поцелуй.

Коварна девичья судьба и привередлива. Сегодня ты ходишь в любимицах императора, а завтра за его невестами ночные горшки убираешь. Как говорится, были вы богинями, стали рабынями.

   После того, как Медок привез меня во дворец, я оказалась в трудном положении. Разумеется, девы тут же скопились возле меня, заохали и заахали, однако им это быстро надоело, и они разошлись. Разве что Брунгильда перекусить принесла. Идти мне было некуда – не в город же пешком возвращаться? Во дворце я теперь была никто и звать никак. Так и жалась у ворот сиротинушкой, покуда не стемнело и не прибыли императоры – в поту, пыли и зареве факелов.

   Медок встречал их, лопая абрикосы и косясь на меня с глумливой ухмылкой. Воруйка бросил на меня злобный взгляд, спешился, накинулся на Кина и давай с ним собачиться.

   - О чем это они? – спросила я у Замочка, который стоял ко мне ближе всех.

   Он принялся монотонно переводить:

   - Я тебе сказал, увези ее, а не привези, а я откуда знал, что ты имел в виду, ну и что с ней теперь делать, на улицу выгонять, а мне куда ее было девать-то, по дороге выкинуть, ну а во дворец зачем привез, бранное слово, сам бранное слово.

   Тем временем прочие императоры меня заметили. Хоно-Огонек похлопал по плечу и сказал: «Добро пожаловать домой, ха-ха», Веточка приветливо улыбнулся, Снежок ожег меня таким взглядом, будто я была виновата во всех бедах Крайсветной империи, Ворон как-то непонятно глянул, но даже не кивнул.

   Из дворца прибежал придворный, и нас с Медком и Воруйкой повели в приемный зал, где дожидался Со Фу. Сначала зашли Тайо и Кин, Со Фу там с ними переговорил чего-то, затем они вышли, и на ковер отправилась я.

   - Императрица – мать народа, – без предисловий сообщил мне советник. - И должна служить подданным примером во всем. Ее облик, ум и поведение обязаны быть безупречными. Чего никак нельзя сказать о тебе, дитя.

   Я потупилась.

   - Я готов закрыть глаза на способы, которыми ты пыталась завоевать расположение их величеств, – сказал Со Фу, явно припоминая мне обнимашки с Вороном и появление в обществе Замочка с корсетом нараспашку. – Состязание за сердце императора проходит не только во время испытаний, это нескончаемая и жестокая битва, и, разумеется, каждая невеста выбирает свои пути получить желаемое. Однако то, что мы наблюдали накануне, совершенно неприемлемо и не может быть прощено, даже при условии заступничества императора. Есть правила и законы, которым должны подчиняться все, и даже Божественный, иначе не только двор, но и вся страна погрузятся в хаос. Таким образом, ты не можешь вернуться на место, с которого однажды была изгнана.

   - Я и не…

   - Однако, - продолжал Со Фу, – твое возвращение сюда в результате стечения обстоятельств мы готовы рассмотреть как волю Небес и, следуя ей, предоставить тебе возможность остаться. Разумеется, твой проступок невозможно простить, равно как невозможно вернуть тебе твое место. Твоя ваза уже опустошена, и в свитках отмечено, что ты выбыла из списка претенденток.

   Я попыталась что-то вякнуть, но Со Фу поднял руку.

   - Ты не можешь продолжить участвовать в испытаниях, как ни в чем не бывало. Но, если пожелаешь, можешь попытаться искупить свою вину упорным трудом и смирением. И если покажешь, что способна хотя бы несколько дней сохранять скромность и благоразумие, если сможешь доказать, что твое вчерашнее поведение было случайностью, а не основой твоего характера, вероятно – только вероятно! – через некоторое время мы сможем подумать о том, чтобы позволить тебе вернуться в ряды невест.

   Со Фу сказал, что я могу остаться во дворце как прислуга. Мне будет позволено принимать участие в испытаниях, но и только. Я не могу садиться с императорами за стол, свободно беседовать и проводить с ними время, как остальные невесты. Я служанка и обязана вести себя соответствующе. Если совершу проступок, буду наказана согласно правилам Золотого дворца.

   - Разумеется, дитя, ты можешь отказаться, – сказал Со Фу. – В таком случае ночь ты проведешь в помещениях для слуг, а завтра же тебя проводят.

   Ха! После того, как вы, почтенный Со Фу, так любезно подсказали мне тех двоих, из которых один – совершенно точно Камичиро, неужели вы думали, что я уеду.

***

Так я стала прислугой в Золотом дворце. Чтоб жизнь медом не казалась, а смирение было уж таким смиренным, что дальше некуда, определили меня во дворец невест. Выдали одежки, как у прочих служанок (длинную юбку и рубаху на запах), велели гладко зачесать наверх волосы, и теперь я день деньской носилась по поручениям девок, которые не отказывали себе в радости надо мной покуражиться. Десять раз подряд вверх-вниз с ведрами, а наполни-ка снова, а то вода остыла уже, а тут подчисти, а тут пролилось, подмети, подай-принеси, а ну скорей, ленивая корова – словом, все удовольствия служанкиной жизни. Многие не скупились на тычки и затрещины, а я на это не то что голос - глаз не могла поднять. Посмею возразить хоть движением, хоть взглядом, подам повод хоть для одной жалобы – тут же палками по пяткам, а то и вовсе погонят взашей. Так что невесты глумились надо мною вволю, а я лишь повторяла, неустанно сгибаясь в поклонах: «Да, госпожа», «Как прикажете, госпожа», «Мне нет прощения, госпожа» и все такое прочее.

   Понятно, почему меня оставили на таких условиях. И раньше-то был вопрос, сколько я продержусь, а теперь супротив других невест у меня вообще, считай, ничего и не осталось. Пока они наряжались в пух и прах и очаровывали императоров, я маячила поодаль серой мышью, которой ни щеки нарумянить, ни бусики нацепить, ни словечком перемолвиться с их величествами. А испытания… что испытания. С самого начала было понятно, что невесту выберут не по ним. А по тому, кто Камичиро понравится. А если тебе улыбнуться императору нельзя, красивое платье надеть нельзя, и ты чернавкой потеешь, пока прочие ему глазки строят, понравишься тут. Цацку-то он мне подарил, когда я была дамозелька вся из себя раскрасивая. А на служанку убогую станет он смотреть, как же.

   В свои покои я, конечно, не вернулась и жила теперь в помещениях для служанок, где ночевали по пятнадцать человек в одной спальне. Пользуясь случаем, я пыталась разузнать у своих теперешних товарок что-нибудь полезное императоре, но не особенно в этом преуспела. Они не забыли, что ещё вчера я ходила в шелках и ими распоряжалась, и никакой любви ко мне не питали. Напротив, не то из вредности, не то из зависти, всячески старались осложнить мне жизнь. То пропадет гребень или заколки, то сменную одежу, только что выстиранную, испачкают сажей, то найду свою постель мокрой или в песке, то в обувь черепков насыплют. К тому же им под страхом смерти было запрещено говорить о Камичиро, а рисковать своей шеей ради опальной чужестранки никому не казалось соблазнительным.

   Я кротко сносила все унижения и таким образом если и не смогла завоевать расположение, то, по крайней мере, меня стали терпеть. Мало-помалу меня оставили в покое, и некоторые (пусть нехотя и через губу) стали даже со мной разговаривать. Чужедольний знали плохо и далеко не все, но кое с кем все же складывалось некое подобие беседы. Так, осторожно и по случаю вытягивая словечко то из одной служанки, то из другой, я кое-что выяснила о девяти пропавших невестах.

   Мы у Камичиро были не первые. С тех пор, как император вошел в возраст, в Золотом дворце перебывало немало невест. Кто из Чиньяня, кто из других ближних стран, две прибыли из Чужедолья. Их видели при дворе и в обществе императора, они гуляли и разговаривали с Камичиро, садились с ним за стол – и ни одна не покинула Небесного города.

   И ни одна здесь не осталась. Все девять пропали, как корова языком слизнула.

   - Что Камичиро сделал с ними? – спросила я. - Что говорят?

   Служанка, с которой я беседовала, лишь плечом дернула.

   - А кто тебе сказал, что император что-то сделал? - вызывающе сказала она. – Почему ты винишь Божественного? Может, мне доложить о тебе Со Фу?

   - А если и сделал, что с того, – в другом разговоре сказала другая невольница. – Значит, они это заслужили.

   - Все девять? – не удержалась я.

   Та в ответ тоже пригрозила наябедничать Со Фу, и я заткнулась.

***

Как-то раз я спросила у Барбары: что, если у дамозели нет красивых платьев, чтобы очаровывать рыцарей?

   - Быть того не может, – не задумываясь, ответила она. – Настоящая дамозель без красивого платья не останется.

   - Нет, ну а все-таки, – пристала я.

   - Тогда она не дамозель.

   - Дамозель! Ее похитил дракон и отнял красивое платье, а взамен дерюгу дал. В чем же дамозели рыцаря ожидать? Как его очаровывать, когда он появится?

   Размышления заняли у Барбары два полных дня, после чего она обвинила меня в том, что у нее морщины на лбу появились от умственной натуги. Но ответ выдала.

   - Дамозель – всегда дамозель, в любом наряде, – решительно заявила она. — Не платье делает тебя дамозелью, а умение очаровать мужчину. Разумеется, – добавила Барбара, - когда вместо платья рубище, очарования должно быть ну ооооочень много.

   И вот теперь мне требовалось как раз столько и еще чуть-чуть. Я-то, дура, думала как: пусть целыми днями я хожу в служанкиных одежках, но на испытания мне позволят принарядиться. Я даже уломала распорядителя (другого, не Мо Му, тот куда-то делся) послать в город за моими вещичками, оставшимися на подворье. Пусть помочь мне теперь было некому, но я все равно исхитрилась и корсет затянуть, и кудельки завить, и морду раскрасить, и вся такая распрекрасная явилась в Двадцать Четыре сосны.

   Так что вы думаете? Меня едва заново из дворца не погнали. Придворная щебетунья, одна из тех, что приглядывают за порядком, подскочила и как даст мне оплеуху! А ну, говорит, пошла переодеваться. А не хочешь – вон отсюда. И перед тем сходи скажи, чтоб тебя высекли. За непотребное поведение. Невозможно, видите ли, служанке наряжаться, краситься и кудельки завивать. А нужно ходить очи долу и повторять: «Да», «Как прикажете» и прочее в этом роде, да и то только когда спросят.

   Вот так, девочки. И в этих условиях мне надо было очаровать императора и еще заработать как можно больше пеньков.

   Так что императоры с девками расселись смотреть представление, а мне оставалось лицезреть его издали, с неудобного места, стоя среди слуг.

   Как и в прошлый раз, подудели дудки, побарабанили барабаны, и на площадку вышел мужик в золотом кафтане и ярко раскрашенной маске, изображавшей пучеглазую, зубастую рожу.

   - Слава Крайсветной империи, - провозгласил мужик. – И ее великому правителю, сыну Луны и Солнца! Каков же он, божественный император Чиньяня?

   У нас, что ли, спрашивает? Я повертела головой. Но вроде нет, сами справляются.

   Мужик отошел в сторонку и дальше рассказывал, что делают другие мужики, которые выходили, выступали и уходили снова.

   Первым появился мужик в красном. На него напала целая толпа человек в черном, в масках и с палками. Тот, что в красном, красиво прыгал, крутился прямо в воздухе, ногами махал и легко черных заборол. Пары мгновений не прошло, а они уже лежат недвижимые. Довольный собою, красный умчался.

   - Император должен быть воином, чтобы защитить свою землю, - сообщил нам золотой.

   Дальше вышел человек в рыжем. Перед ним стояло несколько сундуков с золотом и драгоценностями. Он их рассматривал и что-то заносил в свиток.

   - Дабы страна процветала, император должен быть сведущ в счете и делах торговли.

   Дальше вышел мужик в желтом, полил деревце и постоял попой кверху – сорняки, значит, полол.

   - Плодородная страна – благополучная страна. Плодородие императора – знак его силы.

   Мужик в зеленом кафтане вышел в обществе другого мужика, изображавшего женщину, и еще нескольких, которые, судя по всему, олицетворяли детей.

   - Император печется о своей семье, как о народе, и о народе, как о семье, заботливо взращивая их, точно растения.

   Появился мужик в голубом. К нему подошли несколько людей в черном, которые с хитрым видом предлагали ему золото, самоцветы, всякие вкусности, но голубой всякий раз с гордым видом отказывался.

   - Проницательность и умение противостоять искушениям – одно из главных качеств императора, – доложил золотой.

   Затем появился мужик в синем. Он что-то писал, возводя очи к небу, и вообще изображал напряженную умственную работу.

   - Император мудр и постоянно развивает свой ум чтением работ великих мыслителей прошлого, – так объяснил нам сию картину золотой.

   И в завершение показали суд. Перед мужиком в пурпуре, сидевшем на троне, два человека яростно спорили. У одного был разбойничий вид, другой изображал красивую бабу, которая строила глазки императору. Император простер длань, остановив пререкания, и вынес приговор. Разбойник возликовал, а баба обиделась.

   - Император беспристрастен и не позволяет чувствам влиять на его решения. Все, что он делает, он совершает во благо страны, даже его решения кто-то сочтет безжалостными.

   Затем вышли все мужики и встали в ряд, а золотой объявил:

   - Соединение всех добродетелей – император! Любой человек может содержать в себе одно или несколько превосходных качеств. Но император – слияние всех совершенств. Да славится имя Божественного!

   Лицедеи поклонились.

   Что-то мне все это напоминало. Но что?..

   Со Фу объявил, что настало время испытания. На этот раз мы должны были состязаться в танцах.

   Первой выступала Ферфетта, которая плясала, нарядившись в летящие алые одежды и установив вокруг себя факелы. Она кружилась, летела, плыла и скользила, то пригибаясь к земле, то взмывая над площадкой, длинные рукава и широкие полы платья развевались, пламя факелов танцевало, вторя ее движениям. Императоры следили за ней, не отводя глаз, и выдохнули лишь когда Ферфетка преклонила колено в поклоне. Я приуныла – куда мне до нее? – но, хлопая в ладоши, вынуждена была признать, что это и впрямь было очень красиво.

   Девки выходили одна за другой. Кто танцевал бодрые пляски, кто плавно кружил, кто отбивал звонкую задорную дробь. Брунгильда под бой огромных барабанов изобразила танец-битву, и мне он тоже понравился – пожалуй, не меньше, чем Ферфеткин. У зрителей загорелись глаза – каждому хотелось ринуться в бой и разить врага мечом или топором, как это делала в пляске Брунгильда. Такую боевую подругу, подумалось мне, и впрямь мог бы пожелать себе сам император. Не в первый раз пришла мысль, что все не так очевидно, как кажется. Среди всех нас на Брунгильду в последнюю очередь можно было подумать, что она победит – но многие уже уехали, а она оставалась. Почему бы ей и не выиграть?..

   Зухрашка – вот кому я сулила скорое отбытие. Замотанная по глаза в свои тряпки, она недолго потопталась на площадке с чем-то несуразным и даже поклониться как следует не смогла.

   Последней (кроме нее, оставалась лишь я) вышла О Цзынь. Как всегда, она была в широких штанах и коротких сапожках, поверх штанов – подпоясанное широким поясом платье с переливчатым блеском. Волосы гладко зачесаны кверху, в ушах – длинные серебряные сережки, черные раскосые глаза сверкают холодным огнем.

   Несколько слуг с трудом втащили на площадку пышный куст в большом горшке. Заиграли дудки, забили барабаны. О Цзынь стала танцевать, и – вот где пришлось рот раскрыть от изумления – всем стало ясно, кто в этом испытании победит.

   Она двигалась так скоро, что невозможно было уследить за нею, будто летал по площадке серебряный вихрь. Только что здесь – и вот уже там, быстрее мысли и ветра. Взмывая над землей, О Цзынь, крутясь веретеном, повисала в воздухе – и метала ножики: вжух, вжух! Как она их держала на себе, где столько спрятала? Кинжалы летели один за другим, а листья и ветки знай себе опадали с куста.

   Танец закончился, и все увидели, что куст приобрел форму чиньяньской крякозябры, обозначающей имя императора.

   Все молчали, глубоко потрясенные. Со Фу поднялся было, но принцесса обратилась к нему.

   - Еще не все, - сказала она и снисходительно улыбнулась: мол, вы думаете, что-то видели? Это так, для затравки. - Я только хотела показать немного того, что у нас умеет каждый ребенок. По обычаю, в танцах с кинжалами должен участвовать ещё один человек.

   Прежде чем кто-то успел ей ответить, она крутнулась вокруг себя и остановила взгляд где-то за головами императоров.

   - Кто-нибудь из служанок? – предположила О Цзынь. И молниеносно выбросила вперед руку, указывая на меня. – Может, ты?

   Внутри все похолодело. Я бросила взгляд на пол вокруг куста, усеянный кинжалами, словно серебряными опилками, и сделала шаг вперед. Я не забыла, как она кинулась за мной тогда в саду, обнаружив, что я подслушиваю за ней и Замочком. А тот случай, когда мы вместе вышли из укромного уголка, причем я – в неподобающем виде?..

   Я беспомощно оглянулась вокруг и сделала ещё шаг, облизнув пересохшие губы. Ноги едва меня слушались, но я служанка, как могу не подчиниться? Меня выгонят, и О Цзынь это хорошо понимала. С другой стороны… не убьет же меня она у всех на глазах.

   Убьет, с безнадежной ясностью поняла я, на миг встретив удовлетворенный и хитрый взгляд узких глаз. Убьет, и ей за это ничего не будет. Она принцесса Страны Священного Лотоса, а я никто. Самое большее, повинится, что ошиблась, промахнулась мол, но едва ли это понадобится. Император не захочет ссориться с нею из-за прислуги. Для них это все равно что убить комара. Пришлепнут – и забудут, сделают вид, что ничего и не было.

   Может, лучше пусть выгонят? Леший с ним, с шлемом, самой бы ноги унести. Было б из-за чего жизнь ставить на кон.

   Я раскрыла рот, чтобы отказаться. Пусть накажут, побьют, только б живой уйти.

   - Нет!

   Все обернулись на голос. Замочек поднялся и уже шел к площадке и О Цзынь.

   - Такое мастерство не стоит тратить на служанку, – сказал он. – Принцесса, позвольте мне.

   О Цзынь поджала губы, но не посмела возразить. Вместо куста на площадке уже поставили деревянную стенку, у которой и встал Кумо. Забили барабаны, и О Цзынь вновь начала свои пляски. Когда она закончила и Кумо шагнул вперед, стало видно, что кинжалы воткнулись в дерево вплотную друг к другу так, что образуют точные очертания его тела.

   Принцессе хлопали в ладоши стоя. Это и впрямь было невероятное мастерство.

   - Ну а теперь, – поднимаясь, сказал Со Фу, – ужин!

   Все зашевелились, зашумели, поднимаясь, кое-кто двинулся к столам.

   - Стойте! – я выскочила вперед. – А как же я? Я еще ничего не показывала!

   Девки зашушукались, поглядывая на меня с пренебрежением. О Цзынь вздернула голову и сузила глаза, всем своим видом давая понять, что я могу показывать что угодно – уж ее-то никто не переплюнет (что было правдой). Ферфетка, которая, в общем, тоже могла рассчитывать на победу, бесподобно прекрасная с длинными золотыми косами и в алых шелках, легонько фыркнула, одновременно умудрившись изобразить приветливую и сочувственную улыбку.

   - Ах! – прижал руку к сердцу Со Фу. – И в самом деле! Малинка, исключенная из списков! Как я мог забыть! Пожалуйста, прошу.

   И, лучась радушием, широким жестом указал мне на площадку, одновременно давая знак, что испытание ещё не завершено и всем следует вернуться на место. Девки, не скрывая неудовольствия, послушались. Я слишком волновалась, чтобы взглянуть в лица императоров, но мне показалось, они не против посмотреть ещё и на меня.

   Всем невестам дали несколько дней, чтобы подготовить танец и разучить с музыкантами мелодии. У меня такой возможности не было – я была занята тем, чтобы обслуживать девок и вытряхивать из постели песок. И все же я придумала, как выкрутиться – пусть без наряда и без музыки. Каждая невеста выступала одна – я же рассчитывала взять тем, чтобы вовлечь всех в игру, которая в то же время будет танцем. Пылая и леденея от переживаний, я вышла на середину площадки и, запинаясь, объявила, что приглашаю всех поиграть в «ручеек».

   - У нас этот танец танцуют весной, – сказала я, – когда приходит время выбирать женихов и невест. Коли император верит в сердечную склонность, - я отвесила поклон в сторону «божественных», – я подумала, ему должна понравиться эта игра.

   Никто не пошевелился, и у меня упало сердце: я поняла, что затея не удалась. Я увидела себя со стороны: провинившаяся невеста, серая мышь в скромной одежде служанки. Кого я задумала обмануть? А тут ещё О Цзынь, злобно зыркнув на меня, заявила, что не собирается танцевать с прислугой. Это, мол, ниже ее достоинства. Еще бы, подумала я. После того, как Замочек за меня заступился, мне повезет, если до конца вечера останусь жива.

   Но тут поднялась Брунгильда и встала рядом со мной. Вслед за ней вышел Хоно и взял Брунгильду за руку. Ферфетка (я прямо читала по ее глазам, как в голове проносятся мысли – уж эта всегда чуяла, куда ветер дует) проворно подхватила Тайо и вытащила за собой. Вслед за ними присоединились и остальные. Поскольку девок было больше, самые нерасторопные встали друг с дружкой.

   Я завела песню, какую обычно поют под ручеек, размышляя, кого бы из императоров выбрать. Я проводила время почти со всеми – только о Снежке до сих пор не знала почти ничего. Так что я разлучила его с девицей, которая, оставшись свободна, тут же забрала Снежка назад. Я цопнула Огонька, Брунгильда Веточку – ну и дело пошло. Забавно было наблюдать за тем, как девки дерутся за императоров и как унывают те, кого не выбирают и кому так и приходится стоять девка с девкой. Мне даже показалось, что все повеселели, и я запела бодрее, хоть и начала уже чуточку похрипывать.

   Все испортил Снежок. У него с самого начала с лица не сходила скучная мина, а тут он возьми да и выкрикни:

   - Что за тоска! Слушать не могу этот вой.

   И, бросив руку своей пары, просто взял и вышел из «ручейка».

   У меня, наверное, была пара мгновений, чтобы все поправить, подхватиться, как ни в чем не бывало, но я сбилась, растерявшись, и это все решило. Вслед за ним О Цзынь тоже заявила, что ей надоело, ни конца ни краю не видно этой глупой игре – и, кроме того, где здесь какое-то мастерство? Все, что делаю, это стою или пою, причем плохо.

   После этого все рассыпались, и стало ясно, что возобновить веселье уже не получится. Кто-то ещё неловко топтался на месте, самые решительные направились к столам.

   - Мне жаль, – проходя мимо меня рука об руку с Воруйкой, сочувственно шепнула Ферфетта, – но, наверное, тебе следовало придумать что-то другое.

   Оцепенев, я наблюдала, как один за одним – кто парами, кто втроем-вчетвером, кто в одиночку – императоры и невесты покидают площадку.

   Подумалось: мне следовало предвидеть, что так и будет. Я опозорилась и перешла в служанки, мое имя вычеркнули из списков – я перестала быть одной из них. Но где-то в глубине души я питала надежду, что смогу все исправить, что кто-то здесь хорошо ко мне относится, что я удачно придумала, что у меня здесь появились если не друзья, так приятели, что все каким-то чудом наладится.

   А сейчас мне оставалось лишь наблюдать, как девки и императоры уходят, утратив к моему выступлению даже тот небольшой интерес, который был в самом начале. Рядом остались лишь Брунгильда, молчаливая Зухра, которая неуклюже похлопала меня по плечу в знак сочувствия, и Огонек, который сказал, чтоб я не расстраивалась – ему, например, все понравилось, а Неми просто дурак и вечно все портит.

   Я нашла в себе силы, чтобы улыбнуться – мол, спасибо, я и не печалюсь, все это пустяки, и велела им скорей идти за стол. А мне пора за дело – пока они будут пить и есть, мое занятие – наливать и подавать.

   - Мне жаль, Малинка, – сказала Брунгильда. – Я тоже думаю, что придумала ты хорошо. Мне вот было интересно.

   Все расселись и давай ужинать, я же сновала, принося тяжелые блюда, унося пустые кувшины, убирая грязную посуду и подавая свежую еду.

   Сама не знаю, как мне удалось все вытерпеть. Я ни словом не возразила придворной, которая гоняла меня в хвост и в гриву; не поднимая глаз вытирала лужи пролитого вина и наполняла опустевшие кубки, раз сто пробежала туда и обратно с полными подносами и кротко сносила придирки девиц – императоры меня жалели и ни о чем особенно не просили, зато каждая из невест отрывалась за них за всех, очевидно, поставив себе задачу согнать с меня семь потов.

   Казалось, ужин этот никогда не кончится, но вот, наконец, последняя невеста вышла из-за стола, а прибраться без постоянных понуканий и насмешливых взоров девиц мне показалось быстрым и пустяковым делом.

   Девки и императоры отправились в Грушевый сад, озаренный разноцветными фонариками, и там воцарился веселый гомон. Я прошмыгнула мимо темной тропкой, спеша скрыться, покуда меня не заметили. Слезы, которые я сдерживала с того самого мига, как все расстроил Снежок, поступили к горлу и рвались наружу, но не хватало еще, чтобы кто-то увидел или услышал, как я плачу. Мне виду нельзя подать, что расстроена. Я решила сбежать в полюбившийся мне дальний уголок в садах, где с возвышения открывался вид на озеро и запретную рощу.

   Я так торопилась, что не смотрела по сторонам и, перебегая горбатый мостик, со всего размаху врезалась в Ворона.

   - А ну стой, – сказал он, хватая меня за руку.

   - Отпусти, чего надо, – буркнула я.

   За вечер во мне накипела злоба, а кроме того, теперь я точно знала, что Текки не император – чего с ним чиниться?

   - Проси прощения!

   - Это ещё за что?

   - Как ты могла меня так унизить! – рявкнул он.

   - Никого я не унижала! – завопила я в ответ. – Чего еще выдумал.

   – Ты кому поцелуй подарила?!

   Ах вот оно что, это он о Золотке.

   - Я не дарила, он сам взял. Отпусти сейчас же! – Он хватал меня и прижимал к перилам, я же верещала и крыла его последними словами. – Пусти, охальник.

   Пискнув, я вырвала руку, замахнувшись для оплеухи.

   Но моя рука застыла в воздухе. Мы с Вороном дружно посмотрели направо. Рядом с нами стоял Воруйка и держал меня за запястье.

   - Не советую, – сказал он мне. - За то, что ударишь императора…

   - Медленная мучительная смерть, - устало договорила я, высвобождаясь от Ворона, который от неожиданности ослабил хватку. - Но императора я бить и не собиралась… ваше величество. Пожалуйста, отпустите меня.

   Тот разжал пальцы.

   - Тебе что, Со Фу подтвердил твою догадку? Ты знаешь, кто из нас Камичиро? – спросил Тайо. Ответа, конечно, не получил. - Тогда для тебя пока что все императоры. А ты, - обратился он к Ворону, - прекрати.

   - Кто ты такой, чтоб мне приказывать? – окрысился тот.

   Воруйка отрывисто ответил на чиньяньском – что-то такое, что Ворону резко не понравилось, он грубо отбрехнулся, но тем не менее ушел. Я попятилась, подхватывая юбки и намереваясь дать деру, но Воруйка молниеносно обернулся и пригвоздил меня взглядом.

   - А ты, – сообщил он. – Мне должна.

   - Чего это? – спросила я.

   - Ты мне должна, – повторил Воруйка и растворился во мраке.

   Ну ты подумай. Всем и каждому я тут обязана.

   Крадучись я добралась до своего укромного уголка. Здесь царили тишина и покой. Под легким ветерком покачивали ветвями сосны и клены, внизу темнела запретная роща и поблескивало озеро. Я присела на низкую каменную стену и расплакалась.

   - Малинка?..

   Ох! От неожиданности я схватилась за сердце. Из тени выступил Веточка.

   - С тобой тоже будем целоваться? – злобно огрызнулась я.

   - А надо? - спросил он.

   Я покачала головой.

   - Нет. Прости, теншин.

   Он дал мне платок.

   - Я опозорилась? Меня теперь выгонят? - безнадежно спросила я, утирая сопли.

   - Кто знает, - ответил Веточка и сделал знак, что я могу оставить платок себе. – Не думай пока об этом. Трудно тебе пришлось?..

   Мы помолчали, глядя на озеро. Я смотрела на безмолвно чернеющую рощу и вспомнила бледное лицо с красными глазами.

   - Теншин…

   - Да?

   - Что ты знаешь об айю?

   - Немного знаю, – ответил он. - Почему ты спрашиваешь?

   - Так… слышала кое-что.

   - Айю означает «укушенный демоном». В некоторых ручьях водятся бледные рыбы – демоны пресной воды. Считается, что если беременная женщина ступит в такой ручей и ее укусит бледная рыба, ребенок будет проклят ещё в утробе. Такой человек, подобно водному демону, бледен и красноглаз. Прикосновение и взгляд айю приносят несчастье. Нет для него ни дома, ни любви, ни дружбы. Говорят, он всегда один… один в темноте. Не смеет показываться солнцу, обреченный на вечное одиночество.

   Веточка бросил на меня взгляд.

   - Но это только легенда, – добавил он. – Проклятых детей убивают сразу после рождения. Ни одного айю на свете не бывало многие века.

   Мы помолчали, слушая тишину. На другом берегу озера бледно-розовым сияла гора, отдавая свет, накопленный за день.

   - Красиво, – сказала я.

   Любуясь видом, Веточка согласился со мной.

    - Да, это одно из великих чудес Чиньяня. Мы называем ее Сам Сунь, «розовая жемчужина».

Красноглазого я нашла на обычном месте, за валунами. «Укушенный демоном» мирно сидел на бережку и удил рыбку. Я подошла и пристроилась рядышком.

   - Давно тебя не было видно, – заметил он. – Проспалась наконец?

   - Ха-ха, – отозвалась я. – Очень смешно.

   Он повернулся и оглядел меня.

   - Переоделась?

   - Угу, - ответила я. – В служанки.

   - Как это так?

   Я в двух словах объяснила, как так, и уныло поведала о своем провале.

   - Турнут меня теперь, должно быть, отсюдова, – под конец заключила я.

   - Ну, не может все быть так плохо, – утешительно сказал красноглазый.

   - Еще как может! Зухра, и та лучше себя показала.

   - Зухра это кто?

   - Это девка зель-хаттунская. Ходит, до самых глаз в тряпье замотанная. Вот как ты давеча, когда меня напугать не хотел.

   - А-а, – сказал айю. – Да даже если турнут, ну и ладно. Нет хуже беды, чем милость императора. Радуйся, что вовремя спаслась.

   - Он что, правда девок ест?

   Он обернулся на меня:

   - Чего?..

   - Ну, девок пожирает. Говорят (а ну-ка, подвинься), – я села поближе и перешла на шепот, – тут было девять невест, и он их всех съел.

   - Ничего не знаю об этом, – помолчав, сказал красноглазый.

   - Припомни, – посоветовала я. - Ты ж давно здесь живешь? Может, косточки обглоданные в роще находил? Или наблюдал, как он расчлененных девок на костре жарит?

   - Не наблюдал.

   Мы посидели молчком. Он вытянул рыбку, кинул ее в ведерко и снова забросил удочку.

   - Значит, тут ты живешь? - спросила я.

   - Угу.

   - Один?

   - Угу.

   - Давно?

   - Угу.

   - А император не возражает?

   - Очень бы возражал, если б узнал, - сказал айю. – Но ведь мы ему не расскажем?

   - Я – нет, - уверила я. – Никому про тебя не говорила и не скажу. А не страшно так под боком-то у него сидеть?

   Айю пожал плечами.

   - Страшно, конечно. Но чему быть, того не миновать. Только я потому тут и живу, что сюда едва ли кто полезет. Никто не хочет навлечь на себя проклятие, нарушив покой запретной рощи. Одна ты, - он покосился на меня, – такая дерзкая.

   Я пропустила это мимо ушей.

   - А что будет, если тебя поймают?

   - Убьют.

   - Вот так сразу?!

   - Ничуточки не сомневаясь.

   - Нет!

   - Да! – передразнил он.

   - Да как ты можешь говорить об этом так беспечно?!

   - А что делать – плакать?

   - По такому поводу можно бы и да!

   Айю закрепил удочку, чтобы освободить руки, и повернулся ко мне.

   - Ты помнишь хоть слово из того, что я тебе в прошлый раз сказал?

   - Не очень, – призналась я.

   - Тебе нельзя сюда приходить. Не только потому, что это запретная роща и тебя накажут, если узнают. Тебе нельзя со мной говорить. Нельзя меня слушать. Нельзя ко мне прикасаться. Нельзя на меня смотреть. Я – проклятый. Я приношу несчастье всем, кто видит меня и общается со мной. Мне нельзя показываться солнечному свету…

   - Поэтому ты только ночью выходишь, да?

   Он отмахнулся: не перебивай.

   - …потому что это навлечет беду на всю страну. Я существую по вине людей, не решившихся меня убить в младенчестве. И если император узнает обо мне и убьет меня, так для всех будет лучше. Я должен искать смерти, но мне страшно. И я утешаю себя тем, что никому не приношу вреда, пока прячусь и обо мне никто не знает. Но ты не должна здесь появляться. Если хочешь, можешь рассказать обо мне, и пусть…

   - Хорошо придумал, молодец! – не веря ушам, оборвала я. – Да, вот прям щас побежала и все императору выложила! Ты меня кем считаешь?!

   - Ладно, ладно, - сказал он. – Не кричи. Но, прошу тебя, не приходи сюда больше.

   - Я тебя так достала, да? Это из-за того, что я пьяная явилась? Ну, я больше не буду…

   - Ты меня слышишь вообще?! Я не о том!

   Мы сердито уставились друг на друга, и он первый отвел глаза.

   - Я не о том. Я не хочу, чтоб с тобой случилось несчастье.

   - Да ничего мне не будет, – устраиваясь поудобнее, сказала я. – Пока что причина всех несчастий только я сама. Если я тебе не надоела, так и говорить не о чем.

   - Но…

   - Не но.

   - Да я же о тебе беспокоюсь! – взвился он. – Как ты не понимаешь! Проклятье это тебе не шутки!

   - Я о себе сама позабочусь! – в тон ему ответила я. – Спасибо тебе, конечно, но покамест по твоей вине со мной ничего дурного не приключилось.

   - Это не так действует. Очень долго может ничего не происходить, а потом через много лет ты можешь заболеть, утонуть, сломать ногу или…

   - Оно и с тобой может случиться, и с кем угодно, кто тебя в глаза не видал.

   - Но…

   - Вот что, – перебила я. - Если я тебе надоела, так и скажи. Если нет, давай уж я сама решу, чего мне бояться. У меня чуйка хорошая. Обещаю: если почувствую, что что-то не так, вмиг убегу и ещё императору про тебя доложу. Так годится?

   Он долго молчал, потом выдал:

   - Ладно. Но ты не должна смотреть мне в глаза!

   - Не буду.

   - И не должна ко мне прикасаться.

   - А вот этого не могу обещать.

   - Это так ты с императорами разговариваешь? – помедлив, спросил белый.

   - Ну… не знаю. А что?

   - Говори так с теми, кто может на это ответить, – сказал он. - А со мной не надо так шутить. Это… немного жестоко.

   - Но я же… гляди, клюет!.. Я же правду говорю, – едва слышно пробормотала я, пока он вытаскивал рыбку.

   Он достал ножик, ловко почистил несколько штук, и мы пошли их готовить. Дожидаясь, пока рыба запечется, сидели рядышком, глядя на тлеющие угольки.

   - Тебя как зовут-то? – спросила я. - Имя у тебя есть?

   - Я же сказал. Айю.

   - Я думала, это означает «укушенный демоном».

   - Означает. Но это и есть имя. Так называют детей, порченных бледными рыбами.

   - Всех?

   - Всех.

   - И как вы друг друга не путаете.

   - Ну, обычно нас убивают сразу после рождения, так что – нет, не путаем.

   - Так нельзя, – помолчав, сказала я. – Тебе надо отсюда уехать.

   Он хмыкнул.

   - Да я за пределами рощи пары шагов не пройду. Увидь меня кто, сразу поймут, кто я такой, и прикончат. Еще императору достанется за то, что не уследил. Позволил жить проклятому.

   - Нашел, кого жалеть, - пробормотала я.

   И тут меня осенило.

   - Ты должен уехать со мной!

   - Что?! Куда?

   - В Белолесье.

   И, прежде чем он успеет возразить, затараторила:

   - Нашему солнцу все равно, Айю ты или кто еще. Оно об этом не знает. И никто об этом не знает. Всем вообще без разницы. А в Осколково похлеще тебя чудики, такие ж бледные, и от бессонных ночей глаза у них красные, вас друг от друга и не отличишь. И зимы у нас долгие. Если тебе надо будет спрятаться, сядешь в сугроб, да и все. Глаза закроешь, и не видать тебя. Как кроличек. А летом – среди ромашек там, или среди березок, они тоже белые, как и ты… Надо только придумать, как тебя отсюда вывести, а потом…

   - Как кроличек? – повторил Айю.

   И, помолчав, опять:

   – Кроличек? Ты сейчас меня кроликом назвала?

   Вот когда я струхнула – впервые с тех пор, как его встретила. Он это так произнес, что я вдруг поняла: все это не шутки, он и впрямь не человек, он – проклятый, укушенный демоном, и кто его знает, что он сейчас со мной…

   - «Кроличек», – снова повторил он.

   И вдруг захохотал – так внезапно, что я вздрогнула. И не мог остановиться – задыхался, хватался за живот, слезы рекой текли по щекам. Так ржал – честное слово, думала, зубы вылетят.

***

Я была убеждена, что после давешнего позорища вылечу из Небесного града со свистом, но все обернулось иначе. Выперли Зухрашку и двух девиц, чьих имен уже и не вспомню. Зель-хаттунку, конечно, было немножечко жалко, но я и то уже дивилась, что она столько продержалась. Между нами – все, что она делала на испытаниях, никуда не годилось, включая вчерашние пляски. Так что этого, в общем, можно было ожидать. Вот чего я не ожидала – это что четвертой окажется Брунгильда! И попросит исключить ее сама. Вместо меня.

   Оказывается, покуда мы зашивались вокруг императоров, рыжая воительница времени не теряла и поладила с местным кузнецом. Поджарый мужичок, тоже вдовый и с детьми, души в ней не чаял. Брунгильда сама во всем призналась и попросила снять ее с состязаний. Божественный не пожелал чинить препоны влюбленным сердцам, и счастливый жених уже искал в Шихао человека, который согласится сопроводить до Крайсветной Брунгильдиных деток.

   - Ты видела Камичиро? - жадно спросила я. – Какой он? Кто это?

   Брунгильда покачала головой.

   - Я передавала прошение через Со Фу. И так же получила ответ.

   Хоно сказал ей по секрету, что меня-таки собирались выгнать. И спасло только то, что Брунгильда попросила оставить меня вместо себя, добровольно отказавшись от места. Я крепко сжала ей руки.

   - Спасибо тебе!

   - Не стоит, – отмахнулась Брунгильда. - Я же все равно собиралась уходить. Главное, что император согласился. Выходит, – она подмигнула мне, – Камичиро не такой злой, как ты о нем думаешь?

   Я промолчала. Одно дело невест выбирать, а другое – ими питаться. Он, небось, самую аппетитную да нажористую из нас присматривает. Вот выберешь, а там можно уже и приступать к трапезе. Те-то прежние тоже не вдруг преставились. Гуляли тут, ели, пили. А потом – будьте любезны, добро пожаловать на стол к его золотому величеству.

***

Остаться я осталась, но от служанкиной работы меня покамест никто не освобождал. Так что я занялась привычными делами: выносила помои, мыла полы, готовила еду, обихаживала девок и завистливо наблюдала за тем, как они веселятся с императорами. Ворон, судя по всему, не мог забыть давешней обиды, и гонял меня так и сяк: зуб даю, он нарочно четырежды свое вино проливал. А на пятый раз и вовсе чуть не целиком облился и потребовал, чтоб я помогла ему переодеться, бесстыжая тварь. Он-то, конечно, делал это за загородочкой, а я лишь чистую одежу подавала, но, когда мы вернулись, я тут же поняла, для чего он это все провернул. «Переодевались, как же», – читалось на каждом лице. Я залилась краской, хотя мне стыдиться было нечего. Ворон же лоснился, как кот, дорвавшийся до сметаны – ясно, для чего он это затеял. Считал себя опозоренным, так осрамил меня десятикратно, да ещё показал: моя, что хочу с ней, то и делаю.

   Снежок почему-то ужасно озлился и сорвался с места, а пробегая мимо меня, нарочно задел, причем так, что я, упав, ушибла копчик, ободрала руку и щеку прикусила. Слезы навернулись мне на глаза, не столько от боли, сколь от обиды: я-то чем провинилась?..

   Потирая ушибленные места, я заняла свое место в ожидании, чего прикажут еще. Все расположились в просторной беседке: Веточка учил девок и императоров рисовать цветущие сливовые деревья.

   - …черный поглощает все цвета, – говорил Веточка, когда меня окликнула старшая и велела отнести травяного настою Со Фу во Двор Молитвенных Созерцаний, где мудрец обыкновенно проводил это время дня в размышлениях и покое.

   Я забрала на кухне настой и отправилась к советнику. Старичок сидел, скрестив ноги, на деревянном настиле под деревянным же навесом, и блаженно жмурился. При моем появлении открыл глаза, милостиво кивнул, а потом вдруг коротко вскрикнул, разинув рот, и перевел глаза куда-то вниз.

   Я бросилась к нему, уронив поднос, и успела заметить пеструю змейку, скользнувшую с настила в траву. Старичок завалился набок, дрожа и закатывая глаза. Я принялась трясти его и хлопать по щекам.

   - Дедушка, – звала я, - дедушка, очнись!

   Насилу сообразив, что делаю не то, я заставила себя собраться и приподняла полу его халата. Нога раздулась и отекла, а на коже алели две маленькие отметины.

   Стариковские конечности на вкус, конечно, не особо приятные, но что поделаешь. Была не была. Я зажмурилась и впилась в ногу Со Фу – раз, другой, отсасывая яд, сплевывая и повторяя снова и снова, покуда не закружилась голова. Решив, что довольно, взвалила старичка на закорки и потрусила с ним к дворцу, на ходу выкликая помощи.

   Последнее, что я помню – меня вырвало, и я повалилась на землю, увлекая за собой Со Фу.

***

Мне снилось, будто я вновь в невестиных покоях. Лежу в кровати. Ночь. Луна светит в распахнутое окно, заливая спальню мертвенным светом. На полу подле постели, опираясь локтями о ее край, сидит Айю. Густая серебристо-льняная челка прямыми прядями закрывает лоб. Стоит мне взглянуть на него, как он тут же отводит глаза. Я отчаянно желаю прикоснуться к нему, хочу взять его за руку (такая ли она теплая, как мне представляется?), но не в силах ни пошевелиться, ни что-то сказать – язык и тело не слушаются меня. Борюсь со сном, ведь каждый миг драгоценен – но стоит мне смежить веки на миг, и Айю исчезает, и все погружается в темноту…

***

Весть о моей смерти, разлетевшаяся по дворцу, оказалась преждевременной. Дворцовые лекари выходили и меня, и Со Фу. В знак признательности за спасение советника император вернул меня из служанок в невесты и отрядил ко мне одного из лучших целителей. Яд желтопузой пеструшки попал в ранку во рту и я из-за этого могла отправиться к праотцам, но обошлось. Я провалялась несколько дней, в течение которых меня пичкали снадобьями, выводящими яд из тела, и судя по всему, чтоб не мелочиться, вывели из него и все остальное. Из зеркала на меня смотрело бледное иссохшее страшилище с запавшими щеками, острыми скулами и темными кругами вокруг глаз. Я едва не расплакалась – кого в таком виде я смогу соблазнить?.. До чего я была славная – сладкая да гладкая, а теперь как облезлая кошка. И сил никаких – только чтоб доползти хоть до отхожего места, у меня уходило чуть не полдня.

   Но разлеживать нечего. Пусть испытания и отложили на несколько дней, пока Со Фу не поправится, однако все это время противник не дремал, и теперь, когда все вернулось на круги своя, мне требовалось как можно скорее отвоевать прежние позиции. Покуда я пропадала в служанках и ценою собственного здоровья выручала царских советников, другие невесты опередили меня на тьму тьмущую шагов – их теперь впереди было и не видать. Раз уж мне так свезло и я заняла прежнее положение, больная или здоровая, глаз не должна смыкать, покуда не завоюю сердце императора и не выведаю, где шлем. Надежды, конечно, были слабые – времени миновало порядочно, я не приблизилась к «Витязю» ни на шаг, и мне оставалось лишь надеяться, что Камичиро со всеми этими невестиными испытаниями покамест просто не до того, и шлем где-то лежит неразобранный и нетронутый, дожидаясь своего часа.

   Мне вернули мои наряды – вычищенные, отпаренные, они, как к битве готовые воины, дожидались меня. Я ласково провела по ним руками: вот золотисто-пшеничное с ленточками, вот розовое с бантиками, вот нежно-зеленое полосатенькое, вот лазоревое, как морская волна. От пышной груди, вздымавшейся из выреза, почти ничего не осталось, но я напихала куда следует тряпочек. Накрутила кудельки, воткнула в волосы шпильку – подарок императора, морду раскрасила и, в общем, почти вернула себе цветущий вид.

   В дверях невольница накинула мне на плечи местный плащ с вышивкой – на улице, мол, прохладно. И действительно, как здесь часто бывало, солнце жарило, но от свежего ветерка пробирала дрожь. Я шла – вернее, брела, ибо каждый шаг мне давался с трудом – по дорожкам и горбатым мостикам мимо цветников и прудов, а вслед мне неслись смешки и хихиканья: служанки, невольницы, придворные щебетуньи, провожая меня взглядами, прыскали в ладошки. Я несколько раз проверила, не испачкалась ли, не задралась ли юбка – но вроде бы нет. И потом только выше поднимала голову: пусть себе хихикают. Это все зависть: вчера я была одной из них и ведра с помоями таскала, а сегодня опять стала невестой императора.

   Гуляя, я высматривала Воруйку и Золотко. Благодаря обмолвке Со Фу я теперь могла не разбрасываться на всех семерых величеств. Старичок сказал: «Несмотря на заступничество императора…» сразу после того, как от него вышли Тайо и Медок. Значит, один из них просил оставить меня во дворце. Это значительно облегчало задачу. Мне следовало понравиться этим двоим – или, по крайней мере, попробовать убедить кого-то из них показать мне Жемчужную гору. Я была уверена: мастерская и шлем там. Ведь каким знаком помечает свои приблуды Камичиро? Жемчужиной. В Нижнем Шихао приблудной мастерской нет, в Небесном городе я ее тоже не обнаружила. Где тайное место под боком у императора? Все указывало на то, что это Сам Сунь, Розовая Жемчужина.

   Медка я обнаружила в Саду Серебристых Лотосов, плотно облепленного невестами, и несколько дней назад я бы, наверное, отступила, но теперь, когда время поджимало, мне было не до того, чтоб канителиться. Так что, пользуясь своей слабостью, я устроила целое представление с обмороком, и как девки ни старались, оживить меня смог один лишь Медок. Меня перенесли в беседку, и тут уж я позволила себе очнуться и обратить умильнейший взор на его золотое величество.

   Он усадил меня подле себя, был весел и ласков, расспрашивал о здоровье. Я не отставала: пылко восторгаясь его отвагой, горячо благодарила за чудесное спасение. Хлопала ресницами, стреляла глазами, вспыхивала румянцем, лучилась улыбкой, видом и намеками давая понять, как сладостны мне были его лобзания, и Кин охотно включился в игру. Теперь мы беседовали с ним, будто, кроме нас, в беседке никого больше не было. Разобиженные девки отправились искать счастья в другом месте, а мы остались вдвоем, и Золотко сосредоточил все свое внимание на мне.

   Понимая всю правду о нем, ни на миг не упуская из виду своей цели, я все же легко поддавалась его очарованию. Общаться с ним было все равно что купаться в лучике солнца – ты нежишься в нем, пусть и знаешь, что он дарит свое тепло всем без разбору.

   Болтая о пустяках и позволяя держать себя за ручку, я осторожно выспрашивала о приблудах и Жемчужной горе. Своими приблудами Золотко охотно хвастался, рассказывая в том числе и том, как обручья помогали им тогда, во время городских волнений, не потеряться и поддерживать друг в другом связь. Но о Сам Сунь сообщить толком ничего не смог или не захотел – сказал лишь, что путь к ней лежит через Запретную рощу, а потому нечего и думать туда попасть, и перевел разговор на другую тему.

   Мог ли он быть императором? У меня не укладывалось в голове, что вот этот самый сияющий, будто из солнечного света сотканный парень мог жестоко убивать людей и лелеять в голове замыслы по завоеванию целого мира. Но кто знает, какое зло таится в сердцах человеческих? И разве не должно самым сильным обаянием обладать самое злое и порочное – ибо кто же иначе поддастся ему?

   Пусть я и считала, что нашла тех двоих, один из которых Камичиро, до тех пор, пока не буду знать точно, останется толика сомнения. На самом деле, любой из семерых мог быть императором. Нельзя было не признать, что те, кто подбирал парней на эту роль, сделали свою работу искусно.

   Ворона Текки легко было представить пожирающим девок, и я могла понять, почему многим невестам он нравился. Принимать решения непросто, для этого нужна сила, и так легко отдать это право кому-то другому – пусть жестокому, но способному тебя защитить. Когда в жизни недостает опоры, не всякая задумается о том, что защита нужна прежде всего от него самого.

   Огонек был воином, и разве не сказали лицедеи ничоси о том, что император должен быть воином, о том, что пламенно его сердце? Хоно был именно таким. А когда сердце горит стремлением к цели, ты уже не различаешь добра и зла, а просто хочешь сделать так, чтобы было по-твоему.

   Белый Неми – холодный и блистающий, как только что выпавший снег. Пока что в представлениях я не углядела на него и намека, но с самого начала было ясно, что все эти испытания – морок и обман, хорошо если только наполовину. Я не дура, но непроницательна и недогадлива. Могло быть много такого, что я попросту не услышала, не углядела, пропустила. Если император – божественный и неприступный сын Неба, Снежок как никто другой подходил на эту роль.

   Смуглый синеглазый Замочек, умник и книгочей. «Император мудр и постоянно развивает свой ум», сказали нам в представлении. Кроме того, я не могла отделаться от мыслей о нем и О Цзынь. Я и представить себе не могла, что она станет тратить свое драгоценное время на кого-то, кроме Божественного. С другой стороны, я их видела вместе лишь в их тайном уголочке в саду. На людях же она всегда уделяла внимание кому-то другому, и они избегали показываться рядом. Я считала, что Кумо не император – но он вполне мог им быть.

   Воруйка был загадкой ещё похлеще Замочка. И пусть я не замечала в нем жестокости Ворона, воинского мастерства Хоно или холодной величавости Снежка, за его сверкающим смарагдовым взором могли таиться ещё какие коварные умыслы. К его пламенно-рыжей гриве не меньше, чем к Огоньку, могли относиться слова «он ярок, точно жаркое светило, породившее его». Он много знал о приблудах и не хотел о них говорить – впрочем, ни один из императоров не особо-то о них распространялся. А Замочек разбирался в них ничуть не хуже него. Правда, Ворон тогда на мосту, пусть и неохотно, послушался Тайо… Но я не знала ровно ничего о том, какие отношения связывают настоящего и ложных императоров. Причиной могло послужить все что угодно.

   Ами, Веточка, чистый и спокойный, как речная вода. Нет, он не был Камичиро. Он был добрым и никак не мог убивать людей и вообще жестоко поступать с кем-то. Но если бы у меня спросили, кого бы я хотела видеть императором, я бы выбрала его. Не того, кем на самом деле был Камичиро – одержимым жаждой власти людоедом, а того, каким я хотела бы видеть правителя: разумным и милосердным.

   Пока все это проносилось в моей голове, я осой вязла в меду Золоткова очарования. Неизвестно, чем бы все обернулось, если б не появилась придворная щебетунья и не объявила, что меня желает видеть Со Фу.

   Сопровождаемая повсеместными хихиканьями в ладошки, я проследовала за ней в Золотой дворец, обиталище императора. Нам, невестам, туда ходу не было, и я с трепетом вступила в покои, где обитал Камичиро и его приближенные. Не забывая, однако, стрелять глазами по сторонам и задавать щебетунье вопросы.

   У дверей Со Фу толпилось полно людей, среди которых я опознала придворного лекаря. Обо мне объявили, двери распахнулись и тут же закрылись после того, как я вошла.

   Я огляделась. Со Фу обитал в славных, просторных покоях. У стен лежали подушки для сиденья на полу и стояли красивые низкие столики; такой же примостился у кровати советника, заставленный плошками и кувшинчиками с лекарствами. Сам Со Фу сидел на постели, бледно-желтый, похожий на усохшую грушку.

   - Приблизься, дитя.

   Я подошла и поклонилась.

   - Как ты могла встать с постели без разрешения лекаря? – гневно вопросил Со Фу. – Я послал узнать о твоем здоровье и был очень расстроен, что ты пренебрегла его указаниями.

   - Простите, дедушка, - кланяясь, ответила я. – Но у меня и так с испытаниями негладко, сами знаете. Пока буду лежать, всех императоров уведут.

   - Ну, ну…. – проворчал Со Фу, оглаживая белую бородку. И оживился: - Ну и как тебе императоры?

   - Их величества восхитительны, блистают силой, разумом и красотой, - пробормотала я.

   Со Фу усмехнулся.

   - Знаешь, кто из них Камичиро?

   Краснея от стыда, я помотала головой. И то, давно уже пора догадаться.

   - Император передает тебе свою признательность за спасение стариковской жизни, – сказал Со Фу. – Как ни мало дней мне осталось, а он ценит своего никчемного слугу.

   Никчемного, как же. Да ты тут всем распоряжаешься. Я поклонилась ещё раз.

   - Не в обиду будь сказано, я сделала бы такое для любого, не только для советника его величества.

   - Знаю, знаю… И все же. Ты спасла меня, рискуя собственной жизнью. Знаешь ли ты, как опасен яд этой змеи? Если б не чудотворные снадобья нашего лекаря, и я, и ты уже были бы мертвы. Ты хорошее дитя, – помолчав, добавил Со Фу. – И я хочу помочь тебе.

   - Скажете, кто император? – ляпнула я.

   Старичок засмеялся, покачал головой и тут же сильно закашлялся. Я бросилась к нему и подала водички. Он сделал пару глотков и замахал рукой: все, мол, прошло, спасибо.

   - Кто император, я не могу сказать, - молвил Со Фу. - Это против правил. Но могу дать подсказку.

   Да уж, спасибо. У меня от ваших подсказок и так голова кругом.

   - Как думаешь, чего хочет его величество? – спросил Со Фу.

   Подумав, я предположила:

   - Денег? Власти? Завоевать мир?

   - Ты говоришь об императоре, – сказал Со Фу. – А я тебе предлагаю подумать, чего хочет Камичиро как человек.

***

Человек, человек… Со Фу сказал: если я пойму, чего хочет император, я узнаю, кто он такой. Но откуда мне знать? Помочь он мне решил, видите ли. Только ещё больше запутал.

   Придворная щебетунья дожидалась меня у дверей и повела обратно. Мы прошли около полпути, когда откуда-то из-за поворота выскочила служанка: вся в мыле, руками размахивает и трещит как оглашенная. Моя провожатая тоже встревожилась. Быстренько показала мне, куда идти, и они умчались, оставив меня в одиночестве.

   Вот она, удача.

   Решив воспользоваться случаем, я шмыгнула к покоям императора: не очень точно, но приблизительно помнила, где они, с того первого дня, когда щебетунья водила нас по дворцу. Оглядевшись и убедившись, что рядом нет никого из придворных и стражи, я скорым шагом направилась туда. Как я уже говорила, к охране тут относились весьма беспечно. Караул стоял только у главных дверей, внутри – ходи где хочешь. Видимо, считали, что если ты сюда зашел, значит, имеешь право, и нечего лишний раз мозолить глаза и бряцать оружием. Ну, вольному воля, а я такого случая не упущу.

   Несколько раз повернув и пару раз затаившись, чтобы не попасться на глаза придворным, я набрела на ряд покоев, большая часть из которых были заперты, и шмыгнула в первую же попавшуюся открытую дверь. Это была спальня, и очень похоже, что я попала в обиталище Ворона. Во всяком случае, на эту мысль наводили вроде бы знакомые мне одежки, в беспорядке валявшиеся там и сям (невольницы, я смотрю, с уборкой не перенапрягаются), и пара заколок, которые я пару раз, если верно припоминалось, видела в волосах у Текки.

   Из-за двери, ведущей в соседние покои, слышались голоса. Я подкралась и осторожненько заглянула в щелку.

   Ворон стоял, прислонившись к стене, и с безразличным видом слушал чьи-то жаркие речи. Голос был мужской, но я не могла распознать, чей. И о чем твердил, тоже не знала – говорили по-чиньяньски. Текки отвечал лениво и коротко и даже ногти свои начал разглядывать, точно скучал до невозможности. Второй собеседник, между тем, горячился все больше. Не то требовал, не то умолял, не то угрожал. Распалясь окончательно, подскочил ближе, и я увидела, что это Снежок. Он принялся хватать Ворона за руки, прижиматься к нему, а потом и вовсе – поцеловал!

   Ох ты ж ёжик…

   Я что, сказала это вслух?!

   Ворон отпихнул Снежка и направился к двери, за которой я пряталась. Я, в свою очередь, метнулась вон. Бросилась через комнату, выскочила наружу и что было сил помчалась по переходам. Сердце колотилось как бешеное. Мне казалось, я слышала, как Ворон выбежал из спальни вслед за мной, но преследовал ли он меня, узнал ли?

   Если да, то теперь я точно покойница.

Сердце у меня колотилось, как у вспугнутого зайца. Умирая от страха, я мчалась, не глядя куда лечу, и у главных дверей со всей дури врезалась в Замочка. Мы оба грохнулись наземь. Он первым пришел в себя и, спрашивая, не ушиблась ли я, заботливо помог мне подняться.

   - Н-ногу подвернула, – оглядываясь, нет ли поблизости Ворона и запинаясь, соврала я. Ничего я, конечно, не подворачивала, просто мне страшно было оставаться одной и я хотела, чтоб Кумо меня проводил. Смеркалось, близилось время ужина. Императорский город большой, до едальни неблизко. Поди знай, в каком переулке меня черный настигнет и жестоко убьет.

   Хромая, я побрела рядом с Замочком, который поддерживал меня под локоть. Поддерживать беседу я была не в состоянии, и хорошо, что он тоже молчал. Я переваривала то, что только что пережила, и не могла отделаться от мысли, которая мухой зудела в голове – видать, от потрясения. Почему, собственно, я решила, что император – Воруйка или Медок? Из-за того, что мне казалось: я так ловко поймала Со Фу на неудачно вырвавшемся слове. Разве не очевидно, что его речи о «заступничестве императора» относились или к Тайо, или к Медку? Разве не они были у советника сразу перед тем, как к нему вошла я? Разве не кто-то из них должен был предложить оставить меня в рядах невест, невзирая на мой проступок?

   Но теперь я вспоминала о представлениях, в которых содержались (должны были содержаться!) намеки на то, кто есть Камичиро. Если разобраться, в последнем нам показали радугу, каждый цвет которой соответствовал одному из императоров. Ну, не совсем – но на то они и хитропопые чиньяньцы, чтоб нарочно запутать невест. Не будут же они протягивать нам все на ладошке.

   Красный – это, конечно, Огонек Хоно. Рыжий – Воруйка Тайо. Желтый (золотой) – Медок. Зеленый – Веточка. Лазурный (или белый, если смотреть на императоров!) – Снежок. Синий, олицетворяющий ум и рассудительность – Замочек. И, наконец, пурпурный – Ворон. Я его воспринимала как черного из-за внешности и характера. Если вспомнить, он часто носил одежду пурпурного цвета.

   Каждый цвет – император, но лишь один из них «соединяет в себе все совершенства», то бишь цвета. Разгадка заключена внутри загадки. Какой цвет соединяет в себе все цвета радуги? Смешай – что получишь? Что говорил Веточка в тот день, когда я спасла дедушку? Я не обратила внимания, а он, желая того или нет, дал самую ясную из всех подсказок.

   «Черный поглощает все цвета». Ворон – вот кто на самом деле Камичиро.

   И еще «подсказка» Со Фу…

   - Ваше величество Кумо, – спросила я. – Чего вы хотите?

   - Я бы поехал учиться на запад, – подумав, ответил он.

   Это меня удивило.

   - Правда? Я думала, вы считаете нас дикарями.

   Не то чтоб я много слышала, но по некоторым обмолвкам можно было сделать вывод, что относились к чужедольним здесь довольно пренебрежительно. Это при том, что в Чужедолье здешних точно так же считали за отсталых и грубых людей. Поначалу, когда я только сюда попала, и мне так казалось. Но со временем я начала понимать, что, даже если во многом здесь от Чужедолья и отставали, то обгоняли в чем-то другом. А обычаи, которые поначалу я воспринимала как причудливые и дикие, при ближайшем рассмотрении обретали последовательность и ясный смысл.

   - Считаем, – согласился Замочек. – Но и у дикарей есть чему поучиться. Есть вещи, в которых вы нас обгоняете. Например, та теория о…

   - Простите, - сказала я.

   Я так старательно изображала хромоту, что у меня наполовину слез башмак, и я наклонилась, чтобы его поправить. Замочек тоже остановился и странным голосом спросил:

   - Ты весь день так ходишь?

   - То есть? – выпрямляясь, спросила я.

   - Сними плащ.

   - Чего?..

   - Сними, говорю.

   И, не дожидаясь ответа, стянул с меня плащ и скомкал, а вместо этого набросил мне на плечи свой – тоже красивый, серо-зеленый, на меху.

   - Зачем? Вы же замерзнете! Пожалуйста, не нужно, ваше величество!

   - Не замерзну, – ответил Замочек. – А это не носи. Скажи распорядителю, чтобы выдали тебе теплую одежду, раз у тебя ее нет. И больше не надевай то, что неизвестно от кого получила.

   - Да в чем дело-то?!

   - Ни в чем, – ответил Замочек и отказался обсуждать со мной эту тему.

   Мы двинулись дальше, а я обратила внимание, что сады прямо кишат стражниками. Если раньше их было днем с огнем не найти, но теперь, куда ни плюнь, попадешь в сурового человека в черном. Я спросила у Замочка, откуда их столько – случилось что?

   - Говорят, во дворце видели демона, – сказал он. – Поэтому император велел усилить охрану.

   - Демона?

   Замочек сказал, что впервые он появился несколько дней назад. Одна из невольниц, визжа, влетела в жилье для слуг и объявила, что встретила черного красноглазого демона. Тогда ее словам не придали значения, поскольку она была известна взбалмошным характером и неумеренным воображением. Второй раз демона увидели тоже ночью, не так давно, и на этот раз к словам свидетеля прислушались, поскольку это был один из стражников, в неподобающем поведении и выдумках ранее не замеченный.

   - Скорее всего, он появляется из запретной рощи, – сказал Замочек. – Пока не решили, будут ли искать его там, ведь она не просто так запретная. Надеются поймать демона здесь, чтобы не пришлось нарушать границы священного места, рискуя навлечь беду. Пока что после наступления темноты стража будет нести караул во всех садах и дворцах, а девицам запрещено выходить без сопровождающих.

   - Когда его видели второй раз? – холодея, переспросила я.

   Замочек позагибал пальцы и сказал:

   - Три ночи назад.

   Три ночи назад – это сразу после того, как я слегла. Значит, мне это не приснилось! Значит, Айю и правда был здесь и приходил навестить меня! И когда я напилась, домой меня отнес тоже он. На сердце потеплело, но меня тут же охватил страх. А что, если он решит вновь прийти? Что, если его поймают? Дурак, как есть дурак!

   Тем временем мы подошли к едальне. Благодаря моей мнимой хромоте шли так медленно, что императоры давно обогнали нас другой дорогой и уже сидели за столами вместе с девицами. Ни от кого не укрылось, что я пришла под руку с Замочком и что на мне его плащ. Стоило нам ступить на порог, как Замочек тут же отстранился, но О Цзынь, разумеется, успела все заметить и хищно сощурила глаза.

   К нам подошел Ворон и широко улыбнулся. В основном мне.

   - Как мило, – сказал он. – Юная госпожа Малинка носит плащ его величества Кумо. Осталось ли в стенах этого дворца хоть одно сердце, которое вы не завоевали? А это что? - Он выхватил из рук Замочка мой скомканный плащ и развернул его. – Какое дивное одеяние. Это ведь его вы носили? А ваш добрый друг, – он стрельнул глазом в Кумо, – вас спас, хотя я, например, не понимаю, зачем и от чего. Ведь здесь, - он развернул плащ во всю ширь и показал присутствующим, - сказана лишь чистая правда. Кто-то трудился для вас, - обратился он ко мне. - Тратил силы и время на эту вышивку. А его величество помешал вам – и всем прочим – оценить этот труд.

   Все это время он не сводил с меня глаз, и я с холодеющим нутром поняла: знает. Он знает, что их со Снежком застукала я. Если и не знал прежде, то теперь понял благодаря плащу: видел мою спину, когда я убегала.

   Император. Камичиро. Тот, кто убивает девиц. Черный, что поглощает все цвета. Ответь себе на вопрос, Малинка: чего он хочет?

   После того, как Ворон высказался, все некоторое время пялились на мой плащ. Некоторые девицы прыснули, но Огонек тут же начал громко говорить о том, что он голодный, как зверь, и не пора ли уже начать. Так и замяли.

   Состязаний сегодня не было – их отложили до тех пор, пока не поправится Со Фу, но представление показали. На этот раз – без всяких загадок и намеков, для развлечения. Девицы танцевали чиньяньские танцы. Наряженные в шелковые платья с широкими юбками и широкими длинными рукавами, они кружились вокруг себя и одновременно в хороводе, все быстрее и быстрее. Яркие, расшитые серебром и золотом ткани сверкали, отдельные фигуры сливались в сплошные полосы – ну точно разноцветный волчок, как у наших осколковских. Только там все сливалось в одно белое, и люди ахали: волшебство!

   Не знаю, смогла бы остаться и уж тем более съесть хоть крошку, узнай я прямо тогда, что на моем плаще написано. Уже ночью, когда императоры провожали нас до дворца, я, немного отстав от других и зацепив Веточку, заставила его перевести крякозябры. А затем надавила на служанок. Может, среди императоров и девиц я и должна была прикидываться кроткой дамозелькой, но тут сладкими речами и лестью было не обойтись. Я применила на них несколько приемов, которым меня обучила мать – простых, но действенных (ничего человеку не повредишь, но от боли он взвоет), покуда не добилась признания, что над вышивкой старалась не кто иная, как Ферфетка. И она подговорила невольницу как бы между прочим подсунуть мне этот плащ. В котором я после чуть не целый день разгуливала по всему дворцу.

   Во всю спину Ферфетка вышила на чиньяньском надпись, одним словом поясняющую, каким именно образом я вернула себе расположение императора.

   «Насосала».

***

Как мне ни было тошно, а оставалось наиважнейшее дело, которое необходимо было сделать сегодня же. Я едва дождалась, пока во дворце все затихнет, и побежала к озеру. Следовало предупредить Айю о том, что во дворце теперь повсюду стражники, и сказать, чтоб он, дурак такой, больше не смел сюда соваться. Приблизившись к валунам, я собралась уже было лезть, как из-за моей спины раздался голос:

   - Смотрите-ка, кто у нас тут бродит по запретной роще.

   Я резко обернулась. Тихо ступая по песку, на меня неумолимо надвигался Ворон. Ой, мамочки!.. Я сглотнула, прижимаясь спиной к валунам, и мысленно взмолилась о том, чтобы Айю меня не слышал. Чтобы его вообще там не было. Только бы ему не пришло в голову показаться, только бы…

   - Что это мы тут делаем, а? – спросил Текки, упираясь руками в камни по обе стороны от меня.

   - Не велите казнить, – пролепетала я. - Заплутала, ваше величество.

   И улыбнулась самой сладкой из своих улыбок, надеясь, что он поведется, как раньше.

   - Страшновато тут, да и холодно. Может, пойдем отсюда, а?..

   - Пойдем, – согласился Ворон.

   Наклонился еще ближе и прошептал мне прямо в ухо:

   - Это ведь ты сегодня нас застукала, да?

   - Где застукала, кого? – бормотала я, покрываясь испариной. - Понятия не имею, о чем вы, ваше величество.

   - Смотрю, ты всюду суешь свой нос, - прижимаясь ко мне всем телом, сказал Ворон. – В запретную рощу зачем-то понеслась. А я вот решил навестить тебя, чтобы поговорить о сегодняшнем. Подхожу к дворцу, смотрю – а девица Малинка со всех ног к озеру улепетывает. Интересно, зачем? Демона поймать решила, чтобы выслужиться перед императором? Так он тебя съест и не поперхнется. Демон, я имею в виду.

   - Не ловила я никакого демона. Может, вернемся, во дворце побеседуем, ваше величество? Я вам все расскажу, вы мне все расскажете, – тараторила я, тщетно пытаясь высвободиться, покуда он прижимался ко мне все теснее и теснее.

   - Думаю, ты все не так поняла, – сказал Ворон, крепко ухватывая меня пониже спины. – То, что ты видела… В общем, считай, ты ничего не видела. Наш Неми порой сам не знает, что творит. Что до меня… У тебя есть какие-то сомнения, что мне нравятся женщины?

   Ох, если б я и хотела засомневаться.

   - Ну что вы, ваше величество, – пролепетала я. - Я очень хорошо чувствую, как вы… мне рады.

   - Вот и прекрасно, – прошептал Ворон и прижался губами к моей шее. И тут вдруг дернулся, обмяк и мешком свалился у моих ног. Я таращилась на него, силясь понять, что случилось, подняла глаза и встретила взгляд Айю.

   - Он тебе нравится? – сказал он. – Прости. Сил не было смотреть на то, как он тебя лапает.

***

Наставляя меня в дамозельской премудрости, Барбара в особенности напирала на то, что мы должны позволить мужчинам оберегать нас. Ты красивая, он сильный, говорила она, ты под его опекой и защитой. Пусть он сражается за тебя. Это ведь так приятно, когда мужчина о тебе заботится. Я с готовностью внимала ее наставлениям и неплохо навострилась притворяться слабенькой и глупой, но главный смысл ускользал от меня. И то сказать, явись Барбара в Белолесье и начни учить наших баб уму-разуму, ее б подняли на смех. Моя мать, метко швырнув топорик, могла вывести из строя небольшое войско, да что она – любая в наших краях владела скалкой и сковородкой ничуть не хуже, чем княжеский воин мечом. У них в голове не уложилось бы, как это, не суметь оборонить себя и детей, не поставить на место охальника. И пусть я теперь умела белиться, румяниться, навивать кудельки и хихикать как дурочка – все это было лишь напоказ. В душе я оставалась все той же Малинкой – бой-девкой с крепкими кулачками, которая не привыкла ждать всяких там рыцарей и надеется лишь на себя.

   Не то чтобы мужики не помогали. Даже упырь Роланд, пусть и с подачи сестры, обо мне позаботился. Здесь, в Чиньяне, большинство императоров относились ко мне по-доброму. Но чувство, о котором говорила королева, оставалось для меня неведомым. Я так и не знала, каково это, когда ты доверяешься другому человеку настолько, что передаешь право решать в его руки. Когда – и не имеет значения, крепкая ты или слабая – ты без всяких сомнений знаешь, что его сила и верность станут тебе опорой.

   И кто б мог подумать, что это чувство внушит мне не Ворон, который вел себя так, будто я принадлежала ему, не Замочек, который, рискуя вызвать ревность вовсе не безобидной О Цзынь, вышел вместо меня под летающие ножички, не Воруйка, который увез меня от обезумевшей толпы. А «укушенный демоном», похожий на заиндевевшую веточку; кто знал, что именно он заставит меня безоговорочно поверить, что он знает, как лучше, что я могу на него положиться, что я не одна.

   - Что ты с ним сделал? – спросила я, когда мы перестали таращиться друг на друга. – Убил?

   - Нет, просто вырубил. Не волнуйся, он спит. Очнется через несколько часов.

   Вместе мы оттащили бесчувственного Ворона поближе к дворцу, где его спустя некоторое время должны были обнаружить стражники. Уложив его, мы стали шепотом препираться. Айю велел мне возвращаться домой, я же настаивала на том, что должна поговорить с ним. В конце концов он все же позволил мне поступить по–своему, в основном потому, что чем дольше мы задерживались, тем больше рисковали нарваться на обход. Мы вернулись к озеру, где могли поговорить, не боясь, что нас услышат. Я переживала о том, что Ворон станет говорить завтра.

   - Он тебя не видел? – в который раз спросила я Айю.

   - Нет. Он вряд ли понял, что произошло.

   Я сказала: если честно, я тоже не поняла. Айю ответил: если знать, куда ударить, то легкого тычка будет достаточно, чтобы человек погрузился в глубокий сон.

   - А если он скажет всем, что я была в запретной роще?

   - Тогда ему придется рассказать о том, что и он здесь был.

   - Не обязательно, – возразила я. – Он просто может заявить о том, что проследил за мной и видел, что я сюда ходила.

   - Ничего он не скажет, - ответил Айю. – Предоставь это мне.

   - Но как…

   - Предоставь это мне, – повторил Айю.

   Не знаю почему, я поверила. Как он мог это устроить? Как он мог помешать Ворону болтать, что вздумается? Ведь Текки был если и не Камичиро, то приближенным к нему – тем, которому доверили исполнять роль императора. Как мог проклятый, предназначенный смерти, заткнуть рот такому человеку? Но я почему-то не усомнилась. И поняла, что мне и впрямь нечего об этом волноваться: все будет, как он сказал.

   - Но ты его не убьешь? – на всякий случай спросила я.

   - Нет. Не волнуйся. Очнется, и сможешь обжиматься с ним сколько захочешь.

   С этими словами он направился к себе, давая мне понять, что разговор окончен.

   - Эй! – я догнала его и, ухватив за рукав, заставила развернуться. – Это еще что должно означать?

   - Ты меня слышала.

   - А ну возьми свои слова обратно.

   - И не подумаю.

   - Да как ты можешь так говорить со мной! Что ты вообще обо мне знаешь!

   - Ты привела сюда человека из дворца. Что ещё я должен о тебе знать?

   - Я его не приводила! Он меня выследил!

   - Да ты вроде и не сильно сопротивлялась, – заявил он. - Может, ты его нарочно все подстроила! Для свиданий места лучше не найти!

   Моя рука сама собой взлетела, чтобы залепить ему оплеуху, но он поймал ее на полпути – и тут же разжал пальцы.

   - Да ты ревнуешь, – пораженная догадкой, выговорила я.

    - Еще как, прямо с ума схожу! – отозвался он.

   Мы сердито уставились друг на друга. Я вспомнила, зачем пришла, и решила сдаться: не время воевать. Сказала примирительно:

   - Я предупредить тебя пришла. Чтоб ты во дворец не совался. Там куча стражников. Кто-то видел тебя.

   - Когда?

   - Когда ты навестить меня приходил.

   - Я не приходил, – сказал Айю.

   Стало быть, намерен продолжать дуться. Ну что ж, ладно. Оба мы понимали: я знаю, что он лжет, и он знает, что я знаю. Но он хотел, чтобы я поняла его и сделала вид, что поверила. Я поняла и другое: он и впрямь ревновал, но также знал, что я насчет Ворона не виновата – однако не ревновать все равно не мог и злился из-за этого. Я прямо читала по его лицу, что он и готов извиниться, но язык не поворачивается: как начать-то после всего, что мне наговорил.

   - Ну и хорошо, – сказала я. – Значит, там какого-то другого красноглазого демона заметили. А нам с тобой волноваться не о чем.

   Он подавил смешок, и я прямо почуяла, как его попустило. Айю с признательностью взглянул на меня:

   - Прости.

   - Ладно уж, – сказала я. – Проехали. А ловко ты императора вырубил. Научи!

   Мы ещё немного посидели на бережку, потом он меня проводил, и я побежала спать. На сердце у меня было легко.

***

Утро выдалось пасмурное, прохладное, моросил мелкий противный дождь. Я сбегала к распорядителю поговорить насчет теплой одежды, как научил меня Замочек. Мо Му снова не было, и я спросила, когда он вернется.

   - Никогда, – ответил новый распорядитель. – Его же выгнали.

   - За что?

   - Ну как же. Он императорскую невесту отправил в город, когда там начался бунт. Подверг ее жизнь опасности. Его величество велел уволить его с должности и сослать на работы в поля.

   - Так ведь сам император приказал меня выгнать! – воскликнула я. – Как можно наказывать за это Мо Му? У него же семья, дети!

   - Не дело сына Неба беспокоиться о таких вещах. А Мо Му обязан был подумать об этом.

   Возвращаясь, я кипела от гнева. Лишить места ни в чем не повинного человека, который верой и правдой служил во дворце много лет! К длинному перечню преступлений Камичиро, за которые он заслуживал жестоких кар и презренья, я добавила еще одно.

   На выходе с хозяйственных дворов я столкнулась с Брунгильдой и ее будущим мужем. Они рассказали, что после того, как прибудут детки Брунгильды, кузнеца освободят от императорской службы, и всей новой большой семьей они поселятся в городе и откроют там кузню.

   Сухопарый, жилистый мужик, в два раза меньше Брунгильды, с вострым взглядом узких темных глаз, мне понравился. Он сказал: они с Брунгильдой слышали, как я спасла Со Фу.

    - Теперь-то ты наверняка любимица императора! – сказала Брунгильда.

   - Да хоть бы понять, какого именно, - ответила я. – Со Фу сказал: догадайся, чего хочет император. Мне-то откуда знать.

   Брунгильдин кузнец ухмыльнулся и что-то сказал на чиньяньском. Брунгильда перевела:

   - Говорит, император такой же человек, как другие, а все люди хотят одного и того же.

   - Чего?

   - Чтобы их любили такими, какие они есть.

Я должна, должна была догадаться. Все сходилось, ошибки быть не могло: Камичиро – это Неми. Белый как соединение всех цветов, человек, который пожирает девиц (ну просто потому, что они ему не нужны – он же мужчин любит) и император, который хочет, чтобы его любили таким, какой он есть. Этого все хотят, как верно заметил муж Брунгильды, но для тех, кто отличается от большинства, это особенно важно.

   Теперь я знала, кто Камичиро, но вот беда – из всех императоров ему я, пожалуй, меньше всех нравилась. Оставалось загадкой, почему он подарил мне заколку и вступился за меня. Я-то, грешным делом, временами думала, он бесится оттого, что влюблен в меня, а я все с другими хоровожусь, но теперь стало ясно: он просто ревновал. И при такой его ко мне неприязни – как мне узнать у него что-то про шлем?..

   Кутаясь в плащ, который дал новый распорядитель, я брела по влажным дорожкам, и на пышном серебристом меху оседала мелкая морось. Под плащом я прятала книжку, спертую тогда в пещере у Айю. Разобрать-то, понятно, я там ничего не разобрала бы – так, скуки ради думала полистать. В садах нынче было безлюдно – видно, и девки, и императоры прятались от дождя, хотя, казалось бы, какой там дождь – так, мелкий дождичек. По-хорошему, мне надо было заняться делом – пригрозить Замочку, чтоб отвел на Сам Сунь, а не то всем про них с О Цзынь расскажу; узнать, как Ворон (и жив ли он вообще – поди знай, что с ним сделал Айю); не мытьем, так катаньем подольститься к Снежку. Словом, хлопот невпроворот, но мне хотелось в кои-то веки остаться одной хоть на полденечка – спокойно поразмышлять, переварить вчерашнее. Но вместо того, чтоб подумать о деле или, по крайней мере, книжку почитать, я, расплываясь в улыбке, пялилась на мокрую листву и цветы и вспоминала об Айю и обо всем, что случилось ночью.

   Как он смотрел на меня!.. Наверное, мне следовало бы благодарить Ворона – если б он не увязался за мной, если б не стал приставать ко мне, я бы и дальше думала, что для Айю я кто-то вроде котенка: милый, забавный, но плакать не станешь, если куда-то денется.

   Не то чтобы у меня ни с кем ничего не было. Я много кому нравилась. С одним на посиделки сходишь, с другим поцелуешься, с третьим беседы до рассвета ведешь. Тот же Некрута – чуть не полгода мы с ним держась за ручки ходили да миловались.

   Но ни один из них ещё не был для меня особенным. Ни из-за кого у меня до сих по не замирало сердце. Ни по ком я не тосковала, ни за кого не боялась, ни о ком так не переживала, как об Айю. Мне и так за радость было хоть видеть его – но теперь, когда я поняла, что и я ему не безразлична, в моих жилах будто бежал вместо крови огонь, и вся я была до краев наполнена пряным медом – а за спиной вырастали крылья, и мнилось мне, вот-вот взлечу. Все, чего я хотела – чтоб поскорее настала ночь, и я вновь смогла увидеть его. Стоило мне расстаться с ним – и мне уже его не хватало. О том, что буду делать, когда придется покинуть Чиньянь, думать я не хотела. Впрочем, все решено. Я уговорю Айю уехать со мной. И в Белолесье, где никто не будет проклинать, ненавидеть его и хотеть убить, он будет счастлив. А мне, любит он меня или нет, только того и надо. Лишь бы был жив и здоров и я могла видеться с ним каждый день.

   - Эй! Малинка! Иди-ка к нам!

   В мои мысли ворвался знакомый голос, и я, вздрогнув, обернулась. Из беседки, битком набитой девками и императорами, мне приветливо махал Огонек. Подавив досаду, я изобразила улыбку и направилась к ним.

   Они играли в местную игру с разноцветными камушками на разлинованной доске. Я правил не знала: невесты под руководством императоров увлеклись ею, пока я ходила в служанках, и до меня доносились лишь обрывки взволнованных восклицаний и ликующих или горестных воплей, когда кто-то проигрывал или побеждал. Так что присоединиться я не могла, но они тоже играли не все: Воруйка, Ферфетка и ещё одна невеста наблюдали, Веточка, по обыкновению, рисовал. Со страхом и трепетом я взглянула на Ворона, который, угрюмый и бледный, сидел в стороне от всех и не удостоил меня даже взглядом. Вид у него был неважный. Меня жгло любопытство: как же, все-таки, Айю собирался заставить его молчать? И успел ли он уже предпринять что-то? Если да, стало быть, нарушил слово, данное мне – обещал ведь, что не станет появляться во дворце.

   - Что читаем? – Медок поскочил ко мне и выхватил из рук книжку прежде, чем я успела ему помешать. – «Наставления о том, как понравиться девице!» Ого! Так вы, невеста Малинка, оказывается, себе подобных предпочитаете?

   Я безуспешно пыталась выхватить у него книгу, но Медок со смехом отскочил от меня.

   - Так-так, что у нас тут… «Дабы завоевать девицу, будь с ней холоден и непреклонен. Ежели открыто выразишь ей свои чувства, дева будет пренебрегать тобой». «Никогда не давай понять красавице, будто увлечен ею. Женщины злы и неблагодарны – они используют чистоту и пламень твоей любви лишь для того, чтобы подчинить тебя». Эй, ваше величество Текки! Это, что ли, ты читаешь?

   Ворон собрался было ответить, но я опередила его.

   - Ну что вы, - сказала я. – Вы недооцениваете императора Текки. Судя по тому, что здесь сказано, его величество это написал!

   Все зашлись хохотом, и книжку у Золотка забрал Огонек.

   - «Ежели хочешь завоевать ее сердце, заставь ее терзаться ревностью. Приблизь, а затем оттолкни. Дева должна постоянно пребывать в замешательстве относительно твоих истинных чувств». Понял, ваше величество? - это он Воруйке. - Надеюсь, ты не открыл невесте Ферфетте своих истинных чувств?

   Воруйка натянуто улыбнулся, пока прочие покатывались со смеху.

   - «Доброту женщины считают слабостью», - продолжал Огонек. - «Будь жесток и неприступен. Тогда каждый твой знак она сочтет величайшим даром небес». Впрочем, это неинтересно. А, вот! «Каждое утро умащай тело свое притираниями. Выбери запах, который будет связан у девицы только с тобой». Кин! – он пихнул Золотка локтем в бок. - Надеюсь, ты не забываешь каждое утро умащать свое тело притираниями?..

   - А то, – с самым серьезным видом кивнул Золотко. – Чуешь, чем пахнет? Уже влюбился в меня? Этот запах связан у тебя только со мной?

   Они ржали и пихались, покуда остальные потешались над ними. Листая книжку, Золотко, Ворон и Медок зачитывали то одно, то другое, пока остальные потешались как над сочинителем, так и над тем, кому взбрело в голову это читать.

   - Где ты это взяла, Малинка? Кто мог выдумать такую чушь?

   - Да выдумать ладно, – возразил Медок. – Бедняга тот, кому это понадобилось. Впрочем, почему бедняга. Ведь он больше любого из нас должен нравиться женщинам!

   И они продолжили в том же духе, веселя честной народ – и невест, и императоров. У меня сердце обливалось кровью – я думала белом, одиноком, проклятом, некрасивом Айю, который девиц видел, наверное, лишь издалека, и стащил во дворце книжку о том, как понравиться девушкам. Остановить Огонька и Золотко, которых несло как коней ретивых, мне было не под силу – оставалось лишь делать вид, что мне так же смешно, как и другим. Впрочем, двое не принимали участие во всеобщем веселье. Веточка, продолжая рисовать, поджимал губы, как всегда, когда ему что-то не нравилось. Тайо сидел с постным лицом, а вконец соскучившись, шепнул что-то на ухо Ферфетке, и они поднялись, чтобы уходить.

   В этот миг к беседке подлетел невольник и, бухнувшись ниц прямо в мокрую траву, принялся заполошно тараторить, постоянно повторяя одно и то же и тыча рукой в сторону императорского дворца.

   Первым с места сорвался и полетел Замочек, за ним бросились остальные: императоры встревожившись, а девицы – просто поняв: что-то произошло.

   Я ухватила за рукав Огонька:

   - Что случилось?

   - Неми собрался жизни лишиться, - ответил он, и мы побежали за остальными.

***

Снежок стоял на крыше (как раз там, где Ворон ко мне в первый раз приставал), уставясь в одну точку и покачиваясь взад-вперед, будто былинка под ветром. Внизу собрался чуть ли не весь дворец; придворные и невольники, кладя земные поклоны, наперебой причитали: «Одумайтесь! Спускайтесь, ваше величество!». Важная личность этот Снежок или правда за императора переживают?

   - Не дури! – крикнул запыхавшийся Огонек. - Слезай оттуда!

   Встрепенувшись, Снежок поднял голову и вперил в нас загоревшийся взор.

   - Ты! – крикнул он, простирая к Ворону трепещущую длань. – Все из-за тебя!

   Десятки любопытных глаз обратились в нашу сторону. Ворон стоял такой потерянный, что прямо жаль брала.

   - Все из-за тебя, – повторил Снежок. – Из-за твоей лжи и вероломства! А ведь я верил тебе! Твоим клятвам, ласкам, поцелуям, слезам!

   Я подавила смешок. Слезам Ворона? Вот на это я б поглядела.

   - Умру, и ты пожалеешь, – пригрозил Снежок.

   - Что ты несешь, слезай, – сказал Воруйка.

   Снежок не удостоил его ответом.

   - Это приказ!

   Тот разразился безумным хохотом.

   - Кто же посмеет приказывать императору?

   «Пожалейте, смилуйтесь, ваше величество», – причитали тем временем невольники.

   - Я думал, у нас все по–настоящему, – вновь обратился Снежок к Ворону. – Я думал, это любовь! Теперь мне незачем жить. И прекратите выть! – прикрикнул он на челядь. – Я не передумаю.

   И опять понес про разочарование, несчастную любовь, да про то, что его существование утратило смысл. Ой-ёй. Коль эдак и дальше пойдет и он ударится в подробности…

   Я протиснулась ещё чуточку вперед, так что оказалась прямо перед Вороном, бросилась ниц и заголосила:

   - Простите меня! Простите! Прошу, не убивайте себя! Помилуйте, ваше величество!

   Снежок так удивился, что даже умолк, а я, не переводя дух и не давая ему вставить и слова, продолжала:

   - Горе мне, горе! Девичья скромность мешала признаться мне в любви к вам! Вот почему я делала вид, будто не отвечаю на ваши чувства! Теперь я понимаю, как ошибалась! Нет мне прощения! Велите убить меня, ваше величество!

   - А и велю, - опомнившись, ответил Снежок. – Все из-за тебя. Без тебя все было так хорошо! Зачем ты только сюда приехала.

   Что творилось за мной, я видеть, разумеется, не могла, но прямо спиной чувствовала, как по телу Ворона заструилась надежда, а по толпе неровной волной прокатилось изумление. Я удвоила усилия.

   - Ах, ваше величество, до чего же я виновата, – причитала я. - Пожалейте нас всех, не лишайте себя жизни! Клянусь, все будет так, как вы пожелаете!

   И, рискнув наконец поднять голову, я уставилась на Снежка в безмолвной надежде, что до него дойдет.

   Он, по-прежнему покачиваясь, молчал, то открывая, то закрывая рот, и мне показалось, на лице отразилось сомнение. Я быстренько поднялась, шепнула на бегу Веточке: «Теншин, займи его», – и кинулась во дворец.

   Веточка завел пространную речь о превратностях судьбы, да о том, что все может оказаться не тем, чем кажется, а я тем временем шмыгнула внутрь, выбралась на крышу и принялась на четвереньках подкрадываться к Снежку.

   Он к тому времени просек Веточкины уловки и велел зубы ему не заговаривать – все равно поступит, как решил, и пусть виновные в его смерти маются совестью. Я уже была совсем близко, когда, видно, кто-то снизу меня заметил, и по их взглядам Снежок понял, что на крыше ещё кто-то есть.

   - Не подходи! – крикнул он, резко разворачиваясь, и опасно зашатался. – Ненавижу тебя! Ты во всем виновата!

   - Виновата, – согласилась я, – конечно, виновата. Только зачем из-за такой твари умирать, ваше величество?

   - Ты отняла его у меня, – убитым голосом сказал Снежок, и руки его опустились. – Мне незачем жить.

   И заплакал. Ох, бедняжка моя.

   - Ваше величество, – осторожненько поднявшись на ноги и медленно, по шажочку приближаясь к нему, сказала я, – ведь вы же лучше меня знаете, что за человек его величество Во… Текки.

   - Он при всех назвал тебя своей, - рыдал Снежок. – Обнимал, целовал тебя. Ненавижу!

   - Его величество человек властный и пылкий. Он просто хотел силу свою хотел показать. А любит он только вас одного.

   - Я тебе не верю.

   - Я ведь не смогу победить. Уеду, и как не было меня. Все станет как прежде.

   - Ложь!

   - А я знаю, что так будет. А вот вы, если умрете, не узнаете, правду я говорю или нет.

   Снежок хлюпнул, переводя дух, а я, почуяв, что что-то зацепила, продолжала:

   - Увлечений у человека может быть много, а первая любовь одна.

   Это я наугад сказала. Кто их там знает, первая или не первая. Но Снежок, кажется, прислушался.

   - Что поделаешь, такого вы человека полюбили. Не очень-то вам повезло, что, при столь пылком нраве его величества, у него ещё и дверь открывается в обе стороны. Не я первая, не я последняя. Терпите. Мириться с его зазнобами вам придется не раз. Но возвращаться он всегда будет только к вам.

   - Этого не может быть, - прошептал Снежок. – Ты врешь, это все неправда.

   Ну и вру. А дружок твой заслужил хорошую трепку.

   - Что ж это за любовь, с крыши каждый раз кидаться, - сказала я. – Да и не убьетесь вы до смерти, тут низко. Только красоту вашу замечательную попортите. Взгляните на себя, разве мне с вами сравниться! Да какая женщина сможет у вас Во… его величество Текки увести!

   - Правда?.. – прошептал Снежок.

   - Ну конечно! Он еще сам десять раз к вам приползет, – посулила я.

   Ошибка.

   - Я не хочу, чтобы он ползал! – крикнул Снежок. – Он гордый! Ты ничего о нем не знаешь!

   Чего орешь, ещё не хватало, чтоб нас снизу услышали.

   - Гордый, гордый, – поспешно согласилась я. - А вы сейчас его только злите и унижаете.

   Снежок не отвечал, глубоко вздыхая после слез, а я подошла ещё ближе и протянула руку.

   - Идите сюда. Бросьте убиваться, поговорим. Я не такая плохая, как вы думаете. Ну, идите же.

   - Не хочу! – дернул плечиком.

   Тьфу ты. Ну чисто дитя малое. Я вкрадчиво сказала:

   - А я способ знаю, как вам его величество Текки вернуть.

   - Ну и как?

   - Приблизьтесь – расскажу.

   Снежок поколебался, но уступил. Нехотя сделал шажок, другой. Наконец-то! Пока умасливала его, забыла, как дышать. Усадила его, села рядом и давай хлопотать, точно вокруг младенца.

   - Вот, вытрите слезки. Давайте вас в порядок приведем, смотрите, какие глазки стали красные. Разве такими его величество соблазнишь?.. Волосы ваши прекрасные разлохматились, к чему было на ветру-то стоять?.. И не убивайтесь так больше. Если вас не станет, кто же будет его величеству милым другом?

   - Он не любит меня, - сморкаясь, пожаловался Снежок.

   - Да хоть бы и так, – сказала я. - Ни одна горесть не стоит вашей жизни. Смотрите, какой вы юный да пригожий. Зачем вам умирать?

   - Ты мне все наврала, чтоб я с крыши не кинулся, – уныло сказал он. - А я, как дурак, тебе поверил.

   - Дурак были бы, если б спрыгнули, – сказала я. – Руки-ноги переломали бы, вот это была бы беда. А сейчас заставьте его пожалеть, что он от вас отвернулся. Пусть поймет, какое сокровище потерял. Не знаю, что между вами было, но что я его величеству не нужна, это я честно сказала. Не любит он меня, властью своей забавляется. А вот если он и с вами играл, так вы такого обхождения не заслуживаете. На свете обязательно есть кто-то, для кого вы будете самым драгоценным, кто будет вас любить и уважать.

   Снежок всхлипнул и опять разразился рыданиями. Ох, горюшко.

   - Чего плачете, сказала же, знаю, как вам Текки вернуть.

   - Ну и как? - он обратил ко мне залитое слезами лицо.

   Я объяснила.

   Когда стражники и невольники наконец добрались до крыши, то застали умилительнейшую картину: девица Малинка и его величество Неми обнялись и воркуют, точно два голубка.

   Хочешь не хочешь, а слыть мне на весь Чиньянь императорской потаскушкой.

Но Айю, когда я поведала ему об этом, сказал, что я все сделала правильно.

   - Ты поступила очень отважно. Если бы о них все открылось, неизвестно, какие бы были последствия. Для императора такая слава… немыслима.

   - А ты знаешь, кто император?

   - Знаю, но тебе не скажу.

   - Почему?

   - Разве ты не хочешь победить честно?

   «Я вообще не хочу побеждать», едва не сорвалось у меня с языка. Но я смолчала, кутаясь в одеяло. К ночи дождь полил вовсю, и я вся вымокла, пока добежала. Мы грелись у жаровни. Где-то вдалеке погромыхивал гром, вспыхивали молнии, призрачным мерцанием озаряя вершину Сам Сунь.

   - Ты знаешь, что в той горе? - спросила я Айю.

   - Какой?

   - Вон той.

   Он обдумал мои слова.

   - Ничего. Это просто гора.

   - Ты там не был?

   - Нет.

   - И ничего не замечал подозрительного?

   - А что я должен был заметить?

   Может, и правда не знает. Я решила с этим отстать и задала вопрос, который волновал меня с того самого дня, как я узнала об укушенных демоном.

   - Как случилось, что ты остался жив? Если ты говоришь, что таких, как ты, убивают.

   Айю помолчал, вороша угли палочкой.

   - Меня спас отец. Он был уже немолод и очень любил мою мать. Она умерла родами, а он знал, что не возьмет другой жены. Лекари говорили, у него вообще не будет детей, и то, что я появился на свет, было для них чудом.

   - А ты точно его ребенок? – ляпнула я. Айю глянул, и я прикусила язык.

   - Точно. В общем, он знал, что у него больше не будет детей, и решился нарушить закон.

   - И спрятал тебя здесь, под самым носом у императора?

   - Да.

   - Ты очень хорошо говоришь, – заметила я. – Умеешь читать, знаешь чужедольний. Это он тебя научил?

   - Он и ещё один человек, который обо мне заботился.

   - Так кто-то ещё знает о тебе?

   - Да. Но он меня не выдаст. Он очень предан моему отцу. Он научил меня всему, что я знаю.

   - Он живет где-то неподалеку? Вы видитесь?

   - Да. И нет. Теперь мы видимся не так уж часто. Он уже стар, а я могу справляться и сам.

   - Не могу поверить, что ты останешься здесь навсегда, – сказала я. - Неужели тебе не хочется выбраться отсюда, посмотреть на людей, повидать мир?

   - На людей я смотрю во дворце. А чтобы выбраться отсюда… мне надо перестать быть тем, кто я есть.

   - Но ты же здесь совсем один….

   Айю искоса посмотрел на меня.

   - На самом деле это не так уж и плохо. По крайней мере, здесь я могу быть самим собой. И посмотри, разве тут не красиво? Это мое место. Оно бережет меня.

   Я вздохнула, поплотнее заворачиваясь в одеялко. В чем-то я его понимала.

   - Я тоже скучаю по родным местам. Не представляю, как это – жить вдали от дома.

   - А сама приехала замуж за императора выходить, - сказал Айю. – Если он тебя выберет, домой ты уже не вернешься.

    - Об этом я как-то не думала… - призналась я.

   Он чуток улыбнулся, и я невольно улыбнулась в ответ. Когда вот так улыбался, у меня щемило сердце и хотелось немедленно его защитить. Но я уже знала, что это впечатление обманчиво – может, он мало что знал о мире, но вот уж точно не был беспомощным.

   Дождь перестал. Было поздно, мне пора возвращаться, и обоим нам не помешает поспать. Мы стали подниматься. Айю встал первым и ждал меня. От долгого сидения у меня нога онемела. Я наступила на нее и, не удержавшись, ухватилась за Айю и прижалась к нему.

   Мне было чем гордиться. Я это движение дома раз двадцать отрабатывала. Получилось – не придерешься, вот прямо само собой. Он подхватил меня, но лишь на коротенькое мгновение, только чтобы я устояла – и тут же отстранился.

   И так всегда. Мы могли спорить, болтать, смеяться – или просто сидеть рядышком и молчать, как добрые и близкие друзья. Но стоило мне к нему прикоснуться – и между нами мгновенно вырастала стена.

***

- Фу, ваше величество! Фу! Нельзя! А ну-ка брысь! Брось каку, ваше величество!

   Как и следовало ожидать, за Снежком был нужен глаз да глаз. Напрасно я на него понадеялась. Вместо того, чтоб болтать с Айю и мирно почивать в постели, мне следовало караулить его белое величество. Но я слишком положилась на свой дар убеждения – и вот пожалуйста.

   Тогда на крыше я сказала ему: сделаем вид, будто все, что я наговорила людям – правда. Что Снежок влюбился в меня, а я ему отказала. Неми вытаращил глаза: и зачем это все?

   - Да затем, – объяснила я бестолковому. – Собьем Текки с толку, заставим ревновать. Увидите, дня не пройдет, как его величество будет у ваших… ээээ… ног.

   - Да что он, глупый? Он не поверит. Только вчера я говорил ему, что люблю его, а он….

   - Ну, хватит уже слез, – нетерпеливо сказала я. Кто б мог подумать, такой царственный вид – и такая рева-корова. – Мало ли кто кому что говорил. Скажете, что дурачились. А на самом деле все это время любили меня. Ему можно, а вам нельзя, что ли? Не сойти мне с этого места, если завтра же он не будет вас о прощенье молить.

   Послышались шаги, и я поспешно договорила:

   - Ну, все. Хватит рыдать. Улыбнитесь и обнимите меня. Помните: мы теперь парочка. И все делайте, как я скажу.

   Снежок пообещал, но ненадолго его хватило.

   Огорчившись из-за вчерашнего, Ворон закрылся в своих покоях и не подавал признаков жизни. Снежок вытерпел немножечко, после чего, не добившись того, чтобы Ворон открыл ему дверь, предпринял попытку забраться в окно, и вот теперь я повисла на нем, умоляя одуматься. И то повезло, что случайно оказалась рядом и узрела это безобразие – ещё б всего ничего, и Снежок разрушил все, что я так умно придумала.

   Итак, я цеплялась за подол Снежковых одеяний, в то время как он рвался к своей зазнобе, дабы уверить его в своей любви.

   - И чего вы этим добьетесь? – удерживая отчаянно трепыхающегося императора, вопрошала я. – Вы что, забыли, о чем мы договорились?

   - Я должен сказать, что люблю его! – голосил Снежок. – Должен убедить мне поверить!

   - Можно подумать, он этого от вас ещё не слышал.

   - Я паду пред ним на колени и буду молить о прощении!

   - Вы уже так поступали, и чего добились?

   Наконец мне удалось отодрать его от стены, и мы в обнимку рухнули на землю.

   - Милуетесь, голубки? - осведомился проходивший мимо Огонек. И, глумливо заржав, проследовал дальше.

   - Пусти! – вырвался от меня Снежок. - Ты все испортила! Он больше никогда на меня не посмотрит!

   Я стиснула зубы и вознесла молитвы всем известным мне богам, чтоб они послали ему хоть капельку разума.

   - Ваше величество! Вы разве не помните, о чем мы давеча договорились?

   - Я сделал, как ты хотела, и что? Он теперь вообще не хочет меня видеть!

   Одно наказание, а не император. Терпения, как у трехлетнего дитяти.

   - Ваше величество, всего-то полдня прошло, – увещевала я. – Вы что, прежде не уверяли его величество в своей любви? Не стояли перед ним на коленях? И чем все закончилось?..

   Снежок, не отвечая, дулся и обирал со своего белоснежного, серебром расшитого кафтана травинки.

   - Послушайте, – я взяла его за плечи и встряхнула. – Обещаю, что все устрою. Слышите? Посмотрите на меня! Сегодня же вечером его величество Текки будет молить вас о любви! Только делайте, как я скажу. А если я окажусь неправа, я… я… Cъем свои бантики!

   - Что, правда? – оживился Снежок. И захихикал.

   Да уж. Не завидую будущей императрице.

   Со Фу выздоравливал, и на сегодняшний вечер нам назначили очередное испытание. Мне предстояло два, поскольку оставалось одно непройденное. В тот день, когда я застряла в пещере у Айю, девицы угощали императоров своей стряпней. Я, наивная, понадеялась, что мне блины засчитают (уплетали-то, за ушами трещало!), но нет. Так что я напекла пирогов и заставила Снежка зайти за мной к невестину дворцу, проводить меня и помочь мне нести блюда.

   Тот опять взялся ныть: дескать, все решат, что он под пятой у девицы.

   - Ну и пусть решат, – сказала я. – Все увидят, что вы обо мне заботитесь, и убедятся, что вы пара. А его величество Текки взбесится от ревности. Доверьтесь мне, ваше величество. Мы должны появиться вместе. Делайте вид, будто вы от меня без ума и вам все равно, что о вас думают.

   Мы появились вместе. Снежок воротил нос, держа мису на отлете, будто в руках у него было блюдо с тараканами, но, в общем, все прошло как надо. При виде нас все зашептались, а Ворон полыхнул черным оком: неужто правда Снежок в меня влюблен?..

   Все тепло приветствовали Со Фу. Старичок исхудал, опирался на палочку, а под локоть его бережно поддерживал невольник, но все же дедуля явно пошел на поправку. Он предложил императорам попробовать мои пироги, а насчет сегодняшнего состязания сообщил: оно заключается в том, что мы должны рассмешить императора. Времени у нас – до конца вечера, пока длится ужин. Каждая из девиц должна заставить каждого императора рассмеяться.

   Откашлявшись и заглянув в свои записульки, Со Фу также сообщил: их величества Кумо, Кин и Хоно заявили, что девица Малинка давеча их «премило распотешила» и они считают для нее испытание пройденным.

   Стало быть, мне осталось рассмешить Веточку, Воруйку, Ворона и Снежка.

   Мы со Снежком стояли рядом, держась за руки (надеюсь, только мне было заметно, что он весь вспотел от напряжения – так хотелось вырвать из моей свою ладошку). Я поднялась на цыпочки и зашептала ему в ухо:

   - Смейтесь, ваше величество. Сделайте вид, что я вам говорю что-то очень смешное. Давайте! Будет подозрительно, если вы продолжите вести себя так, будто я какая-то жаба.

   Снежок принужденно рассмеялся.

   - Подушевнее, ваше величество! Глядите, его величество Текки смотрит на нас!

   На этот раз вышло удачнее – он прямо будто от сердца похохотал. Я скользнула взглядом по невольникам, приставленным наблюдать за состязанием. Один из них сделал у себя пометочку, и я удовлетворенно кивнула себе: со Снежком разобрались.

   - Мне нужно вас оставить, – отпуская его, сказала я. – А вы, пожалуйста, перестаньте глазеть на его величество, как напрудивший щенок. Смотрите только на меня. Помните: вы обещали меня слушаться. Всего один вечер! И если окажусь не права, можете наказать меня, как сочтете нужным.

   Все принялись угощаться, в том числе моими пирогами. Девицы подсаживались то к одному императору, то другому, успевая и есть, и развлекать их величества болтовней. Тут и там раздавались взрывы хохота, невольники скользили за спинами пирующих и делали пометки. Я немного перекусила и подсела к Ворону.

   - Надеешься рассмешить меня? – процедил он. – После всего, что сделала?

   - А что я такого сделала, ваше величество?

   - Сама знаешь. Неужели ты думаешь, я поверю, будто Неми и впрямь в тебя влюблен.

   - Хотите верьте, хотите нет, – сказала я, с аппетитом угощаясь запеченными яблочками. – Почему вы думаете, что я не могу понравиться его величеству?

   - Можешь дурить кого угодно, но только не меня. И со мной ты это испытание не пройдешь, это я обещаю. Завтра же тебя вышвырнут. Что уже давным-давно надо было сделать.

   - Очень жаль, - вздохнула я. – Я-то надеялась, вы поблагодарите меня, ваше величество. Ведь я могла всем рассказать о том, что видела, а вместо этого вас спасла. Впрочем, что мне до вас, вы только и делали, что мучали меня и его величество Неми. Зато теперь все у нас пойдет по-другому. Ведь его белоснежное величество и вправду любит меня. Это с вами нас только и ждало, что боль и терзания. А теперь мы оба спокойны и счастливы.

   - Только не говори, что он тебе нравится.

   - Еще как! – заверила я. - Его величество пылкий, отважный, умный…

   - Это он-то?! – Ворон расхохотался. Я метнула взор в сторону стоявшего за нами невольника: он чиркнул у себя в бумажке и коротко мне кивнул.

   Я улыбнулась и поднялась.

   - Благодарю, ваше величество, - и любезно поклонилась Ворону, который кусал губы от досады. - Рада, что развеселила вас.

   Дождавшись, пока освободится Веточка, я пересела к нему и приготовилась получить нагоняй.

   - Ты знаешь, почему я не засчитал тебе испытание, - сказал Ами.

   - Да, теншин.

   - Это было не смешно. Ты понимаешь, почему?

   - Да, теншин.

   - Ты нашла эту книгу во дворце?

   - Да, теншин.

   - Представь, что человек, которому она принадлежит, все слышал. И как это было жестоко.

   - Да, теншин.

   - Ты должна вернуть книгу и извиниться.

   - Да, теншин. Я понимаю, теншин.

   Все это я повторяла не поднимая глаз и с самым смиренным видом. Притворяться мне не приходилось – у меня сердце болело за Айю и я действительно сгорала со стыда. И я в самом деле собиралась перед ним повиниться, пусть он и не мог слышать, как императоры и девицы насмехались над ним.

   Я добавила:

   - Я не думала, что так выйдет, теншин. Просто взяла полистать книгу. Я даже не знала, что в ней написано.

   - И тем не менее.

   - Да, теншин, – в очередной раз повторила я и тотчас почуяла перемену погоды. Нагоняй завершен: все, что хотел, Веточка сказал и услышал. Погода переменилась. Тучки развеялись, небо прояснилось, выглянуло солнышко, подул легкий ветерок. Я подняла глаза и скорчила рожу. Веточка прыснул со смеху; испытание я прошла.

   Мне предстояло самое трудное: развеселить Тайо, которого из всех императоров я знала и понимала меньше всех. Я долго стояла в сторонке, попивая ягодную воду и дожидаясь, пока Воруйка переговорит с другими невестами. До сих пор все мои попытки к нему подкатить заканчивались провалом – да не так много их было, пойди успей всех императоров окучь.

   Наконец он остался один; я собралась с духом и села рядом.

   Если б мне предложили расположить императоров по приятности, начиная от самого любимого до самого не, первым непременно бы был Веточка, мой милый, добрый братец-теншин. Затем шел бы Кин, от золотой улыбки которого я растекалась сладким медом. Пусть он порхал по девицам, как бабочка с цветка на цветок, и разбивал сердца, как горшки неуклюжая баба – разве ж он виноват, что от его пригожей мордашки девки таяли. Затем Огонек Хоно – хитроумием, положим, не блистал, зато мечом размахивал загляденье, да и подлостей от него ждать не приходилось. Потом – Замочек, который, может, и был себе на уме, но только потому, что так надо, а зла никому не чинил. Да ещё хватало храбрости любить змеюку О Цзынь, а это не у каждого мужества достанет. Затем – Снежок. До самого последнего времени мне не представлялось случая сблизиться с ним, а когда представилось, удовольствия в этом вроде как оказалось мало. Но, хорошенько подумав, я в чем-то его поняла: мало радости уродиться императором, а если у тебя еще такие пристрастия, что не всякий поймет, как тут не станешь капризной злюкой. Но если поглубже заглянуть, сердце-то у Снежка было пылкое. Он не боялся открыться тому, кого любил, не боялся за свою любовь сражаться. А что я ему не нравилась, так можно понять – когда сердечный дружок ведет себя так, как Ворон, поневоле взбесишься. На того, кто мил, сердиться трудно, вот и назначаешь других врагами. За Снежком следовал Ворон; уж как я ни была падка на мужскую красоту, а тут и она не спасала. Многое можно принять в человеке, будь он даже, как Ворон, ехиден и жесток – но мне хорошо помнилось, как я чувствовала себя рядом с ним: будто не живое существо, а ветошь. Мало чего я могла придумать хуже этого. И поневоле я проникалась сочувствием к Снежку: нелегкое испытание любить такого человека.

   И, наконец, Тайо, который делил место с Вороном. К Воруйке я испытывала безотчетную неприязнь, которая вспыхивала каждый раз, когда мы оказывались рядом. И если с Текки я, по крайней мере, знала причину, то в случае с Тайо определить ее не могла. Ничего, в чем я могла бы его обвинить, он не делал, при всем желании я не могла бы сказать, почему его не люблю – но вот не любила, и все тут. И это было взаимно. Такое случается, и причины для этого не нужны.

   Мы просто друг другу не нравились.

   И вот теперь взирали друг на друга, как воеводы враждующих войск на поле брани.

   Я заехала издалека.

   - Хорошо повеселились сегодня вечером, ваше величество?

   Воруйка лениво повел зеленым глазом (второй закрывала длинная прядь рыжих волос) и не удостоил меня ответом.

   Ладно.

   - Невесты ради вас уж так стараются, так стараются. Одна смешней другой. Позвольте ж и мне развлечь вас, ваше величество.

   Я вытаращила глаза и надула щеки – повторила то же, что и с Веточкой. Но этого подобным было не пронять.

   - Бе-бе-бе, – сказала я, - буль-буль-буль, – чувствуя себя полной дурой и понимая, что именно это его величество Воруйка сейчас обо мне и думает.

   Тогда я потянулась к нему и попыталась пощекотать.

   - Эй! – взвился он. - Ты чего делаешь?

   - Смешинка должна была вам в рот попасть, да затерялась, ваше величество, – шаря по его одежде, объяснила я. – Вот, ищу, чтобы…

   - Убери руки.

   Я послушалась, смиренно сложив ладошки на коленках, и поделилась:

   - Хорошие у вас императоры. Умные да пригожие. Где ж вы их набрали? Богата парнями земля чиньяньская. У нас вот столько таких нету. Один князь на все Белолесье. Даже не знаю, как мы справляемся. Будь у нас семь князей, как у вас императоров – вот бы зажили тогда!

   Нет ответа. Я-то, конечно, тоже не блистала – но меня, знаете ли, и не готовили в скоморохи. Хороша задачка: возьми да рассмеши! Тут и так все потешное сразу из головы вылетит, а если он упорно не хочет смеяться, тут хоть на голову встань.

   Я рассказала пару баек из тех, что пользовались успехом у нас в Белолесье, но что белолесцу смешно, то чиньяньскому мимо – Воруйка краем губ не шевельнул. Попробовала тот же способ, что с Вороном, обсуждая императоров и приписывая им качества, которых те отродясь не имели, но удостоилась лишь недоуменного взгляда. Еще раз попытала удачи, скорчив рожу. Встала и, садясь, промахнулась мимо лавки, грохнувшись, на мой взгляд, презабавнейшим образом, но морда Воруйки становилась только кислей.

   Да ну тебя, в самом деле.

   Я сдалась. Сил моих больше не было. Ну, не засчитает он мне испытание, что с того? Я же знала, что император – Снежок, а он уже посмеялся. Так чего я разоряюсь, выставляя себя на посмешище? Вернее, не выставляя. Сидит с таким видом, будто я муха, что у него над ухом жужжит, а ему даже рукой лень махнуть, чтоб прогнать: позудит, да отстанет. С меня хватит, вот что. Не для того меня мать рожала и растила, чтоб я в чужой земле перед каким-то дрищом пресмыкалась.

   Я села поудобнее, выдохнула, расправила бантики. Мимо в очередной раз прошла невольница, долила в мой кубок ягодной воды.

   Я сказала:

   - Очень жаль мне, ваше величество, что не могу вас развеселить. Но сил моих больше нет пытаться. Не засчитаете мне испытание, значит нет. В конце концов, вам нужна невеста, которая вас рассмешить сможет, а если мне это не под силу, стало быть я – не она.

   Воруйка, не поднимая глаз, слегка поджал губы. А меня понесло: я страсть как устала прикидываться, а когда твой собеседник молчит, ты волей-неволей начинаешь чесать языком: что хочешь и что не хочешь выбалтываешь. Мне даже как-то и легче было, что я ему не по душе: нет так нет, что поделаешь. Толку-то притворяться.

   - Испытание там или нет, а я бы порадовалась, если б ваше величество улыбнулись. Мне вот тоже обидно, знаете ли. Думаете, так просто, что ли, быть невестой императора? Я, между прочим, полсвета проехала, чтобы сюда попасть. И вот это, – я потыкала в свой живот, имея в виду корсет, – тоже все ради вас, ваше величество. Я ведь сначала как рассуждала: поеду мол, попытаю счастья. Пряников вам, меда, шкурок набрала. А в первом же лесочке меня разбойники возьми и ограбь. Все ваши подарки, все мои наряды стибрили. Ходят сейчас небось где-нибудь, в моих уборах красуются, – поделилась я, упоенно воображая себе главного разбойника в алых бусиках, что мне Явор с собой положил.

   Воруйка издал слабый сдавленный звук. Меня ж несло, как телегу с горки.

   - …а королева мне возьми и скажи: «Нет, мол, так не годится. Я из тебя дамозельку-то сделаю». И как давай меня ощипывать, будто курицу. С головы до ног, честное слово, ободрала. Спасибо, что над огнем не опалила. Обрядила меня в этот наряд и говорит: «Ну а теперь дуй, соблазняй императоров». Ну я и подула. А до того – говорила я вам или нет? – в Мраниче на меня напал самый настоящий упырь! Вот он был не вам чета, вот ему я сразу понравилась. Я уж думала, прикончит меня, но тут как раз королева Барбара появилась. С лыцарями. Отколошматила упыря подушкой и забрала нас к себе домой. Чтобы, значит, дамозельку соблазнительную из меня делать.

   В общем, я ему все рассказала: и как я лицедейкой выступала, и как мы Барбара наставляла меня рыцарей очаровывать, и как я мужика с каменным чудищем в овраге повстречала. Трещала, что сорока – не остановить. В какое-то мгновение, задержав взор на Воруйке, я заподозрила, что ему вроде как плохо. Нет, не то чтоб совсем, но как-то лицо у него краской налилось, и еще он время от времени дергался и издавал странные звуки.

   - Что с вами, ваше величество? – я тронула его за плечо. – Вам нездоровится?

   И тут его прорвало. Он прыснул и расхохотался во весь голос. Так хохотал, что стал заикаться и кашлять, и вот тут-то ему и впрямь поплохело: должно быть, слюной поперхнулся. Я похлопала его по спине, но он так и кашлял. Схватила его кубок – тот был пуст, и тогда сунула свой:

   - Вот, глотните, ваше величество!

   Пока он пил, я продолжала похлопывать его по спине, размышляя, что вот же ж человек – быстрей задохнется, чем покажет, что ему смешно. Сделав несколько глотков, он поставил кубок на стол и показал мне: хватит, мол, все хорошо. Давай дальше.

   Я завела речь о том, как мы с Барбарой познакомились и как я сначала приняла ее за арбузы. Воруйка прыснул со смеху и снова закашлялся. Я снова дала ему попить, но он что-то кашлял и кашлял, не переставая. Лицо покраснело, на лбу выступил пот.

   - Ваше величество! Ваше величество!

   Он силился откашляться, но никак не мог. Я трясла его за плечо, испугавшись не на шутку. Возле нас собрались невесты, невольники, императоры.

   - Что с вами, ваше величество!

   Теперь кровь отлила с Воруйкина лица, из красного оно стало иссиня-бледным. Хватаясь за горло, он сипел и задыхался. Императорский лекарь пробился сквозь толпу и подхватил его в тот миг, когда Воруйка обмяк, теряя сознание.

   - В сторону! Всем разойтись!

   Лекарь принялся осматривать его, трогать лоб, щупать запястье. Я, схватившись за сердце, с тревогой ждала – и, оглянувшись мельком, поняла, что стою одна. Все отшатнулись от меня, как от чумной. В середине большого круга были только я, бесчувственный Воруйка и целитель.

   Встревоженный, сумрачный лекарь махнул рукой невольникам и придворным, чтоб Тайо унесли. Я понять ничего не успела, как меня скрутили, а по дворцу понесся клич:

   - Императора отравили!

Тусклый свет скупо сочился сквозь крохотное окошко под потолком, озаряя пук соломы, каменный пол, щербатую мису с бурым хлебовом. Который день я коротала в темнице, дожидаясь решения своей участи.

   Так вот ты какой, император всия Крайсветной, вор, душегуб, пожиратель девок. А ведь чуяло мое сердце, неспроста я тебя Воруйкою нарекла. Вот, значит, кто похитил шлем и намеревался весь мир держать под своею пятою.

   Каждый день по нескольку раз ко мне заглядывали суровые люди, прикладывали к разным частям тела горячие угольки, вопрошая: кто меня послал? Зачем я надумала со свету сжить божественного? В подземелье пахло, как на празднике, когда жарят порося. Что я могла ответить? Одно и то же. Но одно и то же их не устраивало, так что приходилось им снова и снова меня пытать, в надежде, что я чего-нибудь свеженькое придумаю. Я б и придумала, если б могла. Уже и живого места на всем теле не осталось, а они все не унимаются. Я говорю: откройте, люди добрые, в чем признаться-то надо, все скажу! А они – нет, так, мол, нечестно, мы правду хотим. И снова – за угольки.

   Сколько времени прошло, не знаю. Болело все – страсть. Иногда немного утихало, тогда удавалось немножечко поспать. Так дни и бежали. Неспокойный сон – серое хлебово – угольки.

   И вот наконец сам божественный ко мне пожаловал. Выздоровел, стало быть. Не до конца я, душегубка, его уморила.

   - Император идет! – услышала я еще издалека. - Дорогу божественному!

   И явился, в сопровождении толпы сановников. Я бухнулась ниц, как полагается при появлении его величества. Пока их было семеро, нам дали послабление, потому что это ж так и будешь целыми днями на земле валяться – перед одним преклони колени, перед другим. А теперь, значит, правда вскрылась по несчастливой внезапности, и все должны были Камичиро полные почести воздавать. Тем более я, презренная преступница. Как только императора видишь, непременно прострись на полу и молчи, глаз не поднимая, покуда божественный не прикажет иное.

   Так что я простерлась и молчала. Хотя ой как хотелось постонать. Тело болело жуть, да ещё оковы запястья натерли – все руки зудят, в синяках. Я скорчилась на холодном полу, дожидаясь, пока Камичиро позволит подняться, и слышала только перешептывания, шорканье ног и покашливанья.

   Потом стало так тихо, что мне показалось – ушли. Но головы я поднять не смела. И правильно. Бесконечность спустя я наконец услышала: «Встань».

   Гремя цепями, я с трудом выпрямилась во весь рост и обнаружила, что в подземелье мы остались вдвоем. Я по одну сторону решетки, Воруйка – по другую. Несмотря на свои страданья, я не могла не заметить, как он исхудал. Он и так-то не мог похвастаться обширными телесами, а теперь от него и вовсе половинка осталась. Лик бледный, скулы торчат. А закутанный в плащ с пышным мехом, казался совсем былиночкой. Ничего удивительного: если его от яда отпаивали, как меня, с горшка небось не слезал сутками.

   - Зачем ты хотела меня убить? – спросил император, и тихий голос его гулко разнесся под мрачными сводами подземелья.

   Я могла ответить только то же, что уже сто раз повторила ребятам с угольками.

   - Я не хотела, ваше величество! Я же приехала замуж за вас выйти, к чему мне вас травить?

   «Убей я вас, шлема мне точно не заполучить, пусть от этих надежд и остались одни лохмотья». Но этого вслух говорить не стоило.

   - Сами подумайте, я ведь из своего кубка вам выпить дала, это меня отравить хотели.

   - И кому же нужно было травить тебя? - спросил Камичиро.

   - Вот уж не знаю. Может, тем, кто мне подсунул пойло, из-за которого я на весь дворец осрамилась? Тем, кто мне плащ с позорной вышивкой подарил? Или той, которая в меня ножичками хотела швыряться – и убила бы, если б Замо… его вели.. господин Кумо ее не остановил. Она это, больше некому!

   - То есть ты хочешь обвинить принцессу, - нехорошим тоном уточнил Камичиро.

   - Не хочу я никого обвинять! Но и умирать не хочу за то, чего не делала. Ваше величество! – взмолилась я. – Жизнью клянусь, я вас не травила! Как раз перед тем, как вы… ну, поперхнулись, мне О Цзынькина невольница чегой-то в кубок подлила. А пироги мои все ведь ели, и я тоже, и никому плохо не стало, так?..

   - Хорошо, – после долгого молчания сказал император. – Я это расследую.

***

В тот же день быт мой в темнице переменился. Меня освободили от оков. Пришли две невольницы, принесли чистую одежду и теплой воды, помогли вымыться и переодеться. Охапку соломы заменили на хорошую постель. Затем явился императорский лекарь, наложил повязки на запястья и дал мазь от ожогов.

   Ребята с угольками больше не приходили.

   Миновало ещё несколько томительных дней. Ожоги понемногу заживали. Я стала лучше спать и немножко отъелась: вместо водянистого серого хлебова, которое давали до сих пор, мне стали четыре раза в день приносить еду с дворцовой кухни. В иной еде я даже узнавала руку стряпухи, которая кормила нас в невестином дворце. И что примечательно – еда была почти человеческая, никаких там червей и куриных лап. Я отжиралась жареным мясом, тушеными овощами, горячими лепешками с творогом, и даже сладкое временами давали.

   В общем, жизнь налаживалась.

   Камичиро явился через несколько дней – и, как давеча, мановением царственной длани велел всем сбрызнуть, чтобы мы остались наедине.

   - Ты была права, – сказал он. – Действительно, невольница подлила тебе в кубок отраву по приказу принцессы О Цзынь.

   Я просияла было, но он не спешил греметь ключами, отпирая темницу. Что-то было не так.

   - Значит, я могу быть свободна, – несмело уточнила я. – Раз выяснилось, что я не виновата.

   - Ты так думаешь? И как ты себе это представляешь?

   - А чего тут представлять-то, – сказала я. – О Цзынь виновна, ее и наказать.

   - Ну да, – сказал Камичиро. - Принцесса дружественного нам государства приезжает для предположительного заключения брака, а я обвиняю ее в покушении на убийство какой-то никому не известной девицы из дикой северной страны. Которое даже невозможно доказать, потому что (а я могу тебя в этом уверить), даже если невольница признается на допросе в том, что получила приказ от О Цзынь, принцесса ответит, что ее оговорили. И будет твое слово и слово невольницы против слов принцессы. Как думаешь, кому поверят?

   Я промолчала. Понятно кому.

   - То есть мы ложно обвиним принцессу – повторяю, соседней и дружественной нам страны. Как думаешь, что будет потом?

   Я опять ничего не сказала. И без того было ясно: они обидятся, объявят войну или еще что-нибудь в этом роде, а моя жизнь для Камичиро определенно таких хлопот не стоила.

   - Вместе с тем, – продолжал он, – все во дворце и за его пределами знают, что одна из невест пыталась убить императора и ждет наказания в заточении. Ты приехала сюда, чтобы стать императрицей. Скажи мне – представь, что ты правительница, - что я должен предпринять?

   Я сглотнула, похолодев, и посмотрела ему в глаза. Обычно, когда смотришь в глаза людям, в них есть глубина, их выражение меняется, по ним можно понять, о чем думает, что чувствует человек. Но в зеленых глазах Камичиро не отражалось ничего. Они были как зеркало, как озерная вода – ты видишь там свое отражение и ничего, кроме.

   Мне стало жутко.

   Я не собиралась убивать императора. Я это знала, он это знал, люди, проводившие расследование, это знали. Но никто из них, включая правителя Крайсветной, не мог наказать О Цзынь, не мог даже обвинить ее во всеуслышание. Даже если бы О Цзынь удалось меня убить, она вышла бы сухой из воды; что говорить о том, чего не случилось. Ради добрых отношений с соседней страной дело замнут – никто не станет поднимать шум и ссориться с правителем царства Священного Лотоса из-за какой-то никому не ведомой Малинки. Зато всем известно, что Малинка беседовала с императором и дала ему попить ягодной водички, после чего божественный едва не отправился к праотцам. Есть преступление, есть виноватая, и если император меня не накажет, вонь поднимется на весь Чиньянь и за его пределами. Люди станут задавать вопросы: что же это за император за такой бесхребетный, что отпускает убийц на волю. А у Камичиро, насколько я успела узнать, и так с самого восшествия на престол забот полон рот. Вот ему ещё не хватало из-за меня канителиться.

   И ничего бы не изменилось, даже если бы все знали правду. Все точно так же понимали бы, как следует поступить.

   - Да, верно, - прочитав эти мысли на моем лице, сказал император. – Вижу, ты все поняла.

   - У вас ничего не выйдет, - пересохшими губами прошептала я. – У нас знают, куда я поехала и зачем. Князь этого так не оставит. Он… он объявит вам войну!

   - Пусть объявляет, – покладисто согласился Воруйка. — Но князь далеко, а О Цзынь близко. Пока ещё он сюда доберется со всем своим войском. Если, конечно, вообще решит беспокоиться из-за одной неразумной девицы.

   Разумеется, он был прав, и я это понимала. Никакой войной, конечно, наш князь на него не пойдет, это я так уж сказала, от безнадежности. Конец мне пришел, и никто за меня не вступится.

   Я упала на колени. Мне доводилось слышать басни о богатырях и поляницах, что, не моргнув глазом, принимали смерть с гордо поднятой головой. Но я не была ни богатырем, ни поляницей. Я ни в чем не провинилась (разве что подебоширила чуток, но с каких пор за это казнят). До одури страшась смерти, я готова была валяться в ногах у кого угодно, умоляя сохранить мне жизнь.

   - Ваше величество, – прошептала я. – Вы же знаете, я невиновна… Ваше величество…

   - Мне жаль, - сказал император.

   - Прошу вас! Я ничего не сделала! Умоляю, не убивайте меня, ваше величество!

   - Виновна ты или нет, не имеет никакого значения. Я должен совершить правосудие, чтобы успокоить народ.

   - Но вы же император! Ваша власть…

   - Император – самый несвободный человек на свете, – мертвым голосом сказал он. – Ты столько пробыла при дворе, что должна бы уже это знать. Есть опоры, на которых держится престол – убери одну, и он рухнет.

   - Пожалуйста, – повторяла я, – пожалуйста…

   - Мне жаль, – повторил Камичиро. – У меня нет иного выхода, кроме приговорить тебя к смерти.

   Задыхаясь от страха, я продолжала повторять одно и то же: прошу, помилуйте, не убивайте меня, ведь я ни в чем не виновата.

    - Если я казню тебя, все решится и успокоится. Если же нет, возникнет множество осложнений. К чему они мне? Назови хоть одну причину, по которой я должен сохранить тебе жизнь.

   Мысли бешено метались в моей голове. Причину? Мы оба знали, что я невиновна, но это не имело никакого значения. Справедливость? Необходимо было создать лишь видимость правосудия, и кого волновало, что ценой тому моя жизнь. Есть я, нет меня – какая разница. В чем я должна убедить императора, что сделать, чтобы он пожалел меня?..

   Но он ведь тогда подарил мне заколку. Зачем?.. Я и не думала воображать, будто он и впрямь питает ко мне какие-то чувства. Я ни разу не увидела ни единого тому подтверждения. Но раз он хотел, чтобы я осталась, возможно… возможно, по каким-то причинам я была не совсем безразлична ему. Любопытство то было или что-то еще, оставалась крохотная надежда, тоненькая, как волосок, ниточка, за которую я могла уцепиться…

   Когда-то – сейчас казалось, это было так невозможно давно! – Барбара поведала, что есть одно, самое последнее средство завоевать сердце мужчины, предупредив, что прибегать к нему следует, только если я точно убеждена, что, кроме этого средства, не осталось никакого другого.

   - Ты никогда, никогда не должна этого делать, если не видишь крайней необходимости, – снова и снова повторяла королева, стремясь прочно мне это вдолбить. – Только если больше ничего не действует, только лишь после того, как ты испробовала все и у тебя не осталось никакого другого выхода! Будешь применять часто – останешься в дурочках. Прежде, чем этим пользоваться, убедись сто и тысячу раз, что испробовала все остальное.

   Что у меня было сейчас? Время мое в невестах вышло; я не сумела понравиться Камичиро даже тогда, когда у меня для этого были все возможности – что же смогу теперь, когда лицо мое осунулось и посерело, волосы висят паклей, и я стою перед ним на коленях, одетая в грубую рубаху. Гладкие, сытые красавицы ожидают снаружи, состязаясь между собою в том, кто лучше сможет его ублажить. Могу ли я соперничать с ними?

   В конце концов, что мне осталось? Я стою на пороге смерти. Терять мне нечего – он уже собрался меня убить. Может, я и смогла бы что-то ещё придумать – но от страха у меня помутился ум. Он просил назвать причину, и это единственная, которую я нашла. Если и не поможет – по крайней мере я буду знать, что сделала все, что смогла.

   И я выпалила:

   - Я люблю вас, ваше величество!

***

Многие невесты восхищались способностью Ворона сохранять непроницаемое лицо («Ах, он такой хладнокровный!»), да и сам он не раз хвастался своим умением не выдавать истинных чувств. Но по сравнению с Воруйкой он проявлял не больше самообладания, чем пускающий пузыри младенец, радостно агукающий в своей люльке.

   После моих слов Камичиро несколько раз часто моргнул, хлопая мохнатыми ресницами – и это, собственно, все, чего я дождалась в ответ на признание. Затем, не изменившись в лице, произнес: «Ну да, конечно», - и был таков. А я так и осталась стоять, как дура. И это все, чего я должна была ожидать? И это вот после того, как я тут перед ним, понимаете ли, душу вывернула?

   Ночью за мной пришли. Невольница, не умудрившись не издать ни единого звука – не скрипнув дверью, не брякнув ключом, открыла решетку, приложила палец к губам и поманила меня за собой. Нас никто не остановил: стража куда-то делась.

   Мы долго петляли безлюдными переходами. Наконец невольница погремела ключами у маленькой потайной двери, мы вошли, она зажгла светильник, и я обнаружила себя в нарядных покоях, где уже стояло наготове корыто с горячей водой. Невольница помогла мне искупаться и долго намывала голову, а обтерев меня и высушив волосы, показала на постель.

   - Что это? – спросила я. - Что все это значит?

   Та ничего не сказала.

   - Эй! Может, объяснишь мне?

   Она пожала плечами и показала, что не может говорить – язык отрезан.

   - Это он тебя так? Император?

   Невольница помотала головой и махнула рукой за спину – нет, мол, это давно было.

   Ну ладно. За это Камичиро казнить не буду, когда время придет.

   Девка помогла мне облачиться в ночную одежу, прибралась и ушла, заперев меня снаружи. Я была уверена, что глаз не сомкну. Завтра мне отрубят голову? Тогда зачем все это? Но постель была такая чистая, мягкая, а одежки так приятно пахли, что я скоро провалилась в сон.

   Открыв глаза, первое, что я увидела, было лицо императора, который склонился над кроватью и разглядывал меня в упор.

   - Ай! Мамочки! – я подскочила и натянула одеяло до подбородка.

   - Сойдет, – сказал он наконец и показал на давешнюю невольницу, которая маячила у дверей. - Это Бу Рён. Она будет тебе помогать. Никуда не ходи. Попробуешь сбежать – лишишься головы. Слушайся Бу Рён и сиди смирно.

   А невольнице сказал:

   - Хорошо, только брови и ресницы сделай потемнее.

   И вышел, я даже сказать ничего не успела.

   Горница, куда меня поселили, была небольшая, с одним окошком, закрытым ставнями снаружи, так что в покоях всегда царила полутьма. Время я проводила в обществе одной Буренки, которая ночью укладывалась спать у двери. Стражников я не заметила – похоже, караулила меня только невольница, которая, выходя, всякий раз запирала меня на засов. Она приносила мне еду, убирала за мной, а также учила носить чиньяньские одежки, которых в покоях обнаружилась гора, и все – новые. Я просила свою одежду – жаль было нарядов, подаренных Барбарой, но Буренка знай только мотала головой и тыкала пальцем в местное: это носи.

   А носить их, оказалось, целая наука. Три слоя тонких рубах на запах, все – разного цвета, и надеваются особым образом, так что одна выглядывает из-под другой. Поверх всего – богатое цветное платье из шелков с богатой вышивкой, подпоясанное широким узорчатым поясом. Ходить в нем полагалось, мелко семеня ножками и пряча руки в широких рукавах, а также склонив глаза долу и опустив голову. Мужики-то (покорно учась семенить, размышляла я) иначе одеваются. Я бы лучше как их парни наряжалась – до чего мне императорские кафтаны нравились. Длинные, широкие, из-под них виднеются красивые порты, заправленные в короткие сапожки. Лазать удобно, ходить можно быстро и широко, на коне скакать. А это что? – сплошное недоразумение.

   Но каждый раз, когда мне хотелось попререкаться, я прикусывала язык – ещё не забыла, как Камичиро меня в темнице стращал: казню, мол.

   Волосы Буренка мне вытянула, чтобы стали прямыми, и укладывала в высокий пук, обмотав несколькими узкими косичками. Взглянув в зеркало, я обнаружила, что волосы у меня потемнели: видать, она мне их чем-то таким помыла. Кроме того, Буренка дала мне краску для лица, от которой мои конопушки спрятались, а кожа приобрела такой вид, будто я целое лето провела на солнышке.

   Несколько дней спустя, видимо, сочтя, что достаточно меня натаскала, Буренка нарядила меня, причесала и в таком виде повела к императору. Я с удивлением обнаружила, что живу в Золотом дворце, больше того – недалече от его величества. По пути мы никого не встретили, а император у себя был один. Похоже, меня и впрямь прятали.

   Приведя меня в большую, залитую солнцем красивую горницу (я даже прослезилась – привыкла, что все время темно), Буренка отдала Камичиро низкий поклон, вышла и затворила двери.

   Что покои императорские, было ясно с первого взгляда: светло, просторно, повсюду расписные горшки да резные шкатулки на маленьких столиках, а золоченые стены сверкают на солнце, аж слепит. Посредине стоит низкий столик, уставленный яствами, а при нем – две низкие лавки со спинками, все в подушках: хочешь сиди, хочешь лежи. На одной из лавок – император, в зеленые шелка наряженный.

   - Подойди, – сказал Камичиро.

   Я просеменила поближе. Длинный подол платья волочился за мной, как хвост.

   - Хорошо, – сказал император. - Но голову держи ниже, глаза опускай. Ты видела, как ходят придворные дамы? Делай так же, но веди себя ещё скромнее.

   - Да, ваше величество.

   - Поешь, – сказал император.

   Я присела на краешек лавки. После того, как мы поели (император не утруждал себя разговором и даже на меня не смотрел), он произнес на чиньяньском несколько слов и велел повторить. Я так и сделала, но без особого успеха. Он повторил еще, и еще, и каждый раз все сильнее злился, что я не могу сказать как надо.

   - Как можно было провести здесь столько времени и ничего не выучить? – холодно спросил он.

   - Простите, ваше величество.

   И впрямь. Брунгильда, Ферфетта, другие невесты старались усвоить хоть несколько слов. Я слышала, как они, пусть редко и едва-едва, но пытались говорить с императорами по-чиньяньски. Одна я осталась дура неученая.

   Воруйка взял с другого стола листок и что-то написал на нем чужедольними буквами.

   - Прочти.

   Я прочитала.

    - Лучше, – сказал он. – Учи и произноси чисто. Я буду проверять.

   Позвал Буренку, и она проводила меня обратно.

   С тех пор он вызывал меня каждый день примерно в полдень. Буренка наряжала меня, приводила, мы молча ели, после чего он проверял, как я говорю.

   Однажды я все же решилась спросить:

   - Что значат эти слова, ваши величество?

   - «Я благодарна императору за его милость. Я принимаю указ императора».

   - А для чего…

   - Скажешь, когда время придет.

   - А когда…

   Он зыркнул, и я поджала хвост.

   Все это время я не переставала думать об Айю. Знает ли он, что меня собирались казнить? Беспокоится ли обо мне или уже забыл думать? Ночами я долго ворочалась, вспоминая его. В ушах снова и снова звучали слова: «Говорят, он всегда один. Один в темноте…». Неужто мне больше не доведется его увидеть?..

   Так я провела около семи дней.

   Однажды утром Буренка наряжала меня особенно тщательно. Она выбрала самые богатые одежки и сто раз убедилась, что все надето правильно. Подпоясала и подергала пояс, проверяя, плотно ли сидит, хорошо ли держится. Расправила складочки. В прическу воткнула шпильки вроде той, что подарил император, в уши вдела серьги с блескучими каменьями.

   Долго вела меня безлюдными переходами, после чего передала с рук на руки придворным щебетуньям, которые дожидались меня в нарядной горнице и, подхватив под локти, вытащили на белый свет. Солнце било в глаза; я моргала и щурилась, покуда не поняла, что нахожусь на той самой площадке, с которой в первый день к нам обращался Со Фу и где мы впервые увидели императоров. Здесь толпились придворные и стражники. Впереди них всех, лицом к народу, на троне сидел император – я видела лишь рыжие волосы да край красного шелка, расшитого золотом. Внизу толпился народ: придворные, слуги, стражники и вроде бы даже невесты.

   Глашатай ударил в гонг и возвестил: «Слушайте указ императора!». В один миг стало так тихо – слышно, как муха летит.

   Глашатай развернул свиток и прочитал сначала на чиньяньском, а затем на чужедольнем:

   - Невеста Ферфетта хороша собою и одарена многими совершенствами. Она превосходно проявила себя на испытаниях, показав ясный ум, добрый нрав, владение многими искусствами, а также качества, присущие матери народа Чиньяня – добродетели, перечисленные в «Книге серебряного цветка». Император объявляет ее достойнейшей и нарекает будущей императрицей. Ферфетта, прими указ императора!

   Только теперь я поняла: девка в золотом наряде, стоящая неподалеку от трона – это Ферфетка.

   Она опустилась на колени и произнесла слова, которым все эти дни учил меня Камичиро. Глашатай вручил ей свиток, который Ферфетка с поклоном взяла в руки.

   После того, как она поднялась, в гонг ударили снова, и глашатай опять стал читать, как и до того: по-чиньяньски, а затем на чужедольнем.

   - Наложница Ли Сан талантлива, скромна и трудолюбива. Ее мудрость заслуживает похвалы и поощрения. Император желает использовать ее дарования на благо страны и нарекает своей советницей. Наложница Ли Сан, прими указ императора!

   Я стояла столбом, покуда одна из придворных дам не пихнула меня, вынудив опуститься на колени. Передо мной как-то вдруг оказался глашатай, который протягивал свиток ко мне.

   Голова опустела. Все, что я твердила целыми днями, улетучилось в один миг. Весь дворец ждал в оглушительной тишине, а я не могла произнести ни слова.

   - Прими указ императора! – повторил глашатай.

   До меня долетел тихий шепот – первые слова из тех, что я учила. Камичиро?.. Я боялась взглянуть на него, но лишь начала говорить, сразу все вспомнила.

   - Я благодарна императору за его милость, – произнесла я. – Я принимаю указ императора.

   Взяла свиток.

   Отныне это мое имя – Ли Сан. И я – наложница императора.

Небесный город опустел. Нет, в нем по-прежнему было полно народу: придворные, стража, прислуга, невольники, но для меня без тех, кого я знала – императоров и их невест, он все равно что вымер. Девки уехали, невестин дворец стоял закрытый, пустой. Императоров тоже не было: Огонек, Ворон, Снежок и Золотко отправились на какие-то там рубежи усмирять враждебные племена. Причем черный и белый, как я поняла, уехали вместе. Я не решалась спросить, знал ли Камичиро о них что-то, нарочно ли отдал такой приказ. Но на сердце у меня потеплело: Снежок ведь так хотел быть рядом с Вороном, и я от души надеялась, что у них все наладится.

   Ферфетку переселили в особый императрицын дворец, и туда как муравьи, засновали толпы народу: обшивать ее, наряжать, учить себя вести и всякое такое. Я Ферфетке не завидовала: мало того, что за душегуба замуж идти, так еще и надо целую кучу всего освоить. Я-то до седьмого пота училась одеваться и ходить, как полагается, и то – наложница, мелкая сошка. Чего говорить о будущей императрице: я один раз видела, как она в полном облачении с блюдом на макушке шествовала, то ещё удовольствие. Не так ступи – блюдце-то и разбилось, и начинай по новой. Впрочем, так ей и надо, вредине. Будет знать, как сестриц-невест настойками травить да подсовывать им плащи позорные.

   В Золотом дворце остались Веточка и Замочек, но я их видела лишь мельком, и всякий раз они куда-нибудь неслись очертя голову с кипами свитков и книг. Да и какая разница: мне, как императорской наложнице, нельзя было общаться ни с кем из мужчин, кроме Камичиро. Кроме того, теперь я стала Ли Сан, а она, в отличие от Малинки, с ними даже не была знакома.

   Теперь-то мне стало понятно, как выкрутился Камичиро. Что-то мне удалось разузнать, о чем-то догадалась сама. В ту ночь, когда Буренка вывела меня из темницы, мое место заняла другая приговоренная. Ее нарядили в мою одежду, причесали, как меня, и обезглавили. Прилюдной казнь не была, и если кто и подозревал о подмене, так их подозрения никого не интересовали. Преступницу наказали? Наказали. Ну и все.

   Что же касается появления Ли Сан, тут тоже вышло чисто. Дворец, в котором держали наложниц, стоял в отдалении. Девки, охраняемые взводом скопцов, с внешним миром не общались, а были их там десятки. Одной больше, одной меньше – поди проверь. Все было представлено так, будто Камичиро выбрал меня среди них. Слухи, конечно, ходили, больше того – я ничуть не сомневалась, что многие узнали меня. Но настолько безумных, чтоб высказаться в полный голос или, тем паче, что-то предъявить императору, не нашлось. Ну а что? Ежели Камичиро жизни не жаль, чтоб приближать к себе отравительницу, так это его императорское дело. Кумо и Ами уж точно было известно, кто такая Ли Сан. Но теперь я знала: притворяться императорами выбрали парней из самых знатных и верных престолу семей – сыновей князей, наместников, военачальников. Все «императоры» с Камичиро росли и воспитывались, со многими он дружил. Что бы там себе ни знали Замочек и Веточка, они рта не раскроют.

   Я скучала по ним обоим, да, в общем, по всем. Вот бы пошушукаться со сладким Медком, устроить потасовку с Огоньком, с Веточкой словечком перемолвиться. Если теперь назад оглянуться, ведь веселые были времена. А настала – сплошная тощища.

***

Я Айю так и сказала. Тощища, говорю, все это ваше житье-бытье императорское.

   Айю захохотал: ты, говорит, это Камичиро скажи.

   - Да ты чего, я боюсь его до смерти.

   Выбираться в рощу теперь стало непросто. Это из невестина дворца было близенько: вылезла из окна, перевалилась через стену, чуток пробежала – и ты там. И от тех садов недалеко, где мы с невестами обыкновенно обретались. Теперь совсем другое дело. Мало того, что надо ухитриться пропилить чуть не через весь Небесный город незамеченной, так ещё как-то выбраться из дворца. У меня несколько ночей ушло на то, чтоб понять, когда и где ходит стража, в какое время сменяется, и рассчитать так, чтобы их миновать. Когда в первый раз решилась, сердце от страха чуть не лопнуло. Кралась перебежками, прячась за кустами, пока стражники мимо топали, все казалось – вот сейчас заметят, поймают! Но ничего, обошлось, добралась благополучно. А со временем навострилась, и вовсе стало дело плевое – похлопотнее, конечно, чем прежде, но ничего.

   В первый раз очень переживала: почему-то взбрело в голову, что Айю пропал. Приду – а его нет. Что буду делать? Но он бродил по кромке воды, будто меня поджидая, и, как мне показалось, очень обрадовался. Доложила ему последние новости: я, говорю, теперь царская наложница. И покрутилась перед ним в новых одежках:

   - Нравится тебе? Смотри, у меня и волосы теперь другого цвета!

   Айю сказал, ему все равно, как я выгляжу.

   Мне стало ужасно обидно, но я так по нему соскучилась, что не хотела ссориться и потому постаралась не показать, как расстроена. Я о нем целыми днями только и думала, даже в темнице, а ему, видите ли, все равно. Видать, как я ни пыталась, а по лицу было заметно, что я скуксилась; Айю примирительно тронул меня за рукав.

   - Мне все равно, но не так, как ты думаешь, – сказал он и запнулся. - Просто… по-моему, ты всегда красивая.

   Я повеселела.

   Мы стали часто видеться. Что ни ночь, я – прыг в окно. Айю встречал меня на берегу: иногда мы сидели на валуне, болтая ногами и глядя на воду, иногда бродили по бережку, порой ловили и запекали рыбку. Я рассказывала, как мне нынче во дворце живется. А жилось – ну, как сказать... Не плохо, но и не больно-то радостно.

   Раньше весело было и как-то по человечески, это ж рехнешься всем семи императорам каждый раз почести воздавать. А теперь все вернулось в колею, и развели канитель. Ныне каждый раз, когда Камичиро выходит, прислуга давай вопить на всю округу: «Император идет! Император идет!» - и все, кто попался на пути, ниц падают. Хорошо, когда погода сухая или под крышей находишься, а если снаружи и дождь? Так и ходи грязный и мокрый.

   Я Камичиро часто сопровождала. По утрам он обычно занимался государственными делами, а я была предоставлена сама себе. Зато потом – стучит придворная щебетунья: его величество тебя требует. И немедля лети на крыльях ветра. Чаще всего звал гулять: сам впереди шествует, я в двух шагах позади семеню – ни ближе, ни дальше, так положено.

   И молчит. Походим так час-другой – и отпускает. Ни здравствуйте, ни до свидания.

   Или может к себе в покои позвать. Что-то пишет или читает, а я просто сижу. И тоже – хоть полдня так может. Не смотрит на меня, ничего не говорит. Побуду – и иду восвояси.

   - Держит меня при себе, – как-то раз поделилась я с Айю, - а к чему, не пойму.

   Айю сказал:

   - Может, ты ему нравишься?

   Я как раз рыбу ела и косточкой поперхнулась: долго кашляла – слезы пошли, пока Айю меня по спинке похлопывал.

   - Да ты что, - говорю, - он даже в сторону мою не смотрит.

   Однажды я все же собралась с духом и решилась спросить у его величества, к чему это все.

   - Пожалуйста, – ответил он.

   - Чего пожалуйста? – не поняла я.

   - Ты, видимо, хотела сказать «спасибо» за то, что я нашел способ спасти тебе жизнь. Просто ты плохо знаешь чужедольний и у тебя почему-то вырвались другие слова.

   Ага, подумала я, прям до смерти благодарна, что ты мне, ни в чем не повинной, голову не отрубил. Огромная вам признательность в меду и малине.

   Но вместо того, конечно, давай лепетать, что спасибо вам, ваше величество, за ваши безграничные милости. Только я в толк не возьму, зачем при себе поселили, когда для наложниц отдельный дворец имеется.

   - Ну, ты ж сказала, что любишь меня, – ответил, не поднимая глаз от книжки. – Тебе разве не в радость находиться рядом с любимым человеком?

   Я-то уже разогналась и едва не ляпнула, что мог бы и домой отпустить подобру-поздорову, раз такой милосердный, но вовремя прикусила язык, а после этих слов поняла, что нечего об этом и заикаться. Сказала ведь, что люблю? Сказала, а слово не воробей. Мне тогда, конечно, не до раздумий было, а теперь я угодила в собственную ловушку. Не идти же на попятный: прощенья просим, ваше величество, соврала, а можно я теперь домой поеду?

   Я ни разу не упоминала при Айю про шлем; не сказала ему про признание в любви, да и про этот разговор с императором тоже. Не потому, что он бы не понял – он, такой умненький и славный, считал себя хуже всех. Но в запретной роще, которая была так близко от Небесного города и вместе с тем так бесконечно от него далеко, у поблескивающего под ночным небом озера, я будто была другим человеком – вернее сказать, становилась самой собой. Это в Золотом дворце я была притворщицей и врушкой. А здесь все, что там было так важно, таяло, словно дым на ветру. Рядом с Айю я не была ни дамозелькой, ни какой-то там куртизанкой, ни императорской невестой. Я снова становилась собой, Малинкой, и отдыхала душой.

   Но делиться с Айю было легко. Ему я могла признаться, что боюсь императора.

   - Боишься? – переспросил Айю. – Почему?

   Я фыркнула.

   - А ты б не боялся? Хотя тебе чего, он же только девок жрет.

   - А-а-а, - немного погодя, сказал Айю, будто что-то припомнив. – Ты об этом.

   - Ну пропали же девки-то?

   - Да, – согласился он. – Пропали.

   - Ну вот. И я, того гляди, пропаду.

   И ведь не то чтоб император плохо со мной обходился. Не грубил, не орал никогда. Но теперь, когда я знала, кто он, каждый раз, когда он начинал гневаться, у меня поджилки тряслись. А ну как прикажет схватить меня, порубит на кусочки, изжарит и съест? Бррр…

   - Боишься, значит… - повторил Айю.

   - Известное дело, боюсь. Как глянет зелеными своими глазюками…

   - Но ты ведь не знаешь точно, что случилось с теми девушками. Почему ты думаешь, что он их съел? Может, он вообще ни при чем.

   - Да ну конечно.

   - Так попроси его тебя отпустить. Он же помог тебе избежать казни. Значит, не желает тебе зла.

   - Вот пойди и сам попроси! Сходи во дворец, поговори с ним. Пусть он указ напишет, что ты не проклятый, чтоб ты зажил наконец как человек. Я глаза-то боюсь поднять на него. Полюбуюсь вот, как ты его о чем-нибудь попросишь.

   Айю посмеялся и сказал:

   - Это другое.

   - И ничего не другое. Он страшный знаешь какой? Вроде порой смотришь на него – парень как парень. Но ни в жизнь не поймешь, что у него на уме. Сидит, например, пишет или читает, а сам думает, как из меня щи сварить.

   - Да не будет он из тебя варить никакие щи, – раздраженно сказал Айю. – Брось выдумывать. Наслушалась сказок и веришь.

   - Ага, а где те девки тогда?

   - Ладно, хватит про твоего императора, – он поднялся. - Пойдем, что-то хочу тебе показать.

   Айю повел меня вдоль берега в лес. Значит, подумалось мне, он все же, хотя бы иногда, покидает запретную рощу?.. Было темно, и, чтобы не потеряться, я держалась за его рукав. Шли мы довольно долго – наверное, ещё столько же, и дошли бы до самой Сам Сунь. Где-то на полпути к горе Айю остановился и сказал: «Смотри».

   Мы вышли на полянку. Здесь на маленьком мшистом болотце расцветали белые цветы. Похожие на наши кувшинки, они были огромные: с хорошее блюдо или даже больше. Раскрывая широкие белые лепестки, они нежно светились во мгле. У меня перехватило дыхание, до того это было красиво.

   - Мы называем их шииман, «ночное солнце», – тихо сказал Айю.

   Мне подумалось, что он и сам похож на эти цветы.

   Я взяла его за руку – не прикрытую тканью. Он попытался, как обычно, отнять ее, но на этот раз я не позволила.

   - Айю, – я крепко держала его за руку. – Прошу, поедем со мной.

   - Куда?

   - Я уже говорила. К нам, в Белолесье. Пусть тебя здесь считают проклятым, но там…

   - И что я там буду делать?

   - Что захочешь! Ты умный, ты сможешь найти любое занятие…

   - А ты? Бросишь своего императора?

   - Он не мой. Я ему не нужна.

   Он отнял руку и холодно сказал:

   - Я никуда не поеду.

   - Айю…

   - Нет, - он взглянул мне прямо в глаза. – И больше речь об этом не заводи.

   - Но…

   - Мое место здесь. Я уеду отсюда. Никогда.

***

- … …. …. ….?

   - А? Что?

   Я подскочила от неожиданности. Камичиро – неслыханное дело! – что-то сказал, а я, привыкши, что он вечно молчит, в очередной раз унеслась мыслями в дальние дали. Спохватившись, я поспешно отвесила низкий поклон:

   - Прошу прощения, ваше величество. Я не расслышала.

   Заливаясь краской и потея от страха, я ждала. Императора, витая в облаках, прослушала! Как пить дать, убивать будет.

   Камичиро принял бесконечно терпеливый вид человека, у которого таких дурных, как я, ещё целое государство, и повторил:

   - Я сказал, что сегодня вечером иду в город, и спросил, хочешь ли ты пойти со мной.

   Растерянно хлопая глазами, я не сразу нашлась, что ответить. Это не приказ? Он меня что – приглашает?!

   «Да нет, что-то не хочется», – вот первое, что полезло на язык. Это я проглотила.

   «Зачем спрашиваете, вы же можете приказать», – и это я удержала. Дура, одернула я себя, хотел бы, так приказал бы.

   - Ну разумеется, ваше величество, – с поклоном выдала я разумное третье. – Почту за честь.

   Когда солнце начало клониться к закату, нас в нарядном коробчонке довезли до Нижнего города и высадили у ворот. Мы вошли в город пешком, растаяв в толпе, как масло в каше.

   - А чего вы вашу невесту Ферфетту не позвали? – поспешая за ним, спросила я. – Обидится ведь, что вы ее забросили.

   - Будущей императрице полагается пребывать в уединении, посвящая все свое время подготовке к замужеству и вознося небесам молитвы о здоровье императора и благополучии страны. После свадьбы у нас будет целая жизнь, чтобы пообщаться.

   Ага, вот в чем дело. Я, стало быть, навроде временной забавы, покамест Ферфетка занята. Я подавила досаду: какое мне дело, в конце-то концов.

   Камичиро неторопливо шел по улице, ловко избегая столкновений со снующими людьми, я следовала на полшага позади, стараясь поступать так же.

   - А почему в этот раз никто не кричит «Император идет!» и никто не падает ниц? – спросила я.

   - Потому что я здесь не как император, а сам по себе.

   - И вас не узнают?

   - Нет, не узнают. Как я выгляжу, знают только во дворце.

   - Странно, – сказала я. – Разве подданные не должны знать в лицо императора?

   - Ну уж если должны, то все, – сказал Камичиро. – А то в столице будут знать, а за ее пределами нет. Это разве справедливо?

   - А по-моему, это опасно. Вот подменят вас – ой, тьфу-тьфу, конечно, не вас… ну, императора вообще. А люди и не узнают.

   - Ну а если будут знать, не опасно, по-твоему? Без охраны вообще никуда не выйдешь. А так – пожалуйста.

   - И зачем вам это?

   - Ну… - он приостановился и пожал плечами. – Церемонии временами надоедают. Хочется провести время, как обычный человек.

   - Это как когда вы плетьми собственнолично людей стегали? - не удержавшись, брякнула я, и тут же съежилась. Ой, дура!...

   Камичиро обернулся, чтобы внимательно поглядеть на меня, и сказал:

   - Да. Как тогда.

   И продолжил путь.

   - Стражу могли бы послать, – подсказала я. - Чего самим-то черную работу делать. Или вам это в радость?

   Да что ж такое-то! Язык мне отрезать, как Буренке, может, тогда перестану лишнее молоть!

   - Да-да, – как ни в чем не бывало, сказал император. - Еще как в радость. Люблю на досуге кого-нибудь поизбивать. Еще пытками время от времени балуюсь.

   Ты смотри, он шутит еще.

   - Между прочим, жизнью рисковали, - заметила я. - Вас могли и прикончить. Люди, которых вы работы лишили, на вас очень были злы и обижены.

   - Что поделать, - ответил Камичиро. – От всего не убережешься. Не думаю, что я и остальные сильно рисковали. Нас с детства учат постоять за себя. А что касается несчастных лишенных работы людей – так им всем давали возможность делать приблуды со знаком жемчужины. Однако среди них не нашлось ни одного, обладающего нужными навыками или хотя бы желанием научиться делать хорошие вещи вместо позорных подделок. И ты бы это знала, если б потрудилась хоть что-то выяснить, прежде чем обвинять.

   Тем временем мы вышли на улицы понаряднее. Людей здесь было поменьше, лавки выглядели богаче и чище, и отовсюду пахло вкусняшками. Камичиро остановился возле местечка, где прямо на улице жарили и продавали сладкие пирожки, спросил: «Хочешь?» и заказал нам два.

   Пока мы ждали, я обратила внимание, что на нас глазеют, и прошептала ему:

   - На меня таращатся. Думают, небось, для чего чужеземка чиньяньскую одежу напялила.

   - Они не на тебя смотрят, а на меня, – ответил Камичиро, принимая у хозяйки пирожки. Расплатился, один дал мне и с наслаждением впился зубами во второй. Я попробовала: уй, и верно, вкусно! Надо будет потом ещё попросить.

   - Потому что вы император? - жуя, невнятно спросила я.

   - Нет, потому что я красивый.

   Я не удержалась и фыркнула, оплевав пережеванным пирожком прохожего. Тот покрыл меня отборными, насколько я могла судить, чиньяньскими ругательствами. Доев и утираясь платочком, я заметила, что император-то прав: если присмотреться внимательно, можно было заметить, что смотрят в нашу сторону в основном девки. И не стесняются посылать Воруйке улыбочки. Эй, вы, козы, я тут! Он не один гуляет, между прочим.

   - Уж больно много значения придают у вас мужской красоте, - ядовито заметила я.

   - И что в этом плохого?

   Я пожала плечами.

   - Да ничего. Но как воевать-то будете столь нарядные? - окинув взором его шелка и драгоценности, осведомилась я. – Глаза даже красите. Фу.

   - И как же накрашенные глаза мешают воевать? – спросил Воруйка.

   - Ну я не знаю. По-моему, мешают, и все. У нас девки так не пихтерятся, как у вас мужики.

   Камичиро огляделся, взял меня за запястье и сказал: «Пойдем-ка».

   Быстрым шагом мы миновали несколько улиц и зашли в кабак, где посреди большого зала голые до пояса мужики дрались между собой, пока остальные, встав в круг, за них болели. Камичиро скинул расшитый кафтан и отдал мне, оставшись в штанах и длинной белой рубахе.

   - Ваше величество, вы же не собираетесь…

   - Ступай туда, – велел император и подпихнул меня. - Иди же!

   Тут только я заметила, что внизу одни мужики; желающие посмотреть на бои девки выстроились у перил наверху. Я поднялась по лестнице и присоединилась к ним.

   Камичиро подошел к мужику, принимавшему ставки, и что-то сказал. Тот сделал у себя пометку и кивком велел подождать. Когда двое, что дрались, закончили (побежденный уполз, весь в кровище), в середину круга вышли Камичиро и громила с пудовыми кулачищами, супротив которого император глядел сущим кузнечиком. Что он творит, дурила худосочная? Ему ж ни в жизнь такого не победить.

   Громила ринулся на Камичиро, и я зажмурилась от страха. Прибьет, как пить дать прибьет!.. Некоторое время я знай себе с закрытыми глазами попискивала, когда снизу доносилось «бум» да «бах» и ещё смачные хрусты. Осмелившись приоткрыть один глаз, обнаружила, что здоровяк мечется в кругу, как разъяренный бык, раз за разом нападая на императора, а тот вьется вокруг него оводом, время от времени взлетая и жаля то ногой, то кулаком. Только я перевела дух, решив, что, может, все не так плохо, как громила достал императора и тот, на миг зависнув в воздухе, всем телом грянулся оземь. Я снова закрыла глаза.

   - Ох, что я Со Фу скажу… - скулила я, влажными от волнения ладошками комкая кафтан.

   Между тем снизу донеслось смачное «хрусть» и «бум». Толпа взревела, а я зарылась в императорскую одежу лицом. Вот и все, прибили соколика. Как останки его домой понесу? Что в Золотом дворце говорить стану? Ой, мамочки…

   Меня похлопали по плечу, и я взвилась, чуть сердце не выскочило.

   - Чего прячешься, идем.

   Передо мной стоял Камичиро. Девки вокруг ликовали и всяко выражали свое восхищение. Я глянула вниз: бесчувственного громилу уволокли, в то время как в круг выходили следующие противники.

   - Но как вы…

   Ты смотри, даже не взмок. Только струйка крови бежала из уголка рта.

   - Вам надо ранку…

   - Одежду мою верни, – перебил Камичиро.

   Я поспешно встряхнула и развернула кафтан.

   - Эй! Ты чего такое с ним сделала?!

   Я глянула – ох, и правда. После моих потных ручонок богатый наряд был весь жеваный-пережеваный, да ещё в пятнах краски с моего лица.

   - Ох! Простите, пожалуйста, простите, ваше ве…

   - Замолчи, - быстро сказал он, и я спохватилась: и правда, услышат же. – Будешь наказана, – сказал Камичиро, пока я помогала ему надеть кафтан и подпоясывала.

   - Как?

   - В два раза дольше будешь со мной завтра сидеть.

   - Какое же это наказание, – пролепетала я, хлопая ресницами. – Это награда, ваше величество.

   Он скривился, точно с полыни – как и каждый раз, когда я пыталась ему что-то втюхать из дамозелькиного набору.

   Мы сошли вниз. Я усадила его где потише, принесла воды и взяла у императора чистый платок (мой был весь в масле от пирога). Смочила уголок и, взяв его величество за подбородок, принялась вытирать кровь.

   - Все бы вам, мужикам, драться, – сказала я, отмыв кровь и промокая ранку сухим уголком платочка. – Подержите так, ваше величество, пока кровь не остановится.

   Камичиро, поморщившись, послушно прижал к ранке платок и уточнил:

   - То есть накрашенные глаза все же драться не мешают?

   - Вам виднее, – ответила я. – Вы для этого в драку полезли? Чтобы меня убедить?

   - Денег хотел заработать, – сказал император и погремел кошелем. – Пойдем в приличное место, закажем роскошной еды.

   – Вам из казны не дают, что ли? Бедствуете?

   - Ну почему. Дают и не бедствую. Но это совсем другое дело. Так чего хочешь поесть?

   - Только не моченых червей этих ваших, я видеть их уже не могу.

   - Как скажешь, - ответил император. - Говядина подойдет?..

   Говядина, она всегда к месту. Главное, чтоб еще приготовили хорошо, а то здесь из любого съедобного несъедобное сделать могут.

   – Больше не надо такого, пожалуйста, – выходя вместе с ним на улицу, сказала я. – Со Фу мне голову снимет, что я вас гулять повела, а вы вернулись окровавле́нный.

   - Будто ты могла мне помешать, – хмыкнул Камичиро и опять скривился – видать, саднило. Я едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Тоже, герой.

   Смеркалось, повсюду зажигали разноцветные фонари. Мы дошли до площади, на которой показывали кукольное представление. В куклах я не без смешанного с тревогой изумления по императорскому убору узнала Камичиро… и Ферфетку! Разряженная в пух и прах невеста с пышными пшеничными кудряшками падала ниц перед императором и всячески перед ним пресмыкалась, а стоило ему отвернуться, тут же выпрямлялась во весь рост, принимала горделивую осанку и писклявым голоском направо и налево раздавала указания. Кукольный же император лучился довольством и что-то сообщал народу, явно не замечая, что за его спиной творит императрица.

   - Что он говорит? – спросила я у Камичиро.

   - Рассказывает людям, что такова должна быть истинная императрица: кроткая да послушная. Таких в Чиньяне не сыщешь, надо из Чужедолья выписывать. Зато теперь заживем: мирно да сытно.

   Тем временем кукла-император уснул, а кукла-Ферфетка открыла ворота и впустила в город толпу чужедольцев, которые принялись в нем хозяйничать.

   - Ну а пока император ни сном ни духом, страну с подачи императрицы захватят чужедольние и наведут здесь свои порядки.

   Кукольный император проснулся, повел глазами, узрел, что произошло, и принялся довольно потешно рвать на себе волосы.

   Камичиро засмеялся, и мы потихоньку просочились прочь.

   - Вы их накажете? - поспешая за ним по улице, вопрошала я. – Велите казнить?

   - Тебе лишь бы кого казнить, – ответил Камичиро. – Смотри, до чего кровожадная. По-моему, пусть себе смеются, если им от этого легче. Кроме того …

   Я так и не узнала, что там кроме того, потому что в этот миг Камичиро подхватил меня, крутнул и прижал к стене. Я только собралась пискнуть, сомлеть или возмутиться, как мимо нас прогрохотала телега, груженая громадными бочками и влекомая взбесившимися лошадьми. Тяжеленные бочки падали и, подпрыгивая на кочках, катились по улице. Народ взбаламутился: одни бежали за бочками, другие от них, третьи за вторыми, напирая и давя друг друга; где-то что-то упало и грохнуло, кто-то завопил, и воцарились суета и сумятица.

   Посередь всеобщего переполоха один лишь император стоял неколебим, как скала, защищая меня от всеобщего смятения. Мимо нас перла всполошившаяся толпа, и на Камичиро надавили так, что он прижался ко мне всем своим божественным телом.

   Я слышала, как бьется его сердце, чувствовала исходящее от него тепло. Втянув воздух, невольно вдохнула запах – горьковатый, но довольно приятный – трав, которыми здесь принято было перекладывать одежду. Перед моими глазами покачивалась императорская сережка (смарагды на длинной цепочке) – я уставилась на нее, как завороженная, а когда перевела взгляд, совсем близко узрела золотистую, шелковую, гладкую кожу...

   Ой, мамочки… Он что, начинает мне нравиться?!

   Тут небеса померкли, и все заволокло пеленою. Люди чихали, орали, ругались, и переполох поднялся пуще прежнего.

   Мука. Кто-то рассыпал муку.

   - Ваше величество, – шепотом сказала я прямо в его одежду.

   - Что? – так же шепотом ответил Камичиро.

   - Вы весь белый.

- Соберись, тряпка.

   Я отхлестала себя по щекам и сурово посмотрела в зеркало. Хватит сопли жевать.

   Два дня после той прогулки я ходила сама не своя. В присутствии императора краснела, бледнела и отвечала невпопад. После третьей бессонной ночи сказала себе: хватит. Возьми себя в руки, дурища, и вспомни, зачем ты здесь. Убивать тебя он не собирается, так сделай так, чтоб это он от тебя размяк, как масло на солнцепеке, и вырви наконец шлем из его загребущих лап. А то ишь, поплыла.

   Теперь, оглядываясь назад, я видела, сколько натворила ошибок. С самого начала мне надо было быть умнее: вместо того, чтобы метаться обезглавленной курицей, позорясь на весь Шихао, следовало действовать осторожно, думать и наблюдать. Оно, конечно, здравая мысля всегда опосля, но теперь стало понятно: дай я себе труд хорошо поразмыслить, веди себя сдержанней и хитрей, я в самом начале испытаний смогла бы вычислить императора, очаровать его и выманить шлем.

   «Чего хочет император?» - вопрос, который я должна была догадаться задать себе сразу. Не тонуть в подсказках, которые только запутывали, не вязнуть в своей одержимости заполучить шлем (будто кто-то сказал бы мне, чужестранке, правду про приблуды), а посмотреть в суть. Император хотел найти себе невесту, и он выбирал: прислушивался и присматривался, оставаясь в тени, пока другие выставляли себя напоказ. Теперь я припоминала множество мелочей, вроде того случая, когда Ворон, пусть и нехотя, послушался Воруйку – а ведь я обратила на это внимание, но не придала значения. А вот Ферфетка подобное подмечала – и, думаю, была из невест, верно указавших на императора Со Фу и тем самым обеспечивших себе защиту от вылета до самого конца испытаний.

   То же касалось и Барбариных наставлений. Я, презирая дамозелек, усвоила лишь внешнюю часть их уловок – и потерпела поражение. Конечно, выученного мною было достаточно, чтобы пронять кого-то вроде Ворона или, скажем, Медка. Но я не сразу поняла (а могла бы), что, в отличие от них, Камичиро не возьмешь хлопаньем ресницами, хихиканьем или грубой лестью. Он и в признание мое не поверил – с чего б ему? Зато теперь, хорошенько задумавшись, я вспомнила, что, пусть Барбара все это и пускала в ход, действовала она куда тоньше. Что за внешне незатейливой дамозельской премудростью скрывалось намного большее – умение забираться в душу, подчинять и управлять. И сейчас, если я хотела раздобыть шлем (или, по крайней мере, убедиться, что мне это не светит), я должна была следовать ее примеру.

   Бантики, улыбочки, кудельки, восторженные взгляды и лесть – все это было внешнее, наносное, и пусть правда работало, но целиком полагаться на это было нельзя. На деле же королева пыталась научить меня другому. Тому, чтобы завладеть умом и сердцем мужчины, чтобы он стал воском в моих руках, в то время как я, зная, что делаю, всегда остаюсь хладнокровной. Помимо того, как завлекать, Барбара учила меня управляться с мужчинами и разбираться в них, а я ее советами пренебрегла.

   Настало время, когда мне нельзя было допустить ошибку. Я и так испортила все, что могла. Отныне я буду поступать умнее. Камичиро не привлекли мои бантики и улыбочки? Что ж, хорошо. Я сумею повести себя так, чтобы стать для него привлекательной. Он не поверил моим словам? Я найду способ убедить императора, что говорила правду.

   Он должен влюбиться в меня. Когда перестанет держать оборону и начнет доверять мне, когда поверит, что преданно его люблю – он мне все расскажет.

   Но мне следует вооружиться терпением. Больше уж я не стану переть напролом. Я буду подкрадываться потихоньку, маленькими шажочками – приручать его, как лису.

   Рано или поздно он начнет есть с моих рук. И вот тогда-то я его и поймаю.

***

Ежели вам, девки, тоже когда-нибудь доведется императоров соблазнять, то вот, пожалуйста: делюсь бесплатно, раскладываю по шагам. Но предупреждаю: это пахота. Коль вы думаете, что оно сплошная веселуха и пряники, так вот нет, и даже не рядом. А все потому, что хуже нет человеку врать (пусть даже он вор и душегуб), притом еще и в себе толком не разобравшись.

   Перво-наперво превратитесь в одно сплошное ухо. Ваша задача – разговорить мужика. Чтоб он беседовал, будто со вторым самим собою, будто вас там и вовсе нет, а есть только он сам – человек, которому он больше всего доверяет. Если он дичок и по первам будет стесняться – не тушуйтесь. Подбирайтесь аккуратненько. Начинайте с невинных пустячков. Пусть к вам попривыкнет. А потом, потихоньку-полегоньку – раскручивайте. Не спешите, чтоб не спугнуть.

   Вопросы задавайте так, чтобы нельзя было ответить «да» или «нет», а что-то рассказать нужно было. Слушайте, кивайте, поддакивайте, уточняйте и направляйте. Начнет у вас что-то спрашивать – не ведитесь. Быстренько отговоритесь и вновь переводите разговор на него.

   Поначалу дело может идти со скрипом. Наберитесь терпения. Всему свое время. Не хочет о чем-нибудь говорить – ну и не надо. Заведите речь о другом. Пусть человек при вас успокаивается. Пусть знает: вы не будете напирать, но всегда готовы выслушать. И никогда, ни за что не осуждайте его! Поддерживайте, хвалите и поощряйте. Очень скоро вы станете для него ценней яхонтов. Еще сам будет за вами бегать и умолять, чтоб вы его еще немножечко послушали. (Камичиро за мной не бегал и не умолял, но это я просто не успела. Я его долгонько раскручивала. Поначалу каждое слово клещами приходилось доставать. А потом – ничего. Чесал языком, как миленький.)

   Второе. Убедите мужика, что он на свете самый что ни на есть восхитительный. Только тут надо подход подобрать. Некоторым достаточно прямо в лоб: ох, вы такой умный, такой храбрый, такой весь из себя распрекрасный – и он сияет, довольный, жмурится, как кот, сметаны наевшись. Ваш с потрохами. Только вели – луну с неба украдет.

   Но если попадется подобный Камичиро хитромордия, тут следует осторожненько. Заходите издалека, обходными путями. Не «ой, какой вы умелый и ловкий», а «ах, я сама бы не справилась». Дурой прикидываться тоже не всегда сработает. Много чести, умным быть рядом с дурой. А вот если вы в чем-то разбираетесь, а он в этом понимает ещё лучше, чем вы – вот тогда он молодец, тогда герой. На фоне дерюги блистать нехитрая штука. А вот ты пойди на фоне парчи поблещи. Если вы – парча, тогда он – истинный самоцвет, а не пустяковая блестяшка. Такое кому не польстит.

   Третье: мужик должен думать, что вы в него влюблены без памяти. Но тут, опять же, не повторяйте моей ошибки. Камичиро не купился, когда я ему в лоб это выдала – и верно, с какой стати. Кроме того, не забывайте, что вы цветок, а не дубина. Не лишайте мужика возможности сделать первый шаг. У меня просто времени не было, я себе жизнь спасала (у вас до этого, надеюсь не дойдет), и пришлось исправляться потом. А когда время есть – пусть сам поймет и сделает выводы. Мужики тупые бывают, вот таким – да, надо напрямки говорить. Но и то, мягонько. Иначе спугнуть можно. А если попадется, зараза, недоверчивый, вот как чиньяньский император, тут надо виться ужом. Тут смутилась, там покраснела, здесь обмолвилась невзначай – и опять в краску: ах, стыдно-то как, не удержалась! Можно устроить так, чтобы он ваши слова как бы случайно подслушал, а вы будто бы не хотите, чтобы он о них знал – и вот тут-то можно развернуться на полную катушку: мечтаю, мол, о нем, ночей не сплю – и все такое. Но тоже – не переусердствуйте. Он должен поверить, будто вы о нем страдаете. А вы уж сами глядите, как лучше. Смотря какой мужик.

   Все это выматывало меня до бесконечности: каждый раз после встреч с императором я возвращалась, как огород перекопав. И не в том дело, что мне с ним было плохо. Как раз наоборот. Может, и есть такие девки, которые могут все это проделывать хладнокровно, а я не могла. Слушала его – и становилось интересно, и расспрашивала уже не потому, что так было нужно, а потому, что сама хотела знать. Он любил помолчать, и быть в тишине рядом с ним мне уже не было неловко. Мы часами могли бродить по садам, цветникам, по горбатым мостикам меж прудов, в которых плавали золотые рыбы – и, спохватившись, я ловила себя на том, что мне приятны эти прогулки. Мне нравится медленно бродить и молчать, и мне хорошо оттого, что рядом молча идет Камичиро.

   Все это раздирало мою душу на части. Я неустанно напоминала себе: он душегуб, людоед, похититель девок, он хочет завоевать весь мир, он шлем наш украл! Но держать это в уме было с каждым днем все сложнее. Все большего труда мне стоило держать себя в руках и помнить, зачем я здесь. Все больших усилий – удержаться и не начать болтать о чем хочется, когда я должна была направлять разговор в нужную сторону. С горечью я вынуждена была признаться себе, что не нахожу в себе сил ненавидеть императора. Все, на что меня хватало – это помнить о цели и двигаться нужным путем.

   Только Айю меня спасал, только рядом с ним я отдыхала. Я навещала его почти каждую ночь, из-за усталости пренебрегая мерами предосторожности: лишь бы добраться до него, лишь бы хоть на часок ощутить мир в душе. Стоило мне его увидеть – и я мгновенно успокаивалась. На то, чтобы болтать, сил моих уже не хватало. Я только просила его: «Посиди со мной». Мы устраивались на бережку, закутавшись в одеялки, и смотрели на воду. Айю беспокоился: говорил, что я изменилась, спрашивал, не заболела ли. Я повторяла, что ничего такого – просто устала. Пыталась шутить – мол, быть наложницей нелегкое дело, а Айю растерянно улыбался в ответ, будто не зная, что на это ответить.

***

Верная своим намерениям, я, несмотря на смятение в душе, в общении с императором не совершила ни одного необдуманного шага. Достаточно уже обожглась из-за своей придури: теперь я продвигалась вперед осторожно, тщательно продумывая каждое слово. Камичиро ни в коем случае не должен был заподозрить, что я пытаюсь обмануть его, и я делала все, чтобы предстать перед ним влюбленной, преданной, верной – но так, будто не хочу, чтобы он это знал.

   Он часто пропадал. Бывали дни, когда я вовсе его не видела, и у меня были основания подозревать, будто он время от времени уходит и по ночам. Однажды во время прогулки я спросила нарочито небрежным тоном, будто ревную, но хочу это скрыть:

   - Вы стали навещать невесту Ферфетту, государь?

   На деле меня интересовало, вернулся ли он к занятиям приблудами. Я готова была руку дать на отсечение, что да. Но заговаривать об этом самой ни в коем случае не следовало.

   - Нет. А тебе что за дело?

   - Должно быть, она была бы рада увидеть вас, – кротко отвечала я. – Простите, что упомянула об этом, ваше величество.

   Памятуя о том, что должна стать самой заправской наложницей, которую видел свет, я вела себя тише воды ниже травы и являла собою образец смирения. Но не перебарщивала: если видела, что это уместно, самым почтительным образом могла высказать свое мнение.

   - Тебе интересно, куда я хожу? – спросил он немного погодя.

   Я низко поклонилась.

   - Что вы, я бы не посмела.

   Не спрашивай о приблудах, яростно твердила я себе, ни за что не спрашивай. Слова такого не упоминай. Он должен сам заговорить об этом!

   А чтобы такое случилось, Камичиро должен был поверить в искренность моих чувств и начать мне доверять. Так что я день за днем рыхлила и удобряла почву. Я давала понять, что счастлива своим местом наложницы, пусть меня и не выбрали в невесты: главное – быть рядом с императором. Временами – не часто – я, невзначай и вскользь, говорила о нас с ним «мы», и если он обращал на это внимание, кланялась и просила прощения за дерзость. О том, что всю оставшуюся жизнь я проведу во дворце, упоминала как о чем-то само собой разумеющемся, желая дать понять императору, что мне здесь так хорошо, распрекраснее не бывает, и служить ему – цель и смысл всей моей жизни. При встрече с Камичиро я каждый раз делала вид, будто безуспешно пытаюсь скрыть радость – при дворе не было принято открыто выражать чувства, но мне нужно было внушить императору, будто я до смерти счастлива видеть его.

   Интересуясь его делами, я всегда спрашивала лишь в общем, никогда не вдаваясь в подробности, и легко отступала, если он отказывался обсуждать что-то. Мало-помалу он уверился, что меня волнует именно он, а не то, чем он занимается, и он понемногу начал делиться со мной – сначала неохотно и кратко, но затем все свободнее и свободнее.

   И мои усилия увенчались успехом: однажды Камичиро упомянул о приблудах сам.

   Я не стала делать вид, будто вовсе не знаю, о чем он, но и излишней заинтересованности постаралась не показать. Представила все так: знаю, о чем он, слышала, пользовалась, но разбираться особо не разбираюсь, да и не по моей части это все.

   По собственному опыту я знала: когда вы относитесь к чему-то со страстью, вам хочется и других этим увлечь. Я рассчитывала на то, что его заденет мое равнодушие, и он загорится желанием убедить меня. Я-то ведь знала: он не просто интересовался приблудами. Он видел в них великое будущее Чиньяня. Его должно было мало не оскорбить то, что кто-то относится к ним пренебрежительно.

   Но вместо этого он сказал:

   - Разве не ты говорила Кумо, что «страсть как интересуешься» приблудами и даже хочешь их делать?

   Как пел сказитель Буян в «Осьмнадцать веков зимы», никогда ещё Хотей Блудович не был так близок к провалу.

   Мои мысли заметались. С дурацкой улыбкой, которая некстати выползла на лицо, я замерла, лихорадочно размышляя, что ответить.

   «Кто вам сказал?» - глупо.

   «Ничего такого я не говорила», – еще хуже.

   «Аааа, вы поймали меня, ваше величество! Да, я здесь, чтобы забрать шлем», – вообще ни в какие ворота.

   - Или думала, я не узнаю? – спросил Камичиро. – Впрямь решила, от меня может укрыться что-то из происходящего во дворце?

   Соберись, Малинка, приказала я себе. Успокойся и не спеши. Ты не можешь сейчас все испортить. Ничего такого он не знает, откуда ему?

   - Ах, да, - смущенно рассмеявшись, проговорила я. – И вправду, было такое. Ими теперь многие интересуются, я всякого наслушалась, вот и увлеклась. Только в Чужедолье женщину к приблудам и близко не подпустят, а здесь все по-другому, вот мне на миг и подумалось… Ведь вы сами говорили: почему мужчинам нельзя красить глаза? Вот и женщинам – почему не делать приблуды? Так я какое-то время думала.

   - Какое-то время? – переспросил Камичиро. – А теперь?

   Мы в это время сидели в саду Двадцати Четырех Сосен. Когда-то, при невестах, здесь было полно народу, а теперь, кроме нас, никого. День был пасмурный, прохладный, но мне вдруг стало жарко. Разволновавшись, я раскраснелась, потупилась и, крутя пальцы, принялась сбивчиво объяснять:

   - Многое изменилось с тех пор, как я сюда приехала. Вы же сами знаете: столько всего случилось… Меня выгнали, потом там в городе я так перепугалась, а вы меня спасли… А когда я решила, что меня казнят… и ждала смерти… для меня и вовсе все изменилось. Я многое передумала там, в темнице. Поняла, что хочу совсем другого…

   - И чего?

   Наступила тишина. Из дворца не доносилось ни звука. Слышно было только, как поют птицы да каплет с деревьев после недавнего дождя.

   Вроде и нельзя было ещё больше покраснеть, но я аж полыхала.

   - Когда вы объявили меня наложницей, пусть и просто для того, чтобы спасти мне жизнь, я подумала: может, это и к лучшему. Может, и хорошо, что мне не нужно быть императрицей, ведь я для этого не гожусь. А так, пусть и на втором, третьем месте после Ферфетты – на любом, какое вы мне назначите – я все-таки могу быть рядом с вами, здесь… В конце концов, ну что такое приблуды для женщины, какой в этом смысл. Как и война, это мужское дело. А я хотела бы… хотела бы…

   - Чего? – ещё раз спросил Камичиро.

   - Может, когда-нибудь я все-таки вам чуточку понравлюсь, - прошептала я. - Я слышала, что наложницы тоже могут иметь от императора детей, пусть они и не становятся наследниками. Но мне этого и не нужно! Мне так хорошо здесь живется, и я подумала, ведь, по вашим обычаям, у нас с вами тоже могла бы быть семья… Пусть рядом с вами будет императрица, мне никаких почестей не надо, мне довольно и того, чтобы… чтобы…

   Я затихла и осмелилась робко поднять глаза. Император придвинулся ближе, его лицо было совсем рядом с моим, и он в упор смотрел на меня, и я, как завороженная, уставилась ему в лицо. Он наклонялся все ближе, ближе… Я закрыла глаза.

   - Ваше величество! Ваше величество!

   Я поспешно отпрянула. К нам поспешал один из советников; подбежав, грохнулся ниц и принялся верещать о каком-то важном и срочном деле.

   Камичиро ушел, а я осталась в саду одна. Голова кружилась, сердце колотилось как бешеное. Я прижимала руку к груди, тщетно пытаясь успокоить дыхание.

   Что это сейчас было? Что сейчас было?!

***

Как добралась до покоев, не помню. Меня теперь повсюду сопровождал табун щебетуний и скопцов, долженствующий надзирать за моим благополучием. Не уверена, что сохранила перед ними лицо; помню только, что, закрыв за собой дверь, рухнула на постель как подкошенная, да так и осталась.

   Потом уснула.

   Мне приснилось, будто я люблю императора – на самом деле, всем сердцем люблю. В этом сне он был самым близким, самым дорогим для меня человеком.

   Он мне не верил – и во сне для меня это было самое страшное. Я понимала, что раз он не верит мне, он меня оставит, навсегда бросит, а я и мысли об этом вынести не могла. Рыдая, я повторяла снова и снова: «Я люблю вас, я люблю вас, ваше величество», не зная, как ещё его убедить, но все стенания были тщетны. Как я ни молила, он отвергал и презирал меня.

   Я проснулась в холодном поту. В окошко протянулись бледные утренние лучи. У постели сидел императорский лекарь, худощавый смуглый мужичок в белых одеждах, и держал меня за запястье. Увидав, что я проснулась, сказал:

   - Хорошо. Жар спал.

   - А у меня был жар? - спросила я и потрогала лоб. Он был ледяной.

   - Вы не помните? Ночью у вас началась лихорадка.

   Он встал, увязывая склянки со снадобьями в узелок. Одну оставил и велел понемногу пить из нее в течение дня.

   Уже у дверей сказал:

   - Вам следует поблагодарить его величество.

   Я подняла глаза.

   - Он послал за мной, так как услышал, что вы кричите во сне. Мы дали вам выпить лекарство, и он всю ночь провел у вашей постели. Ушел, лишь дождавшись меня. Император очень заботится о вас. Вам следует выразить ему признательность.

   Поклонился мне и ушел.

   Так значит, он все слышал. Как теперь появлюсь перед ним, как в глаза ему посмотрю? Мне казалось, я умру со стыда – но разве не того я добивалась, не того хотела? Так почему даже думать об этом не могу?..

   Я уже ничего не понимала.

   Ближе к обеду я наконец поднялась. Из зеркала на меня глянуло бледное, как смерть, лохматое чудище с кругами вокруг глаз. Хороша, ничего не скажешь.

   Я умылась, оделась, навела красоту: причесалась, накрасилась и, в общем, стала напоминать человека. Отправилась на кухню и напекла блинов с яблочной начинкой. Когда императору пришло время ужинать, понесла их Камичиро.

   Он спросил, глядя на блины:

   - Это что такое?

   Я поставила мису на стол и поклонилась.

   - Лекарь сказал, мне следует поблагодарить вас. Мне нечего вам подарить, но я вспомнила, что вам вроде бы понравилось, как я тогда приготовила. Вот и подумала, что…

   Я запнулась и умолкла.

   - Спасибо, - помолчав, сказал император и указал на место за столом: - Садись, поешь.

   - Благодарю, я не голодна, ваше величество.

   - Тогда иди к себе. У тебя больной вид.

   Я попятилась к дверям, как вдруг он сказал:

   - Постой-ка.

   - Да, ваше величество?

   - Напомни, откуда ты.

   - Из Крутограда, ваше величество.

   - И ты приехала одна?

   - Да, ваше величество.

   - Уверена? – спросил Камичиро, упершись в меня взглядом.

   Я растерялась. Почему он спрашивает?

   - Ну… да. Если не считать других невест, то, наверное, да… Вроде бы из наших здесь никого больше не было – во всяком случае, я…

   - Ладно, – сказал он и взмахом руки отпустил меня. - Можешь идти.

***

После того несколько дней я его не видела и даже догадывалась, почему. Возьмешь себе игрушечку позабавиться, а она тебе давай в любви признаваться, любой тут расстроится. Я же использовала это время, чтобы собраться в дорогу. Пора было валить.

   В Чиньяне мне делать было больше нечего. Проснувшись однажды утром, я поняла: до шлема мне не добраться. Слишком много прошло времени: если во время состязаний я ещё могла надеяться на то, что Камичиро не до «Витязя», то теперь-то уж точно он уже десять раз успел разобраться, как там что работает, и мне ему никак не помешать. Что до того, чтобы пробраться в мастерскую и все им там испортить… как ни вертись я ужом, а император меня к приблудам ни в жизнь не подпустит, это было ясно как день.

   Свадьба неумолимо приближалась, а дураку понятно, что после нее мне не жить. Ферфетка не из тех, что потерпит соперниц; пусть она сейчас и заперта со своими приготовлениями, но после того, как воцарится в Золотом дворце, она найдет способ сжить меня со свету. В лучшем случае я отправлюсь тухнуть среди наложниц. В худшем – уж императрица найдет способ извести девку, дерзнувшую приблизиться к его божественному величеству.

   Кроме того – и это было самое важное: мне скорей нужно было спасаться от себя самой. Сколько раз я уже забывалась – скоро совсем забуду, зачем я здесь и кто такой Камичиро. Если так дальше пойдет, я и впрямь зачахну в ожидании милостей моего драгоценного и только и буду жить, в рот ему заглядывая и преданно вопрошая, чем ему в его злодеяниях помочь.

   Ускользнув от бдительного ока щебетуний, я наведалась на хозяйственные дворы. Переговорив с Брунгильдой и не раскрывая своих замыслов, немного больше узнала об устройстве дворца. Сперла с сушильных веревок служанкину одежду – она мне понадобится, чтобы не выделяться, а то теперь у меня были сплошные шелка. Нашла черный ход, через который ввозили снедь для слуг и вывозили отходы, и неподалеку от него припрятала узелок с самым необходимым.

   Как покинуть дворец, я тоже продумала: спрячусь в одной из телег, что выезжают отсюда. В городе продам цацки, которых у меня теперь была целая куча, куплю быструю лошадь, и поминай как звали.

***

- Давай-ка пройдемся.

   Император вломился ко мне в комнату, отобрал вышиванье и за руку потащил прочь из дворца. Придворные наладились было, как обычно, всей гурьбой за нами, но он так на них цыкнул, что они присели – не удивлюсь, если некоторые напрудили в портки.

   - За что вы с ними так? – болтаясь за Камичиро, как котенкина игрушка на веревочке, спросила я.

   - Хочу поговорить без лишних глаз и ушей, – ответил император, таща меня мимо цветников, прудиков и сосновых рощ. Цветущие сливовые деревья, розовые в закатных лучах, щедро осыпали нас лепестками. Я обратила внимание, что тут они какие-то особенные: должно быть, чародеи постарались. Стоило отцвести одним – и тут же начинали другие, так что Золотой дворец все время купался в пенном цвету.

   Распугивая слуг и придворных, мы скорым шагом добрались до дальних садов – как раз там я из кустов подглядывала за О Цзынь и Замочком.

   Камичиро отпустил меня, подошел к пруду и некоторое время таращился на толстых золотых рыб.

   Я молча ждала, пока он ко мне обратится. Первой с императором заговаривать нельзя. Порой я забывалась, но обычно старалась держаться как полагается.

   - Почему ты решила, что ты мне не нравишься? – наконец спросил император.

   Я, как те рыбы, открывала и закрывала рот, не зная, что сказать. Камичиро обернулся.

   - Ты сказала: «Если бы я вам понравилась». Что, по-твоему, я целыми днями с тобой делаю?

   - Забавляетесь? – предположила я. - Покуда невеста Ферфетта не освободится?

   - Забавляюсь… - повторил император. – И стал бы я с тобой «забавляться», если бы ты мне не нравилась?

   Мне очень хотелось сохранить достоинство. Я как можно спокойнее ответила:

   - Может быть, сколько-нибудь и нравлюсь. Но не так, как я имела в виду. Ведь совершенно очевидно, что вы мне не доверяете. А разве можно хорошо относиться к человеку и не доверять ему? Может, вам и нравится проводить со мной время, но ни о чем по-настоящему важном вы со мной не говорите. Держите на расстоянии – когда надоем, без сожалений бросите в любой миг. И я никогда не знаю, о чем вы на самом деле думаете.

   - Ты и сама не больно-то искренна, - бросил в ответ Камичиро. – Чего же ждешь от меня?

   - Ничего не жду, ваше величество. Но когда же я…

   - О да, ты умеешь казаться милой, – сказал император. - И может, ты и правда искренна… в некоторых вещах. Но ты ни разу не призналась в том, что у тебя на уме на самом деле.

   Я сглотнула, похолодев. О чем это он?...

   - Слушать ты умеешь хорошо, – сказал Камичиро. – А вот говорить… Думаешь, я не вижу, сколько раз ты молчала о том, что действительно хотела сказать? Как я могу тебе верить, если из твоего рта вылетает сплошная ложь? Хватит у тебя духу сказать, что ты на самом деле обо мне думаешь?

   А и правда. Что мне терять-то. Все равно никаких уже сил.

   - Хорошо, – сказала я, впервые за время давая себе волю. – Я скажу, что я о вас думаю. Я думаю, что вы ужасный и жестокий человек. Вы хотите подчинить себе мир и для этого не гнушаетесь никакими средствами. Вы лишаете людей работы и избиваете их плетьми. Вы делаете так, что люди пляшут под вашу дудку, а своих мыслей при этом не раскрываете – расшибись я в лепешку, я в жизни не узнаю, что на самом деле у вас на уме. Знаете, как это изводит? А хуже всего, что такой человек мне нравится, я с этим ничего поделать не могу и мне от этого страшно.

   Вот так можно говорить правду и при этом бесстыдно врать человеку в лицо. Даже не знаю, как оно у меня получилось. Я выпалила все это на одном дыхании и, леденея, ждала, что вот теперь-то меня уж точно казнят.

   Камичиро долго молчал, а потом, к моему изумлению, ухмыльнулся.

   - Ладно, – сказал он. – Хорошо. Спасибо, что поделилась. В благодарность и я с тобой поделюсь. Завтра кое-куда сходим.

   - В город опять пойдем? – спросила я.

   - Нет. В горы прогуляемся.

   Я переваривала, остолбенев. А что, так можно было, да? Ну, теперь буду знать, если ещё когда-то быть засланкой доведется. Вместо того, чтобы ловчить и ухищряться, я прямо к главному злодею подойду и доложусь, зачем пришла и что мне от него надо: «Вы супостат и душегуб, а теперь отведите меня в тайное место». И всего хлопот. Знай я с самого начала, что все так легко, уже давно была бы дома.

   Позже я подумала: несколькими словами правды я добилась большего, чем за долгие недели изнурительного вранья.

К Айю я летела как на крыльях. Его не было, пещера закрыта, и мне пришлось дожидаться; появился он, как часто бывало, бесшумно и как ниоткуда – в такие моменты мне и впрямь думалось, может, он демон или кто-то вроде того.

   - Едем в Белолесье! – выпалила я, едва успев поздороваться, и затараторила, не давая ему и слова сказать: - Завтра император отведет меня кое-куда, и я кое-что там сделаю, а потом мы с тобой можем ехать. Я все узнала и все придумала. Я принесла тебе одежку – вот, руки в рукава сунешь, капюшон поглубже надвинешь, и не увидит тебя солнечный свет, раз тебе этого не хочется. Подождешь меня в лесочке – воооооон там, неподалеку от черного хода, знаешь? Ну так вот, подождешь там, а на рассвете мимо поедет один тутошний закупаться по хозяйству, тебе всего и надо будет стукнуть его по темечку, ну или как ты тогда Ворона отрубил, и все, и пусть спит, а мы заберем телегу, и только нас и видели. Мужика того до вечера не хватятся, а мы к тому времени будем далеко-далеко! Сядем на корабль и уплывем туда, где проклятье твое не действует. Оно ж только для Чиньяня опасно, да? А там ты сможешь ходить под солнышком сколько хочешь. По дороге к Барбаре заглянем – помнишь, я тебе рассказывала? – она хорошая, много разных краев по пути увидишь, чего здесь-то всю жизнь сидеть…

   Все это время Айю слушал меня, не меняясь в лице, а я, выдохшись наконец, завершила:

   - Ты ведь поедешь со мной, Айю, да? Пожалуйста.

   - И когда ты все это придумала? – спросил он.

   - С черным ходом? Ну я не знаю, я…

   - Нет. Со всем остальным.

   - Ну, видишь ли… Дело в том, что император… Да какая разница! – с жаром воскликнула я. – Раньше-то я не могла уехать, приходилось здесь мучиться, а теперь все закончилось. Прошу, скажи, что ты со мной поедешь. Я ведь без тебя не смогу! Я поклялась себе, что увезу тебя отсюда.

   - Я же говорил, что не могу, – пробормотал Айю.

   Я схватила его за руки.

   - Только решись! Как бы ты ни любил это место, всю жизнь так прожить – это разве дело?! Ты ведь умница. Ты что угодно можешь делать, кем угодно можешь стать. Это здесь тебя считают проклятым, а у нас о таких вещах и не знают! Айю! Ну Айю! Прошу тебя!

   Он долго-долго смотрел мне в лицо и потом сказал:

   - Хорошо. Давай поедем в Белолесье.

   - Правда?! – обрадовалась я. – Зайчик мой беленький. До чего же я рада!

   Я обняла его, и впервые за все то время, что я его знала, Айю обнял меня в ответ.

***

- Сегодня вы будете служить его величеству! – торжественно объявил главный скопец, вломившись ко мне в комнату. В сопровождении гурьбы невольниц меня повели в купальни, где заставляли отмокать в горячих и холодных водах, мыли волосы и умащали всякими разными притираниями.

   К чему это все, я догадалась лишь в очередной раз улегшись в корыто, наполненное водой с лепестками. Первым порывом было взвиться и с воплем ужаса помчаться прочь, но я тотчас представила, как, оставляя след из лепестков и пены, лечу по дворцу в чем мать родила, с криком: «Спасите-помогите, нехочунехочунехочунехочу!», и быстро сообразила, что спасти это меня вряд ли спасет, а вот доброй славы точно не прибавит. Поэтому, замирая от ужаса, я позволила измываться над собой, решив, что в решающий миг стану взывать к императорской милости: не насилуйте меня, будьте любезны, ваше величество. А ведь он, небось, прямо зверь: оголодал-то как. За все время, что живу в Золотом дворце, я у него ни одной бабы не видела. Для меня себя берег, птенчик. Зато сейчас как накинется – живой не уйду.

   Потом я вспомнила, как нас тогда в городе друг к дружке прижало, и приуныла: ему и насильничать не придется. Вон как я млела от него в последнее время. Какой там заставлять. Еще и сама попрошу.

   От этой мысли мне стало и вовсе тошно.

   Меня с ног до головы натерли маслами, волосы расчесали до блеска и накрутили из них всякого, понавтыкав драгоценных шпилек, одели в нарядные шелковые одежки и всю такую душистую и раскрасивую повели в покои к императору.

   Камичиро, по обыкновению, читал. Невольницы препроводили меня и с поклоном нас оставили. Когда двери за ними закрылись, император закрыл книжку и спокойно сказал:

   - Ну что, идем?

   - К-куда? - пролепетала я.

   - Как это куда? В спальню.

   Ох ты ж… Я покорно проследовала за Камичиро в опочивальню, которую ныне видела в первый раз. Она была просторная, как прочие его покои, богато и нарядно убрана, а посреди красовалась огромнейшая кровать с пологом из расшитой ткани.

   Я застыла на пороге, в то время как Камичиро, у постели даже не задержавшись, прямиком прошел в дальний угол и обернулся оттуда:

   - Ты чего?

   - Ничего, - пролепетала я и на одеревеневших ногах сделала несколько шагов, с ужасом косясь на кровать.

   - Нет, если хочешь, можем остаться, – подойдя ко мне вплотную, сказал он.

   Ну, если он сейчас ко мне притронется… Во власти всяческих соблазнительных мыслей (и от ужаса, что мне они так соблазнительны), я глаз поднять не смела. Император устало вздохнул.

   - Никто не должен знать, куда мы пошли. И хватиться нас тоже не должны. Поэтому я объявил, что вызываю тебя на ночь. Чтобы нас оставили в покое. Поняла?

   Я не удержалась и выдохнула с облегчением.

   - Могли бы и предупредить! – вырвалось у меня.

   - Мог бы, – сказал Камичиро. - Но тогда бы не увидел твою растерянную мордашку. Признайся: испугалась, да?

   - И ничего не испугалась, – храбро заявила я.

   - А, ну да, ты ж меня любишь, – сказал он таким тоном, как будто речь шла о каком-то не стоящем внимания пустяке. Я оскорбилась. Так пренебрежительно отнестись к моим чувствам!

   Но проглотила обиду, ибо император где-то чего-то подвинул, часть дальней стенки опочивальни уехала в сторону, и за ней открылся проход.

   - А мы разве не в горы собрались? - удивилась я.

   - В горы можно добраться разными путями, – ответил Камичиро. – Идешь?

   Мы спустились по крутой каменной лестнице и вышли в длинный подземный ход, которому, казалось, конца не будет. Сделан он был на славу: пол, стены, потолок – все сухое и гладкое. По мере того, как мы шли, над нами и немного впереди вспыхивал свет, так что мы не пробыли в темноте и минуты. Сколько ни крутила головой, я так и не смогла понять, откуда исходит сияние, и воскликнула:

   - Это волшебство!

   - Нет. Это знания и умения.

   - Куда мы идем? - через некоторое время спросила я.

   - В очень важное место.

   - О! Да?

   - Да. Я покажу тебе сердце Чиньяня. То, что сделает его влиятельным и великим.

   - Приблуды, да? Мы идем туда, где делают приблуды?

   - Да, – помедлив, сказал император.

   Мне показалось, он как-то не в настроении, так что я не стала больше приставать, и дальше мы шли молча – слышалось лишь шуршание моих шелков. Наконец мы уперлись в каменную плиту. Камичиро приложил к ней ладонь, и она поехала вбок.

   - Ух ты! – снова не удержалась я. – Она открывается прикосновением?!

   - Только некоторых людей. Твоим, например, не откроется.

   - Аааа, – с уважением сказала я. И чуточку приуныла: если у них и такое есть, можно только вообразить, что они еще напридумывали.

   Мы поднялись по лестнице и оказались в большом каменном чертоге с высокими сводчатыми потолками и гладкими стенами. Я так поняла, мы были внутри горы – той самой, Сам Сунь. Здесь тоже было светло, как в подземном ходе, и тоже непонятно, откуда шел свет.

   Помещение было просторное – свободно могли собраться человек, наверное, сто, а может, и во много раз больше. Вдоль стен стояли длинные столы и верстаки. На каждом – куча принадлежностей для изготовления приблуд: железяки, деревяшечки, светящиеся нитки, жидкости, кнопочки, рычажки и всякое другое. Большая часть была мне в диковинку, но многое походило и на то, что использовали в Осколково.

   Из соседней комнаты валил разноцветный дым с едким запахом и время от времени виднелись сполохи синего, зеленого или красного света. Ага – это, стало быть, ворожейная.

   Несмотря на вечерний час, здесь все ещё трудились работники – несколько парней и, к моему удивлению, девок. При нашем появлении они разом поднялись, поклонились Камичиро – и тут же вернулись к своим занятиям.

   Из этой комнаты мы прошли в другую, потом ещё и ещё – и то, что я увидела, меня поразило. Это было заключенное внутрь горы приблудное царство. Здесь были помещения для изготовления приблуд разного рода – и каждое, в свою очередь, делилось на комнаты для изготовления инструментов, частей и составляющих для них, а также для сборки приблуд целиком. Одно из помещений предназначалось для общих сборов и совещаний – и здесь все стены были увешаны огромными досками с разноцветными значками и картами, обозначавшими разные ступени работы и кто за что отвечает. Были покои с подушками и лежанками: в них отдыхали те, кто не хотел надолго отвлекаться – вместо того, чтобы возвращаться в свое жилье, можно было поспать здесь. Была едальня со всякой снедью на перекус. Было место, где держали готовые приблуды, и ещё место, где их испытывали – туда мне позволили лишь заглянуть, но даже то, что успела заметить, было вообще не похоже на то, что мне доводилось видеть прежде.

   Передающие сообщения обручья, которые использовали при мне императоры, - все это игрушки, ерунда. Тут были приблуды для передачи на расстояние не только голоса, но и картинки, подслушивающие, запоминающие и следящие устройства, выглядевшие в точности как насекомые или птицы (мушки-поглядушки – это здешняя была работа), светильники, горящие солнечным светом, и чего только не было еще. Многие приблуды делались для тех же целей, что осколковские или серпентиновые – но насколько они отличались, насколько были проще и в то же время точнее.

   И сам уклад в Жемчужной горе разительно отличался от того, к чему я привыкла в Осколково и что слышала о Серпентиновой долине. Если в Осколково царили шум, гам и беспорядок, то здесь – тишина и безупречная чистота. Нигде не пылинки, все прибрано, все на своих местах. В Осколково и Серпентиновой долине множество артелей занимались множеством приблуд, кто во что горазд – здесь же все подчинялось одному человеку и одной цели.

   Только теперь я осознала наконец, чем были приблуды для Камичиро и насколько он опережал осколковских и серпентиновых: не то что на несколько шагов, а так, что едва-едва видать. И поняла, почему он хранил все это в такой строгой тайне: узнай его соперники, что им грозит, они тут же направили бы все силы на то, чтобы что-то испортить, что-то украсть – ну вот как мы, - лишь бы помешать императору осуществить задуманное. Пока же они считали его безобидным, смешным – как прежнего императора, который попустительствовал изготовлению дешевых поделок – он мог втайне от всех набирать достаточно сил для того, чтобы выступить в полную мощь, когда придет время. Я поняла и то, почему он считал изготовление приблуд таким важным. Продавать купцам путеводные клубки – это крошечки. С помощью того, что я здесь увидела, можно было держать в кулаке весь мир, и безо всякого шлема. Достаточно одних только мушек-поглядушек: запусти в покои врага, узнай все его тайны и крути им, как вздумается.

   Конечно, пока у них не все работало так, как надо, почему Камичиро и таился. Но со временем… со временем…

   Да. Придет время – и он завоюет весь белый свет.

   Походив по разным покоям, мы вернулись в первую комнату – ту, в которую вышли из подземного хода. Камичиро разрешил мне погулять-поглазеть, а сам подошел к одной из девок. Склонился над ее столом, и они заговорили на чиньяньском – она показывала ему что-то там из своей работы и тараторила, а он ей время от времени коротко отвечал.

   Я принялась обходить столы один за другим, рассматривая приблудное барахло. Явор с ребятами показывали мне рисунки шлема – и целиком, и в разобранном виде, заставили запомнить, как выглядит каждая, самая мелкая часть, так, чтобы я сразу ее узнала. Мне не обязательно было красть шлем целиком – все понимали, как это трудно. Но меня научили, как испортить главные части так, чтобы все вместе уже не работало.

   В прежних помещениях ничего похожего я не увидела, но это было самое большое, и здесь над разными приблудами шла работа – может быть, здесь найду?..

   Император засмеялся над чем-то, что сказала девица, и во мне вспыхнули обида и ревность: мне он улыбался-то едва-едва. Я заставила себя сосредоточиться и пошла по второму кругу, тщательно осматривая один стол за другим, одну вещь за другой, невольно задерживая на некоторых внимание, настолько они были чудны́е и вообще не пойми для чего нужные.

   - Не трудись, его тут нет, - сказал Камичиро.

   Он произнес это настолько между делом, что я, поглощенная поисками, даже не поняла сразу, что он перешел на чужедольний и обращался ко мне.

   Но тут же до меня дошло – и я застыла. Спокойно, Малинка, одернула я себя, и откликнулась ему в тон:

   - Чего нет?

    - Шлема, разумеется. Того самого, за которым ты явилась в Чиньянь.

   Ну, все.

   Я медленно обернулась. Император взирал на меня с небесной безмятежностью.

   Что, по его мнению, я должна была сказать?..

   - Я же говорил: от меня не укроется ничего из происходящего во дворце, – заметил Камичиро, присев на край стола. – Правда, что ли, меня провести решила?

   Я по-прежнему безмолвствовала.

   - Не разочаровывай меня, прошу, – сказал император. — Ну же, поведай, как сильно ты меня любишь. Поклянись, что это чудовищная ошибка и что ты знать не знаешь ни про какой шлем, а про Осколково слыхом не слыхивала.

   Он держался непринужденнее некуда, но мне почудилось глубоко скрытое напряжение. Неужели ему и впрямь…

   - Может, и поведаю, - сказала я.

   - А с чудищем сбежать собиралась тоже от сильной ко мне любви? – осведомился Камичиро.

   Нет. Нет-нет-нет-нет-нет….

   - С каким ещё чудищем? – непослушными губами прошептала я.

   - С проклятым. С укушенным демоном. К которому ты, что ни ночь, шастала в запретную рощу.

   Я помертвела. Айю…

   - Что ты с ним сделал?!

   Камичиро не отвечал.

   - Что ты с ним сделал, чудовище?!

   Только бы он не поймал его, только бы не…

   - Что ты сделал? Убил его? Ты, душегуб!

   - Скажем так, – произнес император. – Его больше нет. Ты никогда его больше не увидишь.

   Нет. Нет. Не может быть. Айю… Слезы потекли по моему лицу.

   - Да я сама убью тебя за это! Изверг! Убийца! Гад! Тебя самого убить мало!

   Я бросилась к нему, намереваясь растерзать, но он увернулся и ловко толкнул меня на ближайшее сиденье.

   - Если он тебе так дорог, нечего было его подставлять, – сказал Камичиро, оставаясь нечувствительным к моим рыданиям. – Его схватили недалеко от черного хода, в лесу. Ведь это из-за тебя он туда вылез? В запретную рощу никто бы к нему не сунулся. Никто не хочет навлекать на себя проклятие, нарушая запреты. Но тебе-то, храбрая Малинка из Белолесья, все нипочем.

   Он пошел туда, но зачем… Ведь мы договаривались, что увидимся перед рассветом. Мне и в голову не могло прийти, что он решит пойти туда в другое время, без меня. Видно, он решил разведать, что да как… Ох, Айю…

   - Зверь, душегуб, – рыдала я. – Ненавижу тебя. С самого начала тебя ненавидела. Умереть тебе мало, гадина. Хоть бы дал попрощаться с ним.

   - Еще чего не хватало. Он проклятый.

   - Чтоб ты сдох, – прошипела я. - Сам ты проклятый.

   - Ну, хватит, – сказал император и бросил мне платок. - Утрись. Мы ещё не закончили.

В том, что дело в Сам Сунь поставлено основательно, я убедилась очень скоро – у них даже темница имелась (для таких засланцев, как я, очевидно). Волшебного света, наполнявшего прочие помещения, тут не предусматривалось, поэтому я коротала дни в темноте, при тусклом светильничке. Точнее, ночи – дни мои отныне проходили в трудах.

   Сторожившие меня девки ни на какие вопросы не отвечали – делали вид, что не знают чужедольнего. Да я и не очень стремилась их задавать. О чем мне с ними разговаривать? Бежать тоже не пыталась: куда и как?..

   Каждое утро ко мне приходили две девки и выводили на работы – где были руки нужны, туда и отправляли. Ни к чему секретному, конечно, не подпускали. Еду приготовить, полы подмести, посуду помыть, одежу постирать – вот теперь были мои заботы. Порой поручали и что-то приблудное – кусачих червей покормить, личинок перебрать, напрясть светящейся пряжи. Я б, наверное, ослепла в этой горе, но, по счастью, меня выпускали на воздух – стирая в реке, я впервые увидела Сам Сунь с другой стороны, не с той, что смотрела на Небесный город. Почти везде гора была лысая, но склон, противоположный от озера, внизу порастал лесами. Там на делянках выращивали нужные для приблуд растения, а в самих лесах собирали для тех же целей травы да грибы. Где-то здесь должны были быть и рудники, на которых добывали самоцветы для приблуд, но их я не видела.

   Тут же на склонах горы стояли жилища для работников и стражи. Охранялось все очень строго: караул несли везде, куда ни кинь глаз, и стражники были не чета дворцовым – мышь не проскочит. У меня всколыхнулась было мысль, что из темницы не выберешься, а вот так-то попробовать можно было б, но тут же увяла: скорей всего, меня тут же поймают. Пусть меня иногда и выпускали на дневной свет, но глаз не спускали. Убить-то Камичиро, может, и не убьет (хотел бы – давно казнил), но крови попортить может.

   С Некрутой нас держали раздельно – видно, для того, чтоб не сговорились бежать. Я и видела его всего-то раз, мельком. Так только и узнала, что жив. Он по-прежнему был в Зухрашкиных тряпках, как и я в своих шелках для «служения» императору – нашу одежду нам оставили точно в насмешку над тем, кеми мы притворялись. С длинным, волочившимся по земле подолом и широкими рукавами работать было ужасно неудобно, и очень скоро роскошные шелка, в которых я должна была предстать прекраснее цветочка, превратились в замызганное тряпье. Но кому какое дело? – даже меня это не волновало, а всех остальных и подавно.

   Мной овладело оцепенение. Временами я задавалась вопросом: неужто и впрямь так пройдет моя жизнь? Может ли быть так, что я останусь здесь до самой смерти – никогда не вернусь домой, не обниму брата, отца, мать, не повидаю Белолесье? Мне не верилось, что так будет – но не верилось и в обратное. Порой я начинала рыдать, думая об этом, а потом – еще горше, вспоминая об Айю, и так бы, наверное, все глаза выплакала, коль не работа. Она хоть на какое-то время отвлекала меня, заставляя забыть о горестных думах. Но ночью, когда за мной захлопывалась решетка и я оставалась одна в темноте, все это обрушивалось на меня снова.

   Не знаю толком, сколько я так прожила – однообразные дни сливались в унылое полотно, я потеряла счет времени. И вот настал час, когда что-то само собой изменилось.

   Как сейчас помню, было раннее утро. Над Чиньянем поднималось умытое румяное солнышко, рассветный холодок пробирал до костей. На все лады гомонили птицы. Я стирала в ручье, в такой ледяной воде, что ломило руки. Встала, чтоб размять затекшие ноги и поясницу. Окинула взглядом пышные сосновые кроны, позолоченные первыми нежными лучами, сияющие бока Сам Сунь, светлое небо с редкими пышными облаками – и впервые подумала: а ведь, несмотря ни на что, я могу здесь жить. Что случилось со мной, почему я вдруг так подумала?.. Ни разу за все время, что я провела во дворце – веселилась, наряжалась, спала на мягких постелях, - у меня не мелькнуло даже мысли об этом. А теперь, когда я жила узницей и знала, что могу никогда не увидеть родных, мне вдруг стало почти хорошо в Чиньяне.

   Должно быть, смирилась с тем, что никогда не спасусь, а человек не может вечно жить в страданиях. Мы хотим быть счастливыми даже в самые дурные и тяжкие времена.

   А несколько ночей спустя в темницу ко мне пришел Веточка.

***

Он мягко растолкал меня и, приложив палец к губам, поманил за собой. При нем был шарик размером с детский кулачок, источающий тусклое сияние – один из тех светильничков, что делали в здешних мастерских. Они заполнялись светящимися нитями, а свет можно было приглушить или сделать ярче, проведя по шарику рукой.

   Миновав несколько переходов, мы забрали из другой темницы Некруту. Встречавшимся по пути стражникам Веточка показывал какую-то печать, и его пропускали. Мы долго петляли по подземным ходам и наконец выбрались в пещеру, возле которой стояла крытая повозка, запряженная парой лошадей. Веточка дал нам вещи переодеться, и мы с Некрутой забрались в повозку, а сам он сел править.

   Мы держались подальше от больших городов и останавливались лишь затем, чтобы сменить лошадей, поспать и перекусить. Почти не разговаривали; Некрута время от времени порывался, но я пресекала попытки и лишь смотрела в окно. Дорога впереди длинная, успеем наговориться.

   Не верилось, что я покидаю Чиньянь. Когда-то я не чаяла вырваться отсюда; теперь же зеленые поля, уступами спускавшиеся к широким рекам, поросшие лесом горы с гремящими водопадами, пустынные широкие дороги средь бескрайних просторов стали казаться мне удивительно красивыми. Я прощалась с местами, где встретила Айю. Слез не было, но на сердце легла горькая печаль; я знала, что никогда в жизни его не забуду.

   Веточка тоже был не в настроении болтать; лишь однажды я спросила его, не будет ли у него неприятностей из-за того, что он нас выпустил, он сказал, что нет, и я оставила его в покое.

   Через неполных три дня мы прибыли портовый город и направились прямиком в гавань. Веточка договорился насчет нас с капитаном, заплатил ему и сказал Некруте подождать меня на корабле:

   - Я хочу попрощаться с Малинкой.

   Некрута поднялся на борт, а мы остались на берегу. Стояла жара, запах местной вонючей снеди смешивался с крепким соленым запахом моря. Мимо нас, то и дело толкаясь, сновали обливавшиеся потом носильщики с кулями, водоносы и посыльные. Мы отошли немного в сторону, подальше от суеты.

   - Спасибо, теншин, - сказала я.

   - Не стоит, – ответил Веточка.

   Он дал мне свиток, завернутый в кусок мягкой тонкой кожи, и еще один, поменьше. Я развернула второй: это была заколка с лазурной бабочкой, подарок императора.

   - Я не могу это взять!

   - Это подарок. Он принадлежит тебе. Возьми.

   Я спрятала шпильку в карман.

   - У тебя точно не будет неприятностей из-за нас?

   Веточка покачал головой:

   - Не беспокойся об этом.

   - С него станется, – сказала я. - С этого…

   - По-моему, ты неверно судишь о нем, - прервав меня, сказал Ами. – А ведь вы столько времени провели вместе.

   - Он меня чуть не казнил! – вспыхнула я. – За то, чего я даже не делала!

   - Но ведь не казнил же.

   - И запер в темнице…

   - Ты пыталась его обокрасть.

   - Он первый начал!

   - Сначала он этот шлем пытался у ваших купить, – сказал Веточка. – Ты не знала? Они же все равно не смогли бы его изготавливать.

   - А это не его дело. Не хотели продавать – и не продали.

   - Шлем не шлем, а ты его обманула. Как думаешь, легко ему было такое узнать?

   - А мне легко было узнать, что он убил… - я умолкла, не в силах выговорить это.

   - Кого? Ты видела, как он убил кого-то?

   - Нет, но он сам…

   - То есть – не видела, – заключил Веточка, давая понять, что без доказательств мои обвинения не стоят выеденного яйца.

   Я не стала продолжать, поскольку мне больно было вспоминать об Айю, но в запасе ещё много чего оставалось.

   - Меня пытали!

   - Приказы отдавали другие люди. Он был при смерти – как, будучи в беспамятстве, он мог им помешать?.. А придя в себя, он помчался к тебе сразу же, хотя лекари не велели ему подниматься с постели. Он переживал о тебе, даже считая, что ты его отравила.

   Я возмущенно пыхтела, не зная, что возразить.

   - Ты его очень обидела.

   - Я?! Этого людоеда… - начала я, но, встретив взгляд Веточки, тут же заткнулась.

   - Ты не задумывалась о том, кто те девушки, что работают в Жемчужной горе? – спросил он.

   Я сказала, как-то не до того было.

   - А ты подумай.

   Я наморщила лоб. Неужели…

   - Вот именно, – читая по моему лицу, сказал теншин. – Каждая из них в свое время появлялась в Золотом дворце как невеста императора. И каждый раз выяснялось, что нужен им был не он сам и даже не трон, а приблуды. Вот что им было интересно. В конце концов все они получили то, за чем пришли. Никто их не держит в Сам Сунь насильно. Они свободны уйти, подписав обязательство хранить тайну. Но ни одна не сделала этого.

   Пропавшие невесты! Девять девок, которые… Я раскрыла рот. Ох ты ж ежик…

   - Ты была первой, кому он поверил. Впервые за много лет.

   - Но выбрал-то он Ферфетку!

   - Как по-твоему, почему?

   - Почему-почему, – пробормотала я. – Понравилась потому что.

   - Ответ неверный, – сказал Веточка. – Подумай еще.

   Капитан крикнул с корабля, что пора: забирайся, а то без тебя уедем. Мы с Веточкой крепко обнялись. Я взяла с него слово, что он непременно навестит меня в Белолесье.

   - Попрощайся за меня с Брунгильдой, хорошо? Я ведь так не успела с ней повидаться.

   Меня снова стали поторапливать, и я побежала.

   - Ничего не хочешь ему передать? – крикнул мне вслед Веточка.

   Я приостановилась на мгновение.

    - Передай, что мне жаль, - быстро проговорила я и бросилась к кораблю; меня втащили чуть не вместе со сходнями.

   Веточка стоял на причале, наблюдая, как мы отплываем; я махала ему, пока он совсем не скрылся из виду.

   …Мы вышли в открытое море – вокруг, куда ни кинь глаз, одна вода. Я нашла на палубе укромный уголок и развернула сверток, что теншин дал мне.

   Там было два рисунка. Первый изображал дамозельку с кудряшками, разряженную в пух и прах. Она была хорошенькая, нарядная, улыбалась – но в глазах таилась усталость. Она была грустна и несчастлива, хоть и принимала изо всех сил задорный вид.

   На втором рисунке за большим кухонным столом сидела толпа чиньяньских парней в богатых одеждах. Перед ними громоздилась стопка блинов с пылу с жару – они хватали их, обжигаясь, нахваливали и просили еще. С ними была девка – в простой рубахе, с растрепанными косами, она не могла похвастаться кукольной красой той, другой, но ее лицо сияло весельем, как и лица всех тех, кто окружал ее.

   Пока я разглядывала рисунки Веточки, странное чувство охватило меня. Будто бы у меня в руках было что-то нежное, неуловимое, драгоценное – но я не сознавала, что у меня это есть, а потом упустила, не успев понять как.

   Плыли мы долго – много, много дней. Глядя на бескрайнее море, я все думала и думала о невестиных испытаниях, о шлеме, об императоре, о девяти пропавших невестах, о словах, что сказал на причале Веточка, о том, что я говорила и делала – обо всем, что произошло.

   И раз за разом задавала себе вопрос: что, если с самого начала, вместо того, чтобы лгать и притворяться, я бы нашла в себе смелость просто спросить?..

***

Прибыв в Чужедолье, мы ненадолго задержались в Варенце, поесть плоских пирогов и послушать поющих лодочников. Заглянули в Беллентарию и попали как раз на Барбарину свадьбу. Она ужасно обрадовалась и обещала непременно как-нибудь заехать в гости к нам.

   В Белолесье мы прибыли с первым снегом. Березы зябко качали голыми ветвями. Кружили белые мухи, укрывая первым покровом промёрзлую землю. Я вошла в теплую избу, вдохнула родные запахи – и утонула в добрых материнских объятьях.

   Рассказов о наших с Некрутой приключениях хватило на все зимние посиделки. Он красноречием не отличался и вообще предпочитал отмалчиваться о том, как наряжался девкой, но я (в отместку за то, что он мне не открылся) не отказала себе в удовольствии в самых сочных красках расписать его пребывание в образе зель-хаттунской прелестницы. Очень скоро Некруту в Осколкове стали кликать не иначе как Зухра – так к нему прозвище и прицепилось.

   Ну и, конечно, девки с раскрытым ртом слушали о моих похождениях в Золотом дворце. Вечер за вечером я повествовала о том, что мне довелось пережить, в лицах представляя соперниц-невест и семерых императоров. И чем больше рассказывала, тем ясней понимала: с тех пор, как тем давним утром выехала за околицу, за несколько недель я прожила целую жизнь. Я изменилась куда сильнее, чем мне казалось, и больше никогда не буду прежней.

   Но о своих чувствах к Камичиро я умолчала – как не сказала ни слова и об Айю. То, что волновало мое сердце, принадлежало лишь мне, и лишь об этом я размышляла долгими морозными ночами.

   После того, как о нашей поездке было вдоль и поперек говорено-переговорено, интерес к ней стал понемногу утихать. Жизнь вернулась в свою колею, и всем – даже нам с Некрутой – Лихоморье, Крайсветная империя Чиньянь и ее император стали казаться чем-то сказочным и далеким.

   Но ненадолго: ибо призрак владычества чиньяньского, которого так боялись осколковские, показался и разинул зубастую пасть.

   Первым звоночком стало поведение двуреченских торговцев, которые, появившись в Белолесье, не заглянули, по обыкновению, в Осколково, чтобы приобрести очередные путеводные колобки и считающие коробочки, а преспокойно себе шатались по княжескому городу, занимаясь другими делами. Белогур пошел к ним и напрямки спросил: почему так? Смущенно помявшись, купцы нехотя предъявили замену: приблуды со знаком жемчужины. Они не изнашиваются, не ломаются, действуют гораздо точнее, да и смотрятся красивее, а стоят дешевле осколковских и серпентиновых.

   И это было не все. Дальше – больше: как ни таились наши местные богачи, а скоро стало известно, что чуть не в каждом зажиточном доме поселилась по меньшей мере одна чиньяньская приблуда. Девки с ума сходили по их запоминающим зеркалам, которые из каждой умели сделать писаную красавицу. Каждый богач оснастил свой терем бдительным глазком, который узнавал своих и предупреждал о вторжении ворога. Говорящие игрушечные воины, которые могли драться между собой и которых можно было наряжать в разные доспехи, стали пределом мечтаний всей ребятни.

   Князь рвал и метал, ругая осколковских на чем свет стоит, но что они могли поделать? Они и так трудились как могли. И сколь бы раньше ни шептались об угрозе с востока, никто, как оказалось, и предположить не мог, на что на самом деле способен император чиньяньский.

   Все это дало осколковским неиссякаемый источник тем для разговора. На посиделках они собирались кучкой в уголку и могли до утра обсуждать черные дела крайсветного императора, честя его на чем свет стоит и состязаясь в том, кто сумеет выставить Камичиро большим злодеем. Не зная устали, молодцы изощрялись в красочных описаниях ужасов, которые нас всех по его вине ждут.

   Мне все это не больно-то нравилось, однако считая, что мое дело сторона, я предпочитала помалкивать. Но однажды (тогда была сильно не в духе: не выспалась, палец порезала, с матерью на ровном месте поругалась – словом, день не задался) мое терпение лопнуло.

   - На себя посмотрите, умники, – втыкая иголку в канву так яростно, будто сражалась с невидимым врагом, сказала я.

   Воцарилась тишина. Осколковские все как один обернулись и воззрились на меня так, будто у меня рога выросли.

   - Работали бы лучше, вместо того, чтоб языками чесать. Глядишь, и ваши приблуды купцы покупали.

   - Ты это чего, Малинка? - осторожно спросил Явор.

   - А ничего. Стыдоба. От зависти скоро ссохнетесь. Камичиро пашет побольше вашего, вот ему удача и идет. А вы только и умеете, что лясы точить да грязью поливать тех, кто вас умнее. Вот и поделом.

   - Белены объелась?! – взвился Снегирек. – За вора, лиходея вступаешься?

   - Никакой он не лиходей, – откусывая нитку, объяснила я. - Что же до вора, так в приблудном деле дружбы нету, всяк сам за себя. А то вы друг дружку не подсиживаете и серпентарии ни у кого ничего не крадут – ну да, щас. Коль так хотите преуспеть, а сами ничего придумать не можете, взяли бы да сами чего-нибудь украли. Что вылупились? Слабо? Вы же все равно этот шлем не смогли бы делать, чего жилились? Ни себе, ни людям, собаки на сене.

   Стебелек, подвинувшись поближе к Явору, тихонько пихнул его локтем в бок и зашептал, с опаской кивнув на меня:

   - Она, сдается, маленько тогось. Может, он чем опоил ее там, а?..

   - У нее этот… Изгольский синдром, – с осведомленным видом объявил Оряска, великий знаток чужедольних слов.

   - Это ещё что такое?

   Оряска принялся объяснять: в Изголье был случай, когда жестокий разбойник похитил красавицу. Покуда жених девицы сумел ее освободить, немало времени прошло, а когда наконец-то он к ней прорвался, выяснилось, что девица мучителя своего полюбила.

   - Так и она, – кивнул на меня Оряска. - В людоеда втюрилась.

   - Никакой он не людоед, – откладывая шитье и вставая, заявила я. - Девок не жрал, я их своими глазами видела и вам об этом говорила. Что ж до того, кто кому мучитель, это еще как посмотреть. Вы же, храбрецы, меня чудищу в пасть отправили, а сами тут остались в тепле штаны протирать. Смех один: зная, что император душегуб, прямо к нему в логово девку послали. И ведь нигде не зачесалось. Смертельная межа у них, видите ли. Это у меня там каждый день была смертельная межа! И отнюдь не по вине Камичиро! Девки-злодейки, вот кто враг настоящий! Вот кто меня травил и с ножом на меня нападал. А император ни разу, ничегошеньки мне дурного не сделал. Сколько глупостей я творила, сколько врала ему, а он ни разу меня не обидел, с самого первого дня защищал: от беды, от злых людей, от себя самого…

   Мой голос затихал по мере того, как до меня доходило то, что я должна была понять давным-давно.

   Следующим же утром я засобиралась в дорогу и объявила родителям, что уеду, лишь только сойдет снег.

***

В конце зимы солнышко светит ярко. Пусть снег ещё лежит на полях – но свежий холодный ветер пахнет весной. Стены изб темнеют от влаги, блещет лазурное небушко, со всей дури гомонят птицы, звенит хрустальная капель, и порою так становится хорошо, что силы прибавляются сами собою.

   В то утро я, радостно горланя песни, выколачивала веником половички. Ползимы я проходила как в воду опущенная; это на посиделках напускала на себя веселый вид, но на сердце у меня лежал тяжелый камень. Мать, никогда не склонная нас с братом баловать, выбивалась из сил, пытаясь утешить меня пряниками и пирогами, и уж не знала, как меня и порадовать. Лишь после того, как меня озарила догадка, я воспряла. Зато нынче я была бодра и весела и работала, как летала: всего-ничего оставалось дождаться весны, а там и в дорогу. Теперь я путешественница опытная, знаю, что почем, и никто меня не обманет, и никакие разбойники не заберут.

   - Явор сороку прислал! – крикнула из сеней мать. – Там в Осколково приехали… из Чиньяня?..

   Фьють! Только что я была во дворе – и вот уже лечу по тропке, по залитым солнцем полям, мимо домов и речки Чернички. Никогда в жизни я ещё так не бегала! Пусть солнце и светило во всю мочь, а снег начинал уже таять, но все же стояла холодища – однако я взмокла и раскраснелась и даже полушубок расстегнула, до того стало жарко.

   У ворот Осколкова стояли груженые всяким добром, богато изукрашенные подводы, и толпился народ, во весь голос обсуждая охранявших их стражников – худых, узкоглазых, стоявших не шелохнувшись и не меняясь в лице. Я растолкала любопытствующих и миновала часовых, которые сдерживали желающих прорваться внутрь, но меня пропустили.

   Все Осколково стояло на ушах. Умельцы повылезали из теремов и собрались толпой вокруг нескольких чиньяньских, которых я тут же узнала по одежде ещё со спин. Они стояли на просторном дворе возле думного терема и беседовали с Белогуром и артельными старшими. Сердце подпрыгнуло: по ниспадавшим на меховой ворот длинным русым волосам и знакомым движениям я узнала Веточку. Один из осколковских переместился, и я мельком увидала сановника из Золотого дворца, который терпеливо выслушивал Журилку, старшого «папоротников», пытавшегося ему что-то втолковать на очень, очень плохом чужедольнем. С места на место перешло ещё несколько человек, а потом… потом…

   Перед весной солнышко светит ярко – и теперь, как нарочно, оно лупило мне прямо в лицо. Щуря заслезившиеся глаза, я приложила ладонь ко лбу. Белый, подбитый мехом плащ с пышным воротником… Обернись же, ну… Белая, точно снег, кожа, выбившаяся из-под шапки белая прядь…

   Наши глаза встретились, и я уже рванулась к нему, но…

   Нет. Его я приветствую, как полагается.

   Замирая, на каждом шагу боясь упасть от волнения, я подошла ближе, и осколковские расступились передо мной, давая дорогу.

   Встав прямо напротив Айю, я низко поклонилась и сказала:

   - Добро пожаловать в Белолесье. Приехали забрать должок, ваше величество?

- Когда ты догадалась? – спросил Камичиро.

   Мы сидели в на лавке в натопленной избе. За стеной хлопотала мать, готовя на стол – гремела посудой, и по всему жилью разливался запах пирогов. Задорка вился вокруг императора с того самого мига, как он у нас показался. Вот и сейчас лип к нему, разглядывая одежу с яркой чужеземной вышивкой, узорный пояс, но более всего – отделанные серебром кинжальные ножны. Айю вынул и спрятал кинжал, а ножны отстегнул и дал Задорке, и тот тут же принялся с ними играть.

   Когда же я догадалась?.. Должно быть, давно что-то чувствовала, только не давала себе отчета. Голос, прикосновения, то, как он говорил со мной, как смотрел и что делал... Но окончательно ясно мне все стало в тот миг, когда я заступилась за Камичиро перед осколковскими.

   С самого начала он защищал меня: от беды, от злых людей, от себя самого.

   Я сказала:

   - Когда поняла: как бы по-разному вы себя ни вели, какими бы разными людьми не казались, вы оба – и Айю, и Камичиро – одинаково ко мне относились.

   Чего хотел император? Теперь я ясно понимала это и, оглядываясь назад, видела, где нужно было искать ответ.

   Все, кто отвечал мне на этот вопрос, были правы, в том числе и я сама. Я только не додумала до конца и не догадалась все сопоставить.

   «Подумай, почему он выбрал Ферфетту», – сказал Веточка. «Император верит в сердечную склонность», – сказал Со Фу. Но, веривший в свое проклятье и отчаянно боявшийся кому-то навредить, Камичиро искал среди нас ту, которую жаль ему будет всего меньше. Расчетливую, с холодным сердцем, желавшую лишь власти и почестей. Вот почему он выбрал не ту, от взгляда которой быстрее забьется сердце, а ту, которая понравится меньше всех.

   «Однажды император убьет меня», - сказал Айю, страшившийся смерти, как любое существо на земле, но считавший, что должен сам себя и убить. Он разрывался между желанием жить и стать достойным правителем – и вечно преследующей его мыслью о том, что ему не место в этом мире.

   И оба они – и император, а Айю – хотели одного, того же, что и все на свете: чтобы их любили такими, какие они есть. Но Камичиро раз за разом разочаровывался в каждой, что приходила к нему, а Айю считал, что не имеет права быть любимым, ведь проклятье ляжет на ту, что будет рядом с ним.

   - Что же изменилось? – спросила я.

   Айю усмехнулся.

   - Одной девице из Белолесья удалось меня переубедить.

   Я все никак не могла привыкнуть к нему в императорском наряде, притом в собственном облике: Айю же вечно в черном ходил.

   - Как же ты преображался? В жизни ж не догадаешься!

   Он фыркнул.

   - Когда Брунгильда про покупные волосы ляпнула, я уж решил, что спалился.

   - А, точно! – вскрикнула я. – Накладные!

   Он закивал, и мы принялись хохотать. Задорка к нам присоединился, хотя не понял, конечно, ни слова. Я утерла слезы.

   - А глаза?

   - Прозрачные стекляшки вставные… ну, как скорлупки. У нас есть мастера, из самоцветов делают. Глаза только от них болят.

   Про цвет кожи я и сама догадалась: то же средство, что дали мне, когда я стала Ли Сан. Только зачем? Я сказала Камичиро: ты ведь и белый хорошенький. Он покачал головой:

   - У нас белая кожа у мужчины считается недостатком. Мужчина – воин, много времени проводит на воздухе. Император не может быть белокожим, как девушка.

   - А рыжиком почему?

   - У нас быть рыжим – добрая примета.

   Айю рассказал, как все случилось, мне же представилось это так.

   Ночь, Чиньянь, много лет назад.

   - Как же так, ваше величество, как же так, - причитает Со Фу. - Ведь сами знаете, закон…

   - Мой сын будет жить, - отрезает император. – Я уже потерял жену и не переживу потерю сына. Он останется жить и станет императором.

   - Но как же, ваше величество… Увидят же люди, что младенчик-то малахольный…

   - Не увидят, – твердо ответствует царь. – Мы его спрячем.

   - А слухи пойдут.

   - Не пойдут. Прежде был обычай: до трех лет не показывать никому наследника, чтоб не сглазили. Напомним, вернем.

   Проходит три года. Ночь. Старый император и Со Фу сидят друг напротив друга и чешут седые бороды.

   - Показать мальчонку надо бы, – указывает советник. – А то уж люди шепчутся, будто наследник больной, нехороший.

   Император вздыхает.

   - Уж давно показали бы. Но у него ж от этой мази все чешется. Не переносит он ее. Каждый вечер, как смоет, все тело огнем горит. Спать не может, криком кричит. Чего только ни пробовали. Ни одно лекарство не помогает.

   - А состав поменять?

   - Сколько раз!.. Но самый-то главный корешок, который цвет дает, не заменишь. А болит от него.

   - Да… - унывает Со Фу, но тут же приободряется: - А что, если…

   - Да?..

   - Ваша супруга (пусть она утешится на небесах!) почему зачала в столь преклонном возрасте? Воды озера чудотворные! Что ни день плавала. И наследника родила, и сохранила молодость и красу. Что, если Камичиро в озере искупать?

   Попробовали. И вправду – зуда и красных пятен как не бывало, мальчонка здоровенький и хорошенький.

   - Вот пусть каждый день и купается, - радуется Со Фу.

   - Увидят, – печально качает головой император. – Один раз удалось, но все время…

   - А мы рощу запретной объявим, – деловито говорит советник. – Чтоб никто к ней не смел приблизиться. Кто ступит на эту землю, тому проклятье. Не посмеют, зуб даю. А вон там, – показывает Со Фу, – и пещерка славная имеется. Из дворца не видна. Пусть наследник там отдыхает. Легко ли это, личину носить изо дня в день.

   Император радостно трет руки: все решилось. Красавца из мальчонки сделаем. Рыженького, как в старинных сказаниях о волшебных воинах, смугленького, зеленоглазенького… Только вот…

   - Брови, ресницы, – упавшим голосом говорит император. - С ними-то что? Даже если власы накладные, каждый поймет, при одном только взгляде…

   А у Со Фу и на это есть ответ.

   - Краска, - твердо говорит он. – Вспомните картины эпохи Кинь, ваше величество, и моду, что царила при тогдашнем дворе.

   - Ты думаешь…

   - Мы ее вернем. Прежде, чем представим людям принца. Тогда его накрашенные ресницы и брови будут лишь следованием моде, и только.

   Так, шаг за шагом, император и Со Фу сделали все, чтобы ни одна мелочь, касавшаяся наследника, ни у кого не вызвала подозрений. С самого детства Камичиро привык наносить на все тело мазь, делавшую темнее кожу, надевать стеклянные скорлупки, меняющие цвет глаз, красить брови и ресницы.

   «Укушенные демоном» рождались слабее других детей, и Камичиро приходилось заниматься в два раза усерднее, чем остальным, чтобы стать ловким и сильным. Каждое утро ему приходилось преображаться до неузнаваемости, чтобы ни единой мелочью не выдать себя.

   И лишь с наступлением темноты, в своем убежище на берегу озера, о котором никто не знал, где никто не бывал, он вновь мог становиться собою. А целебные воды, смывая едкую мазь, успокаивали и лечили кожу.

   Одно мне оставалось непонятным. Айю скорей бы умер, чем вышел на дневной свет, убежденный в том, что это принесет несчастье Чиньяню. По той же причине он избегал смотреть на людей и говорить с ними. Но Камичиро прекрасненько себя чувствовал среди людей и не прятался от солнца. Как так?

   - Преображаясь, я будто становился другим человеком, – сказал Айю. – Мне хотелось верить в то, что скорлупки из самоцветов защищают людей от моего взгляда, а если я покрою кожу слоем мази, то солнце меня не увидит… И еще…

   И ещё он убедил себя: если все удастся с приблудами и он действительно сделает Чиньянь великим, это если не отменит, то искупит и ослабит тот вред, который он наносил стране самим своим существованием.

   - Если я буду умелым, могущественным, уважаемым правителем, а наши приблуды станут лучшими во всем мире и принесут нам богатство, влияние и почет… Если я добьюсь всего этого и сумею сделать страну благополучной, сильной, счастливой, то проклятие как бы не считается… Понимаешь?..

   Мать позвала нас за стол. По пути Айю остановился у стенки, где я прикрепила рисунки Веточки. На дамозельку он краем рта улыбнулся. Долго смотрел на тот, где изображался наш блинный пир, и наконец сказал:

   - Тогда-то ты мне и понравилась.

   - Вот те на. А как насчет Айю?

   Камичиро улыбнулся и кивнул:

   - Верно. Значит, ты понравилась мне целых два раза.

   Он выжидательно посмотрел на меня, видимо, желая услышать, когда он понравился мне, но мать еще раз нас окликнула, и я поспешила за стол. Оно, конечно, все хорошо, но он теперь человек несвободный. А у нас не Чиньянь, где можно жен иметь целую толпу. Как ни больно было мне находиться рядом и понимать, что он никогда не будет моим, как сильно я его ни любила, а делать вид, будто Ферфетки на свете не существует, я не могла.

   С родителями не всегда гладко, порой такое отчебучат – потом год за них красней. Но мне с моими повезло: с Камичиро они обращались так, будто он не император, а самый обычный парень – уважительно и приветливо, но без подобострастия. Он тоже вел себя наиприличнейшим образом: в основном помалкивал, первый со старшими не заговаривал, отвечал кратко и почтительно. Вопросы задавал в основном отец: он говорил, я переводила. Про свое заточение я родителям не рассказывала, чтобы не волновать, так что ужин получился мирный.

   После еды я помогла убрать со стола и пошла проводить Камичиро до саней, которые прислали за ним из Осколкова. На небе вызвездило, хрусткий морозец прихватил подтаявший за день снег. За воротцами позвякивали уздечки, всхрапывали кони, возле саней притоптывал, чтобы согреться, почти невидимый в темноте возница. Я, радуясь, что ночь скрывает мое лицо, как можно безразличнее спросила:

   - Как там Ферфетка?

   - Не знаю, – ответил Айю. – Надеюсь, хорошо.

   - Я… - у меня перехватило горло, я на мгновение умолкла, чтобы с собой справиться. – Я… желаю вам двоим большого счастья, ваше величество. Спасибо, что навестили нас. Доброй ночи.

   Поклонившись, я повернулась, чтобы уйти, но Камичиро поймал меня за руку.

   - Ты куда?

   - Домой. Холодно.

   - Ты ещё не сказала, когда я тебе понравился, – заявил он.

   - И не скажу! – я тщетно пыталась вырваться. – Ферфетка, конечно, та ещё гадина, но и я не совсем пропащая, чтоб с женатым человеком такие разговоры вести.

   - А как ты думаешь, я себя чувствовал, когда понял, что ты врала мне все время?! Тебе не кажется, что я имею право знать?

   - Ладно, – сказала я. – Отпустите, скажу.

   Камичиро разжал пальцы и выжидательно на меня уставился. Я глубоко вздохнула и смахнула слезы, выступившие на глаза.

   - Честно? Я и сама не знаю. Я ведь была уверена, что ненавижу императора. Должна была ненавидеть его. Каково мне было… Каково мне было, зная, что я люблю Айю, в то же время понимать, что меня тянет к вам… с каждым днем все сильнее и сильнее. Можно ли любить двоих? Легко ли себе в этом признаться? А я неделями с этим жила! Вы мне тоже ещё как врали, ваше величество!

   Последние слова я только что не выкрикнула, и предательские слезы снова выступили на глаза. Я шмыгнула и утерла нос рукавицей. Айю рывком привлек меня к себе, обнял и прошептал:

   - Прости.

   - Отпустите меня, – вяло сопротивляясь, пробормотала я. – С Ферфеткой своей обнимайтесь.

   Камичиро отодвинулся, взял меня за плечи и посмотрел сверху вниз:

   - Ты забыла? Ведь ты кое-что мне должна.

   - Что еще?

   - Ну как же. Поцелуй за спасение.

   И, не успела я опомниться, он наклонился и поцеловал меня. Пискнув от неожиданности, я принялась было упираться, но Айю не отпускал меня – а я так истосковалась по нему, и поцелуй был такой сладкий… А, ну и ладно, хоть капельку счастья, чтоб уж запомнить на всю жизнь. Я закрыла глаза.

   Сколько времени мы целовались, не знаю: вечность, которая пролетела в один миг. Должна признать, получалось у него знатно – небось, на наложницах настропалился, уколола меня ревнивая мысль.

   - Больше этого не будет, – когда мы наконец оторвались друг от друга, после долгого молчания сказала я. - Я счастлива видеть вас, ваше величество. И я бы все отдала, чтобы быть с вами, но…

   - Я не женат, – перебил он.

   - …но у вас есть супруга, и… Что?

   - Я отменил свадьбу, - повторил Айю. - Ферфетта уехала почти сразу вслед за тобой.

   Я чуточку постояла, некой своей частью отстраненно наблюдая, как во мне медленно, но верно растет и клокочет гнев. Он поднимался, поднимался и наконец…

   - Вот ведь рожа твоя бесстыжая!

   Размахнувшись, я вознамерилась залепить императору оплеуху, но он со смехом увернулся.

   - Прости. Пожалуйста, прости.

   - Вот ведь гад! Как можно было так меня обмануть! – бушевала я, не оставляя попыток ему врезать.

   Айю ловко перехватил мои руки и крепко обнял. Я продолжала возмущаться и бухтеть, однако вырывалась уже с меньшим пылом. Одно слово, изверг. Но до чего ж в его объятиях тепло.

   - Легко ты ее отпустил-то, - буркнула я. - Надо было сожрать, как тех девятерых.

   Император закрыл мне рот поцелуем.

***

На другой день с раннего утра у Айю было назначено совещание с Белогуром и другими старшими в Осколково. В Белолесье он приехал не только ради меня, но и по делу. Еще вчера он при всех открыл историю с «Витязем», и Явор с соколятами огребли леща. Камичиро сказал Белогуру:

   - Вы сделали хорошую вещь, но не можете ее производить, поскольку у вас нет нужных самоцветов. Я – могу, и я нашел способ сделать так, чтобы использование «Витязя» было безопасным. Но для этого нужны кое-какие растения, которые могут выращивать только у вас. Поэтому я предлагаю делать улучшенные шлемы вместе.

   Поэтому они засели обсуждать, что да как, а повела Веточку смотреть княжеский город. Показала ему площади, торжища да терема, а когда мы озябли, завернули на обед в харчевню. Заказали тушеной капусты, каши, блинов, пирогов, и пока ели, Веточка рассказывал мне про дела чиньяньские.

   Брунгильда с мужем наконец обустроились: поставили большой дом и открыли свою кузню в городе. Дети ее приехали, и теперь жили они всей большой семьей. С Веточкой они не раз виделись, и он сказал, что Брунгильда довольна и счастлива.

   Наконец я узнала, что связывало Замочка с О Цзынь. Оказалось, несколько лет назад Кумо приезжал туда в составе посольства, и они с принцессой друг друга полюбили. И хотя она была готова отказаться даже от права наследовать трон ради него, он сказал, что не примет такой жертвы, и бросил О Цзыньку, хотя очень ее любил.

   О Цзынь жутко разгневалась, и, когда Камичиро объявил отбор невест, явилась на состязания – отчасти потому, что истосковалась по Замочку и хотела увидеть его, отчасти из мести. Замуж за императора она, конечно, не собиралась, но бросившего ее возлюбленного хотела позлить. Вот о чем они вечно ночами препирались: любили друг друга и никак не могли договориться, быть им вместе или нет. Замочек считал, что не может отнимать у любимой то, что принадлежит ей по праву. А О Цзынь то говорила, что бросит все, чтобы быть рядом с ним, то снова начинала сомневаться: когда ты принцессой родилась, не можешь вот в один миг перестать ею быть. Ну и разлука сделала свое дело: сколько ночей О Цзынь не спала, терзаясь мыслью, не забыл ли ее Кумо, не готов ли полюбить кого-нибудь еще, можно только догадываться. Потому, заставая нас в укромных уголках или ловя наши с Замочком переглядки, она, конечно же, горела точно в огне.

   Некоторое время назад Кумо понял наконец: ему без нее не жить, и отправился в Страну Священного Лотоса, чтобы сказать ей об этом. Отец О Цзынь, не в силах видеть страдания дочери, пожаловал Замочку какое-то высокое звание. Ей не будет нужды отказываться от трона, и он станет мужем правительницы, не правя сам. Веточка сказал: Кумо никогда не стремился к власти, так что лучше выхода для них просто не может быть. Он сможет продолжать заниматься науками, как всегда и хотел, и станет для О Цзынь и супругом, и мудрым советником.

   Ворон, Огонек и Снежок воевали на границах. А Золотка женили; чиньяньские девки (посмеиваясь, поведал Веточка), погрузились по этому поводу в глубочайшую скорбь.

   А император некоторое время спустя после моего отъезда сделал две вещи: начал продавать приблуды, изготовленные на Сам Сунь, и объявился подданным в своем истинном виде.

   - Я все сама у него хотела спросить, как решился? – воскликнула я. – Ведь он же «проклятый»! Считается, что его нужно убить!

   - О… - Веточка усмехнулся. – Людей можно убедить в чем угодно.

   Не поверь Айю в то, что имеет право быть и жить таким, как он есть, скрываться б ему в запретной роще до конца жизни. Но наши беседы заронили в его душу зерно сомнения; из него появился росток решимости, который рос, рос и дал плоды. В конце концов, император и Айю были одним и тем же человеком, и если до сих пор небо не рухнуло на Чиньянь, не приключилось ни голода, ни войн, никаких иных горестей – то, может, и впрямь нет никакого проклятья?.. А после того, как Айю пришел к этому выводу сам, оставалось сделать так, чтобы то же самое сделали и другие.

   - А это, - сказал Веточка, – если знать как, легче легкого.

   Пустить слух, завести разговор в харчевне, подкинуть торговцам несколько книг на тему... Исподволь, потихоньку внушать: «укушенные демоном» никакие не проклятые, а такие же люди, как все, просто оклеветанные и оболганные.

   - Сочинить несколько трогательных историй… Поставить по ним представления – такие, чтобы люди рыдали от сочувствия. Несколько месяцев – и вот уже все верят совершенно не в то, во что верили раньше.

   - Ну вы даете! – сказала я. - Хитрецы.

   Веточка тонко улыбнулся.

   - Ты и представить себе не можешь, на что способны связи с общественностью.

***

Вернувшись домой перед закатом, я застала изумительнейшую картину. На завалинке, поджидая меня, сидел Айю, а его плотным кольцом обступили девки, и, не стесняясь, обсуждали в полный голос, до чего он миленький да пригожий. Каждая старалась обратить на себя его внимание, ещё миг – пух и перья полетят.

   Нет, ты глянь на этих негодниц! Айю, ни слова не понимавший из их болтовни, поднял на меня умоляющий взор, и меня точно молнией ударило. А ведь он и впрямь хорошенький! И как же я раньше-то этого не видела?! Да вот так, сама себе и ответила, видишь только, что белый весь, прочего же не замечаешь. А он-то – только держись. Скулы высокие, ресницы длинные, носик точеный, щечки – как лепесточки, ротик поцелуйкин и глаза как у лисы. Красота, да и только.

   - А ну брысь, кошки драные! – подступая, крикнула я. – Чего это вы тут устроили?

   Всякая девка в Белолесье знала, что кулачок у меня крепкий и меткий, и шутки со мною плохи, так что вся гурьба тут же бросилась врассыпную. Осталась одна Милава-шалава – наглая девка из тех, что считают себя лучше других и за словом в карман не лезут. Она не двинулась с места и с вызовом уставилась на меня:

   - А если не уйду, так что?

   Я, уперев руки в бока, раздула ноздри и прищурилась. Некоторое время мы сверлили друг друга злобными взглядами. На миг я будто оказалась в другом месте. Передо мной пронеслись видения. Звенят удила, гремят щиты, трубят рога. Кони храпят, взрывая копытами землю, мчатся навстречу друг другу закованные в латы рыцари… Только вместо ристалища – наш двор, а мы с Милавой, каждая оседлав порося, мутузим друг дружку скалками, воюя за право назвать Айю самым красивым на всем белом свете.

   Я невольно усмехнулась. Ну а что, почему бы и нет. Теперь я в чем-то понимала рыцарей. Когда в сердце горит любовь, ты за нее сражаешься.

***

Камичиро спросил меня, хочу ли я вернуться с ним в Чиньянь. Они договорились с осколковскими о том, что будут делать шлем вместе, и несколько наших ребят собирались в Шихао, чтобы поработать в Жемчужной горе. Император сказал, что я, Малинка, тоже могу в этом участвовать – быть переводчицей и посредницей. Мы не будем спешить: на обратном пути попутешествуем, и я смогу увидеть много диковинных земель в Чужедолье и за его пределами.

   Еще он спросил, хочу ли я стать его невестой. Не самой красивой, или самой правильной, или самой ловкой в испытаниях, а одной-единственной, самой собой. Нам не обязательно жениться прямо сейчас Но для него очень важно знать, что я люблю его так же, как он меня, и что мы будем вместе.

   На оба вопроса я ответила: «Да».

   Конечно, хочу, мое полночное солнышко.