Jaume Cabré

QUAN ARRIBA LA PENOMBRA

Copyright © Jaume Cabré, 2017

All rights reserved

Перевод с каталанского Александры Гребенниковой

В оформлении переплета и суперобложки использована картина Жана-Франсуа Милле «Смерть и дровосек» (1859).

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. С. Гребенникова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

– Папа, не бросай меня одного.

– Ты не один. Смотри, смотри. Видишь, сколько детей во дворе?

– Я хочу домой.

– Домой нельзя.

– Тогда останься тут со мной.

– Не говори глупостей!

– Папа…

– Ох, ну не плачь же, сука.

– А как же мама?

– Я же сказал тебе, не реви! Запомни навсегда: мужчины не плачут.

– Папа…

– Я в воскресенье приду тебя навестить, хорошо?

– Папа…

– Плакса. Ну, поцелуй меня. Давай же, поцелуй меня, паскуда! Что, не хочешь? Тогда в воскресенье не приду. Сам виноват. И слушайся старших, понял? Чтоб мне не жаловались на твое поведение.

Новые, незнакомые, угрожающие тени; таинственные шорохи и звуки, каких он никогда не слышал по ночам. Кашель незнакомых детей. Широко раскрыв глаза, новичок решил не засыпать, чтобы никакое чудовище, затаившееся во мраке, не застало его врасплох. Пристально глядя во тьму, он завидовал тихому храпу, раздававшемуся неподалеку. И думал, что ночь будет томительно долгой. А главное, зачем же папа… Как же… Пока тени не смешались и он не решился наконец сказать, мама… Мама, что с тобой случилось?

Что за вой! Ужас нового дня застал его врасплох. Он понял, что хоть и боялся, а задремал, так и не сумев защититься от чудовищ. А теперь злобный голос орал ему: «Эй, ты, да, ты, я тебе говорю, ты чего, возомнил себя принцем из третьей палаты? Вставай, пошевеливайся!» Наскоро разгладив простыни, дети молча спешили куда-то с полотенцами и зубными щетками, которых у него не было, и почему же папа не захотел, чтобы я, ведь можно было дома, правда… Да? Эй-ты еще не знал, где туалет. Просто сел на кровать и заплакал. И тут отвратительная рожа орущего надзирателя наклонилась к нему, оказавшись возле самого его носа, и так зверски на него рявкнула, что он в ужасе опрокинулся на постель. Это было жуткое лицо, краснощекое, с выступающими скулами. А от воплей становилось еще страшнее. Потом я узнал, что горлодера зовут Энрик, но он всех заставлял его звать Энрикус. Щеки у него были малиновые, голос резкий и противный, а обязанности состояли в том, чтобы будить ребят, следить за тем, чтобы на переменах никто не прыгал через острый частокол и не напоролся на него, как оливки нанизывают на палочки для мартини, – поди, слыхали, что это такое, а? Еще он чинил громоздкие стиральные машины и обслуживал котлы отопления. Стриг мальчишек налысо. Лапал нас в душе. И скорее всего, заведовал чем-то еще: мы постоянно видели, как он шастает туда и сюда, следя, чтобы ничего от него не ускользнуло. Были там и поварихи, и крестьянин, копавшийся в огороде на задворках. И монахини, молчаливо пролетавшие мимо по коридорам в головных уборах, похожих на крылья чаек, и учившие нас всякой ненужной ерунде, все, кроме сестры Матильды: она единственная смотрела нам прямо в глаза и иногда трепала по щеке, чтобы ты улыбнулся. И учила неграмотных читать. Над ними начальствовала настоятельница с на редкость злобным взглядом. Томас уверял, что именно такие глаза у дьявола.

– А к тебе почему никогда и никто не приходит?

– Не твое дело. Понял?

И больше у меня никто об этом никогда не спрашивал. Мамочка, папа меня не навещает.

– Томас.

– Чего тебе.

– Ты в этом уверен?

– В чем?

– В том, что у настоятельницы взгляд точь-в-точь такой же, как у дьявола.

Триста ребят в главном корпусе. Тридцать мальчишек в третьей палате. Трое друзей: Тони, Тон и Томас; он к ним примкнул. И не решался ни у кого спросить, почему именно мой отец никогда меня не навещает? Ведь он же мог бы меня навестить? У кого это можно узнать? И почему нельзя пожаловаться настоятельнице, что Энрикус пристает ко мне, когда мы в душе?

– Она тебя прямиком пошлет ко всем чертям.

– Я не хочу, чтобы Энрикус меня лапал.

– Потерпишь.

– Стой, стой, стой! – вдруг завопил Эй-ты, немного помолчав.

– Чего ты опять завелся…

– Ведь черти в аду, а ад для мертвых. А я еще жив!

– Тогда она прихлопнет тебя, как муху, а потом уже пошлет к чертям.

– Вот так номер.

Папа, сегодня опять воскресенье. Что же это такое? По воскресеньям ты не приходил еще ни разу, папа. Ты никогда не приходил. Сегодня дядя Тона принес мне пакетик леденцов. Я спрячу их под подушку. Я хочу, чтобы их хватило на много лет, на случай если ты так и не вспомнишь, что пора бы прийти меня навестить. Мама…

Энрикус ухватил его за ухо и выволок на середину коридора, ай-ай-ай, ай-ай-ай, как больно, как больно, как больно, как больно. Ухо покраснело, как помидор, и страшная боль не убывала.

– Эй, ты, дубина, сказано тебе: сладости в постели хранить запрещено! Ты что, не в курсе? А?

– Из шкафчика их у меня утащат.

– Ты что, возомнил, что твои товарищи – воры? Стыд какой! Как ты смеешь?

– Просто у меня как-то раз…

– Здесь воровства быть не может, и не рассказывай мне сказки.

– Но ведь…

– Кто, интересно, их у тебя утащит. Назови имена и фамилии.

– Я их не знаю. Я не знаю, кто у меня ворует.

– Клеветник!

– Я же не знаю…

Энрикус снова крутанул его ухо, наклонился к нему поближе и заорал, я же не знаю, я же не знаю – лишь бы напраслину наговорить на других. Давай-ка тащи сюда свои леденцы.

Некоторые ребята смеялись себе под нос, потому что всегда лучше быть на стороне того, кто выигрывает, а Энрикус выигрывал всегда. Поэтому они и смеялись. Я тоже иногда так делал.

– Мне их подарил… подарила мама.

– Твоя мать леденцов тебе не приносила, болван, это невозможно!

– Приносила!

– Не приносила! Ее нет в живых!

– Очень даже есть!

– Мертвецы никому леденцов не приносят, дубина, а самоубийцы тем более, уяснил, хлюпик? – И повелительно махнул рукой. – Давай сюда леденцы, живо!

На следующий день мы мылись в душе, так как была суббота, и ухо у меня было все еще распухшее, а Энрикус подгонял ребят свистками, чтобы не задерживались, загонял под душ тех, кто не вымылся как следует, мылил какие-то шеи. Он стал меня ощупывать и сказал, если будешь хорошим мальчиком, я больше никогда не буду драть тебя за уши. И я до конца был хорошим мальчиком, но он не вернул мне мамины леденцы. Однако слово свое он сдержал: с того дня он за уши меня уже не драл, зато награждал подзатыльниками, от которых голова болела страшно; просто раскалывалась. А монахини молча пролетали мимо нас по коридорам, даже сестра Матильда, и никто не слышал, как я плачу оттого, что Энрикус меня лапает и бьет, и что же папа ко мне никогда не приходит. И ни за что на свете мне не хотелось встретиться с дьявольским взглядом настоятельницы. А мои друзья, с присущим им тактом, как-то раз, когда рядом никого не было, пихнув друг друга локтем в бок, решили, что пусть лучше Томас задаст мне те вопросы, которых я так страшился.

– Как твоя мать покончила с собой? Э? А когда? Давно? Э? А почему? А ты ее мертвую видел? Она там висела? Или что? Э? И я бросился бежать по еще незнакомому коридору, зажав уши руками, потому что не хотел ничего больше слышать и потому что мне было стыдно перед ними плакать, и так обнаружил котельную, куда, кроме как при авариях, никто никогда не заглядывал, даже крысы. И с тех пор они больше никогда ничего про маму не спрашивали.

Зато я долго не мог понять, почему Энрикус время от времени говорит, по ним тюрьма плачет. Кто-то из ребят постарше, кому было лет десять или даже больше, чуть не лопнул со смеху над моей наивностью и объяснил, что не тюрьме вдруг стало грустно и печально, а это он про нас, Эй-ты, до тебя не доходит? А я сказал, доходит, ладно, да, но сам так и не понял, какое до нас дело этой тюрьме. В тринадцать лет я уже знал, о чем речь, и после не мог не надивиться дальновидности этого громилы, у которого все мы ходили по струночке. А бесшумные монахини и дальше втолковывали бесполезные истины на едва нам понятном кастильском наречии, в классе, где на самом видном месте висел прибитый к кресту Иисус, а по бокам от него – фотографии напомаженных разбойников в парадных мундирах, с каждой стороны по одному.

В первый раз мы вчетвером задумали убить Энрикуса, начитавшись комиксов про Фантома и Капитана Грома, которые ходили по рукам тайком от монахинь. В то время нам уже знакома была дорога на волю сквозь разбитое окно в обнаруженной мной котельной. Как-то раз мы собрались за яблонями в саду, чуть поодаль от колодца, который служил нам ширмой на случай, если кому-нибудь из приюта заблагорассудится посмотреть в нашу сторону. Мы установили за ним слежку: по субботам и воскресеньям под вечер Энрикус отправлялся тратить деньги; на танцах он тоже время от времени бывал, но по возвращении оттуда вид у него был мрачноватый.

– Стало быть, женщины его не любят, – заключил Томас, самый развитой из нас четверых.

– Все ясно, – солидно ответил я. И все остальные тоже кивнули в знак того, что отлично понимали, о чем речь.

– Это должен быть лучший в мире план.

– Точно.

– Только лучший в мире план – дело нешуточное.

После длительных раздумий мы решили собраться в полночь и отправиться на чердак, где находились комнаты Энрикуса, кухарок и работниц, проживавших в интернате за неимением собственного угла.

– Распахнем дверь одним ударом, накинемся на него и задушим подушкой.

– И воспользуемся эффектом неожиданности, – уточнил Томас. И все четверо впервые в жизни почувствовали, что мы чего-нибудь да стоим.

– И нужно будет замести следы.

– Я бы нарисовал на стене знак Зорро.

– Эй-ты, молоток: спасибо тебе, здорово ты это придумал. Так все подозрения падут не на нас, а на посторонних.

– Ага, на Зорро, – добавил Тони, на которого моя хитроумная стратегия произвела неизгладимое впечатление.

Так мы разрабатывали лучший в мире план. В мельчайших подробностях. Тони прикарманил три десертных ножа на случай, если жертва окажет сопротивление.

– А если начнет бузить, мы ему эту штуку отрежем.

– Какую штуку отрежем? – полюбопытствовал Эй-ты.

– Паяло, пацан.

– Ага, ясно. – Почтительное молчание. – А что это за паяло?

– Пипиську.

– Ага, ясно.

В условленную ночь нас застигло непредвиденное событие: мы легли в постель с широко раскрытыми глазами, твердо решив бодрствовать, однако, когда наконец настала полночь, все четверо спали крепким сном. На следующий день мы решили дать себе еще один шанс и посчитали, что самое разумное – это дождаться, пока сестра Эужения выключит свет и выйдет из палаты номер три, и тут же встать с постели и ждать, стоя у кровати. Как крутые парни.

– Эй-ты! Чего стоишь?

– Ничего.

– Она ведь может вернуться… Ты что, хочешь, чтобы нас отчитали, а?

– Шшшш, не кричи. У меня просто ногу свело, и…

– Хочешь, позову монахиню или Энрикуса?

– Не надо. Мне уже лучше. Спи давай!

– Как скажешь.

И мой сосед, что слева, отвернулся, кажется несколько обиженный. В темноте я разглядел три тени, у которых тоже ногу свело, и впервые в жизни почувствовал себя членом команды. Еще до конца этого не понимая, я начинал любить трех своих друзей.

Ужасно трудно стоя не заснуть, когда до смерти хочется спать. Мы тихонько подошли друг к другу задолго до того, как пробил колокол на часовне, и почти без доводов пришли к выводу, что для нашей затеи не имеет смысла ждать наступления полуночи. Можно все провернуть, например, часов в десять. Нужно только, чтобы враг заснул.

Наша вторая попытка его убить увенчалась успехом. Но при этой, первой, попытке мы были еще слишком зелены, и наша наивность все испортила. Когда пробило десять, мы поднялись по главной лестнице, по стеночке, объятые таким чудовищным испугом, что сердце готово было вырваться у меня из груди. Мы дошли до третьего этажа и в темноте решили большинством голосов, что третья дверь ведет в комнату Энрикуса. Потому что во тьме все выглядит иначе и сразу начинаешь во всем сомневаться.

– Точно?

– Дддда. Или нет?

В это мгновение мы услышали шум и все четверо превратились в рисунок на обоях. Дверь с другой стороны коридора, открывшись, вытошнила пятно света, окрасившее пол, и на него упала тень, когда Энрикус вышел из комнаты, застегивая ремень, оглядываясь и странно высовывая язык. Он сам закрыл дверь, которая тут же погрузилась во мрак, и во тьме стал продвигаться по коридору к третьей комнате, которую мы сторожили. Он тихо, в темноте туда вошел и заперся на ключ. Нас он не заметил, потому что мы все еще были узорами на стенах.

– Поехали: распахиваем дверь и душим его.

– Не выйдет, он не спит. Придется часок подождать.

– Блин, целый час!

– К тому же он на ключ закрылся.

– Точно?

Тут в непосредственной близости от нас раздался шум, и дверь комнаты Энрикуса открылась; лишь слабый свет отделял его от окружающего сумрака.

– Какого черта…

Я никогда так быстро не спускался в темноте по лестнице, как в ту ночь. Мы добежали до палаты номер три за несколько секунд. Не знаю, по какой причине Энрикус не поднял тревогу и не сообщил о происшествии монахиням, но вниз он спустился и зашел в спальню, не включая света, и долго бродил туда-сюда, поглядывая на спящих мальчишек и пытаясь решить, спят ли они на самом деле. Кошмар. Но мы остались в живых. Энрикус тоже. И все мы позволили лету прийти.

– Тони.

– Чего.

– Почему Томас всегда говорит, что нужно отрезать ему паяло?

– Потому что как-то раз он ему вставил в жопу.

– Ага, ясно.

– Томас постоянно повторяет, что убьет его, если он еще раз так сделает.

– До или после того, как отрежет паяло?

Прошли годы, мы выросли, и в нашей компании установились свои правила. Томасу было достаточно на нас взглянуть, и мы ему повиновались. Эй-ты с каждым днем пользовался все большим авторитетом, потому что разучился бояться раньше, чем Тон и Тони. Сменялись монахини и, ускользая из нашей жизни, даже и не прощались, как будто наша судьба не имела никакого отношения к их существованию. Энрикус был уже немолод и всякий раз взвешивал все за и против перед тем, как привязаться к нам, подросткам с легким пушком над губой и ломающимся голосом. Ему больше нравилось проводить время в душе с малышней. А жизнь нашей компании шла своим чередом. Тон, Тони и Томас, который так много знал. И я, хоть и витал всегда в облаках, чувствовал, что мне нравится жить без страха. Я узнал много нового: Тон научил меня думать о завтрашнем дне. Тони – говорить то, что думаю. А Томас объяснил мне все, что нужно знать о сексе, а в тринадцать лет это единственное, что действительно важно. Но никто еще не сказал мне, что было причиной самоубийства моей матери. Это первое, о чем я спросил бы папу, если бы он пришел, папа, из-за чего мама покончила с собой. Но он все не приходил… Честно говоря, я даже не знал, жив ли он; может быть, и он наложил на себя руки. А еще мне три раза пришлось столкнуться с дьявольским взглядом настоятельницы, все три из-за разной ерунды, связанной с Энрикусом, как будто он был нашим единственным врагом. Наверное, его там держали именно для этой цели, чтобы он сделался главным врагом, а монахини могли пролетать мимо нас по коридорам в мире и покое. Мы заметили, что Энрикус питает слабость к светлоголовым мальчикам, но наши моральные устои не позволяли нам обсуждать это с монахинями или родными, у некоторых имевшимися. Но как-то раз, услышав горький плач светловолосого первоклассника, я решился, ни с кем не советуясь, и прямиком направился к настоятельнице с дьявольским взглядом, который был уже не таким дьявольским, и она вместо приветствия спросила, «что с тобой, сын мой; скажи мне откровенно»; а когда я начал говорить, оборвала меня на полуслове и спросила, зачем ты наговариваешь на взрослого человека? А? А? Эй-ты без страха посмотрел ей в глаза и несколько секунд помедлил. Это молчание пришлось ему весьма по душе. Эй-ты еще не знал, что делает важный шаг в своей жизни. Вместо ответа он решил задать другой вопрос:

– Наговаривать – это значит говорить неправду?

– Это… ну, в общем… означает желать зла… и хотеть причинить вред.

– Ведь это же правда, что Томасу Энрикус в жопу вставил. Два года назад. Под Рождество.

– Как у тебя язык повернулся такое сказать, богохульник!

– Проверьте, на что похож его задний проход, и сами поймете, клевета это или нет. У меня нет никакого желания быть следующей мишенью.

– Не кощунствуй!

– А как это назвать по-другому? Вы же сами меня спросили? – В те дни Эй-ты понял, что неудержим, когда на него накатывает ярость. – Разве я неправильно расслышал «что с тобой, сын мой; скажи мне откровенно»? А? Отлично, я так и сделал. Энрикус, сука, губит эту малышню в душевых, черт вас дери! Поглядите, как ревет мальчишка из первого класса, паскуды! Суки!

Пощечина. Он даже не заметил, как настоятельница встала, чтобы дотянуться до его щеки, и снова села за разделявший их стол, как кобра, которая нападает и прячется, Эй-ты сосчитал до пяти, чтобы успокоиться, как научил его Томас в тот день, когда за колодцем один из старших показал им несколько полезных в жизни приемов дзюдо.

– Сестра Матильда мне бы поверила.

– Сестры Матильды здесь больше нет.

Сколько бы Эй-ты ни считал до пяти, терпение у него уже тогда было короче, чем рукава у жилетки, и начинали пользоваться широкой известностью присущие ему приступы ярости. А потому в тот день, когда настоятельница повторила, чтобы он прекратил клеветать и кощунствовать и что она ничему, ничему из того, что он ей толкует, не верит, Эй-ты все разложил ей по полочкам, особенно напирая на те слова, которые были ей неприятны, как достойный ученик Томаса. Я рассказал ей страшные вещи, чтобы посмотреть, не заставит ли это ее наконец мне поверить. Ведь когда тебе все до лампочки, ты уже ничего не боишься.

В карцер. Будешь сидеть в карцере, пока мы не решим, что с тобой делать.

– За что?

– За то, что ты грубиян, нахал, богохульник и шарлатан.

Это меня преобразило. Эй-ты вошел в карцер, затянутый мерзкой паутиной, не проронив ни слезы, потому что в глубине души знал, что это было только началом войны, в которую он впутался. Ему было слышно, как в интернате кто-то кричал и негодовал, и он молча улыбался, как Берт Ланкастер[1], хоть еще никогда и не видел его в кино. До него доносился шум и топот. И вот в один прекрасный день на смену окрикам Энрикуса и его резкому голосу пришел пронзительный свисток, который Эй-ты сразу же, с первой же минуты, возненавидел. Мне это все преподнесли на блюдечке, когда я вернулся героем в палату номер три. Эй-ты навсегда разучился бояться, потому что с честью выдержал взгляд настоятельницы. Потому-то он и вернулся из крысиного чулана с самодовольной улыбкой, сразившей его приятелей наповал.

– А имя у него есть, у этого типа со свистком? – спросил он, даже не удостоив взглядом тех троих, стоявших вокруг него.

– Игнази, но мы зовем его Игнациус.

– Все ясно. Слушай, Томас, кто такой шарлатан?

– Точно не знаю. Ругательство какое-то.

– Значит, мать настоятельница меня обозвала неприличным словом. Может, укокошим ее за это?

Все четверо расхохотались. Им нравилось снова быть вместе. Но Эй-ты, герой, покоритель бесплодной пустыни, казался выше всех ростом и самым отважным, и Томас понемногу с этим смирился.

Шли дни, наши плечи окрепли, грудь обросла волосами. Эй-ты пережил пару стычек с Игнациусом, что было само по себе неизбежно: тот время от времени виделся с Энрикусом и просил у него совета; а бывший надзиратель, без сомнения, не упускал удобного случая выставить Эй-ты в худшем свете, как ябедника и болтуна. Игнациус взял себе в привычку, по примеру Энрикуса, свистеть из своего свистка Эй-ты в лицо, подойдя к нему поближе, как будто нечаянно. А Эй-ты улыбался и терпел, потому что считал себя выше добра и зла. До того самого дня, когда, улыбаясь, смазал ему кулаком по губам, чтобы загнать свисток в глотку, а дети залились смехом, потому что чувствовали, что Эй-ты теперь главный, и Эй-ты подумал, что все пошло бы отлично, если бы не было того, что было.

Иногда наступало лето, и многих мальчишек на несколько недель забирали домой; в интернате оставались только те из нас, у кого не было никаких, то есть совсем никаких родных. И мне казалось, что я научился не думать ни об отце, ни о матери, вообще ни о ком, даже когда в монастыре было тихо. И так катилось лето за летом.

Когда все формальности были соблюдены, а монахини угомонились и перестали скользить по лестницам вверх и вниз, заглядывая в папки и собирая бумаги, именно Игнациус распахнул зарешеченные ворота, желая удачи тем из нас, кто с небольшой суммой денег в кармане в качестве прощального подарка уходил во взрослую жизнь, потому что для приюта мы по возрасту уже не подходили, а никто из родственников не согласился забрать нас к себе. Когда подошла моя очередь, вместо того чтобы пожелать мне удачи, как тем троим или четверым, за кем я следовал в тот летний день, Игнациус замялся и прошипел: «Эй-ты, иди в жопу». С деньгами в кармане Эй-ты чувствовал, что непобедим: он подошел к Игнациусу нос к носу и сказал, хочешь, я снова загоню тебе в глотку свисток, паскуда? И спокойно вышел за зарешеченные ворота богоугодного заведения, дававшего ему приют в годы детства и отрочества. Оттого, что он вдруг оказался на улице без всяких средств к существованию, кроме рук в карманах и бумажки с тремя адресами, по которым ему, возможно, нашли бы какую-нибудь работу, ему было ни жарко ни холодно. По дороге на трамвайную остановку мне показалось, что я услышал за спиной шелест монашеского облачения, но я даже не обернулся. Я был у истоков своего славного будущего, и мне хотелось встретиться с ним лицом к лицу.

Дверь не открывали. Возможно, это было даже к лучшему; но он знал, что больше никогда по этой лестнице не поднимется. И на всякий случай нажал на кнопку звонка. Звук раздавался ржавый и пыльный. Он огляделся вокруг, на темную и тихую лестничную клетку, на окна с потускневшими и грязными стеклами в каждом лестничном пролете. Никаких воспоминаний об этом у него не было; как будто он пришел сюда впервые. Он еще раз позвонил в дверь. И на несколько мгновений подумал, а лягу-ка я спать прямо тут, на лестничной клетке, и если он еще жив, то пусть меня разбудит, когда вернется. И тут Эй-ты услышал шарканье еще довольно бодрых шагов, приближавшихся к двери.

– Кто там?

Голос был унылый, почти незнакомый. Вместо ответа он снова нажал на кнопку звонка. Послышалось бренчание засовов и цепочек, и дверь открылась. Свет в квартире был тусклый, а человека, который его удивленно рассматривал, он не узнал.

– Чего тебе?

Он так долго ждал этой минуты, что не знал, какие именно выбрать слова.

– Привет.

Мужчина напряженно вгляделся в непрошеного гостя. Потом вынул из кармана очки и нацепил их. И дальше смотрел на него, не понимая, в чем дело.

– И что? – спросил он, нетерпеливо вздыхая.

– Ты обещал, что будешь навещать меня каждое воскресенье. И за двенадцать лет воскресений прошло немало.

– Да кто ты такой?

– И каждое воскресенье я говорил себе: сегодня, я уверен, он придет и принесет мне сладкой ваты на палочке.

– А, сука, вот ты кто. Ну и вымахал ты.

– Да. Я все думал: у моих одноклассников есть фотографии с родителями, но вот сегодня ко мне придет папа, и мы тоже сфотографируемся. Можно я зайду?

– Ну и как твои дела, – промямлил человек без всякого интереса.

– Каждое воскресенье я ждал, что в это воскресенье ты придешь. И все напрасно. Ты что, работал не покладая рук?

– Да уж на месте не сидел.

– Можно я зайду?

– Не надо. У меня тут все очень…

– Пойдем пообедаем, тут внизу есть ресторан. Мне дали пятьдесят песет…

– Гляди-ка, как тебя балуют.

– Мне их дали, чтобы я нашел работу.

– А, ну тогда…

– Да.

– Ты очень возмужал.

– А ты осунулся.

Эй-ты поглядел на него, надеясь, что отец даст ему войти.

– Ну? – нетерпеливо спросил он.

А тот стоял как истукан, все подпирая дверь, как будто боялся, что она на него рухнет. Эй-ты продолжал настаивать:

– Как ты думаешь, папа, что мне теперь делать?

– Послушай, сейчас я очень занят. Давай-ка лучше…

– А мама, что с ней произошло? Из-за чего она покончила с собой?

– Поверь мне, лучше не копаться в этом дерьме.

– Из-за чего она покончила с собой?

Его отец проглотил слюну и попытался захлопнуть дверь, но Эй-ты быстрым движением удержал ее.

– Ты снова женился? У меня есть братья, сестры?

– Это все не твое дело. – Он махнул рукой, словно стирая со школьной доски. – Что было, то прошло.

Эй-ты едва удержался, чтобы не плюнуть ему под ноги. Он заранее проиграл в голове три-четыре варианта того, как может пойти разговор с отцом, но это было слишком жестоко: такого он себе и представить не мог. У этого человека, заросшего пылью, в тусклом свете плохо проветренной и пахнущей чем-то прогорклым квартиры, в очках, готовых в любую минуту сползти с кончика его носа, еще хватило духу, чтобы сказать ему «что было, то прошло»… Все это только добавляло масла в огонь. Эй-ты повернулся и ушел, не плюнув, не выругавшись, ничего не сказав, скрывая ярость, перемешанную с болью. На верхнем этаже кто-то играл на пианино. Он еще не успел спуститься на полдюжины ступеней, когда услышал, что дверь закрыли, почти неслышно, как бы стыдясь; однако закрыли ее навсегда. Тут на глаза ему навернулась непрошеная слеза, а ведь мужчины не плачут.

Решиться было проще простого. Звезды сошлись так, что все прошло как по маслу. Тони, Тон, Томас и я стояли возле закрытой двери, и нескольких мгновений ожидания нам хватило для того, чтобы отдышаться после подъема по нескончаемой лестнице. Мы не стали терять время для сочинения лучшего в мире плана, но, как только Энрикус открыл дверь, вошли все вместе, повалили его на пол и сказали, снимай штаны. А тот глядел на меня, глазам не веря. Поскольку он не шевелился, как каменный, Тон стащил с него штаны, и Энрикус начал стонать, вы чего, муд… Какого хера… Что вы, уроды, затеяли, ну и все такое. Мы его положили жопой вверх, и Томас, расстегивая ширинку, сказал, ну держись. И все это нам было так противно, что мы все думали, хоть бы оно побыстрее кончилось, а то меня стошнит. Ничего у Томаса не вышло. Он снова застегнул ширинку и пнул Энрикуса в голову ногой. Поскольку никто из нас не горел желанием попробовать, мы решили, что этого достаточно, и, словно исполняя спонтанное ритуальное действие, один за другим подошли к распростертому на полу, едва дышащему, обессиленному Энрикусу и стали пинать его в голову за все те разы, когда ты нас бил, вот тебе.

– Ай-ай-ай-ай! – как будто одного «ай» было маловато.

– За все те годы, когда ты драл нас за уши.

– Ай! – должен признаться, что я схватил его за оба уха и начал их выкручивать. А когда Энрикус попытался приподняться, Томас еще раз ему заехал так, что тот снова растянулся, захныкал и сказал ему «выродок поганый». Я не смог удержаться и снова треснул ему по губам.

– Готово? Думаете, хватит с него? – спросил Эй-ты, глядя на друзей.

Мы подтвердили, что хватит, и вышли из квартиры, оставив всхлипывающего Энрикуса на полу. Он задыхался собственными соплями и отвратительно хрипел. В каком-то смысле мы отчасти примирились со своей судьбой.

Потом мы узнали, что Энрикуса нашли мертвым через два дня после нашего прихода. Никто из нас о нем не пожалел. Даже наоборот: мы посмотрели друг другу в глаза, и у всех они радостно блестели. И все же мы решили расстаться на несколько лет, чтобы с нами не случилось чего недоброго по вине этого говнюка, мало ли что. Ну да, мы попрощались, давши типа клятву хранить молчание, и я устроился на работу в типографию.

Поэтому меня весьма озадачило, что не прошло и двух недель, как полиция явилась за мной на работу, именно тогда, когда я всерьез увлекся освоением ремесла наборщика, заинтересовавшим меня больше всего на свете. Когда Энрикус умер, радость моя была безгранична, но вскоре она угасла, потому что приходит время, когда ни ликование, ни ненависть ты поддержать в себе не можешь и равнодушие овладевает тобой; тогда все становится до лампочки, как будто живешь в непреходящем густом тумане и нет тебе в нем дела ни до смеха, ни до слез.

Молчание пролетавших мимо нас монахинь, садизм Энрикуса, тупость Игнациуса и наплевательское отношение отца начисто выхолостили из меня все желание кому бы то ни было сочувствовать. Мне не давал покоя лишь один вопрос: как так вышло, что замели меня одного. Во время процесса я увидел, что судьям и адвокатам было глубоко начихать на Энрикуса, на пролетавших мимо нас монахинь, на меня и на прочих горемык, оказавшихся за решеткой. Про соучастников никто ни разу не спросил: все провернули с такой скоростью, как будто пытались побыстрее заткнуть какую-то дырку. В качестве единственного свидетеля обвинения выступил торжествующий Игнациус, которого по распроклятой воле случая угораздило зайти навестить своего друга и учителя на следующий день после нашего визита и застать его еще живым. Подлец сдал ему меня со всеми потрохами: похоже, одного только меня. На суде никто не задавался вопросом, были ли у меня сообщники, а потому я предпочел не упоминать про Тона, Тони и Томаса. Меня приговорили к шестнадцати годам заключения с учетом каких-то отягчающих и смягчающих обстоятельств, записанных столбиком на бумажке, лежавшей перед судьей, с соответствующими им плюсами и минусами. И ни слова от моих друзей, которых как будто ветром сдуло. Эй-ты преисполнился сознания собственной важности, потому что защитил их геройским молчанием. А они, все трое, улетучились, даже не сказав ему спасибо. В штаны наложили от страха. Поэтому, когда он уже вдоволь насиделся в каталажке и надумался в одиночестве, его до крайности удивило уведомление о свидании. Если не считать адвоката по назначению, пришедшего рассказывать ему про скорую подачу апелляции и прочую ерунду, которого он даже не удостоил ответом, потому что все ему было без разницы, к нему до тех пор ни разу никто не приходил. На свободе ему удалось пожить всего несколько недель, когда он работал в типографии, и тюремное заключение повергло его в уныние, потому что решетки там были крепче, чем в приюте. Однако теперь у него появилась причина сызнова всем заинтересоваться.

– Эй, здорóво.

– Здорово.

Молчание; надзирателю, стоявшему довольно далеко, их было не услышать; осужденный глядел равнодушно. А Томас говорил ему, послушай, дятел, это ж я. Тогда Эй-ты посмотрел ему в глаза и сказал, куда вы подевались? Вас-то почему не замели?

– Спасибо, что не выдал нас.

Он помолчал: вертухай проходил мимо. А когда тот немного удалился, снова взглянул другу в глаза и сказал, давай выкладывай, кто на меня настучал?

– Чего?

На другом конце стола Эй-ты улыбнулся и повторил, кто меня предал? Это был ты?

– Никто тебя не предавал. Это сволочь Игнациус застал этот мешок с дерьмом еще живым.

– Это я и так знаю. Но почему он обвинил одного меня?

– Без понятия. Эй, я не вру. – И опять повторил, как молитву: – Спасибо, что не выдал нас.

– А ты чего явился?

– Тебе жалко?

– Мне жалко, что я столько тут сижу. А вы резвитесь на воле. Ты в курсе, что ко мне до сегодняшнего дня ни разу никто не приходил?

– Для нас это было бы слишком опасно.

– Жалкие трусы.

Надзиратель опять прошел мимо. Они умолкли.

– Мне жаль, что так вышло.

– А всем остальным?

– Мы почти не виделись. Честно говоря, – последовало неловкое молчание, – я совсем недавно узнал, что тебя арестовали. Я совсем недавно узнал, что произошло.

– Так я тебе и поверил. Зачем ты пришел?

– Чтобы помочь тебе выбраться на волю.

– Ха-ха, – очень серьезно ответил заключенный. – Ты меня понял? Ха-ха.

– Эй, я тебе правду говорю. У меня есть лучший в мире план.

– Знакомая история.

– Нет, тут и вправду все продумано. Я познакомился с одним типом, который тут знает все входы и вы…

Он умолк, потому что казалось, что вертухай снова собирается подойти поближе.

– Томас, я очень и очень и очень обижен.

– Это Игнациус во всем виноват.

Оставалось семь минут до конца свидания. Пока надзиратель подпирал стену в дальнем углу, Томас шепотом рассказал, что у него была за идея. В чем состоял лучший в мире план того типа, который знал все входы и выходы как свои пять пальцев.

– А платит кто?

– Я заплачу. Мне кажется, что я перед тобой в долгу. А дела у меня идут прилично.

– А все остальные?

– Тоже денег дадут. Они в курсе.

Эй-ты притих. И после долгого молчания сказал, я думал, что мы друзья. До сегодняшнего дня от вас не было ни слуху ни духу. А я уже два года здесь гнию.

– Да-да, ты прав, ты прав… – Потом изо всех сил: – Но ведь сегодня, черт возьми, я же пришел к тебе?

– Мы все действовали сообща.

– Это понятно… Вот я и пришел теперь тебя выручать.

– Сволочи. Я… – Тут он вздохнул. – Я и сам не знаю, что бы я сделал на вашем месте.

Он сделал над собой усилие, чтобы сосредоточиться на своих мыслях, закрыв лицо руками, как будто плачет. На пять секунд.

– Да, – пробормотал он через некоторое время, – сработать это может. Но есть одно затруднение.

– Какое?

– У меня клаустрофобия.

– Выдумал тоже. Потерпишь.

– Не могу. Я не в силах ее перебороть.

– Поверь мне, это единственный способ…

– Нет. Найди другой.

– Нет другого способа!

– Вот дерьмо.

– Ага.

– А Тон и Тони чем занимаются?

– Тон работает поваром. Тони зарабатывает кучу денег на краденых машинах.

– А ты?

– А я пошел учиться.

– Чему?

– Истории и прочим разным штукам. А еще я в поле работаю.

– То-то я смотрю, ты пышешь здоровьем.

– Решайся, а то свидание закончится, и меня отправят восвояси.

– Ваше время истекло, гражданин, – обратился надзиратель к Томасу, как будто услышал его. Потом сделал несколько шагов в их сторону и ткнул пальцем в заключенного: – А ты давай обратно. Пошевеливайся.

Эй-ты взглянул на друга, задрал руки вверх, расставил ноги, чтобы двое служащих могли удостовериться, что он не прячет в одежде напильников, взрывных устройств или отмычек, улыбнулся и четко и ясно проговорил звонким голосом настоящего героя: я умираю от страха, Томас, но все же последую твоему совету.

Томас прищурился в знак согласия, глядя вслед другу, которого поглотила зеленая дверь.

План был далеко не лучшим в мире. Эй-ты чуть не задохнулся, зажатый между отбросами и прочей дрянью, которой был уже полон мусоровоз, поскольку, как оказалось, никто не подозревал, что именно в этот день впервые заработает нечто вроде прессующей плиты, утрамбовывающей отходы и беглецов для того, чтобы в контейнер могло поместиться некоторое дополнительное количество отходов в совокупности с дополнительным количеством беглецов. Чудом, свершившимся, по его мнению, молитвами сестры Матильды, ему удалось перебраться на крышу грузовика, и никто его не заметил, поскольку, словно все было заранее рассчитано до мельчайших подробностей, дождь в ту ночь лил как из ведра и охранники были заняты тем, чтобы не вымокнуть до нитки, вдобавок еще и отключили свет, а генераторы заправить было нечем, потому что начальник тюрьмы перепродал бензин местным фермерам по выгодной для обеих сторон цене. Как только мусоровоз притормозил, Эй-ты спрыгнул с него, как мог. Он был на свободе; в темноте, но на свободе. Весь в дерьме и банановых шкурках, но на свободе, как в тот день, когда покинул интернат и думал, что весь мир у него в кармане. Он немного поразмыслил, не ерундой ли его влечет заниматься. Самым разумным было бы не гнаться за призраками, а следовать робкому совету здравого смысла и бежать со всех ног во Францию на пару месяцев, бродить там по лесам и питаться шишками. На свободе. В ожидании, что у тех, кто его разыскивает, развеется желание за ним охотиться, а у него самого – раздирающая на части злоба. Но нет. Возможностью уплыть на корабле из тех, что берут в экипаж всех, кто готов работать, и не задают этим отчаявшимся вопросов, он тоже не воспользовался. Вовсе нет. Я вернулся в Барселону, чтобы быть поближе к трагическим событиям. Не дожидаясь никакого лета.

Открылась дверь, зажегся свет. Игнациус бросил куртку на кровать и поднял голову. Свисток, от которого он все не мог отвыкнуть, как младенец от соски, выпал у него изо рта на пол. На стуле возле окна, улыбаясь, сидел мерзавец Эй-ты.

– Ты откуда тут взялся?

– Тебя что, не предупредили?

Не успел Игнациус и глазом моргнуть, как Эй-ты вскочил, пинком захлопнул дверь и уже схватил его за шею с невероятной силой. Игнациус засучил ногами, повиснув в воздухе.

– Чего тебе?

Игнациус указывал пальцем на шкаф, другой рукой тщетно пытаясь высвободиться из лап Эй-ты. Тот наклонился к его уху и сказал, сейчас я немного ослаблю хватку, чтобы ты рассказал мне, что там такого интересного. Но если заорешь, убью.

Его жертве хотелось ответить, договорились, но пошевельнуться он не мог. Эй-ты мало-помалу расслабил тиски, и наконец его ноги коснулись пола. Игнациус снова задышал.

– Только закричи…

Тот замахал, я понял, понял, пытаясь отдышаться. Эй-ты швырнул его на кровать, словно мешок с картошкой, подобрал с пола свисток, в котором был спрятан ключ, и запер дверь в комнату. В это время его заложник ощупывал себе шею и искоса поглядывал на незваного гостя. Оба около минуты глядели друг на друга, оценивая ситуацию, окутанные тишиной. Как будто остались одни на всем белом свете.

– Я пришел тебя убить.

– Не надо. Я…

– Да-да, я в курсе: ты это нечаянно меня засадил в тюрягу.

– Нет-нет, я не об этом… Не убивай, и я тебя озолочу.

– Ты нищ, как церковная крыса.

– У меня есть деньги.

– Зачем ты на меня донес?

– Я дам тебе кучу денег, и ты сможешь уехать.

– Зачем ты на меня донес?

– Энрик был моим другом.

– Какой еще Энрик?

– Энрикус.

– Нашел друга.

– Он мне сказал, что ты его избил.

– Я один?

– Ну да.

Эй-ты кинулся на Игнациуса, но тот отполз по кровати до изголовья. Там, над кроватью, распятый Христос равнодушно глядел себе под ноги, не обращая ни малейшего внимания на происходящее.

– Зачем ты мне врешь? – придвинулся он поближе. – Мне безразлично, я все равно тебя убью.

– Я отдам тебе все свои деньги. Все.

– У тебя ни гроша за душой.

– Без денег ты не сможешь прожить в бегах.

– Заткнись!

– Я человек богатый! – испуганно заорал Игнациус. – Я все тебе отдам, только уходи.

– И где же у тебя хранится столько денег?

– В шкафу. – Он приподнялся и указал пальцем на шкаф.

– Ни с места!

Эй-ты подошел к шкафу, цедя сквозь зубы, глаз да глаз за тобой нужен. Потом открыл дверцу. В шкафу висела одежда. Еще там было два ящика с нижним бельем.

– Гляди-ка, сколько денег.

Он вынул из сумки нож и сказал, все, хватит.

– Они тут, внутри! – в отчаянии пролепетал Игнациус.

И указал на стенку шкафа. Потом осторожно подошел поближе, раскинув руки, чтобы показать, что не скрывает никакого обмана. И отодвинул доску, которую можно было принять за стенку шкафа. Сверху донизу весь шкаф был начинен плотно упакованными пачками купюр, аккуратно сложенных рядками и перевязанных ленточками. Сколько же тут денег… Купюрами по… Мать его за ногу…

– Это все твое, если оставишь меня в живых.

– Откуда ты все это взял?

– Это твои любимые друзья мне каждый месяц платят, а у них денег куры не клюют.

– С чего бы это?

– Они платят мне за то, что я забыл назвать их имена полиции.

– Да чтоб тебя…

– Каждый месяц меня обеспечивают. В конце каждого месяца, тридцатого числа, расплачиваются за мое молчание.

У него даже глаза блестели. На лице играла полуулыбка, наверное, от ужаса.

– Возьми это все и уходи, – сказал он. И, обессиленный, сел на кровать.

– Это мои-то друзья разбогатели? Томас в земле копается.

– Хозяйничает. Ему досталась в наследство ферма, и похоже, что дела идут отлично. Тон работает в модном ресторане. А третий – механик и заколачивает солидную деньгу. Все сумели неплохо устроиться.

На несколько мгновений Эй-ты позавидовал такому раскладу. И его охватила глубокая ярость за те годы, которые он потерял, сидя сложа руки и разглядывая облупленную стену камеры. Он сделал над собой усилие, чтобы не отвлекаться.

А Игнациус спросил, не глядя на него:

– Как ты бежал?

– Быстрее охраны. Пятеро суток шагал по ночам, питался желудями, воровал куриц и пил их кровь, просто чудо, с каждым часом удаляясь от застенка и думая о тебе одном. Тебя уже предупредили, что я скрылся?

– Да.

– Я уже два дня тут живу, под звуки твоего дурацкого свистка. Успел переодеться, наесться…

– Полиция перерыла весь дом на случай, если ты…

– Мне кажется, что никому так не знакомы все уголки этого здания, как мне. А ты с утра до ночи дул в свисток…

Игнациус указал на шкаф, чтобы закончить беседу:

– Это все твое. По рукам?

– Есть небольшая загвоздка.

– Какая?

– Ты на меня донесешь, не успею я выйти отсюда с деньгами.

– Клянусь матерью…

– Не смеши меня.

Он действовал молниеносно, и Игнациус даже не успел понять, что происходит. Удар в кадык ребром ладони. Он повалился, как тюфяк. Эй-ты перетащил его на кровать и постарался укрыть так, чтобы казалось, что он спит. И принялся рыться в шкафу, пока не нашел холщовый мешок, который ему пришлось опустошить.

С полным мешком он вернулся туда, откуда пришел: в карцер, где провел два дня, набираясь сил после побега, и откуда совершал вылазки на кухню и в поисках одежды, пока не почувствовал, что стал новым человеком. Он навсегда покинул исправительный дом через окошко в котельной, где с незапамятных времен было разбито стекло.

Когда трактор притормозил на повороте, тень распахнула дверь и неожиданно проникла в кабину. Томас вскрикнул от ужаса:

– Эй, ты, черт! Напугал!

Эй-ты уселся рядом с Томасом. Трактор продолжал пахать, и они оба глядели вперед.

– Как я рад тебя видеть. Вижу, что все прошло отлично.

– Спасибо.

– Не за что. Не мог же я бросить друга в беде, правда?

– А ты мне не сказал, что Игнациус вас держит под башмаком. Это меня очень разозлило.

Томас не ответил. Он смотрел вперед, не отрываясь от борозды, которую пахал. Укрывшиеся в ней куропатки, чуя недоброе, ринулись прочь, низко летя над землей.

– Ты что, разговаривал с ним?

– Ну да. И мы договорились.

– О чем?

– О том, что он оставит вас в покое.

– Ты его не знаешь. Он слово свое не сдержит.

– Сдержит. – Эй-ты бросил взгляд на друга, который смотрел вперед поверх руля. – Ты вытащил меня из-за решетки, чтобы я с ним разделался.

– Да что ты выдумываешь, парень!

Ни слова не говоря, он допахал до конца борозды. И тут, надтреснутым голоском:

– Ты так и сделал?

– Он умер. Своей смертью.

– Ничего себе… Ну что же… – Трактор дернулся, видимо натолкнувшись на непокорный камень. – Кроме тебя, никто из нас не был на это способен. Спасибо тебе.

– Зачем же вы хотели загнать его в гроб?

– За то, что он причинил тебе много зла.

– По-моему, за то, что он обдирал вас как липку.

– Ну как же… Ладно, хорошо, и за это тоже. Над нами как плита каменная висела.

– Могу себе представить.

– Мы тебя вознаградим.

– Дело ясное: с сегодняшнего дня вы будете платить мне на этот банковский счет ту же самую сумму, только два раза в месяц, пятнадцатого и тридцатого числа.

Эй-ты положил ему сложенную бумажку в карман рубахи. Они молча вспахали еще одну борозду.

– А если мы откажемся?

– Угадай, что будет.

Томас остановил трактор посреди поля. И посмотрел Эй-ты в глаза. На низких оборотах звук мотора казался рычанием хищника, готовящегося к прыжку.

– Я могу донести в полицию, что Игнациуса убил ты.

– Об этом уже и сейчас все догадались. И не забудь, что завтра пятнадцатое число, и я жду первый взнос.

– Мне не хотелось бы так поступать, но я могу донести на тебя прямо сейчас. – Он снова завел мотор, как будто подкрепляя предупреждение.

Быстрым движением Эй-ты заглушил трактор и вынул ключи; машина дернулась, встала, и все утихло. Невдалеке сердито прокричала сорока.

– Не угрожай мне, Томас. На тебя смотреть жалко. – Эй-ты отдал ему ключи.

– Ты что, не знаешь, что я в любой момент могу на тебя донести?

– Я вижу, вы придумали отличный план. Но не учли, что я камикадзе.

– Кто?

– Если таков ваш лучший в мире план, вы все пропадете вместе со мной. Весело будет. Скажи Тону и Тони. Если настало время еще поразвлечься, с меня уже не убудет. Завтра пятнадцатое число, и я жду первый взнос.

Дюжина озорных воробьев прытко принялась рыться во свежевспаханной земле в поисках счастливых находок.

– А если мы откажемся?

– Пяти дней не протянете. Один за другим. Пока не знаю, в каком порядке. Бац. Бац. Бац.

Он открыл дверь и спрыгнул на землю. И огляделся:

– Хорошо-то как тут, загляденье.

И ткнул в сторону Томаса пальцем:

– Я очень изменился, понимаешь?

Воробьи, встревоженные этим замечанием, улетели прочь.

Удаляясь от притихшего трактора, он пытался не думать о том, что надежда, оставившая его на пороге тюрьмы, возможно, не вернется уже никогда. Он еще не довел до конца все, что собирался сделать, для того чтобы развеять клубы густого тумана, которым была окутана его жизнь.

Он позвонил в дверь, и в течение долгого времени ничего не происходило. Снова нажал пальцем на кнопку звонка, хотя звук и действовал ему на нервы. И перестал на нее давить, когда услышал шарканье шагов, гораздо более усталых, чем в прошлый раз, по другую сторону двери.

– Кто там?

Словно все это уже было в его жизни, а может быть, именно потому, что речь и вправду шла о том, что прожито, он не стал больше звонить. А осторожно постучал в дверь костяшками пальцев. Послышалось бренчание засовов и цепочек, и дверь наконец открылась. Обитатель квартиры постарел, стал рассеяннее и казался еще более чужим.

– Что вам нужно?

– Здравствуй.

Человек вынул из кармана очки и нацепил их. Потом вгляделся в него, но не узнал.

– Слушаю вас? Чего вам нужно? – И снова положил очки в карман.

Эй-ты шагнул вперед и вошел в квартиру.

– Ну-ну! Вы чего хулиганите?

Войдя в прихожую, незваный гость запер дверь и повернулся к старику:

– Ты что, не слышал, что меня судили? – протянул он с укоризной, словно отчитывая ребенка. – Тебе никто не сообщил, что меня посадили в тюрьму?

– Вот черт! Ты эт-самое! – Он снова нацепил очки, чтобы хорошенько его разглядеть. – Совсем стал взрослый.

– А навестить меня в тюрьме тебе в голову не приходило?

– Да уж, мать твою: в тюрьму сажают тех, кто здорово нашкодил.

– Прекрасно.

– А тебя, выходит, отпустили.

– Выходит, так. А с мамой что произошло? Из-за чего она покончила с собой?

– Эй, опять ты за старое.

– Не хочешь мне рассказывать?

– Не хочу. Не твое дело.

И больше ему уже ничего не удалось ни сказать, ни подумать, даже пошаркать ногами не пришлось: ребром ладони Эй-ты сломал ему шею. Тот упал, как бесхозный мешок. Очки отлетели в сторону и наделали больше шума, чем тощий скелет свалившегося на пол человека.

Эй-ты присел на корточки, чтобы удостовериться, что отец не дышит. Потом встал и начал щелкать выключателями, зажигая свет в коридорах и комнатах. Грустные голые лампочки тускло освещали нищий беспорядок. В столовой клеенка вся в хлебных крошках. Там же, в столовой, на буфете он увидел фотографию в простой оправе. Глаза женщины сияли, лучились счастьем. Он долго на нее глядел, потом спрятал в карман. Чтобы выйти из квартиры, ему пришлось подвинуть тело старика, мешавшее открыть дверь. На лестнице было темно. Ему показалось, что кто-то из соседей играет на пианино весьма печальную мелодию. А может, ему самому было грустно. Бесшумно, как будто не желая потревожить пианиста, убийца навсегда закрыл дверь родного дома и сделал над собой усилие, чтобы пролить хоть пару слез невыплаканной печали, а может быть, и боли, но ничего не вышло, поскольку мужчины не плачут.

Что же, наверное, вот почему: мне кажется, солдаты убивают по долгу службы. Наиболее ясно отдает себе в этом отчет пехота. Они видят врага лицом к лицу и слышат крики детей. До тех, кто бросает бомбы, после их подвигов не долетает даже запах гари. И все же ни для кого из них в убийстве нет ничего личного. Особенно много общего у меня со снайперами: каждый смертельный выстрел – особенный, лично для кого-то предназначенный, как бы ему посвященный. Но те всегда на безопасном расстоянии и действуют посредством пули. Жертву они видят, но заводить с ней знакомство им совершенно не нужно. А мне это необходимо. Я человек, убивающий человека: с каждым я работаю индивидуально. Я убиваю тех, с кем знаком не понаслышке, знаю их имя и фамилию, глядел им в глаза. В этом состоит моя работа. Я не могу позволить себе ни малейшей ошибки, поскольку моя деятельность закончилась бы в два счета, а профессия у нас очень жестокая, потому что, хотя это и трудно себе представить, конкуренция в нашем деле высочайшая. Поэтому, чтобы избежать неприятностей, я не могу позволить себе совершить ошибку. Никогда.

Да, да, мне ясно, о чем вы; но это не так: ни капли раскаяния. Отношение к работе у меня сугубо профессиональное. Поймите, я убивал мужчин, женщин, детей, собак, лошадей, стариков; всякое бывало, хотя в основном это были мужчины средних лет. И никогда не видел различия между убийством болтливого кассира и устранением двенадцатилетнего подростка, существование которого противоречило намерениям моего клиента.

Естественно: в жизни есть люди, стоящие поперек дороги; я такие затруднения решаю, вот и все. Зачем мне глядеть им в глаза? Это моя гарантия. У каждого свой стиль; мой основан на полной уверенности в том, что это и есть моя мишень. Предварительно в течение недель, предшествующих этому событию, я тщательно изучаю все особенности своей мишени, слежу за обычным ходом ее жизни и даже время от времени с ней заговариваю.

Разумеется: именно тогда я и гляжу ей в глаза. И чувствую себя огромным пауком.

Конечно: объект и не догадывается ни о том, что выступает в роли жертвы, ни о том, что я уже расставил ему ловушку, ускользнуть из которой никак не удастся.

Что вы имеете в виду, сострадание? Этот человек – помеха для моего клиента, вот и все. И тот, кто платит, руководствуется своими соображениями, вникать в которые я не хочу. Так что ограничиваюсь высокопрофессиональным исполнением своих обязанностей.

Ну, выразим это так: как все, чья жизнь посвящена занятиям подобного рода, я живу неплохо, ни в чем себя не ограничиваю, но, может быть, я слишком много времени провожу один. У меня бывают женщины, но иногда я тоскую по пламени домашнего очага и по руке, которая гладит тебя по голове, день катится к закату, а ты лениво наблюдаешь, как на твоем лице беззвучно формируются все новые морщинки, и нет других забот. Да, я чувствителен необыкновенно: я понимаю, что жизнь одна, и это побуждает меня особенно ценить все мелочи в отношениях между людьми, к примеру. Недавно я решил начать совместную жизнь с одной из своих подруг.

Да-да, мы будем жить как муж с женой, вы правы. Она замечательная женщина и ни о чем меня не спрашивает, когда я говорю, что уезжаю по делам, и пропадаю на целый месяц. Вдобавок она почти так же, как и я, любит искусство.

О, несомненно, только представьте, что стены моего дома увешаны множеством картин, в основном современных художников. А сейчас я открою вам тайну: в укромном уголке у меня висит La paysanne Милле…

Да-да, знаменитая картина, о которой говорят, что она…[2]

Нет, что вы, я совершенно спокоен. Благодаря этому маленькому собранию шедевров у меня возникла необходимость установить дома хитроумную охранную сигнализацию. И по правде сказать, я могу себе это позволить.

Два ежегодно. Иногда, в чрезвычайных случаях, три заказа в год.

Нет-нет, этого вполне достаточно. При большем количестве заданий это была бы не жизнь: поймите, что на каждую операцию приходится несколько недель теоретического изучения вопроса и столько же уходит на подготовительную работу. За этим следуют сеансы проб и окончательная формулировка поставленной задачи. Далее – исполнение задуманного и тщательно организованное отступление, которое не должно быть внезапным. В моем случае все вместе занимает три-четыре недели. Стремление к совершенству? Безусловно. Но в нашем деле совершенство – это норма, если не хочешь, чтобы тебя застукали при первом же заказе.

Нет, я не сижу как на иголках: зачем так жить? Я в мире в первую очередь с самим собой; кроме того, с близкими мне и любимыми мной людьми; и в конце концов, со всем миром. И разумеется, меня нисколько не пугает перспектива возмездия, потому что алгоритм моего исчезновения с места действия разработан так эффективно, что никто не подозревает о моем существовании. То есть милейшая и всеми уважаемая бабушка из Дели скончалась от разрыва сердца, и никому из ее многочисленных шумных родственников и в голову не приходила мысль о возможной насильственной смерти. Или, опять же, ребенок, существование которого было помехой, имел несчастье утонуть, когда над пляжем развевался красный флаг. Можете себе представить: служба охраны семьи получила нагоняй года, поскольку мальчишка, на редкость строптивый, скрылся из-под ее наблюдения и никто не знал, куда он запропастился. А он в то время, широко раскрыв глаза, глотал морскую воду, пока я, притаившись на дне, держал его за щиколотки, не давая всплыть на поверхность. Труп обнаружили только через два дня, ведь море в шторм – опасная штука.

Воооот именно! Мне всякий раз приходится изобретать обстоятельства, в мои обязанности входит сочинение как бы некой повести, в которой желаемая смерть соответствует представлениям читателя о действительности и ее правдоподобие не вызывает у него ни сомнений, ни подозрений.

Как? Вы себе воображали, что я брожу по свету с винтовкой с оптическим прицелом и тому подобное? Ради всего святого, ради всего святого, на дворе двадцать первый век!

Скажу вам откровенно, линия между жизнью и смертью очень тонка. Моя задача – откорректировать ее в некоторых конкретных случаях, и я работаю очень чисто. Что вовсе не означает, если уж говорить о профессионализме, что подстроенные нами смерти безболезненны. Это вам не скотобойня, государь мой. Если разработанный мной сюжет требует мучительной смерти, то смерть будет мучительной, и без сожаления должен вам сказать, что не все можно решить при помощи удачно подоспевшего инфаркта.

Смотрите, отец мой: я уверен, что быть человеком высокой культуры помогает мне выполнять свою работу аккуратно, пунктуально и безупречно. Что вовсе не означает, что я склонен к преувеличению: я никогда не проявляю излишней инициативы и не впадаю в театральщину. С моей точки зрения, убийцы, оставляющие на месте преступления перчатки, трефовые карты и прочие подписи, – милые жалкие люди, место которым в романе Агаты Кристи, в глубине души только и мечтающие быть арестованными, чтобы все ими восхищались. Моя задача – ни для кого не существовать. Даже для своих клиентов я не существую.

Разумеется, вы понимаете, что я не буду вам сейчас рассказывать, какими способами, именно так, во множественном числе, я пользуюсь для того, чтобы мне можно было оставить сообщение, и как я поддерживаю связь с клиентами. Но, уверяю вас, ни один из них не мог бы узнать меня в лицо, по имени или по голосу: им неизвестен даже номер моего банковского счета. А расставленные мной силки, единственные для каждого случая и неповторимые, я уничтожаю по окончании операции. Ведь кто-нибудь из этих клиентов мог бы стать для меня угрозой, если бы жизнь его пошла наперекосяк и он пожелал бы переложить ответственность на чужие плечи. Я защищен со всех сторон и потому могу спать спокойно.

Простите, но в моем случае речь никогда не идет о жертвах – речь идет о мишенях.

Жалость, вы говорите? Жалость? Хотелось бы уточнить, что я ничего не имею против своих мишеней, вовсе наоборот: я им признателен за то, что по их милости смогу купить картину Поллока, о которой давно мечтаю. Кроме этого, я не имею в их отношении никаких обязательств, ни моральных, ни финансовых, ни сердечных.

Что ж, я работал на пяти континентах, сохраняя одни и те же принципы.

Зачем я вам об этом рассказываю? Знаете, отец мой, приходит время, когда человек принимает твердое решение выйти на пенсию, и тогда, хочешь не хочешь, появляется желание кому-то довериться, рассказать о себе, высунуть нос хотя бы ненадолго из своего панциря, перед тем как превратиться в честного гражданина, который открыл картинную галерею, чтобы скоротать часы досуга. А также все прочее, что я вам обрисовал: пламя домашнего очага, неторопливое тиканье часов.

И потому что тайна исповеди – всегда самая надежная гарантия.

Что ж, сказать вам честно, не раскаиваюсь.

Но послушайте, человек божий, с чего мне раскаиваться в том, что составляет гордость моей жизни?

Помилуйте, я вовсе не нуждаюсь в отпущении грехов. Мне желательно только, чтобы меня внимательно выслушали. Вы исключение из созданных мной правил игры, которые я до сегодняшнего дня соблюдал. Я никогда о себе не говорил, но, зная, что работаю над последним заказом, заключающим долгую и плодотворную профессиональную деятельность, решил позволить себе такое легкомыслие.

Нет, я отнюдь не опасаюсь, что вы кому-нибудь об этом расскажете, поскольку твердо верю в неразглашение тайны исповеди.

Согласен, вы можете оказаться способны совершить сей страшный грех и нарушить тайну исповеди, это бесспорно. Вы совершенно правы. Подобные вещи уже случались, насколько мне известно.

Совсем не обязательно быть верующим, чтобы иметь об этом представление.

Что тут скажешь: я человек хорошо информированный.

А почему я так спокоен? Да потому, что вы и есть мой последний профессиональный проект, отец мой.

Не в обиду будь сказано, но я надеюсь, вы поймете, что я не могу раскрыть вам имени клиента, от которого поступил заказ.

Говорю же вам, не могу; не стоит настаивать. Однако мне доставляет удовольствие заметить, что вы никогда бы не поверили, будто этот человек на такое способен.

Шанс выжить? Не имеет смысла бросаться наутек, поскольку шансов никаких, отец мой. Вы конечная точка моего пути. Прощайте, рад был с вами познакомиться.

Кличут меня Польдом. Родителей по прозвищу звали Блази и Калпена. Я из рода Харчков, что из поселка Арреу. А занятие у меня известно какое, я баранов краду. И кличка у меня есть, Польдо Харчок. Разбойничать я начал затем, что крестьянское дело мне встало поперек горла, глядишь с утра до ночи в землю, а в руках, чтоб им пусто было, то грабли, то коса. И в звездный свой час перетащил я от одного хозяина к другому сотни овец, и ни пастухи, ни хозяева даже и ухом не повели. Это работа тонкая, тут надобно терпение, поскольку нахрапом скотокрадство брать нельзя, а нужно действовать потихоньку, и тайные загоны тебе нужны, где хранить добычу, прежде чем переправлять ее через горный перевал. И покупатель, главное, нужен толковый, чтоб приютил их и спрятал от чужих глаз, от греха подальше. Хороший это промысел, красивый, на свежем воздухе, с ним живешь и в ус не дуешь, хребет не ломаешь, греби себе деньгу лопатой да гуляй по белу свету, от Аркалиса и Баро до Валенсии, от Таваскана до Арроса, и ущелья Эстаона, и Тирвии, от Алинса до Льесуи, от Тора до Изила, а если уж припрет, то и до Фламиселя[3], что на другом краю долины. И к французишкам тоже захаживаешь, в их земли. Бывает, утянешь одного ягненка и два дня с ним шагаешь. И как же весело на душе становится, когда чуешь, что вот-вот окажешься с новым гостем в укромном месте, на тайном своем пастбище в лесочке в Перозе[4], а там дожидаются тебя два десятка покладистых барашков, только и ждут, чтобы ты их вывел попастись, эх, красота! Я и не умею толком объяснить эту радость, но вы уж как-нибудь поймете. Я такой мастер своего дела, что ни одному пастуху, как бы он ни хвалился, что всех своих животных знает по имени, не углядеть, двести тридцать четыре их или двести тридцать пять. Ну а как же иначе? Болваны они все, эти пастухи. Бывало со мной и такое, что украду целое стадо и успею еще и остричь всех овец, прежде чем переправлять их через перевал Аула[5], и лишние денежки заработаю на продаже шерсти за хорошую цену тому, кто не задает лишних вопросов. Жил я припеваючи, пальцем не трогая ни грабли, ни серп, ни косу, так что грех бы жаловаться. Жаль, после затишья наступает буря, а ветром приносит беду. И к несчастью своему, не закопал я угли от костра и корочки от сыра. Сыр этот я стянул у Рикарда из Алоса, из рода Болтуньи. Ума не приложу, как так глупо попался. Видно, столько лет подряд дела мои шли без сучка без задоринки, что раз-другой поневоле зазеваешься. Я и не подозревал, что меня уже выследили. Как раз тогда у меня уже давненько гостили штук двадцать бяшек, украденных у Кареги из Сона[6], толстосума из республиканцев, который если и жив еще, так только милостью Господней да контрабандой, а овец у него столько, что не сосчитать. Но вышло так, что гнусный выродок, чтоб его черти взяли, и вправду пересчитывал их каждый божий день. А вместе с Карегиными баранами было у меня на пастбище в Перозе еще голов тридцать из одного из стад Кривого из Алоса: он-то их уж точно никогда в жизни не хватится. Зря я с Карегиной скотинкой связался, ведь у него хоть полдюжины ярочек уведи, обеднеть бы он не обеднел, но рассвирепеть рассвирепел, да так, что не унять, и гнался бы за похитителем до той поры, пока не сжил его со свету. Мстительный тип. Злопамятный. Так трое Карегиных прихвостней, привыкших гнать дичь по следу, меня и разнюхали.

– Крыса, – прорычал рослый толстяк, сплюнув на землю.

– Господь вам в помощь, мужички, и ангела в дорогу. – Я, улыбаясь, раскинул руки в знак радушного гостеприимства.

– Чего?

– Господь, говорю, вам в помощь, и доброго ангела.

– Черт тебя дери, Господь ему в помощь! – Он обернулся к своим тупым помощникам. – Проверьте клейма на баранах, а у кого их нет, так заклеймите.

Тупые пошли разглядывать скотинку. У почти двух десятков обнаружили клеймо на ноге. Я и не подозревал, что уже несколько месяцев Карега специально для скотокрадов вроде меня клеймил свою животину крошечной отметиной, которую просто так не найдешь. Пройдоха. Шестерки прямо на месте пометили каленым железом всех тех овец, которых Кривой и не думал клеймить, не подозревая, что у скота, пасущегося в Пальярсе, могут быть другие хозяева, кроме него. А в это время главный на меня глядел, жевал травинку, лыбился и бог знает о чем думал.

– Пятьдесят три барашка в загоне, – прокричал один из прихвостней. – И все они теперь Карегины.

– Эх, эх, – проворчал главный. – Второй раз попадаешься, Польдо. – Он замолчал, потому что в уме считал медленно. И наконец произнес: – За кражу пятидесяти трех тебе полагается сотня ударов кнутом.

– Тогда пошевеливайтесь, а то мне недосуг, – подколол его я.

– Тебе недосуг?

Громила обернулся, чтобы разделить шутку с прихвостнями, которые радостно заржали.

– Мне надо ярочек Кривого домой к хозяину вести, – предупредил их я. – Он меня давно поджидает.

– Слыхали, шестерки?

– Нет тут никаких ярок Кривого. Ни одной.

– Кто же их у меня увел? – Я огляделся по сторонам, немного ломая комедию, как батюшка Жуан из Арреу, когда во время проповеди делает вид, что ищет черта среди прихожан. – Вокруг вор на воре.

Признаюсь, язык мой – враг мой. Больно длинный. И в этот раз он меня подвел, потому что старшой снял с плеча ружье и прицелился мне в грудь, и все жевал травинку, и все лыбился, и все думал бог знает о чем.

Было ясно, что ничего хорошего мне не светит. И все же не удержался и обматерил по первое число и сукино отродье Карегу, и пакостных ублюдков, нанятых им для мокрых дел.

Я хотел только взмолиться, стреляй же, падла, не тяни, я готов в штаны наложить от страха и ни за что на свете не хочу обосраться. Но вместо этих слов у меня вырвалась тирада, как у судьи или поэта, и вместо «стреляй же, падла, не тяни» я завернул про сукино отродье и пакостных ублюдков; скажу по совести, что вышло складно, комар носа не подточит.

Старшой, к таким выкрутасам не привыкший, приставил дуло мне к животу и выстрелил в упор. Кишки попадали на землю из дырки в брюхе. Забрызгали траву и парочку ягнят, стоявших слишком близко, всех окатили, как младенцев, когда их крестят в купели Божьей Матери Снегов, пометив их моей кровью. Зато в штаны я не наложил.

Меня зарыли в яму и засыпали землей, прямо у дороги в Монтгарри[7], молча, не спеша, время от времени матерясь себе под нос и ругаясь на то, что за грязь развели. Потом угнали пятьдесят трех баранов и оставили меня одного. Последний раз я услышал их блеянье, наверное, тогда, когда солнце садилось за Вершину или за Варнавский лес. А потом долгие дни и месяцы становился сырой землей.

Не знаю, сколько времени прошло. Под землей все дни темны и идут быстрее, а может, медленнее, кто их знает. Многие годы спустя я почувствовал, что кто-то роет возле моей ноги или того, что от нее осталось. Хорек или голодная лиса, подумал я тревожно, боюсь я их, тварей кусачих, нет мочи. Но тут послышались проклятия и крики, которых я толком не разобрал. Что там бормочут лягушатники с другого края перевалов Аула или Салау, я еще понять могу, у них-то речь точь-в-точь как у нас в Долине. Но тут, казалось мне, кричали по-кастильски, а на кастильском я ни бельмеса, трещат на нем, как сороки. Пока я так раздумывал, рядом со мной уложили пятерых парней. Одного из них я знал: это был Зидру[8] из семьи Жулианы из Борена[9], старший из всех своих братьев, он был гораздо моложе меня. Только в мозгу у него застряла пуля, у бедняги. Потом я пригляделся к остальным четверым новоприбывшим и увидел, что у них тоже лоб пробит и праздника им особо не хочется.

Время текло медленно, а может, и быстро. Все пятеро незваных гостей вскоре тоже стали сырой землей. И поговорить ни с кем из них как следует по душам мне так и не удалось. Так мы лежали рядом долгие, долгие дни того времени, что протекает у вас под ногами. Пока в одно прекрасное утро, а может быть вечер, кто-то не начал рыть глину у нас над головами. Я снова подумал, хищники, медведь, и опять перепугался, что кто-нибудь меня укусит, хотя кусать уже было и нечего. Однако сожрать меня и этим новым пришельцам не заблагорассудилось. Я было подумал, что снова к нам гости: еще кто-нибудь с пулей в голове. А лопата скребла и скребла, раскапывая могилу. И кайлом едва ковырял кто-то. В конце концов какие-то отъявленные крикуны выволокли меня на жутко слепящий свет. И приятелей моих вытащили, и давай нас фотографировать. Щекотали мне кисточкой лысину, понимаешь ли, чтобы стереть с нее пыль. А через некоторое время к нам подошли три старушечки, поглядели на нас жалостливо, растрогались, и давай реветь. Ни одну из них я не узнал. Оттяпали у меня без разрешения кусочек кости, а потом накрыли нас то ли мешковиной, то ли песком посыпали. Время от времени приходили разные люди, фотографировали нас, о чем-то рассуждали, и, честно вам скажу, я особо не разобрал, что они такое говорили: пролежав столько лет под землей, слабеешь, перестаешь понимать людей и почти их не слышишь. Опять явились старушки, и старички тоже пришли. И снова снимки, снимки, словно в студии Матиаса Рафеля в Сорте[10], только никто к тебе не пристает, что, мол, встань прямо, оденься поприличнее, сейчас вылетит птичка, и все такое. Когда я был совсем мальцом, меня как-то раз собирались сфотографировать, но так до этого и не дошло. А вот сейчас, как лысый стал, так и давай щелкать.

Как-то раз к нам понаехали важные гости, и толпа народу сбежалась их послушать. Сказав торжественные речи, они осторожно засыпали нас той же землей, под которой мы до того времени покоились. Потом их стало не слышно. Однако я углядел, что рядом с нашей могилой поставили плоский камень. По прошествии дней или месяцев, а может быть и лет, мне удалось разобрать, что на нем написано.

А я-то всю жизнь изворачивался как мог, чтобы увильнуть от крестьянской работы. И знаете что? Рад бы я был, если бы на том месте, где меня окрестили неизвестным крестьянином, написали: «Польдо Харчок из Арреу, 43 лет». А рядом: «лучший в долине похититель баранов».

Просторная комната с высоким потолком. Стены заставлены книгами. Хозяин появляется на пороге и обеспокоенно оглядывается по сторонам, вскинув трубку, будто в кого-то из нее целится. Похоже, он забыл, зачем сюда пришел. Видимо, роясь в памяти, рассматривает планшет, телефон, записную книжку. Озирается по сторонам и заглядывается на пожелтевший корешок «Руководства по инквизиции»[13], изданного в Антверпене. Он купил его лет десять-двенадцать назад, когда еще жил беспечно, когда никто еще не впустил в его душу адские сомнения, беспрестанно повторяя «теперь-то уж точно, да, теперь-то уж точно». Хозяин не знает, что осматривает место преступления, пока оно еще остается всего лишь замечательной тихой читальней, в которой полным-полно библиографических редкостей, в числе которых две инкунабулы[14] и множество иных чудес книжного дела. Есть здесь и совершенно плебейские издания, некоторые даже – прошу прощения за непристойность – в бумажном переплете. А также я: самый старинный фолиант во всей библиотеке, хотя об этом никто и не догадывается. Теперь он сел подумать. Что ему было здесь нужно? Телефон. Да, ему хотелось удостовериться, что трубка повешена, ведь бывает так, что чем важнее звонок… Хозяин проверяет, что трубка лежит правильно. Озирается, не обращая внимания на нас, долголетних и постоянных спутников его жизни. Итак, ничего подобного: трубку повесили правильно. Орудие неминуемого убийства находится на столе. Оно скрывается под видом безобидной стеклянной пепельницы, о край которой хозяин выбивает чубук потухшей трубки. Перемешивает в чаше табак спичкой и снова постукивает об орудие убийства. Потом зажигает спичку. Облако синеватого ароматного дыма. Что создавало бы уют, но обстоятельства не те.

Хозяину пятьдесят семь лет. Я это знаю потому, что у него день рождения, как раз сегодня. Об этом он и словом не обмолвился, однако подлиза Мария решила дать ему понять, что о подобных вещах не забывает, и заказала торт с двумя цифрами из алого воска, увенчанными фитилями. Но вышло так, что подлец-кондитер – кто был бы на такое способен, кроме отъявленного мерзавца, – поставил сперва семерку, а пятерку вслед за ней. Или сама Мария отличилась? Хозяин в негодовании переставил их местами, понятия не имея, что не доживет до преклонного возраста; возможно, его и настигнет злополучная пепельница. В неведении он зажигает обе свечи и торжественно, как в церкви, задувает их и хлопает в ладоши, хотя никто его не слышит. Так всегда делали его домашние, когда очередной именинник дул на свечи, символизирующие прожитые годы, под вспышки фотоаппаратов, увековечивающих мгновение на карточке, с тем чтобы ее удостоили мимолетным равнодушным взглядом и на веки вечные упрятали в коробку из-под ботинок.

Он смотрит на часы. Просто так и без всякого смысла, ведь от того, который час, не зависит ровным счетом ничего; важен только сам звонок, будь то сейчас, десять минут спустя или через час. Позвоните, умоляю, позвоните, и покончим с этим адом, это не жизнь, каждую осень одно и то же.

Очевидно, судьба – ироничная дама, поскольку тут раздается звонок. Однако звонят в дверь. Тут у него и вправду появляется повод изумленно взглянуть на часы. Гостей хозяин, без сомнения, не ждет. Выходя из библиотеки, он машинально завязывает пояс домашнего халата. Ему не приходит в голову сказать себе: «гляди-ка, убийца пожаловал», – ведь человек у двери еще никого не убил, даже если ему и предстоит это сделать. До библиотеки доносятся приглушенные голоса и негромкий хлопок закрывшейся двери. Мой господин возвращается с незваным гостем, имя коего мне незнакомо; он моложе, в плаще, покрытом каплями воды после недавно прошедшего дождя. Из вежливости хозяин предлагает ему раздеться. Сняв плащ, тот встряхивает его, совершенно не соблюдая приличий. Капли тают на толстом ковре, готовом приглушить глухие стоны жертвы. Затем новоприбывший протягивает плащ владельцу дома, и тот уходит куда-то его повесить. Потом возвращается, нетерпеливо предвкушая хорошие новости, хотя никак этого не выдает, и видит, что гость, разинув рот, разглядывает корешки книг. Услышав, что хозяин вернулся, он оборачивается, улыбаясь.

– Никогда их не видел в таком количестве.

Это дурацкое замечание, недостойное ответа, слышать нам, к сожалению, время от времени приходится. Не тратя лишних слов, хозяин садится, неопределенным жестом указывая на другое кресло, и говорит, «я вас слушаю».

– Вам уже известна цель моего визита?

– Нет. То есть… – Он машинально оглядывается на телефон, смущенно и несколько потерянно улыбается и заключает: – Могу себе представить, однако… По правде сказать, нет. Я ждал звонка.

– Звонить мне не поручали.

– Так, значит, вы не за этим… Или все же?

Молчание. Похоже, ни один из них нисколько не заинтересован в том, чтобы сделать первый шаг. Или оба хотят выждать время, чтобы собеседник решился первым. В конце концов новоприбывший располагается в кресле поудобнее, решив, что готов сколько угодно сидеть в тишине.

– Это имеет какое-либо отношение к Стокгольму? – в конце концов еле слышно спрашивает хозяин.

– Нет. Насколько мне известно.

– Что вы имеете в виду, насколько вам известно?

– Жизнь чертовски непростая штука, так что очень может быть.

– Хорошо, я вас слушаю.

– Да нет, просто… Одним словом, мне поручили только одно: я должен вас убить.

Он замолкает; в ответ ни звука. Тома на полках тоже притаились. Я чувствую, что моему соседу страшно. В комнате стоит тишина, потому что требуется порядочно времени, чтобы переварить подобное известие.

– Сейчас?

Он не спросил ни «как», ни «почему», ни «кто», он не сказал «о нет», не закричал ничего такого, чего бы следовало ожидать, например «спасите», «помогите», «полиция». Он произнес «сейчас» с оттенком раздражения, словно самым важным в этой новости была не ее сущность, а момент поступления. Как будто ужасное известие его не страшило, а только раздражало. Должен признать, что этим хозяин меня приятно удивил.

– Да, сейчас, – отвечает человек, имени которого мы не знаем, предполагаемый убийца. Похоже, что такой реакции от владельца дома и библиотеки он не ожидал.

Хозяин ненадолго погружается в раздумье. Шутить он не расположен, но не может удержаться и не сказать, вы очень не вовремя, я жду важного звонка, и…

– Я вовсе не тороплюсь, – замечает убийца.

Жертва встает. Душегуб не двигается с места, но вопрошающе поднимает бровь. Хозяин снимает домашний халат, как будто мысль умереть в гранатовом халате ему неприятна. Повесив его на спинку одного из пустующих кресел, он направляется к шкафчику, стоящему в углу. И достает оттуда не какой-нибудь пистолет, а бутылку коньяка и два огромных бокала.

– Льда, извините, не припас, – говорит он с язвительной насмешкой, на мой взгляд совершенно не замеченной новоприбывшим.

– Я не люблю добавлять лед, – признается душегуб, на всякий случай все еще не опустивший бровь.

Хозяин, уже без халата, ставит фужеры на столик, что пониже. Откупоривает бутылку и аккуратно разливает коньяк по бокалам. Потом берет один из них, протягивает убийце и поднимает другой бокал, обхватывая чашу ладонью и нежно перемешивая жидкость, вдыхая ее аромат.

– Это арманьяк, – неожиданно предупреждает он, словно пытаясь избежать ненужных споров, покуда они не начались.

Посторонний, уже без плаща, берет свой бокал с коньяком и повторяет движения за хозяином. И быть может, слишком поспешно осмеливается попробовать красноватый напиток.

– Бесподобно, – в восхищении провозглашает он. И молча наблюдает, как мой господин чиркает спичкой и нагревает жидкость через стекло. Об этом он не говорит ни слова – скорее всего, из страха выставить себя невежей. И, согревая напиток рукой, принюхивается к краю бокала.

Вот снявший халат хозяин отпивает глоток арманьяка. Превосходно. По всему телу разливается приятное тепло. Тут в голову ему снова приходит мысль о телефоне. Это уже слишком, нельзя заниматься двумя вопросами одновременно. Он делает вид, что ничто его не тревожит, и замечает гостю, не глядя на него, что хотел бы знать, по какой причине тот должен его убить, а главное, кто его прислал, ведь врагов у него нет.

– Из очевидных соображений я не могу сказать вам, кто мне платит.

– Не столь очевидных, – отвечает тот, все еще держа в руке бокал. – Когда меня не будет в живых, я не смогу воспользоваться этими сведениями даже под страхом смерти. – И улыбается, словно прося прощения за столь дешевый каламбур.

Молчание. И даже телефонный звонок не решается нарушить это затишье. Мужчины в тишине смакуют арманьяк. В конце концов, после продолжительного раздумья, тот, что без плаща, говорит, «меня прислал некто по имени Орест Пуйч».

Если предполагать ранее невообразимую возможность, будто кто-то желает от него избавиться, именно у Пуйча могли быть для того все основания. Однако это никогда не приходило в голову хозяину, снявшему домашний халат.

– Он вам сказал, почему хочет моей смерти?

– Конечно. Чтобы завладеть предприятием.

Глоток коньяка. Поставив бокал на стол, он кончиками пальцев осторожно прикоснулся к телефону, словно приглашая его зазвонить, а потом на несколько минут занялся трубкой. Он вытряхнул из нее пепел, постукивая об орудие убийства, и снова набил ее табаком из металлической коробочки, стоящей на столе возле пепельницы. Если бы дело было не в октябре, он бы, честное слово, испугался. Однако сейчас его голова занята совсем другим, и все остальное не так важно.

– Курение сокращает жизнь, – достаточно легкомысленно заявляет душегуб.

Шутка пришлась хозяину по вкусу, но вида он не подает. Спокойно набив трубку, закуривает. И на несколько мгновений растворяется в облаке аромата.

– Заврался засранец, – ворчит он себе под нос, снова поднимая бокал и поудобнее устраиваясь в кресле, в одной руке трубка, в другой арманьяк.

– Простите, вы о чем?

– Если Пуйч хочет моей смерти… то это вовсе не из-за какого-то паршивого говенного предприятия. То есть извините, конечно, за выражение, но меня от этого просто наизнанку выворачивает.

– А вы откуда знаете?

– А оттуда, что нет у нас никакого предприятия. Ни у него, ни у меня. Он вас надул.

– Как скажете.

– Вот так и скажу. – Тут он впервые улыбнулся. – Обвел вас вокруг пальца, как мальчишку.

– Однако заплатил звонкой монетой.

– Одно другому не мешает.

– Клиент имеет право не делиться со мной своим секретом.

– Я сам вам расскажу его секрет.

– Меня совершенно не интересует, в чем тут дело. Я делаю свое дело, и все тут.

– Мне это безразлично, я ведь все равно вам расскажу, конечно, если вы меня сначала не убьете. – И, отпив из бокала: – Орест Пуйч мой лучший друг.

– Ничего себе.

– Да. – Он смотрит прямо перед собой, на книги, невидящим взглядом, ведь в мыслях у него лишь Орест Пуйч. – Он человек слабый, – говорит он в заключение.

– И до неприличия богатый.

– Не скажите. – И с нескрываемой иронией вопрошает: – Он что, уже всю сумму внес?

– Пока только часть. Все остальное, когда…

– Конечно, но предсказываю вам, что из того, что он вам должен, вы не получите ни шиша.

Убийца молча отпивает еще глоток.

– Пусть только попробует.

– Я в состоянии заплатить в два раза больше того, что он вам обещал. – Хозяин глядит на него, улыбаясь опять. – А я действительно богат и плачу наличными.

– Мне кажется аморальным принять подобное предложение.

– Не смешите меня.

– Нет-нет, я правду говорю. Существует моральный кодекс…

– Вы циник. – Тут он прервал его грубовато.

– А вы бы помолчали, я вас не спрашивал, какое ваше мнение о моем клиенте.

– Господин Орест Пуйч хочет убить меня из зависти.

– А мне на это наплевать.

– А мне вовсе нет. Раз он решил меня убить, то пусть признает, что всегда мной восхищался и чрезвычайно меня ценил. И так как вся моя жизнь складывалась благополучно…

– Вплоть до сегодняшнего дня, не так ли?

– Пятьдесят семь лет мне везло, – говорит хозяин, несколько поостыв.

Они молча смакуют коньяк. Хозяин поглядывает на телефон. Ах нет, это звоночек велосипеда с улицы послышался. Что и привлекло внимание человека без плаща:

– А от кого вы ждете звонка?

– Боюсь, что вас это не касается.

– Ваша жизнь в моих руках, и выходит, это меня не касается? – Он отпивает глоток, как следует отдавая ему должное. – Да ладно, ну что вы, не смешите меня.

– А циник наш еще и нос сует не в свое дело.

– И кто же должен вам позвонить?

– Орест Пуйч.

Человек, явившийся в плаще, чуть не подавился от изумления. Но кажется, думает, что ему удалось это каким-то образом скрыть.

– Вы это серьезно? – бормочет он хриплым от вставшего поперек горла арманьяка голосом.

– Наверное, он хочет узнать, исполнили ли вы его поручение.

– Мне кажется, что крайне неразумно звонить туда, где я… я провожу… операцию.

– Вы правы, это мне в голову не приходило.

– Откуда он должен вам позвонить?

– Может быть, лучше было бы убедить его, чтобы он не звонил.

Человек, явившийся в плаще, глядит собеседнику в глаза. И раздумывает.

– Вы лжете, – заявляет он.

– Как вам угодно. Однако я жду его звонка. – Он ставит бокал на стол и прикладывается к трубке. – Я вас уже предупреждал, что Орест Пуйч несколько неразборчив в средствах.

И тут это происходит. Тут звонит телефон. Наконец-то. Телефон. Звонит. Оба неподвижно глядят на телефонный аппарат. Хозяин, на котором прежде был халат, пропускает еще несколько звонков, потом жестом как бы испрашивает разрешения у того, кто явился его убить, и снимает трубку.

– Слушаю вас, – говорит он слегка изменившимся голосом.

– Это Орест.

– Я знаю. Может, ты с кем-нибудь другим хочешь поговорить?

– Чего? – Повисает плотная пауза. – У тебя все в порядке?

– Пока что все.

– Тогда садись и слушай.

– Я и так сижу.

– Ты один?

Человек, бывший некоторое время назад в халате, глядит на того, кто явился его убить, а теперь с немалым и не слишком умело завуалированным интересом прислушивается к разговору.

– Да. А что?

– Нобелевская премия твоя.

– Вот тебе раз.

– И ты не прыгаешь от радости?

– Ну как же, – отвечает тот, не прыгая от радости. – Конечно да.

– Никому не говори, потому что еще часа два осталось до того, как решение обнародуют.

– Тут не может быть ошибки?

– Нет.

Хозяин быстро соображает. Ему приходит в голову, что, если Орест Пуйч решил его убить, возможно, он лжет и сейчас.

– Зачем ты так со мной?

Он произносит это без тени страха. Возможно, с оттенком упрека.

– Зачем я так с тобой что?

Молчание. А может быть, не лжет: зачем Оресту ему врать? Хозяин надолго задумывается. И даже позволяет себе отпить глоточек арманьяка. Тут снова слышится нетерпеливый голос Ореста Пуйча:

– Знаешь что? Подожди, я сейчас приду.

– Я так и знал.

Хозяин кладет трубку и смотрит убийце в глаза.

– Теперь я могу умереть спокойно, – заявляет он. И тут же добавляет: – К вашему сведению, это не более чем расхожее выражение. Мне только что дали Нобелевскую премию, и мне бы хотелось этим воспользоваться, так сказать, распробовать ее на вкус. В каком-то смысле в меня снова вдохнули жизнь.

– Нобелевскую премию за что?

Хозяин посмотрел на душегуба с обидой, с большой обидой. И долго не отвечал.

– Он даже не знает, кто я такой, – презрительно бросил он. – А еще убивать меня собрался и понятия не имеет, кто я такой.

Убийца признал, что так оно и есть, разведя руками. Хозяин продолжал, с трудом сдерживая гнев:

– Узнаете еще, когда меня убьете. Уверяю вас, об этом напишут во всех газетах.

– Да? Поверьте, мне очень жаль, что нам не удалось познакомиться при иных обстоятельствах.

Оба смакуют арманьяк.

– Все нобелевские деньги в обмен на мою жизнь. Отличная сделка.

– Сказано же вам, что я неподкупный профессионал.

Наемник ставит бокал на стол и торжественно продолжает:

– К вашему сведению, я очень рад, что вам дали премию. Не буду желать вам долгих лет жизни, так как я не любитель плоских шуток. Но поздравляю вас от всего сердца.

Он лезет в карман пиджака. Но достать пистолет или какую-то другую штуку, которую он пытался оттуда извлечь, не успевает, поскольку пепельница прилетела ему в лоб. Когда человек, явившийся в плаще, падает на спину, рука его все еще лежит в треклятом кармане пиджака. Ему ничего уже не добавить, не будет ни насмешливых замечаний, ни плоских шуток из тех, которые так ему не полюбились. Хозяин, бывший некоторое время назад в халате, встал и направился к дивану. Он поднимает пепельницу с пола и рассматривает ее: от удара на ней не осталось и следа; пепельница попалась крепкая. Мария знала, что делала, когда подарила ее ему на день рождения пять или шесть лет назад. Вот тебе прочная, надежная пепельница, сказала она, чтобы не трескалась от твоего надоедливого постукивания трубкой. Несчастный душегуб не подает признаков жизни. Пятно у него на лбу выглядит ужасно, хозяин сам не понимает, как ему удалось так метко прицелиться, ведь он никогда в жизни… Это паника заставила его прореагировать таким образом; инстинкт самосохранения. Это Нобелевская премия. Он озирается по сторонам, не видя книг на стенах, не видя нас, не видя ничего вокруг себя. Он несколько обеспокоен. Нет, он невероятно обеспокоен. Однако прикасаться к трупу ему неприятно. Он все еще держит в руках спасительную пепельницу. И испускает слабый стон, потому что как раз раздается звонок в дверь.

Он исчезает из виду, и через несколько мгновений возвращается. Проводит в библиотеку Ореста Пуйча. Пока что оба они улыбаются. Орест Пуйч обнимает его, сияя от удовольствия. Но тут через плечо друга он видит труп убийцы, и улыбка сменяется чем-то иным. Изумлением? Замешательством? Ужасом?.. Великолепный нобелевский лауреат жестом приглашает Ореста Пуйча присесть на диван рядом с несостоявшимся душегубом. Однако этого новоприбывший и не заметил, он слишком занят тем, что стоит и глядит во все глаза на тело мертвого наемника.

– Что здесь произошло? – долгое время спустя произносит заказчик убийства.

– Ничего у тебя не вышло.

В руках у нобелевского лауреата пепельница. Трубка уже давно потухла и лежит на столе, остывшая, как труп. Он говорит своему представителю, что знает, что на подобный шаг его не могло подвигнуть ничто, кроме зависти; что разочарован, ведь раньше ему казалось, что они одна команда, несмотря на то что по логике вещей все почести причитались – и тут он энергично бьет себя в грудь – ему, однако же доходы…

– Ты можешь объяснить, о чем вообще тут разговор? – перебивает Орест Пуйч.

– Только не говори, что не знаешь этого человека…

Агент подходит к нему поближе, бледный, на грани обморока. Осматривает рану.

– Он отключился? – в отчаянной надежде роняет Пуйч, не оборачиваясь.

– Предполагаю, что умер. По крайней мере, надеюсь. От души этого желаю.

– Но как же он умудрился? – глядя на страшное пятно на лбу.

– О пепельницу ударился.

– Но если… – Орест Пуйч в ужасе глядит на блестящего нобелевского лауреата. – Мать твою, что тут произошло? Что ты наделал, черт тебя дери?

Заметив, что правая рука покойного душегуба лежит у него в кармане, он задирает ему пиджак, чтобы проверить, зачем он лез в этот карман. Увидев, что Орест Пуйч пытается достать пистолет нанятого им убийцы, хозяин изо всех сил бьет его по затылку пепельницей. Орест Пуйч падает на наемника, словно в попытке избить его за невыполнение задания. Нобелевский лауреат еще, еще и еще раз бьет пепельницей по затылку своего бывшего друга, вне себя от ярости твердя, вот тебе, гнусный завистник, ведь это зависть тебе, сука, не давала жить, и ты не мог позволить мне спокойно?.. А? с каждым ударом превращая предмет, незадолго до того непреднамеренно оборвавший человеческую жизнь, в настоящее орудие жестокого убийства. И ставит его на стол, покрытое кровью и клочками кожи, на предназначенное ему место рядом с трубкой. Садится рядом и отпивает глоток своего арманьяка. Нобелевская премия. Наконец-то. По прошествии стольких лет усилий, после ада, пережитого за предыдущие три номинации, когда все утверждали, что вероятность того, что премию присудят именно ему, весьма и весьма велика; теперь, когда он уже всем сказал, что больше не собирается подвергать себя этой муке, которой был полон каждый октябрь, наконец-то ему дали Нобелевскую премию. Он войдет в историю. Его труд войдет в историю; а эти мерзкие завистники и корыстолюбцы хотели, чтобы он не мог этому порадоваться даже один-единственный день?

Тут нобелевский лауреат с презрением глядит на обоих покойников. Как ни старайся, мотивы злого умысла Ореста Пуйча ему не ясны. Конечно, оба они в последнее время были на нервах, так случалось каждый октябрь, но это не давало повода думать, что… Господи боже. Он ставит бокал на стол и вслух озвучивает мысль, что следовало бы оповестить полицию. Однако в это самое мгновение, по воле судеб, полиция звонит в дверь, и нобелевский лауреат подскакивает от неожиданности, готовясь объяснить, как было дело. Как человек хорошего вкуса, он, разумеется, убирает в угол халат, который вскоре возьмет с собой в психиатрическую лечебницу. Пару минут спустя он возвращается в библиотеку, но сопровождает его вовсе не какой-нибудь сержант полиции, а Мария, которая обнимает его и поздравляет, говоря, любимый, как я рада, ты это заслужил, будь начеку, а то эти шалопаи хотят устроить тебе – ой, что это за пятно у тебя на рубашке? Тут взгляд Марии устремляется к дивану.

– А эти двое что затеяли?

Она подходит поближе. И видит, что наверху лежит Орест Пуйч, а под ним Марк Видаль, актер, и говорит, что с ними такое? Уже пьяные валяются? Но что это, никак кровь?

Она беспокойно всматривается в лицо нобелевского лауреата. Взглядом требуя у него ответа.

– Да нет… они убить меня хотели, – отвечает будущий самоубийца с равнодушием человека, еще витающего в облаках.

Тут раздается телефонный звонок, как будто телефону тоже захотелось поучаствовать в разговоре, и нобелевский лауреат, который через несколько недель пребывания в клинике выбросится из окна, говорит, ни минуты покоя, и берет трубку с таким видом, как будто его совершенно замучили вниманием.

Звонят с телевидения, вы понимаете, какое дело, нам тут птичка напела, что… Да-да, нам прекрасно известно, что говорить об этом пока нельзя, но раз уж это наконец произошло, мы бы хотели первыми в мире обнародовать это известие. Сейчас подъедем, если не возражаете.

Хозяин, на котором раньше был халат, кладет трубку, весьма довольный. И видит, что Мария приподнимает пиджак того, кто пришел в плаще.

– Даже не вздумай, – говорит мой господин и берется за пепельницу.

Мария оборачивается: в руках у нее посеребренная табличка, на которой он видит свое имя и слова «пришел долгожданный день!», выгравированные большими буквами, и подписи друзей, не хватает только даты и…

Прочитав эти слова, обладатель гранатового халата роняет орудие убийства на пол. Необъяснимым образом пепельница раскалывается надвое, как будто решила, что уже выполнила свою миссию, для которой была создана.

– Ты можешь объяснить мне, что произошло?

– Они пытались меня убить. Оба.

– Послушай… Не понимаю: Марк Видаль? Орест? Они хотели тебя убить?

– Это Орест все подстроил. Гнусный завистник. Как зовут его сообщника, не знаю.

Мария думает, а вдруг все трое решили разыграть и ее. Подходит к трупам, чтобы получше их рассмотреть. Нет, они по-настоящему мертвы. И оборачивается к хозяину, который поднял куски пепельницы с пола, осторожно положил их на место и уселся в кресло. Тут раздается звонок в дверь, которого оба пугаются, но ни один не двигается с места.

– Гляди-ка! Должно быть, телевизионщики приехали, – говорит он, допивая последние капли арманьяка, еще оставшиеся в бокале. И наконец неторопливо встает, как будто его одолела лень, устало вздыхает и со словами «иду, иду, достали уже совсем» выходит из библиотеки.

Нам, книгам, не в новинку предсказывать будущее, потому что на наших страницах записано прошлое, настоящее и конец каждой жизни и нам дано читать между строк личной драмы каждого человека. Именно поэтому я уже знаю, что у Марии не хватит духу сдвинуться с места, а на лестничной площадке три съемочные группы телевидения надеются первыми проникнуть в дом. Меня вечно изумляет человеческая неспособность видеть линии своей судьбы, линии жизней, которые пролагают свой путь, и конечную точку каждой истории, которая уже где-то записана.

Мария смотрит как раз туда, где я стою, не видя моего зеленого переплета, потускневшего от солнца, столько лет освещающего меня всякий раз, как открывают шторы. В отчаянии качает головой. Мы слышим, как свежеиспеченный нобелевский лауреат открывает дверь. Мария думает, не может, не может быть, что это взаправду произошло. Затем предусмотрительно падает в обморок, и я становлюсь единственным свидетелем событий.

– Я вас прекрасно понимаю. Вы хотите ее смерти, не так ли?

– Да. Зла я ей не желаю, но ее смерть была бы для меня огромным облегчением.

Они помолчали. Сухопарый человек взял жареный миндальный орешек и сосредоточенно его пожевал, как будто на свете ничего важнее не было. Он поудобнее уселся на стуле, надел темные очки, за которыми скрывалась душа, осторожно огляделся и произнес, как будто речь шла о надвигающейся грозе:

– Что-нибудь придумаем.

Холодок пробежал по спине Карлеса. Так, значит, это была не шутка.

– Что вы имеете в виду? – сказал он, покрываясь потом.

– Любое затруднение, которое можно решить за деньги, не безнадежно. Вы со мной не согласны?

– Я не совсем вас понял.

– Все вы поняли. – Сухопарый человек взял еще одну миндалинку, с улыбкой ангельского терпения ожидая, пока собеседник признается, «да, я вас понял, сколько мне это будет стоить». Но что-то не клеилось. Чтобы ему помочь, он вкрадчиво заговорил, почти учительским тоном: – Есть человек, который создает вам трудности эмоционального и финансового характера и не желает слушать, когда вы просите его убраться с вашего пути.

– Да, вы совершенно правы, но…

Сухопарый человек встал и дружески кивнул ему:

– Если не поторопитесь, промокнете до нитки.

Перед тем как уйти с террасы, он сказал ему, «если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти», съел три последних миндальных орешка и исчез из виду. Карлес не решился обернуться, чтобы посмотреть, в какую сторону он пошел; он был ошарашен. Он взял кружку и отпил глоток. Пиво вдруг стало горьким, как никогда. Он не заметил, что терраса как-то очень быстро опустела, не обратил внимания на любезные предупреждения официанта. Он думал о Фран и о том, хватит ли у него смелости. Тут перед его глазами вставало нежное лицо Клер, и ему казалось, что да, для Клер он готов на любое безрассудство или практически на любое. И ему было страшно, потому что нельзя, чтобы в жизни перед тобой вставал такой жуткий выбор. Богам следовало бы это запретить. Отпив еще глоток пива, показавшегося ему разбавленным, он вдруг понял, что действительно промок до нитки.

Повесив рубашку на спинку стула, а брюки у окна, энергично растирая голову полотенцем и пытаясь высушить туфли, он проклинал тот день, когда обратился к Тино, который уже давно ему говорил, что есть такие люди, чья работа – решать любые проблемы.

Обсохнув, он побрызгал волосы одеколоном, надел сухую рубашку, поглядел на фотографию Клер, которую носил в кошельке, чтобы придать себе сил, подавил желание позвонить прямо из номера или с мобильника и направился в Ордино[16], где напротив банка «Кредит» был телефонный автомат. Расправил мятую и мокрую бумажку и набрал номер. Сухощавый любитель миндаля тут же ответил «да?», как будто ждал его звонка, чтобы продолжить начатый утром разговор.

– Давайте обговорим наше дело вкратце? Ничем себя не связывая.

Последовало многозначительное молчание. Карлес вздохнул и вернулся к тому, что для него было наименее важным:

– Это огромные деньги.

– Скидок не делаем, цену не обсуждаем, тщательно оцениваем риски, грозящие нам и клиенту, после заключения сделки и проведения оплаты не отступаем назад даже при возникновении препятствий, не предусмотренных клиентом; будучи истинными профессионалами своего дела, мы с готовностью берем на себя решение этих вопросов. Для обеспечения полной безопасности изучение профиля пациента и первый контакт с ним являются исключительно нашей ответственностью. Стопроцентная гарантия успеха, стопроцентная постоперационная безопасность. Попробуйте найти кого-либо, кто при таком качестве предложит вам более доступную цену.

Продекламировав этот панегирик самому себе, сухопарый человек выпрямился и посмотрел на стол, как будто ожидал на нем увидеть блюдце с миндалем. Карлес с закрытыми глазами размышлял. Условия суровые, гарантия абсолютная, отношение серьезное и уважительное, а со своей совестью пусть каждый разбирается сам. В общих чертах дело обстояло так.

– Суть в том, что мне хотелось бы об этом поразмыслить.

– Я уезжаю из Андорры сегодня вечером. Из соображений безопасности.

– Так что же, по-вашему, я…

– По-моему, мне уже как-то доводилось объяснять, что никаких соображений на ваш счет я не имею, – перебил его сухопарый человек, – но по прошествии четырех часов я буду далеко отсюда рассматривать другие предложения и расставлять новые приоритеты в своем клиентском портфеле.

– Не надо на меня давить. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Что ж, ничего не поделаешь. – Тот рассеянно взглянул на часы и уставился ему прямо в глаза. – В случае если ответа не будет в течение часа, сделка отменяется, мы с вами прощаемся и – мы никогда не разговаривали ни о чем связанном с вашей супругой. И вообще, мы с вами не знакомы.

– Я не могу принять подобное решение за час!

– А вы попробуйте.

Если бы он посмотрел на нее свежим взглядом, то не смог бы не признать, что она женщина красивая. Но милые черты были неотделимы от того, как отвратительно она себя вела в последнее время. Официант подвел ее к столику, она уселась, и он, нехотя поднявшийся ей навстречу, чтобы не привлекать к ним особого внимания окружающих, тоже уселся, с очень серьезным видом, опустив глаза. И стал ждать, пока она заговорит. Однако женщина долго разглядывала меню и задавала официанту глупые вопросы, как будто ей было страшно остаться с ним наедине. Потом заказала себе поесть, ничуть не беспокоясь о том, будет ли что-нибудь и он. Типичное поведение Фран. Когда официант взглянул на него, он ответил, что будет есть все то же самое, что и она, сгорая от нетерпения, когда же тот отправится восвояси.

– О чем ты хотела со мной поговорить?

Он все еще избегал ее взгляда. Но теперь, ожидая ответа, посмотрел ей в глаза. И его зрачки пронзила боль. Фран проколола их взглядом, она умела так делать, продырявила мозг и принялась читать его мысли, и тут он понял, что пропал, поскольку Фран уже догадывается, о чем он договорился с любителем жареного миндаля, какой контракт подписал, заплатив сто процентов стоимости авансом за полную гарантию того, что на него не падет ни тени подозрения, поскольку несчастный случай не только будет казаться таковым, но и произойдет при совершенно непредвиденных обстоятельствах. А теперь она со своей убийственной способностью будет по чайной ложке вытягивать из него признание, и он думал, прости меня, Фран, честное слово, я не хотел, ты даже не можешь себе представить, каким грузом лежит у меня на душе сознание того, что тебя скоро убьют, но будем называть вещи своими именами, ты сама этого добилась. Да, добилась, но, несмотря на это, когда он подписывал в банке квитанцию о снятии денег со счета, ему показалось, что ручка скрипит о бланк точно так же, как скрипит перо, когда королевский указ отправляет подсудимого на казнь. Карлес ожидал, что она скажет, убийца, я немедленно обращусь в полицию, и тебя не минует позор и тюрьма. Но вместо этого она спросила, ты все еще трахаешь эту сучку?

– Ты, как всегда, изящно выражаешься.

Фран положила на стол желтую папку и пододвинула к нему. Он открыл ее, ожидая увидеть фотографию, на которой они с Клер занимаются любовью в постели какой-то гостиницы в Арьеже или в Лангедоке[17], где можно скрыться от насмешливых приятелей, но не от хищного взора Фран, и обнаженная, милая Клер поглаживает его по груди, лаская так, как не ласкала ни одна из женщин. Но фотография не имела никакого отношения к ночам, проведенным с Клер; она была сделана в тот день, когда он согласился переправить чемоданчик в Монпелье для одного субъекта, готового заплатить большую сумму, если не задавать никаких вопросов. Карлес оторвался от фотографии и поглядел на Фран. Та улыбнулась ангельской улыбкой и наклонилась к нему поближе, как будто хотела чем-то поделиться по секрету:

– Держу тебя за яйца.

– Я даже не знаю, что в нем было.

– А я знаю.

– Шантажировать меня вздумала?

– Нет.

Она сделала вид, что любуется огромным букетом цветов, стоящим возле зеркала в углу ресторана.

– Тогда зачем ты меня сюда вызвала?

– Я готова начать переговоры о разводе, – сообщила она. – Поделим пополам все акции, сумму, вырученную от продажи обеих квартир, и дом.

Два года и три месяца он дожидался этих благословенных слов, и наконец они звучат именно сейчас.

– Дом мне не нужен.

– Нет-нет. Все пополам.

Поверить в такую щедрость было невозможно. Что-то тут было не так. Или она наконец стала нормальным человеком? Слишком много лет они прожили вместе для того, чтобы он внезапно в это поверил.

– Зачем же ты тогда мне показала эту фотографию?

– Да так, на всякий случай… Чтобы ты знал, что, если играешь нечисто, мне про тебя известно все…

Все? А знаешь ли ты, о чем я говорил с сухопарым любителем миндаля? Что за тобой следят день и ночь, готовясь тебя…

– …но только при одном условии.

Он закрыл папку и вернул ей, не снизойдя до того, чтобы порвать фотографию. Сейчас он ждал, какое условие она поставит. Скорее всего, нечто совершенно неприемлемое, и все останется по-прежнему, только виноватым в этом окажется он.

– Я хочу пролететь над Андоррой.

– И все?

– Ну да.

Молчание. Они все еще избегали встречаться глазами. В чем же тут подвох?

– И больше ничего? – повторил Карлес.

– Ну что ж: не хочешь, не надо.

– Нет, погоди.

Он представил себе в общих чертах то, что она только что предложила. Но где же подвох?

Теперь она поглядела ему в глаза и, пытаясь подавить улыбку, проговорила: совсем я тебя сбила с толку, да? Но если ты не согласен на это простое условие, обед окончен и все будет по-прежнему.

– Хорошо. Я сделаю заявку.

– Никаких заявок. Импровизация. В частном порядке. Уяснил?

– Ты же знаешь, что я не имею таких полномочий.

– Надо же… А сучку всего пару дней назад катал и никаких заявок не делал.

Если она так пристально за ним следила, то ей могло быть известно все. Включая разговоры с сухопарым.

– Один полет, и дело с концом?

– С нами полетит еще один человек. А ты будешь делать вид, что не имеешь ко мне никакого отношения. Что ты просто нанятый мной пилот.

Тут он все понял. И попытался представить себе, что это может быть за субъект, но ничего не вышло.

– Да или нет? – уточнила Фран, убирая конверт с фотографией в сумку, как будто собралась уходить.

Карлес не мог в это поверить: каким бы невозможным это ни казалось, Фран в кого-то влюбилась. Счастье-то какое, господи боже.

– Я постараюсь все уладить.

– Ну уж нет. Уладишь, и все. Или я ни на что не согласна.

В тот день, когда он признался Фран, что он хочет влюбиться, что хватит, он выходит из игры, не в силах больше выносить таких прохладных и натянутых отношений, когда уже и непонятно, зачем мы вместе живем, она обдала его ледяным взглядом и сказала, даже и не думай: мы будем вместе до самой смерти. И к тому же ты и так вытворяешь все, что тебе заблагорассудится, целыми днями рискуешь жизнью, воображаешь себя киногероем, ходишь в обнимку с ублюдками-фотографами и с альпинистами с переломанными костями, деньги гребешь лопатой, живи не хочу. Чего тебе еще не хватает?

Тогда и начались проблемы. Тогда он на полном серьезе стал видеть во Фран врага, поскольку она начала вести себя как враг, который и сам не живет, и другим не дает, а ему настолько запала в голову навязчивая идея, что ребята на работе начали над ним потешаться, дали ему кличку Печальный Чарли и стали говорить, ты так ненароком размечтаешься, да и разобьешься, вот тут-то Тино и заявил, не знаю что с тобой творится и что произошло, но есть у меня такие знакомые, которые решают все проблемы на свете, и дал ему номер телефона, по которому через подставное лицо можно было с ними связаться, а он, дубина стоеросовая, черт бы его подрал, возьми да и позвони, и вот теперь, сколько ни набирай он этот номер, трубку никто никогда не берет, хоть тресни, и он уже понял, что телефон отключили из соображений безопасности, и где мне теперь искать этого субъекта, который жрет миндаль, и как сказать ему, не надо, все уже разрешилось само по себе, трудности, связанные с пациентом, устранены, я не хочу рисковать зря, понимаете?

Пользуясь тем, что им нужно было вдвоем лететь на вертодром в Тирвии[18] за мужчиной, с которым случился инфаркт, чтобы переправить его в больницу в Эскальдесе[19], сразу же после взлета он перекрыл связь с Центром и снял защитный шлем, и Тино испуганно спросил, ты что творишь, а он показал ему знаками, чтобы тот тоже снял наушники, а после прокричал, «дай мне еще раз номер того типа, который решает проблемы». Тот ответил, да, конечно, и они направились в Тирвию, а у Карлеса от сердца отлегло. По возвращении, когда миссия была окончена, они пошли в бар Гонсальвеса[20], и Тино, козел этакий, дал ему все тот же самый треклятый номер телефона, а Карлес ему, ну что ты, Тино, это не то: я восемьдесят раз туда звонил, а трубку никто не берет.

– Да что с тобой стряслось? Какой-то ты…

– Да нет. Просто… Короче, мне нужно с ними переговорить.

– Слушай, нет у меня никакого другого номера.

Черт бы подрал и Тино, и этого типа с его миндалем. Ну и что мне теперь делать, а? Э? Что теперь делать? Орать во всю глотку, послушайте, не убивайте Фран, это уже ни к чему, и у меня на совести, от которой никак не отвертишься, не будет трупа? Он весь покрылся холодным потом, ведь к тому же стопроцентных гарантий нет даже у Господа Бога. Ну, может, у него и есть, а вот субъект, который жрет миндаль, вполне способен сесть в лужу и все испортить; даже если раньше такого не случалось.

Прогулка вышла самая что ни на есть дурацкая, уму непостижимо. Фран, при полном параде, сидела впереди, рядом с ним, как в старые добрые времена, а этот болван, который к ней привязался (сурового вида субъект с идиотским хвостиком на затылке, прибывший на серебристом «мерседесе» и манерно и невнятно изъяснявшийся по-французски на диалекте богатых кварталов Парижа), помалкивал и, можно было надеяться, пытался не показать виду, что его выворачивает наизнанку. Когда они пролетали над церковью Святого Микеля в Энголастерсе[21], Фран поглядывала через плечо и в восторге вскрикивала, смотри, миленький, какие коровки, а Карлесу это казалось невероятно смехотворным, и, сосредоточиваясь на управлении вертолетом, он делал вид, что машина сотрясается от ветра, чтобы доставить себе удовольствие увидеть, как вытошнит этого самого chéri[22]. Однако французишка был крепкий и держался молодцом. Вернувшись на базу «Бета», они пошли все вместе выпить кофе. Карлес подумал, что, вероятно, в последний раз видит несчастную сучку Фран, которой недолго осталось жить, и, пользуясь тем, что chéri куда-то ретировался – отправился, наверно, блевануть в тишине и покое, – сказал ей по старой дружбе, «береги себя, Фран».

– Ты это о чем?

– Будь осторожна. Чтобы с тобой не приключилось ничего плохого.

– А что со мной может приключиться?

– Дело не в том, просто…

Нет. Некоторые вещи сказать ей было невозможно. Он не мог ей объяснить, что всеми силами пытается дозвониться до наемных убийц, которые рано или поздно, со дня на день, то есть очень скоро, ее… в смысле, ее…

– Скажи, с чего ты взял, что со мной может случиться что-то недоброе? – Она строго на него уставилась. – Этот мужчина мне не пара? Да? Ты об этом?

В этот момент chéri вышел из туалета; Карлес махнул рукой, поступай как знаешь, мне очень жаль, я сделал все, что мог, и внезапно, так что ни Фран, ни ее спутник не успели среагировать, поцеловал ее в губы, и на этом они навек простились, более чем прохладно, как и следовало ожидать.

Он поглядел вслед бесшумно скользящему «мерседесу», в котором они направлялись в сторону Пас-де-ла-Каса[23], по дороге во Францию, изящные, как живые боги в солнечных очках, и мысленно обругал себя за то, что струсил и не предупредил ее.

Вышло так, что именно Тино прерывающимся голосом сообщил ему по рации, придется тебе заехать в больницу, Чарли, дело в том, что… Значит, так…

Еще не зная, о чем идет речь, он все уже понял, и удивляло его только то, что так скоро произошла эта авария, столь тщательно подстроенная, чтобы ни у кого и мысли не было об убийстве, о преступлении бессмысленном, ведь отправлять Фран на тот свет было уже вовсе ни к чему.

– Есть подозрение, что Фран, – продолжал потухшим голосом Тино, – в общем, похоже… даже вероятно, что ее убили.

– Но как это могло случиться?

Жуть. Стопроцентная постоперационная безопасность, проклятие, зачем я в это ввязался, господи, и что мне теперь делать. Его раздумья прервал голос Тино:

– И ее, и мужика, который вел машину.

– Но почему ты говоришь, что…

– Инсценировка несчастного случая. Шитая белыми нитками. Давай я за тобой заеду. Где ты?

– В Монтгарри. Уже закончил. Вылетаю немедленно. Ты на базе «Бета»?

– Чарли…

– Да?

– Я очень сожалею.

– Спасибо, Тино. Скоро прибуду.

Все из-за тебя, Тино, из-за того, что дал мне номер телефона, который никогда не должен был мне давать, а я не должен был просить.

Он и думать забыл о Клер, он забыл, что все это затеял для того, чтобы все в их жизни переменилось. Потрясение было слишком велико. Вертолет уже набирал высоту, а он все еще думал, а не унести ли ноги на край света, ведь и дня не пройдет, как все будет раскрыто.

Пролетая над хижиной Пероза, он без особого интереса заметил, как разбрелось по долине обширное стадо баранов, равнодушных к драмам, творящимся на небесах. Только пастух задрал голову, приставив ладонь ко лбу, как козырек кепки. Пилот повел машину по спирали вверх для соблюдения необходимой дистанции при перелете через перевал Аула; это его приободрило, доказывая, что, как бы он ни паниковал, лучше быть живым, даже если ты боишься и тебя мучает совесть, чем жертвой топорно проведенного убийства, которое должно было сойти за несчастный случай. И тут под действием вибрации укрепленный под задним сиденьем маятник наконец отцепился, заработал и привел в действие механизм, два дня тому назад установленный уже мертвыми ныне богами в солнечных очках, и на глазах у перепуганного пастуха и у стада баранов вертолет величественно взорвался, внезапно преобразившись в колесницу Ильи-пророка, гигантский, печальный и в своем роде прекрасный огненный шар. И вот клуб огня превратился в сгусток дымящегося металлолома и грянулся о землю возле хижины Пероза, неподалеку от скромного надгробного памятника, как будто ему тоже хотелось на пастбище к баранам. Когда все снова стихло, дрожащему от ужаса пастуху показалось, что из-под земли раздался хриплый замшелый голос: ядрена мать, угомонитесь, суки! Опять явились к нам мудилы с фотовспышками…

– Ты слышишь меня, Клавдий?

– Что?

– Слышишь?

– Да.

– И что я тебе сказала?

Он оторвался от книги, в которую был погружен, и молча смотрел на нее.

– Что я сказала? – нетерпеливо повторила она, стоя в дверях кабинета.

– Не знаю.

Она глубоко вздохнула, чтобы запастись терпением.

– Я ушла.

– Хорошо.

– Приготовишь себе обед.

– Конечно.

– Бобы стоят возле микроволновки.

– Я не знаю, как эта штука включается.

– Хорошо, я рядом с ними ковшик поставлю. Хорошо?

– Конечно. Когда ты вернешься?

– Не знаю.

– Хорошо.

– Ты даже не спрашиваешь, куда я пошла.

– Куда.

– Не важно. Бобы, ковшик, кухня. Уяснил?

– Да-да, спасибо.

Послышались шаги жены, бряканье посуды на кухне, потом она снова появилась в дверях кабинета. Он поднял голову. Она разглядывала его, как изделие, выставленное на продажу.

– Перед выходом из дома переодень рубашку.

– Я никуда не пойду.

– Слышишь? Переодень рубашку, если пойдешь куда-нибудь.

– Чем тебе моя рубашка не понравилась?

– Она ужасна.

– Я никуда не собираюсь, – пробормотал он, отстаивая свое.

Но шаги жены уже удалялись вглубь коридора. Он услышал еще, как заскрипела, открываясь, дверь квартиры и как жена, смирившись со своей судьбой, ее захлопнула.

Клавдий снова надолго уткнулся в книгу в тишине квартиры. Через час с лишним он поднял голову: ему хотелось есть.

– Эрминия?

Никто не ответил. Тогда ему смутно припомнилось… Нет, точной уверенности в том, о чем она говорила, у него не было. Он поднялся и вышел из кабинета.

– Эрминия?

Проходя по коридору, он заглянул в кухню. Увидел ковшик и бобы, и тут все вспомнил. Насыпал нут в ковшик и поставил подогревать на медленном огне. Вышел из кухни. Уселся в гостиной в кресло и стал внимательно вглядываться в картину, которой бредил уже несколько месяцев. С тех пор как истратил на нее последние деньги, вопреки протестам Эрминии, в негодовании заявлявшей, что, поставив единственное действующее лицо к зрителю спиной, художник[24] над ними просто насмехается. Да, женщина на картине была изображена со спины. Но можно было почти наверняка угадать, как выглядит ее лицо в профиль, и это делало незнакомку привлекательнее. На нее было приятно смотреть, хотя просторная крестьянская одежда и скрадывала очертания фигуры. Ему хотелось как следует разглядеть ее лицо. Куда она направлялась так решительно? Вдаль, туда, где на горизонте…

Он встал и подошел к холсту. Впервые за многие месяцы, прошедшие с тех пор, как они приобрели эту картину, он заметил, что там, куда шла женщина, что-то сияло таким блеском, что казалось, будто…

– Гляди-ка, – сказал он вслух, хотя говорить было и не с кем.

Он вплотную приблизился к полотну, к этому сиянию. И краем глаза взглянул на крестьянку, словно, подойдя так близко, обогнал ее и, ненавязчиво обернувшись, мог уже как следует разглядеть ее лицо. И увидел его. Сияющее, лучезарное.

– Доброе утро! – сказал он, не в силах оторвать от нее глаз. – Куда вы направляетесь?

– Туда. К свету. А вы?

– А я нет… Я хотел только увидеть ваше лицо.

Крестьянка остановилась и, с весьма беззаботным видом уперев руки в боки, от души расхохоталась:

– Вот и увидели. Откуда вы?

– Я и сам толком не знаю. Можно я пойду с вами?

– Конечно.

– Какой приятный запах!

– Вы это про коровяк?

– Ах, я уже так давно не… что вы сказали?

Он уже осознал, что безнадежно влюбился в эту женщину. И с некоторым сожалением обернулся, но не увидел ничего, кроме окрестностей села, где, наверное, жила эта крестьянка, казавшаяся ему необъяснимо привлекательной. Он был немолод, но чувствовал, что полон сил, решимости, стремления к счастью, желания видеть восходящее с Леванта солнце, и сказал крестьянке, если ты дашь мне руку, мы пойдем вместе смотреть на восход солнца, которое вот-вот выкатится из-за… как называется эта возвышенность?

– Ослиный холм[25].

– Ослиный холм. Какое прекрасное название.

– Это просто его название. А вас как зовут?

Профессор протянул ей руку. Первый отрезок пути он знал на память, ведь он давно его разглядывал, сидя у себя в гостиной. Но они уже вышли на менее знакомое место, ярче освещенное восходящим солнцем…

– Господи, какая свежесть!

По обе стороны дороги тянулось жнивье.

– Да, это роса.

– Ах, роса… – растрогался профессор, вдыхая полной грудью. И представил себе, что ему восемь лет и он шагает по тропинкам Сау[26]. Он повернулся к женщине.

– Я люблю тебя, – сказал он. Все еще держа его за руку, она поглядела ему в глаза и рассмеялась; смех показался ему похожим на журчание ручья. Тут до Клавдия донесся свежий запах ржаных и пшеничных колосьев, недавно скошенных и связанных в снопы.

С неясным чувством вины он оглянулся на запад. Виднелось только село крестьянки, как несколько минут назад, будто они и не сдвигались с места, хотя свет с востока становился все ярче.

Клавдий и смешливая крестьянка очень скоро дошли до Ослиного холма. Солнце уже поднялось выше, теряя желтизну зари, и теперь глазам было больно смотреть прямо на него. Все в округе сияло. До вершины холма доносился запах скошенной пшеницы. А внизу было жниво, снопы, сложенные в стога…

– Вы до сих пор так и жнете? – спросил он, указывая на стог возле дороги.

– А как же еще?

Он решил не уточнять. Происходившее с ним было невероятно; он взял крестьянку за руки и спросил, как ее зовут. Она улыбнулась и спросила, глядя на карман его рубашки:

– Что это такое?

Он опустил голову. Авторучка. Достал и протянул ей:

– Хочешь, подарю? Она серебряная.

Ручка осталась лежать у нее на ладони.

– А что с ней делать?

– Писать. – И немного пристыженно добавил: – Ты ведь умеешь писать?

– Нет, что вы!

Она вернула ему ручку, потеряв к ней интерес:

– Разве пишут не карандашом?

Он присмотрелся к ладоням девушки: у нее были сильные рабочие руки; почти мужицкие.

Назад они шли по той же дороге.

– Как называется это село?

В ответ она рассмеялась своим переливчатым смехом.

– Правда, как оно называется?

– Как же ему называться? И придут же в голову такие вопросы!

Он замолчал; чем ближе они подходили к селу, тем сильнее он чувствовал какое-то сопротивление, не дававшее ему шагать свободно. И с каждым шагом оно увеличивалось.

– Что с вами?

– Я сам не знаю. Поддержи меня…

– Мы уже не на «вы»?

– Как тебя звать?

Но как только девушка открыла рот, чтобы ответить, Клавдий почувствовал, что его втягивает в себя какая-то сила, определения которой он не знал. Он еще успел заметить движение губ девушки, что-то ему говорившей, может быть назвавшей свое имя; но слова не долетели до его слуха. Тут он ударился о землю и очутился в кромешной тьме, словно внезапно ослеп.

Он был в каком-то помещении, в котором пахло чем-то знакомым, хотя он не мог сказать чем. Он встал, потирая ушибленные ягодицы. Его шаги звучали гулко, словно он находился посреди пустой комнаты. Через пару минут глаза его привыкли к темноте. В ней был рассеянный свет, исходивший непонятно откуда. Он сделал несколько шагов, отдававшихся эхом. Дошел до отверстия, похожего на дверь, выходившую… Тут он различил панели аварийного освещения и понемногу начал понимать, в чем дело. Сигнальная разметка освещала зал слабым светом, и его глаза, привыкшие к сиянию солнца на Ослином холме, на несколько мгновений ослепли. Сеть аварийного освещения, будто это театр… Словно… Нет же: на стенах висели картины. Экспонаты. Музей. По собственным следам он вернулся на место, где приземлился. И с трудом узнал картину: это была «Крестьянка» Милле. Его картина; его крестьянка, изображенная большей частью со спины. Он был в музее. В музее? Он был в выставочном зале, из которого можно было пройти еще в два зала с выходом в просторный коридор. В начале коридора висела табличка, надпись на которой ему при таком слабом свете разобрать не удалось.

Он побродил по другим залам; что это за галерея, он в точности не знал. Как следует разглядеть экспонаты, чтобы угадать музей по ним, ему тоже не удавалось. В конце концов он решил: судя по экспозиции, это Городская картинная галерея; но даже при слабом освещении было ясно, что он не совсем прав, потому что вид у помещения был очень современный, как будто его недавно отремонтировали, и занавески, годами собиравшие пыль, куда-то исчезли. Он пошел быстрее и услышал, что звук его шагов необычайно гулок. Четкого плана действий у него не было, но инстинкт подсказывал ему, что не имело смысла обнаруживать себя, пока он получше не разберется в произошедшем. Вдобавок «Крестьянка» Милле висела у него дома, а вовсе не в Городской картинной галерее. Он настолько запутался, что самое необъяснимое, то, что картина всосала его в себя и впоследствии выплюнула, в данный момент его отнюдь не беспокоило.

После нескольких часов хождения туда-сюда он убедился: он в полностью отремонтированной Городской картинной галерее. Это его успокоило и уверило в нереальности происходящего. Увидев табличку, указывавшую, как пройти в мужской туалет, он вспомнил, что ему ужасно хочется пить; и, зайдя в уборную, вдоволь напился воды из-под крана.

Местонахождение его было вполне очевидно; однако, когда загудела какая-то приглушенная сирена, зажглись тут и там огоньки, а шаги толпы отозвались эхом, все это выглядело весьма правдоподобно, и он почувствовал себя настолько не в своей тарелке, что решил, что все-таки не спит. Профессор решил на время скрыться в туалете, чтобы выиграть время и все обдумать. Неловко объяснять свое присутствие тем, что ты был извергнут из недр произведения искусства.

Кстати, который час? По его часам… определить это было невозможно: они не тикали. Не идут? Я же совсем недавно менял батарейку? Как бы то ни было, он, несомненно, просидел в туалете больше часа и помаленьку привык к наполнившим галерею звукам, шагам, обрывкам разговоров, приглушенным смешкам сторожей, цокающим каблучкам одной дамы… Он вздохнул полной грудью и вышел в коридор, притворяясь таким же посетителем, как и все остальные, пытаясь и виду не подать, что совершил неизвестное ему самому правонарушение. Как самый обычный посетитель, он направился к трем залам в глубине. В этот раз ему удалось прочесть надпись на табличке: «Выставка из коллекции фондов Ж. Г.». Конечно же, в этих залах выставлялись временные экспозиции. Он набрал побольше воздуха и пошел к выходу.

– Это невероятно, невероятно… – тихо повторяла изрядно постаревшая Эрминия, хватаясь за дверь, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. Раскрыв рот, она глядела на мужчину, который стоял на пороге, не решаясь войти.

– Что невероятно? – пробасил громкий голос из глубины квартиры.

– Клавдий… – чуть слышно пробормотала женщина, не веря своим глазам.

– Мне кажется, я оставил бобы на плите.

– Как? – в полуобморочном состоянии спросила Эрминия.

– Мне очень жаль. Всю кухню, наверное, закоптил.

– Да это, никак, Клавдий?! – вскричал обладатель громкого баса, подходя к двери.

– Можно я пройду? – Профессор продолжал делать вид, что не замечает крикуна, но шагнуть вперед не решался.

– Разумеется, – ответил игнорируемый им субъект. – Но откуда же… – И, обращаясь к Эрминии, продолжил: – Ведь это же Клавдий, собственной персоной?

– Ох, что-то мне нехорошо, – проговорила Эрминия по пути к дивану, куда она, видимо, направлялась, чтобы поскорее присесть.

– Сколько же времени прошло с тех пор?.. – спросил он, входя в гостиную, обстановка которой показалась ему совершенно изменившейся. «Крестьянки» на стене уже не было.

– Сколько же времени прошло с каких пор? – спросила Эрминия, садясь на старый диван, потирая руки и все еще не веря собственным глазам.

– С той поры как… Даже не знаю. С тех пор как… Нет-нет, не так: с тех пор, как меня нет. – Он указал на нее. – Ты изменилась.

Тут он решил зайти к себе в кабинет, находившийся возле столовой. И уже на пороге его пронзила боль: и письменный стол, и все его любимые бумаги куда-то подевались, а на месте книжных полок были наклеены кошмарные обои, как будто для кого-то стало насущной необходимостью стереть с лица земли все следы его жизни. Он почувствовал, что мужчина в некотором смятении положил ему руку на плечо.

– Дело в том, что мы… В этой комнате…

– Вы тут живете?

Он вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. Сидящая Эрминия в ужасе смотрела на него.

– Нужно об этом сообщить… – наконец решилась она.

– Кому? – спросил Клавдий с прохладным любопытством.

– Не знаю. Доктору Грау. Правда же?

– Да, прекрасная мысль, – одобрил мужчина и трусливо ретировался из гостиной.

Эрминия не находила в себе мужества сказать, пора бы тебе знать, Клавдий, что мертвые домой не возвращаются. Ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она упрекает его в том, что устроила ему невероятно дорогие, но самое главное, трогательные, ужасно трогательные похороны. Она пыталась сдержаться и не рассказывать ему, как молилась всем богам, чтобы те дали ему приют, и Всевышнему, чтобы Он упокоил его душу. Ей было неловко упоминать о том, как она безутешно рыдала, чувствуя себя виноватой; как плакала она от ярости, от горя, от безысходности, от мысли о том, что все могло быть иначе, и корила себя за то, что оставила его в тот день одного, и… Но прежде всего, хотя, как все живые, она этого и не понимала, она думала, ну и зачем же мне теперь эти бессмысленные слезы?

– Почему вы так… – проговорил Клавдий, глядя на жену. И мотнул головой в сторону коридора: – Что это вообще за тип?

Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Клавдий никогда не видел, чтобы она плакала так горько.

– Что здесь стряслось, вы можете мне объяснить?

– Это невероятно.

– Слушай, давай-ка объясни мне, или…

– Ты умер десять лет назад, Клавдий, – сказала она, достав из кармана платочек. – Десять лет назад.

Тут-то и ему пришлось присесть на диван.

– Умер? Десять лет назад? – Он сухо отмахнулся. – Ты с ума сошла.

– Сегодня годовщина, десять лет.

– Ерунда.

– Сегодня исполняется десять лет со дня твоей смерти, Клавдий. Все эти десять лет я поминала тебя каждый год.

– И от чего же я умер, если не секрет? – с легкой, почти заметной насмешкой осведомился он.

– От чего? – она уставилась в пустоту, как будто собиралась проткнуть взглядом стену. – Разве ты не знаешь?

– Послушай, Эрминия… Раз уж я сижу с тобой рядом, это доказывает, что я не умирал!

– Доктор Грау будет здесь с минуты на минуту, – пробасил мужчина, входя в гостиную.

Отрешенным, дрожащим голосом, переполненным накопившимся горем, Эрминия с оттенком негодования сказала, ты выбросился из окна, Клавдий. Неизвестно почему, ты никогда не говорил мне, что…

Она подавила рыдание и высморкалась. Потом поглядела ему в глаза и продолжала:

– Ты никогда ничего не говорил… – Она замотала головой. – Откуда же мне знать! Господи, это просто невыносимо.

– Пощупай меня, – сказал он, протягивая руку. – Потрогай. Ну же!

Она замерла, крепко сжимая платок, и протянула руку. Тремя холодными тонкими пальцами притронулась к запястью Клавдия.

– Ну что, убедилась? Никакой я не призрак.

– Прошло десять лет. И ты ничуть не изменился.

– Вот видишь? Я живой!

– Но ведь я-то постарела! Ты не заметил?

– Заметил. И вправду постарела. Не пойму, что за штука.

– Эрминия не лжет. Вы выбросились из окна, а я давал показания на суде, – вмешался бас.

– Какие показания?

– Поймите меня правильно, бедняжке Эрминии только этого не хватало, и я должен был ей помочь…

– Но показания-то о чем?

– О том, что вы и есть вы. С размозженной головой и переломанными ногами, но все же вы.

– Ради всего святого! – вмешалась Эрминия.

– Ну а как я ему объясню, – обиженно надулся ее приятель.

– А откуда вам было знать, что я и есть я? Мы с вами вовсе не знакомы.

– Да нет… Я-то да… Я вас знал… Вас все знают.

– Вы меня с кем-то перепутали.

– Вы были очень известным профе… Простите, вы очень известный… Зарапортовался совсем! Короче, знал я вас. – Он вновь обратился к Эрминии: – Доктор сказал, что подъедет минут через десять.

– Чтобы установить, живой я или мертвый?

– Ничего не пойму, ничего не пойму, – запричитала Эрминия, прижимая платок к носу, словно пытаясь приостановить поток горя и воспоминаний.

– Отлично, – подвел итоги Клавдий. – Мне все ясно. Можно зайти в туалет?

– Конечно-конечно, – ответил разговорчивый тип. – Дорогу вы знаете.

Уже через несколько минут он снова шел по залам Городской картинной галереи, в глубокой тоске, как будто весь этот город, машины, куда-то спешащие люди были ему противны.

Он не знал, какой сегодня день недели. Он вообще ничего не знал. Но был абсолютно уверен, что ни за какие сокровища не согласился бы, чтобы его обследовал доктор Грау. Он шел по музею куда глаза глядят. В зале XIV ему сразу же бросилась в глаза крестьянка, имени которой он не знал. Он подошел поближе. «Крестьянка». Это была его картина. Его солнце. Его крестьянка, не успевшая сказать ему, как ее зовут. Он долго стоял возле нее, бесконечно долго. Потом опять пошел бродить по галерее, немного обеспокоенный тем, что один из музейных смотрителей как-то странно на него поглядывает. По логике вещей, ничего подозрительного в его поведении быть не могло, но взгляды эти ему совершенно не понравились. Он сделал вид, что интересуется другими эпохами, и, отойдя от своей крестьянки, стал равнодушно разглядывать рисунок Пикассо, от которого в прошлом был бы в восторге. Все остальные картины не производили на него никакого впечатления, и ясно думать он не мог. Он ждал только часа закрытия галереи, и вот он наконец настал, и белокурая сотрудница музея с полными ногами принялась оповещать посетителей, мы закрываемся, будьте любезны, пройдите на выход.

Вместо того чтобы пройти на выход, Клавдий направился в уже знакомый ему туалет. Дождался, пока все утихнет. Погас свет. Тогда он выбрался из своего укрытия и устремился в зал, где была его крестьянка, пытаясь поменьше стучать каблуками. Вдруг его ослепил фонарик. Вероятно, за ним все еще охотился этот проклятый смотритель; а может быть, это был ночной сторож. Не раздумывая, он бросился бежать из зала в зал, в темноте ориентируясь по картинам и зная, что крестьянка уже недалеко. Сторож мчался за ним, гневно крича и угрожая, мигая мощным фонарем. Наконец он ворвался в свой зал и, сам не зная, что делает, со всех ног ринулся к картине. Через несколько секунд тяжело дышащий сторож со своим прожектором принялся осматривать помещение, заранее торжествуя, потому что загнал разбойника в тупик. Но в зале никого не было.

– Вот так штука! – протянул сторож. Глазам своим не веря, он еще раз оглядел все углы пустого зала. Ни души.

В мастерской стояли три реставратора и господин Ж. Г. собственной персоной, не проронивший за все это время ни слова. Руководившая ими женщина, на шее у которой болтались очки на бечевке, заключила, это необъяснимо. Все они внимательно разглядывали «Крестьянку» Жана-Франсуа Милле. Ее водрузили на пюпитр, чтобы как следует рассмотреть во всех деталях. Все четверо наклонились к ней поближе. Крестьянка, чей профиль был еле виден зрителю, шагала навстречу восходящему солнцу, которое едва выглядывало из-за безымянного холма. Казалось, все в порядке. Но специалист, забивший тревогу, осторожно указывал на странные пятна возле фигуры крестьянки. Пятна, которые под определенным углом казались изображением…

– Давайте оставим все как есть, – перебил Ж. Г.

– Но до чрезвычайного происшествия этих пятен не было.

– Вы в этом уверены?

Никто не готов был в этом поклясться. Сам он прекрасно знал, что эти пятна появились недавно, но казалось, его это тревожило меньше, чем всех остальных.

– Влажность? – спросил он наконец.

– Исключено.

– Плесень.

– Нет. Здесь нет ничего, кроме красок.

– Нас посетило привидение?

– Ну что вы…

Заключение экспертов было единогласным: пигментный состав пятен, появившихся на картине всего несколько часов назад, полностью соответствовал эпохе, к которой относился пигмент всех остальных частей картины; и самым необъяснимым было то, что под этим размытым изображением не было другого слоя краски, только холст.

Владелец картины и всех прочих экспонатов, включенных в экспозицию для временной выставки, заявил, что не винит в происшедшем ни музей, ни городские власти, и все облегченно вздохнули. Вернувшись домой, он заперся в своем святилище и долгими часами созерцал «Крестьянку», надеясь уловить хотя бы малейшее движение. Он был уверен, что кто-то его опередил.

Когда я впервые убил ребенка, мне стало ясно, что нет ничего проще, но жизнь моя безвозвратно изменилась. С того момента я уже не был обычным человеком: я превратился в незаурядную личность. Раньше я не сумел бы сказать нечто столь естественное. Теперь мне это, без сомнения, по силам. И все потому, что мне заказан вход в Райские кущи и до конца дней своих я не забуду, что наказан. А может быть, восстану: есть у меня безумная надежда, что мне все-таки удастся туда проникнуть, вопреки запретам. Ясное дело, теплых чувств ко мне не питает никто, кроме адвоката; приходится признать, что я приговорен влачить свое существование в одиночку. У меня нет права вернуться домой: дом мой уже не дом мой. Ни сын, ни жена не желают меня знать. Ни мать, которая уже на ладан дышит, ни сестры не хотят больше никогда меня видеть. Я их не упрекаю: у меня у самого нет ни малейшего желания с ними встречаться. Я бы не знал, куда глаза девать, да и они тоже. Долгие годы, проведенные в тюрьме, помогли мне понять, что в жизни можно рассчитывать только на себя. За двадцать два года никто ни разу не пришел меня навестить, за исключением адвокатов; их у меня было пять, все пятеро по назначению, и ни за кем из пятерых особого желания порадовать меня не замечалось. Никто не пришел: ни старые друзья, ни родственники; все от меня отвернулись, и мне на это наплевать. Я живу один. Я сидел в одиночной камере и, выйдя из тюрьмы, буду жить в одиночку. Не знаю, почему мое освобождение наделало столько шума; я о нем не просил. Камера была для меня панцирем, защитой от ненависти, бушевавшей за ее пределами, в ней я учился и столько всего прочел, сколько на свободе мне не удалось бы прочесть никогда в жизни. Теперь мне предстоит видеть смену декораций, новые лица, мучиться тем, не узнает ли кто меня… Должен признать, что я хотел бы посмотреть, как малолетки пьют какао; я пройду мимо, как будто ищу кафетерий, где меньше всего народу, возле окон, выходящих на дорогу. А еще мне хотелось бы заглянуть им в глаза и дождаться ответного взгляда, чтобы удостовериться, догадались ли они, кто я такой, в чем состоит моя природа, въевшаяся мне в кожу, горящая у меня в глазах, или я сам все это надумал. Кстати, одно мне хотелось бы прояснить: если я в чем и раскаиваюсь, так это не в том, что я сделал, а в том, что так глупо позволил себя изловить. Никаких угрызений совести содеянное у меня не вызывает. Делать все это заново я бы, конечно, не стал, но не из-за детей, а из-за всей суматохи, снова пришлось бы скрываться, жить в страхе; да, самое главное, из страха, что меня поймают. В этом я признаюсь, несмотря на то что, если бы меня не выпустили, я был бы вовсе не против умереть в тюрьме. Ну их всех к лешему; совесть моя спокойна. И я никому не верю. Но, несмотря на все запреты, я все-таки вернусь и сяду за тот самый столик; и может быть, усевшись, увижу, как справа от меня ребенок пьет какао. Я ее пальцем не трону; однако по дороге в туалет был бы вовсе не прочь пройти от нее в двух шагах. Так можно было бы подумать, что жизнь снова началась с того момента, как все пошло наперекосяк. Скорее всего, я сам виноват, потому что прощелкал клювом. За всем не углядишь. Меня накрыли на месте преступления, потому что я не сумел сдержаться, когда эта свинья заорала в темноте. Не говоря уже о невезухе, случившейся тогда, когда четвертой из них вздумалось начать пинать меня в живот, и тут я потерял права… Эти права послужили вещественным доказательством, словно визитной карточкой моей, которую нашли, как только откопали тело, зарытое, по правде говоря, кое-как. Я им тогда сказал, что заходил в Шалаш за два-три дня до того, что там стряслось.

– Что же вы делали в Шалаше?

– Я люблю пешие прогулки, мне так лучше думается. Особенно в окрестностях Ромеу[27]. В тот день поднялся холодный ветер, и я зашел в Шалаш.

– По сведениям гидрометцентра, в ту неделю во всей округе было безветренно.

– Гидрометцентр по Ромеу в тот день не гулял.

– И за все эти двадцать… двадцать пять дней вы не заметили, что ездите без прав?

– Не обратил внимания. Когда вы в последний раз проверяли, на месте ли ваше водительское удостоверение? А? Может, вы сами его давно уже потеряли бог знает где.

Никто мне не поверил. Тогда я поклялся всем святым, что есть на свете, что говорю правду. Потому что врать невероятно трудно: нужно прекрасно помнить все то, что говоришь, то, на чем строишь свою ложь, чтобы себе не противоречить. Всегда найдется умник, способный тебя подловить. А разве вы раньше не говорили, что это было в пятницу, после уроков? Постойте, нет-нет: вы правы, я ошибся. Ошибся? Разве вы не сказали, что прекрасно все помните? И так мало-помалу тебя выводят из равновесия, и все труднее становится ясно мыслить. Тогда говорят, обвиняемый путается в показаниях и зачастую сам себе противоречит. Они нарочно так говорят, чтобы добить тебя, даже если ты невиновен. Теперь, за много лет, мне удалось построить версию происшедшего, по которой выходит, что я ни в чем не виноват. Ни в одном из пяти детоубийств. Все без сучка без задоринки. Но уже слишком поздно, я двадцать два года отсидел и у кого только не отсосал, а теперь, раз уж меня решили выпустить, собираюсь наведаться к одному знакомому с далеко не ангельским визитом. Так сказать, замыкая круг. Я хочу навестить того выродка-журналиста, которому, когда было обнародовано известие о моем освобождении, пришло в голову опубликовать мое недавнее фото. Его фамилия Велес, имени не помню, но лицо как следует запомнил, по фотографии из интернета. Из-за этого урода мне пришлось сбрить усы и побрить голову: напечатав этот снимок, он, свинья, меня оставил при всем честном народе без штанов. Сначала я подумал, а не разобраться ли мне сперва с тюремным фотографом. Но тот оказался ни при чем: его снимки тут же подшивают в досье. Это журналист, гаденыш, сам отрыл где-то мой портрет и напечатал его с таким комментарием, что в суд на него за это подать мало… Его, собаку, я простить не могу. Я понимаю, что передо мной стоит выбор: либо сделать так, чтобы всем было ясно, кто его, гада, пришил, либо нет. Видишь, какое дело? Мне самому неловко, что я начал так выражаться. Я был когда-то человеком культурным, но тюрьма портит все, даже манеры. Если я возьму на себя ответственность за гибель этой сволочи, то снова стану изгоем, мне придется уйти в подполье. Неохота-то как… А если скрыть, кто виновник его смерти, нужно будет сделать так, чтобы все действительно решили, что это был несчастный случай, все, кроме него самого: ему-то я не премину напомнить, кто я такой и за что он умирает. Скажу ему прямо в глаза. Пусть подыхает от ужаса, мудак и засранец. Я не сам ему отомщу: отомстят мои воспоминания. А пока не будем об этом упоминать даже в этих записках, которые никто никогда не отыщет и увидеть не сможет, потому что они надежно спрятаны у меня в голове. Я так привык целыми днями думать, что в мыслях у меня полный порядок.

Тут уж ничего не попишешь: приходится признать, что я не прочь бы выкурить сигарку и выпить кофе, глядя в окно на дорогу, и ни звонков тебе, ни воя сирен, ни криков, ты что, гнида, оглох, сука, всех этих граждан в форме. А что получается: оказалось, вот уже несколько лет, как по всей стране запретили курить в закусочных, и никто не протестует. Где, спрашивается, теперь курить? Я, конечно, болван, потому что вот уже пять лет как не курил, а тут, как вышел, снова принялся за старое. За полтора дня на свободе я успел выкурить тринадцать сигарет и чуть не облевался при этом, но книги пока не открыл ни одной. Сначала книгу нужно купить; или пойти в библиотеку, где спросят, как меня зовут, а это мне особенно неприятно. Это тебе не шутки, жить с именем изгоя, проклятого всеми. Как человеку мне на это наплевать, я ко всему привык, но в повседневной жизни создаются колоссальные неудобства.

Я понимаю, что слыву исчадьем ада. Я был учителем истории, с хорошей зарплатой, из приличной семьи, имел жену и сына и тащился от малолеток; то есть все было под контролем до тех пор, пока как-то раз не усложнилось. Я пообещал одной малолетке, что отвезу ее домой, но так сложилось, что поехали мы вовсе не туда, а в лес Ромеу, и тут она давай мне говорить, что вы, куда вы, куда вы, мне же в другую сторону, учитель, вы ошиблись. Совершенно вывела меня из себя и давай реветь и реветь, и мне стало настолько невмочь заставить ее замолчать, что пришлось заткнуть ей глотку раз и навсегда. Честное слово, она сама виновата, ведь убивать ее я, клянусь, не собирался. Распустила нюни, и вот результат. Однако все обошлось благополучно. Ходили толки о таинственном исчезновении ребенка и так далее и тому подобное, но ни к чему не привели. Я так легко отделался, что мне опять до смерти захотелось пощупать малолетку, и через несколько дней, на свой страх и риск, потому что размазню эту все еще искали, как будто можно ее было где-нибудь найти, я решился: наверное, дело было скорее в том, что мне вскружило голову все вместе – опасность, тайна, малолетки и жажда приключений… И что же, малолетка попалась не плаксивая. Рот до ушей. Но как только я кончил, эта мерзавка возьми да и скажи: а я вас знаю, ваша фамилия Руссо, вы у нас в школе работаете, правда? Такая ушлая оказалась, а на вид сама невинность. Я ей сказал, ты меня с кем-то путаешь, а она на это, меня подружки предупреждали, что вы странный тип, и были, оказывается, правы. Вот так Лолиту я затащил с собой в лес! Я понял, что для меня это представляло слишком большую угрозу, и дал ей выговориться вдоволь; даже про мой член она с ехидной ухмылкой что-то сморозила, и я сказал ей, кто тебя, шлюшка, научил таким вещам? А она отвечает, такие же учителя, как вы, господин Руссо. Так что пришлось мне ее задушить: другого выхода не было. И самое смешное, меня считают за больного. Вовсе я не больной; дело лишь в том, что, помимо периода барокко и Нового времени в целом, вплоть до Французской революции, мне также нравятся малолетки и от Лолит я без ума; но чтоб язык не распускали. Одно затруднение: будь они даже и не болтливы, послужив своей цели, мои малолетние любовницы должны быть нейтрализованы, умереть, чтобы и следа их не осталось. А виноват в этом не я, а обстоятельства: этого-то адвокаты, мешки с дерьмом, понять и не могут. Пятеро их у меня было, и ни один из пятерых меня не понял. Все лезли на стенку и читали мораль… Недоучки.

Я никак не ожидал, что моя тайна будет раскрыта и что вычислят меня так скоро. Я был чрезмерно уверен в себе, и это в итоге привело меня к изгнанию, а также к тому – и это сводит меня с ума, – что мне заказан вход в Райские кущи. Сколько всего приходится терпеть, ведь если я не сдержусь, меня снова отправят в тюрьму… Вот тюрьмы, в которых я сидел: Мансанарес, 4 года; Кан-Брианс, 6 лет; Льейда, 5 лет; и «Перекресток», 7 лет[28]. Пока не настал день, когда меня проинформировали, что выпускают на волю, и даже раньше срока. Оказывается, по каким-то непонятным причинам они должны были освободить меня раньше. Особенно я в этих тонкостях не разобрался, потому что всякий раз, когда адвокаты пытались мне их растолковать, думал о чем-нибудь другом; я знал, что приговорен к пожизненному заключению, и дни считать мне не хотелось.

На волю меня выпустили далеко от дома и сказали, что возвращаться туда нельзя. Чтобы не приближался к поселку даже на сто километров. Но я свободен, а потому собираюсь поступать, как мне заблагорассудится, и наплевал я на них на всех. Сейчас я еду в поезде, впервые за столько лет, и почти не смотрю в окно, потому что занят раздумьями и мысленными записями, по дороге домой, в поселок, в запретный край. Потом наведаюсь туда, куда обещал, а после, клянусь, уеду куда подальше. Чихать я на них хотел. Родных я навещать не собираюсь; никто из них даже видеть меня не желает. Сынок мой, которому сейчас столько же лет, сколько мне было, когда все это произошло, тут же сменил фамилию, зараза, и теперь уже зовется не Руссо, а ведь чего бы лучше можно желать для знакомства с девицами: как минимум можешь сойти за француза, что вовсе не плохо, разве нет? В общем, сынуля так ни разу и не пришел меня навестить. И черт с ним. Наплевать и забыть. Жена как-то раз явилась, и ничего хорошего не вышло. Пришла сообщить, что уезжает в дальние края, и наговорила мне кучу мерзостей; лучше бы вовсе не приходила. Черт с ней. Я и сам знаю, что никого у меня нет.

С малолетками я связываться больше не собираюсь, потому что за это слишком дорого приходится платить. Этого удовольствия я позволить себе не могу. Но хоть какое-то занятие найти себе придется. Учительствовать мне запретили и предложили несколько рабочих мест на разных предприятиях. Я с удовольствием начну работать; естественно, как только закончу неотложные дела. Может быть, пойду в трубочисты: буду много двигаться, возиться в саже, а смыв с себя всю грязь, переоденусь и, чистенький, сяду читать, и ни звонков тебе, ни воя сирен, ни криков, ты что, гнида, оглох, сука, всех этих граждан в форме. В глубине души я знаю, что на самом деле я нисколько не жесток. Я бы даже сказал, в своем роде я человек мирный; вся эта история с малолетками не имеет к этому отношения, и никакая это не болезнь: от малолеток тащатся все, и никого за это в тюрьму не сажают. Я признаю, что убивал пять раз, но насилие мне неприятно: меня довели до этого крики, обстоятельства… Жена моя не пожелала этого понять, поэтому и плюнула мне в лицо. Да-да, явилась ко мне в тюрьму и плюнула мне в лицо. Не буквально: плевок остался на стекле в помещении для свиданий в следственном изоляторе, где я отбывал предварительное заключение в ожидании суда. То есть еще до вынесения окончательного приговора о том, виновен я или нет. И уже давай плеваться! Даже на треклятые заседания паскудного суда она ни разу не явилась. Потом мы развелись, да и какой смысл жить с такой женщиной. Кстати, я даже не знаю, где она живет. В общем, все свалилось как снег на голову. Меня задержали в парке аттракционов, где я не смог сдержаться и начал лапать малолетку в комнате страха, где крики смешивались с визгом других малолеток, которые дорого бы дали за то, чтобы и их кто-нибудь пощупал и как следует напугал. Некто, я так и не понял кто, но, видимо, один из актеров, нанятых для того, чтобы наводить страх на посетителей, оглушил меня стулом и оставил лежать в темноте без сознания. Доказать мне ничего не удалось. И эти суки начали расследовать, и вышло… умеют они, гады, задавать вопросы. Вытащили на свет все пять смертей. И пока я путался в показаниях и сам себе противоречил, откопали эту свинью, рядом с которой обнаружилось мое водительское удостоверение. И уже не важно было, что я там плету, при таких вещественных доказательствах. До чего же они ловкие ребята: ведь я и сам уже было позабыл, что убил пятерых. Одну за другой. Но я кругом виноват: сам себя подставил. И попался по глупости: всего лишь лапая какую-то крикунью в семейном парке невинных развлечений, ни на что большее не претендуя. Нарочно, сука, не придумаешь.

Скрывая трепет, я понемногу приоткрыл дверь в Райские кущи, как будто совершая литургическое действо. И пробрался внутрь! За стойкой бара темнокожий парень раскладывал бутерброды. Повсюду разносился аромат кофе. Три столика были заняты. Я сел за свой столик; он был свободен. Тот самый столик, за которым двадцать два года назад я начал свою блестящую карьеру. Только устроившись поудобнее, я поглядел направо, словно все это было частью обряда инициации. Я устремил взгляд туда, где сидела первая малолетка, виновница начала всех моих бед. Но вместо ребенка, пьющего какао, там сидел какой-то дяденька и жрал гамбургер. Он поднял голову и изумленно посмотрел на меня. Надо сказать, что я изрядно струсил. Мужчина с открытым ртом, не переставая жевать, смотрел на меня и говорил, гляди-ка, сука, не тот ли это пакостный убийца, которого выпустили на свободу, мерзкий развратник, который тогда. И вот он прожевал то, что оставалось у него во рту, и улыбнулся, и я подумал, кто тебя, дурака, просил возвращаться в Райские кущи, и охота же, черт тебя дери, портить себе жизнь. И еще неизвестно, что задумал этот тип. А тип еще пару раз откусил от гамбургера и помахал мне, приглашая пересесть за его столик. И когда я, как завороженный, уже собирался ему повиноваться, меня опередил кто-то другой, другой дальнобойщик, до этого стоявший за моей спиной и направлявшийся теперь к столу своего приятеля с гамбургером, чтобы принять его приглашение. Я весь покрылся холодным потом. И думал, это же надо, какая история, жаль, что мне некому об этом рассказать. И пока я раздумывал, была ли необходимость так неразумно подвергать себя опасности, несмотря на заряд адреналина, на меня снова внезапно накатила тревога, доходящая почти до инфаркта, потому что оба мужчины обернулись и хмуро на меня посмотрели. Я снова покрылся холодным потом, думая, как мне пришло в голову открыть запретную дверь в Райские кущи? И тут официант, стоявший до того за стойкой бара, подошел ко мне и спросил, готов ли я сделать заказ. Что тут сказать: больше всего мне хотелось поскорее смыться, но в тоске, подхлестываемой риском, я заказал котлету и яичницу с жареной картошкой. Тем самым все больше подставляя себя под угрозу. Да, и бутылку пива. А когда он ушел, те двое напрочь обо мне забыли: из доносившихся до меня обрывков разговора я понял, что предметом их внимания был новый грузовик, который только что пригнали, стоявший на улице за моей спиной.

Я набросился на еду скорее с яростью, чем с аппетитом: один из первых обедов на свободе, но под дамокловым мечом. И тут застыл с раскрытым ртом, скорее всего полным непрожеванной яичницы и кусочков жареной картошки. В местной газете, лежавшей на соседнем столике, я увидел фотографию, показавшуюся мне знакомой. Я взял ее и замер. Вы верите в совпадения? А я не верю. Но это было уже слишком. Я вдруг осиротел, оставшись внезапно без цели в жизни: треклятый Велес глядел на меня с газетного листа, как будто его за всю жизнь сфотографировали один-единственный раз, потому что как раз этот снимок я и запомнил. А рядом – известие о смерти. Твои коллеги по редакции никогда тебя не забудут. Это же надо: вместо ликования я почувствовал себя обделенным местью. Внезапно, вдруг. Тупое ДТП покончило с ним, лишив меня возможности свершить правосудие… Мне не суждено сказать ему, я никогда тебе не прощу, что ты напечатал мою фотографию и гнусные слова, которые я знаю наизусть: «Вглядитесь в это лицо: мерзкий убийца, называвший себя Чудовищем из Райских кущ, на свободе. Берегите своих детей. А если встретите его… облейте раскаленным дегтем». Выходит, что он умер, а я тут ни при чем. Внезапно я почувствовал себя опустошенным. Я-то уж точно тебя никогда не забуду. Мне даже хочется сходить к тебе на похороны, особенно из-за того, что ты внушил читателям, что это я придумал пошлое прозвище Чудовище из Райских кущ. Придет же такое в голову! Схожу-ка я и вправду к тебе на похороны. Ты такая сволочь, что из-за тебя я превратился в человека, лишенного какой-либо серьезной цели в жизни. Хотя я мог бы найти кого-нибудь другого, вроде того судьи, который сказал, что пожизненное заключение для меня слишком милосердно. Или этих пятерых козлов-адвокатов. Или Хулиана из Мансанареса, который звал меня детоубийцей. Или Бастиду, который первым меня изнасиловал, когда не прошло еще и двух недель с тех пор, как приговор вступил в силу… Я так расстроился, оставшись без цели в жизни, что почти не заметил, как ткнул себе в рот вилкой, утыканной жареной картошкой. Делая вид, что все в порядке, я уставился в окно. «Чудовище из Райских кущ»! До чего же ты бездарен, журналист поганый. Зла у меня не хватает на такие вещи.

Черт возьми, будь они все прокляты: по улице, не видя меня, наверное, из-за того, что солнечные лучи отражались от стекол, шла моя бывшая жена, скотина с кислой миной, а я сидел тут с полным ртом. И я подумал, если ей заблагорассудится зайти в Райские кущи, можно мне будет просто взять и повеситься, потому что отправят меня обратно через два дня после того, как дали пинком под зад, за нарушение правила номер один, и заруби себе на носу: если приблизишься менее чем на сто километров к поселку, к своей семье или к семье одной из твоих жертв, окажешься здесь еще незнамо на сколько лет. А я, все эти годы в тюрьме лелеявший в голове образ того, как приоткрою дверь в Райские кущи, ответил адвокату и чиновнику, что на носу все зарубил, вас понял, будет сделано. Но сейчас я ждал, что за моей спиной откроется дверь, войдет Кармела и направится туда, где я сижу, размахивая ножиком или, того хуже, уставив руки в боки, и прощай мой обед. Так и произошло, и дверь открылась. Я встал и обернулся, все еще с набитым ртом. Кармела взглянула на меня в упор, но не узнала. И тут до меня дошло, что вовсе это не Кармела, поскольку Кармела сейчас на двадцать два года старше, чем была в тот день, когда плюнула мне в лицо; а еще я вспомнил, что, как только вся история стала достоянием общественности, она уехала из поселка вместе с сыном, потому что ей было невыносимо прожить там еще хоть несколько часов. Кармела что-то сказала темнокожему парню, а я оставил купюру на стойке бара и направился к двери, не переставая жевать и делая вид, что меня неожиданно настигли срочные дела. Я только сейчас уяснил, что так беззаботно бродить по свету мне нельзя. Раз уж ты изгой, то научись и жить, как изгой. Я приоткрыл дверь в Райские кущи лишь для того, чтобы покинуть это место навсегда, быть изгнанным навеки, хотя и не заметил поблизости ангела с огненным мечом. Прощай, картошка, прощай, яичница. Прощай, бутылка пива, из которой я не успел отпить ни глотка.

Там было человек пятьдесят, на мой вкус маловато народу. Я был в темных очках и нисколько не похож на тот портрет, что напечатал Велес. Я любезно кивнул, чтобы поблагодарить гражданочку, раздававшую памятные буклеты, и уселся туда, откуда все было неплохо видно. По прошествии некоторого времени, поскольку ничего не происходило, я принялся читать буклет; в нем говорилось, что распроклятый засранец Велес скончался в возрасте тридцати семи лет, успев стяжать всемирную славу за удар ниже пояса, коварно нанесенный им несчастному чудовищу из Райских кущ. Семья, товарищи по работе, друзья и чудовище из Райских кущ никогда тебя не забудут. Нам будет не хватать твоей улыбки. Спи с миром, подонок. Дочитав все до конца, я положил буклет в карман и сделал вид, что растроганно слежу за ходом церемонии. Прошло столько лет с тех пор, как я в последний раз был на чьих-либо похоронах, что действо показалось мне вполне занятным. Красавица-скрипачка и увядший пианист играли нечто чрезвычайно грустное, даря людям радость.

– Мои соболезнования, – шепнул я почти на ухо вдове, которая была чрезвычайно хороша собой. А после вышел из часовни, или зала, или не знаю даже, как называются теперь такие вещи, и оказался в толпе журналистов и фотографов, которые щелкали объективами, и тут я подумал, опять ты суешься куда не следует. Если в тюрьме кто-нибудь увидит эти фотографии, тебе крышка.

– Извините, пожалуйста, вы кто?

Я обернулся. Вопрос женщины с прекрасным, но скорбным лицом несколько выбил меня из колеи.

– Рядовой читатель Велеса. – И, чтобы не оставалось сомнений: – Он был выдающимся журналистом.

– Мне просто вдруг показалось, что…

Что было делать, расспрашивать дальше или отойти в сторонку?

– Что вам показалось? – решился я.

– Нет-нет, я подумала, что, может быть, вы с ним учились на одном курсе или…

– Что вы, что вы, придет же такое в голову! Я гораздо его старше. Скорее сгодился бы ему в преподаватели… но у меня он не учился.

Она вежливо улыбнулась и отошла к группе мужчин, которые оживленно что-то обсуждали. Я решил, что своей улыбкой женщина хотела мне сказать, пусть ты и старше, но мужчина видный. А я бы ей ответил, что слежу за собой как следует. Много лет отсидел, но за первые десять лет тюрьмы ни дня не провел без двух часов упражнений на растяжку и с гантелями и был незаменимым игроком в баскетбольной команде. Да, незаменимым до тех пор, пока не прошел слух, что я насиловал и убивал малолеток, тут они начали корчить из себя святош и перестали со мной общаться, понимаешь, какое дело.

– За первые десять лет! – В ужасе и изумлении вскричала бы женщина с прекрасным лицом. – Значит, ты больше десяти лет провел в тюрьме?

– И больше двадцати, – ответил бы я, заговорщически подмигнув.

– За убийство и изнасилование малолетних? – сказала бы она, надеясь, что поняла меня неправильно.

– Нет, – сказал бы ей я. – За изнасилование и убийство малолетних. Я не какой-нибудь там мерзкий некрофил. И клянусь, я не хотел их убивать, но они так орали, что…

– Зачем же ты явился на похороны столь высокоморального журналиста? – не отставала бы она от меня, умирая от любопытства.

– Одно другому не мешает. И наисквернейшему убийце приятно слышать о кончине сукиных детей.

– Прости, о чем ты?

– О том, что, кажется, я единственный, кто пришел это событие отпраздновать.

Прекрасная незнакомка застыла бы от ужаса. А я дружески положил бы ей руку на плечо и понял бы, что впервые за двадцать с лишним лет прикасаюсь к женщине. И расплакался бы оттого, что мир до такой степени ко мне несправедлив. Тут я бы решил, что поеду с ними на кладбище. Не для того, чтобы удостовериться, что Велесу уже оттуда не выбраться, а для того, чтобы не упустить возможность еще раз дружески положить руку на плечо женщине с прекрасным лицом.

На кладбище я бы вел себя очень скромно, а после спросил бы незнакомку, как ее зовут; а еще сказал бы ей, пойдем пообедаем, только платить придется тебе, потому что я гол как сокол. А потом бы добавил, и поскольку я вижу, что ты только того и ждешь, поедем к тебе домой и расставим все точки над «i».

– В каком смысле, расставим все точки над «i»? – спросила бы она.

– В том смысле, что ты мне расскажешь, кто ты такая и зачем сюда явилась, а я тебе скажу, что сполна расплатился за содеянное и, смотря как повернется жизнь, готов снова стать примерным гражданином. Мне очень хочется начать все снова. – Тут я бы дерзко указал на нее пальцем. – по возможности, вместе с тобой.

А она бы расхохоталась и заявила, до чего у тебя воображение богатое. Только пример ты привел дурного тона.

– Что ж, экспромт, – принялся бы я оправдываться.

– Давай-ка попробуй еще раз.

А я бы тогда с горечью сказал: «Как птица, покинувшая гнездо свое, так человек, покинувший место свое»[29].

– А где же твое место? – заинтересованно спросила бы она, очарованная совершенством фразы.

– Я много лет провел в одиночестве, потому что ни в ком из окружающих не видел причины для того, чтобы предложить им разделить мои мечты.

– Ни в ком?

– Ни в ком. – И тут бы я добавил: – Но ты совсем не такая. Ради тебя я готов покинуть гнездо и воспарить.

И тут она в восторге сказала бы: «Будь по-твоему, пригласи меня на обед, я за тебя заплачу, а потом пойдем ко мне домой и замутим, как малолетние».

Тут я огляделся вокруг, пытаясь найти свою новую подругу, но ее нигде не было: все разошлись. И она, и все друзья и знакомые Велеса. Асфальт, опустевшая мостовая. Насмешливый взгляд долготерпеливого кипариса. Тишина. Я остался один возле всеми покинутой ниши врага. Эххх, что за сука эта жизнь.

Можете звать меня Ферриол. Этим намеком, полным блестящей эрудиции[31], я начинаю повествование о своей жизни: пишу я его авторучкой из серебра высшей пробы. Мое теперешнее обитание на ничейной земле дает мне отличную возможность чистосердечно во всем признаться, поскольку скрывать мне теперь нечего.

Преступную деятельность я начал в возрасте четырех лет, в детском саду. Когда сеньорита Рузе, явно рассерженная, строго спросила, кто набросал красного пластилина в вазу с цветами, я укоризненно поглядел на Пласида[32], и воспитательница, не видя, что я пользуюсь ее легковерием, схватила несчастного малыша за руку и вывела в коридор, отчаянно ругая его за безответственное отношение к школьным принадлежностям. Я был уверен, что оправдываться Пласид не будет, поскольку ребенком он был замкнутым и к тому же понятия не имел, что означает выражение «школьные принадлежности». Что касается меня, ни малейших угрызений совести я не почувствовал: напротив, вся моя карьера началась именно с этого. Словно апостол Павел по дороге в Дамаск, я осознал – хотя для этого мне вовсе не понадобилось падать с лошади, – что во вселенной заключена уйма бесконечных возможностей, если уметь вертеться с умом.

С Пласидом я снова столкнулся много лет спустя; он так и шел по жизни с отрешенным видом. Я чуть было не попросил у него прощения, однако, когда он мне между делом сообщил, что работает на Бирже и преуспевает, решил, что при таком раскладе запоздалое раскаяние в давних грехах совершенно ни к чему. Несмотря на все это, больше всего меня удивляет, что иногда я думаю о том, каким был Пласид в детском саду, и мне все еще жаль бедняжечку. Скорее всего, потому, что у несчастного ребенка не было ни малейшей возможности отстоять свою недоказуемую невиновность. А может быть – если копнуть поглубже, – потому, что сердце у меня, в сущности, доброе.

Ясно одно: после того, что произошло в детском саду, я перешел невидимый рубеж и начал задерживаться все дольше и дольше там, где мне предстояло остаться навсегда: по ту сторону. И, принимая во внимание обстоятельства, в которых я нахожусь в настоящее время, есть нечто ироническое в моих разглагольствованиях о жизни вне привычных границ…

А жизнь, как вы можете себе представить, продолжалась: в шесть или семь лет я опустошил материнский кошелек. Когда она выразила свое неудовольствие и показала нам, что в кошельке ничего нет, ей даже не понадобилось слов, одно леденящее душу материнское молчание, действующее лучше всякого обвинения с предъявлением вещественных доказательств. Помолчав, она сказала: «Что это значит, а, дети?» Успев уже к тому времени успешно провести над матерью целый ряд сложнейших предварительных экспериментов, я взволнованно и в то же время всепрощающе покосился на сестренку. Опасаться мне было нечего, поскольку в порыве профессиональной дотошности я не только опустошил материнский кошелек, но и подложил сестре в рюкзачок, в котором она носила завтрак, пару монет, чтобы подумали на нее, как мне ни жаль было, что безнаказанность достается мне такой ценой. Не поймите меня неправильно, про цену я упомянул в том смысле, что мне жалко было двух монет; участь сестры, насколько я помню, была мне совершенно безразлична. В то время, несмотря на то что своего доброго сердца я еще не утратил, я уже зачерствел душой. Сестру наказали: она, бедняжка, так и не поняла, за что на нее градом сыплются пощечины. Тогда я понял, что две монеты были символом пошлин, которую иногда приходится платить за то, чтобы остаться безнаказанным. И что их нужно использовать без сомнений: списывать со счетов как издержки и больше об этом не задумываться. Тогда я еще не полностью осознал, что закладываю основы своей профессиональной карьеры.

Удостоверившись в том, что не чувствую ни угрызений совести, ни какого бы то ни было раскаяния, я окончательно решил, кем хочу стать. Хотя я и не стремился к этому, мне было на роду написано причинять людям зло: не обязательно физически их калечить, но наносить им какой-либо вред, мысленно не содрогаясь. Это легко сказать, но непросто уметь прожить. Важным шагом на пути к душевному зачерствению явилось дело Горошинки. Тогда мне было лет пятнадцать.

Все началось с шутки. Я заявил, что это такая умная собачка, что она сама, без посторонней помощи, научилась плавать. И бросил ее в темную воду под умоляющим взглядом девочки. Даже и не знаю: мне очень хотелось почувствовать себя важной птицей, потому что эти черные глазки меня неумолимо привлекали. До такой степени, что я их и сейчас вижу, как наяву. Щенок плюхнулся в воду. Плюх. И больше не выплыл на поверхность. Я думал, что у всех собак заложен в крови инстинкт плыть, чтобы не утонуть, но оказалось, что раз на раз не приходится. А черные глазки девчонки глядели на меня в ожидании, что песик высунет мордочку из воды, чтобы отдышаться и снова нырнуть в черные глубины озера в поиске затерявшихся на дне следов других собак. А черные глазищи смотрели на меня и верили в меня и через силу улыбались, потому что их вера была слепа, уставившись на неподвижную поверхность озера, а собачонка все не спешила продемонстрировать свое умение плавать кролем, как будто лапки у нее оказались налиты свинцом.

– Горошинка? – смущенно сказала она сначала. Потом, уже чуть-чуть перепугавшись, еще раз ее окликнула и в конце концов, забыв доверие, которое оказывала мне до тех пор, горестно крикнула: – Горошинкаааааа, – поглядела на меня обвиняющим взглядом и бросилась бежать, рыдая.

Признаюсь, что содеянное произвело на меня глубокое впечатление. С одной стороны, бедняга Горошинка, которую сожрали рыбы. Но самое главное, отчаяние моей кузины надолго повергло меня в глубокие размышления. Я начинал понимать, что в жизни преступника бывает множество тяжелых моментов – ты можешь их сознательно спровоцировать, а можешь и вовсе не ожидать.

Событие это имело такую важность, что до сих пор не вылетело у меня из головы. Мне становилось ясно, что путь мой будет весьма тернист, и, чтобы как следует поднатореть в своем деле, я должен буду закалить душу, как железо, и сердце, как сталь. Необходимо долго и упорно трудиться, чтобы прожить, не работая.

Я никого не хочу обижать и потому решил, что буду в равной мере чтить одновременно двух святых покровителей нашего ремесла: святого Ферриола из Бесалу[33] и святого Дисмаса Голгофского[34]. Каждый год я всенепременно праздную и восемнадцатое сентября, и двадцать пятое марта и не работаю, пусть даже появится передо мной доверчивая сумочка, из которой на меня поглядывает аппетитный кошелек. Праздники я чту строго.

Возможно, иные посчитают меня суеверным. Однако, следуя этим правилам, я могу считать себя истинным мастером. Хотя в нашей работе и не принято кичиться ни сноровкой, ни заработками.

А сколько гадостей пришлось мне делать в жизни!.. Это действительно меня огорчает. Поскольку я отдаю себе отчет, что навредил многим людям, не причинившим мне никакого зла. Может быть, конечно, они и сукины дети, но мне ничего плохого не сделали. Я крал кошельки в метро (это классика), целые сумки с кошельком, солнечными очками и тампонами, стоящие у входа в туалет или возле открытых всем ветрам пляжных раздевалок. Удостоверения личности, водительские права и паспорта, которые переправлял, причем зарабатывая хорошие деньги, новым и весьма довольным владельцам… Мне так везло, что случалось сесть попой в автобусе на что-то твердое и обнаружить, что это конверт, набитый сотенными купюрами! (Так было только раз, но все же было.) Кроме того, из своего послужного списка я не могу исключить даже те эпизоды, в которых я участвовал неохотно или сомневаясь в целесообразности своего участия; бывали и такие случаи, когда мне пришлось отказаться от выполнения заказа в силу врожденного понимания профессиональной этики.

Я тот, кто в восемьдесят третьем году украл картину Риго[35] из Лувра. Да, это был я. Ее все еще ищут. Наверное, до сих пор ищут и меня. А вышло это у меня самым что ни на есть идиотским образом; стащил я ее, можно сказать, случайно. Дело было так: я занимался приобретением разнообразной валюты на нескольких ветках парижского метро. Следует заметить, что именно на просторах метро профессиональная деятельность приносила мне самые оптимальные результаты, наибольшее удовлетворение и наиприятнейшее чувство комфорта, какое получаешь от постоянной и хорошо оплачиваемой работы; единственное, чего мне не хватало для полного счастья, так это супруги, которая спросила бы меня на пороге «как прошел день», а я б ответил ей «отлично, милая, отлично». Метро – неисчерпаемый кладезь в любой стране мира, и пренебрегать деловыми поездками было бы для меня неразумно. Как-то раз, будучи проездом в Париже, я заскочил в Лувр, ведь любовь к искусству никогда не покидала меня. И полюбуйтесь, что за оказия: там мне не только удалось стать счастливым владельцем двух кошельков, наивно оставленных в камере хранения (смехотворном шкафчике, в коем хранить что бы то ни было настолько опасно, что давно пора об этом сообщить в соответствующие органы), но и довелось заметить, что именно в том зале, где я наслаждался созерцанием живописи, рабочие меняли экспозицию или же занимались еще какой-нибудь тому подобной ерундой. Возможно, сигнализацию устанавливали; я уже забыл. Риго стоял на полу, в чехле, сквозь который разглядеть его было совершенно невозможно, а они толпились рядом и о чем-то оживленно спорили, глядя на стену и тому подобное. На мне был рабочий комбинезон, очень похожий на униформы этих типов из музея, так что на меня они внимания не обратили. Тут я как ни в чем не бывало беру под мышку Риго, а картина эта далеко не маленькая[36] (тогда я еще не знал, что речь идет о Риго), и направляюсь из зала восвояси, делая вид, что жую жевательную резинку (это всегда помогает мне успокоить нервы), прохожу залов двенадцать и уже ближе к выходу понимаю, что все тут при исполнении служебных обязанностей и я – еще один работник Лувра. Я неопределенно мотнул головой в сторону стоящего в саду грузовика; и совершенно без надобности, поскольку дела до меня не было никому. Ремонт шел полным ходом. Возможно, они строили те самые, не хуже, чем при Старом Режиме, стеклянные пирамиды. А я шагал к грузовику с Риго в руках. Миновав грузовик, я затерялся то ли в толпе желающих попасть в музей, то ли в обычном во всякий час скоплении народа на парижских улицах. И по прошествии нескольких минут нежданно-негаданно очутился на улице Сент-Оноре, таща на себе ношу, как измученный долгим рабочим днем посыльный.

Добравшись до пансиона, я заперся на ключ и задернул шторы. Снял серый чехол с картины, и взору моему предстало полотно Риго: Nunc dimittis во всем своем великолепии. И сердце мое бешено заколотилось при мысли, что я выручу за него миллионы. Я накрыл Риго покрывалом и спрятал его под кровать. А на следующее утро, по прочтении всех газет, добытых мной из киоска, располагавшего большим их разнообразием, обнаружил, что картина моя называется La Présentation de Jésus au Temple[37], а написана она была в 1743 году неким Гиацинтом Риго. И ценится она на вес золота. Вот те на. Оказалось, что она принадлежала Людовику XV до тех пор, пока не перешла в мою безраздельную собственность.

Оставшиеся дни моего пребывания в Париже прошли для меня под знаком слов, произнесенных старцем Симеоном при виде святого младенца. В то же время я готовил для нас с Риго надежный план побега. Звонкой монеты у меня было предостаточно, и я мог себе позволить роскошь просить об одолжениях и покупать молчание. Через пять дней (не хочу докучать вам подробностями сугубо профессионального характера), сполна оплатив оказанные услуги, я отправился домой. В гостях хорошо, а дома лучше. Там я собственными руками соорудил новую раму, вставил в нее картину и повесил на стену в гостиной. Гиацинт Риго. Отсутствие эстетических достоинств, вопиющая историческая неточность, совершенный анахронизм без какого-либо соответствия археологическим данным. Однако, представьте себе, сознание того, во сколько этот холст оценен, наполнило меня восторженной к нему любовью, подобной той, коей был охвачен старец Симеон, произнося свое «Ныне отпущаеши» при обстоятельствах, в которых я надеюсь не оказываться еще долгое время, пусть даже мне случится уверовать в бога. До сих пор изумляюсь разгильдяйству жандармерии.

С течением времени я узнал много любопытного: таинственный Гиацинт Риго не был окутан покровом тайны, а пользовался значительной известностью. Звали его Жасинт Ригау-и-Серра, а родился он в Перпиньяне в то время, когда этот каталонский город и все его окрестности еще не были подарены Испанией Франции[38]. Это меня заинтересовало, и я обнаружил, что в Перпиньяне есть музей Риго[39], где хранится его автопортрет[40], по слухам очень знаменитый, хотя я его никогда не видел. И решил, что мне необходимо его приобрести; а преимущество моей работы состоит в том, что прицениваться ни к чему не нужно. Для предварительного ознакомления я отправился в Перпиньян, обзавелся порядочным количеством денег в час, когда на двух тамошних рынках шла особенно оживленная торговля, и, заплатив за входной билет, как законопослушный гражданин, через некоторое время стоял перед портретом. Что и говорить, удивил он меня изрядно! Мы с Ригау похожи как две капли воды. Мы до такой степени неразличимы, что со дня того культурного похода у меня складывается впечатление, что я живу в музее и вишу на стене в зале с красными обоями, я нарисован на картине в дурацкой шапочке, похожей на тюрбан, и улыбаюсь в полрта подозрительно насмешливой улыбочкой. На выходе мне показалось, что сторож машинально попытается остановить меня, не дать мне сбежать с портрета, висящего в красной комнате охраняемого им музея.

Наверное, уже пора мне вам признаться: несмотря на то что я представился как Ферриол, это не настоящее мое имя, а лишь дань уважения моему святому покровителю. На самом деле меня зовут так же, как и Ригау: Жасинт. Меня это тревожит, сам не знаю почему. Да, можете звать меня Синто[41].

Вышло так, что я превратился в человека более утонченной культуры. С тех пор как картина Ригау оказалась у меня, мои цели и увлечения изменились. На сегодняшний день у меня скопилась целая коллекция пластинок и компактных дисков, посвященная премудрому Симеону и его Nunc dimittis. Другой такой коллекции нет нигде во всем мире, ведь все ее составляющие были собраны мной в торговых центрах и специализированных магазинах, у антикваров, в музейных лавках… Ах, как же я тоскую по дому и по моим сокровищам… Следует заметить, что я не потратил на них ни гроша: я не вложил в них ничего, кроме кусочков жизни, но как проклятый работаю и учусь для того, чтобы создать все то, чего пока не существует. Что и считаю благороднейшим стремлением.

Попытка завладеть автопортретом, несколько столетий назад написанным Ригау и по непонятным причинам продолжающим висеть в музее, нечаянно привела меня к досрочному выходу на пенсию. Вышло так, что этой попыткой моя профессиональная деятельность и закончилась.

Все началось (или продолжилось) в музее Риго в Перпиньяне. Я уже все подготовил, чтобы завладеть своим автопортретом. Я уже стоял посреди зала с красными обоями и внимательно вглядывался в картину. Скажу вам честно: я был изумлен, что Ригау, жившему в семнадцатом веке, удалось так точно меня изобразить. Просто невероятно. До такой степени, что один из немногих забредших в музей посетителей бросил на меня укоризненный взгляд, который, казалось, говорил: «куда это направился Риго, или забыл, что его место на холсте», а я в то время думал: «ведь это даже не фотография, это сам я на картине». Понимаете? Такое ощущение, когда не знаешь до конца, где ты и кто ты. И вот, когда в зале других посетителей не было, я подошел к картине поближе: вот так штука!.. Я подошел к ней так близко, что хоть и вижу по вашим глазам, что вы мне не верите, но я оказался внутри, на картине, в шутовском тюрбане, а прямо передо мной, из комнаты с красными обоями, с изумлением глядел на меня я сам. А может быть, со страхом. И тут, чуть-чуть скосив глаза, я понял, что вижу уже не красные стены музейного зала; передо мной снова был мой двойник, в покрытом пятнами художническом фартуке, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Вместо дурацкого тюрбана голова его была повязана косынкой, наверное, для того, чтобы не пачкать волосы краской. Близнец глядел на меня пристально, как будто изучая модель перед тем, как приступить к работе. Держался он преспокойно. Я, напротив, перепугался.

– Откуда вы взялись? – спросил он с упреком.

Я указал на холст, над которым он работал, но увидел, что на нем изображен пейзаж или набросок пейзажа на заднем плане для еще не написанного портрета.

– А? – настаивал художник.

– Из… Из Перпиньяна. Я был в Перпиньяне.

– Mon Dieu![42] Но ведь мы в Париже.

Он был не особенно испуган. Я же, напротив…

– Этого я и опасался, – сказал я.

Нас окутало густое молчание, перемешанное с запахом масляной краски. Пытаясь как-нибудь разрядить обстановку, я заговорил:

– Меня зовут Синто. Жасинт.

– Как и меня. – Он внимательно на меня взглянул. – И вы моя точная копия.

– Это вы моя точная копия.

– Какая разница. Но откуда вы взялись?

Нелегко было объяснить ему, что я пришел из еще не наступившего времени… Особо он мне не поверил, но и не обеспокоился.

– Послушайте, Жасинто: я путешествую в созданных мной пространствах. Я иногда по-настоящему в них исчезаю… Мне кажется, что я имею на это право. Но ваши рассказы о путешествиях во времени…

Итак, мой двойник ничуть не скрывал, что путешествует внутри своих картин. Только некоторых картин, впоследствии признался он. Но есть нечто еще более невероятное…

– Что же?

– То, что вы вылитый я.

– Может быть, вы и я – один и тот же человек.

– Bêtises[43].

– Необязательно. Меня зовут Ригау, как и вас.

– Не только Жасинтом?

– Меня зовут Синто Ригау-и-Серра.

– Шутки шутите. – Он поглядел на кончик кисточки, на котором было чуть-чуть засохшей краски. И положил кисть на стол. – Вы тоже родом из Перпиньяна?

– Нет, из Баньолеса.

– Это не так уж далеко от Перпиньяна[44]. Вы художник?

– Нет. Я профессиональный вор.

Он замолчал. Потом поглядел мне в глаза и рассмеялся:

– Как и я!

– И вы? Но вы же художник!

– Да, но когда назначаю цены на картины… храни меня святой Ферриол.

Честно говоря, я не знал, подшучивает он надо мной или нет. И на всякий случай посмеялся немного, одними уголками рта. Так, как смеется человек, не знающий, куда себя девать.

И тут я понял, что тоскую о том, что оставил позади. А может быть, меня пугала неизвестность? Что бы это ни было, того, что произошло после, я так до сих пор и не осознал.

Я вышел из мастерской Ригау, не прощаясь, но вместо того, чтобы попасть на парижские улицы стародавних времен, увидел, что иду по проселочной дороге, изъезженной колесами телег, где все пропитано запахом свежей соломы. «Вот так штука», – сказал я себе и обернулся назад, чтобы вернуться в мастерскую Ригау, но там было только поле и стоящие рядами снопы, не лишенные некоего очарования. За моей спиной вставало солнце и грело мне затылок, становилась видна моя тень. Передо мной, еще чуть поодаль, виднелись первые дома незнакомого поселка; а посреди дороги, метра за три от меня, стояла, подбоченившись, красавица-крестьянка и насмешливо улыбалась:

– Куда вы собрались с эдакой тряпицей на голове?

Инстинктивно, чтобы не становиться посмешищем, я попытался стянуть с головы тюрбан, но ничего у меня не вышло, он будто прирос к моей коже.

– Где мы? – спросил я вместо ответа.

– Еще один… – И вздохнула, набираясь терпения. – А где же нам, по-вашему, быть?

– Об этом-то я вас и спрашиваю.

– И тоже на «вы» меня зовет.

Я подошел к девушке поближе. Должен признаться, была она необычайно привлекательна, и уходить от нее мне никуда не хотелось.

Я оглянулся назад, на солнце, встающее из-за расположенного немного в стороне холма, и вздохнул полной грудью.

– Как давно я не чувствовал запаха свежескошенной пшеницы!

– Да-да. И росы, и коровяка, не так ли?

Она протянула мне руку, как будто приглашая следовать за ней вдаль к восходящему солнцу. Тут непонятно откуда послышался звук усталых шагов. И я чуть было не столкнулся с человеком, который появился внезапно и шел мне навстречу. Он остановился передо мной, как будто хотел продемонстрировать свою невероятно безвкусную рубашку в цветочек.

– Вы здесь недавно? – обеспокоенно спросил он.

– Да. А кто вы? И где мы?

Мужчина не ответил. Со лба его катился пот. Он подошел ко мне вплотную и на ухо прошептал: «Задолбало меня все; задолбало до печенок, да еще и жара. И постоянно, понимаете, всегда одно и то же!»

Вид у него был настолько измученный, что вопреки всем правилам хорошего тона я последовал велению сердца. И незаметно стащил серебряную авторучку, кончик которой высовывался из кармана его рубашки в цветочек. Он даже и не заметил. А ручка-то и вправду была серебряная!

Когда крестьянка взяла меня за руку и изящным жестом пригласила следовать к восходящему солнцу, человек в рубашке в цветочек уже исчез незнамо куда.

Что тут сказать!.. Да, я тоскую. Однако в здешней атмосфере вынужденного безделья я ощутил невыразимую свободу. Я потерял счет дням, поскольку время остановилось. Я не могу сказать, грустно мне или весело. Когда крестьянка манит меня улыбкой, плетусь за ней на Ослиный холм. И у меня уйма времени для того, чтобы писать серебряной авторучкой на шершавой и грубой бумаге обо всем том, что было мною прожито до того, как я попал сюда. У меня остались воспоминания, и я записываю их и потому тоскую. Все у меня хорошо, и, вспоминая прошлое, я хотел бы сказать nunc dimittis servum tuum, Domine, secundum verbum tuum in pace[45]. Да, ведь проникновенные слова старца Симеона на самом деле значат, что мне пора уже умереть. Но повторить их вслух я не решаюсь, потому что в глубине души умирать я не хочу; мне это неприятно. Живу ли я в двух измерениях? Кажется, нет; но должен признать, что не могу разобраться, что было до и что после, и, перечитывая то, что написал, не понимаю, о чем это, будто теряю память. Да, это именно так: я не отличаю прошлого от будущего. Говорю, что тоскую по дому, но не знаю, где он. Однако в то же самое время я, словно старец Симеон, чувствую, что мне очень нужно вручить душу святому Ферриолу и молить его о том, чтобы по благости своей он позволил смиренному рабу своему уйти с миром с этой уродской проселочной дороги, от трижды проклятой свежескошенной нивы с запахом утренней росы, аминь. Я слышу, на ней раздаются шаги.

– Хотите, я провожу вас до Ослиного холма?

– Чего? – промычал человек в тюрбане, запихивая в карман кипу мятых бумаг.

Она протянула ему руку:

– Пойдемте со мной?

– Я, кажется, был там уже много раз? – неуверенно протянул мужчина. – Правда?

Крестьянка покачала головой и не ответила, как будто постоянная болтовня ей наскучила. Но для ее спутника ее движение осталось незамеченным: он как зачарованный оглядывал окрестности. И словно бы нехотя из глубины души его вырвались слова:

– Ах, что за аромат! И какие краски, это солнце на востоке! Ах, видел бы это Риго…

– До чего вы мне смешны со своим солнцем, – с некоторым раздражением перебила его крестьянка. – Нас это солнце припекает, пока мы пашем, сеем, жнем, молотим да веем. А когда в нем и вправду есть нужда, оно прячется в тумане.

Вдруг она поглядела мужчине в глаза и залилась смехом. Смех у нее был переливчатый, как песня. Он взял крестьянку за руку, счастливый, что такая женщина позвала его на прогулку. И в приливе поэтического восторга провозгласил: «Вперед, крестьянка молодая: день долог, в путь, пока свеча не догорела!»

И они зашагали навстречу восходящему солнцу.

Белобрысый поприветствовал восемьдесят пять человек; те ждали его у Дворца, машинально и без блеска в глазах помахивая национальными флажками. И снова сел на место с обреченным видом человека, устраивающегося поудобнее на электрическом стуле. Министр полиции, расположившийся на переднем сиденье на почтительном расстоянии от него, недовольно запыхтел и постучал в стекло, отделявшее белобрысого от надежно защищенного водителя.

– Давай-ка еще раз поприветствуй, – сухо скомандовал Министр полиции.

Он покорно огляделся вокруг и улыбнулся под восторженные аплодисменты и возгласы «Великий Рулевой» и «Благодетель Нации». Потом помахал рукой, как раз в тот момент, когда машина тронулась с места.

– Молодец.

Министр полиции поглядел на него и в ужасе разинул рот.

– У тебя родинка отпала! – провозгласил он, как будто речь шла о деле государственной важности. Белобрысый его проигнорировал и, улыбаясь, продолжал приветствовать народ. – Я сказал, отпала! – в ярости вскричал Министр.

– На центральных улицах люди стоят очень далеко, ваше превосходительство.

– Но ты же обязан…

Белобрысый отмахнулся от него, чтобы тот замолчал, засунул руку в карман, вытащил фальшивую родинку и с профессиональной ловкостью прилепил туда, куда следует. Он любил позлить Министра полиции; их связывала одна судьба, поскольку, несмотря на холода и угрозы Национального фронта, Великий Рулевой и Благодетель Нации, образец мужества и бесстрашия, никак не мог поступиться своим обыкновением разъезжать по городу туда-сюда в официальном автомобиле с открытым верхом. Эх, дали бы мне волю…

Он со скептическим настроем прослушал речь Великого Рулевого и Благодетеля. В ней было полным-полно общих мест, повторов, ровным счетом ничего интересного. Из укрытия он наблюдал за реакцией Народа: даже сидящие в первом ряду не могли как следует сдержать зевок. Дали бы мне волю…

– Я бы такого говорить не стал, ваше превосходительство.

– Чего бы ты говорить не стал?

– Того, что стихийные бедствия – это испытания, которые Господь насылает на народы для того, чтобы проверить, достойны ли они своей Судьбы. Кто это вообще сочиняет?

– А что, красиво.

– Это неправда, ваше превосходительство.

– Ну и что?

– Как это ну и что? Неправда это!

– Придержи язык.

– Мы трудимся не покладая рук, чтобы стихийные бедствия не наносили непоправимого ущерба, с целью элиминировать страшные последствия наводнений в течение нескольких недель.

– Что это за слово – элиминировать?

– Ликвидировать, убрать, покончить с ними. Я бьюсь над этим день и ночь; я ни на мгновение не покидаю свой пост, для блага всех своих подданных. Всех до единого!

Министр полиции что-то строчил в блокнотике, пока они ехали назад во дворец в сопровождении пяти бронированных автомобилей.

– Давай-ка помаши народу ручкой.

– Проливая слезы возле лачуг, в окружении фотографов, я поднял бы на руки чумазую вонючую девчонку и по-отечески улыбнулся в камеру. Ваше превосходительство.

Выговорившись, он с чувством глубокого удовлетворения стал приветствовать горемычных подданных, под восторженные крики толпы. И снова почувствовал жжение в затылке, как случалось всякий раз при мысли о том, что Национальный фронт готовит для него серебряную пулю.

Приехав во Дворец и войдя к себе в комнату, он отодрал родинку, аккуратно положил ее на место и в изнеможении свалился в кресло. Не успел он расслабиться, как зазвонил колокольчик. Поглядел в расписание: ужин. Так скоро?

Внизу, в помещении, примыкающем к столовой, он под присмотром Руководителя протокола и в присутствии протоколиста попробовал суп (просто объедение) и неопределенного вида соус, на поверку оказавшийся рыбным.

– Все в порядке, господа, – сказал он.

Официант взял тарелки, взглядом испросил разрешения у Руководителя протокола, дверь распахнулась, и он направился в большой зал, куда в тот вечер была приглашена только одна почетная гостья. Столпившимся в холле хватило времени, чтобы стать свидетелями рокового молчания Великого Рулевого, воцарившегося после того, как нежный и решительный женский голос задал ему вопрос, как правительство собирается покрывать расходы по устранению ущерба, причиненного последними ураганами, если совсем недавно было объявлено, что иностранным кредиторам не смогут заплатить в связи с нехваткой средств в казне.

– Как же, ваше высокопревосходительство?

– С заглавной буквы.

– Простите?

– Ваше Высокопревосходительство.

– Ах да. Как же, Ваше Высокопревосходительство?

– Отлично. – Нескончаемая пауза. – И что же вас интересует?

Руководитель протокола осторожно прикрыл дверь, отделявшую коридор от зала.

Белобрысый не смог сдержаться и тихо, чтобы в зале не было слышно, прошептал, если позволите, ваше благородие, я предоставлю вам структурный план роста благосостояния с использованием резервных фондов, созданных за счет прибыли двенадцати национальных и всех иностранных банков, работающих в стране.

– Чего-чего? – так же чуть слышно прошептал Руководитель протокола.

– Ничего особенного, ваше благородие: раз банки получают прибыль, не сделав при этом капиталовложений, я их заставлю оказать государству помощь.

Из зала сквозь дверь сочилось неприятно густое молчание. И вслед за ним отчеканенное «Как же, Ваше Высокопревосходительство? Есть ли у вас ответ на мой вопрос?»

В коридоре Руководитель протокола неохотно проворчал, да, может, это и неплохая мысль. И тут пригляделся к нему и сразу же разъярился:

– Эй, ты, нахал! Сказано тебе, ни при каких обстоятельствах не снимать родинку! – И озабоченно добавил: – То-то мне казалось, что дело тут нечисто!

Постановили не ввозить в страну ни единого экземпляра Observer из-за происков журналистки Кэролайн Брайан, осмелившейся выставить на смех Его Высокопревосходительство, обозвав его никчемным болваном и заявив, что он больше напоминает говорящую марионетку, чем Главу государства, и что…

– Расстрелять ее как врага Народа.

– Как, Ваше Высокопревосходительство! Она улетела к себе в Миннесоту!

– Это еще куда?

– В Америку.

– Там пусть и расстреляют, мне-то какое дело? Пусть этим займется Коммандо. Такой обиды Отечество простить не может: позоря меня, она позорит всю страну.

– Будет сделано, Ваше Высокопревосходительство. Коммандо получит приказ.

В тот же вечер Министр полиции и Руководитель протокола созвали экстренное совещание с тремя другими министрами и изложили им свою безумную идею.

– Это безумная идея, – заключил один из министров.

– Вот и мы о том же. Но на этой неделе предстоит еще два интервью, чтобы сообщить об успехах нашей Родины читателям из…

– А журналистов кто прислал?

– La Repubblica и Der Spiegel.

– Господи боже.

– Вот именно.

Последовало продолжительное молчание. В конце концов один из министров сказал: и другого выхода нет?

– Дело срочное. Его Высокопревосходительство в последнее время сильно сдал.

– Это и так ясно.

– Но мы висим на волоске, если…

– Мы висим на волоске, если не прекратим это пагубное увлечение иностранной прессой. Совсем, сука, с катушек съехал. Ну спятил же совсем!

– Угу.

Он услышал «пошевеливайся!», но еще несколько мгновений не понимал, что происходит. У него на кровати сидели два министра: как их сюда занесло, если он сам запирал дверь на ключ, и…

– Пошевеливайся, Белобрысый! – снова скомандовал Министр вооруженных сил. – Через пять минут чтоб был при полном параде. И с родинкой.

– А надеть-то что…

– Да хоть что. Потеплее оденься, не жарко. Родинку не забудь.

Его окружили семь министров и объяснили, в чем загвоздка. Добавив, что отлично знают, что он и сам давно об этом догадался.

– И что же…

– Сам будешь давать интервью.

– А его высокопревосходительство что на это скажет, господин министр?

– С заглавной буквы.

– Что скажет Его Высокопревосходительство, ваше благородие?

– Не твоя забота.

– А… воображение пустить в ход можно?

– Действуй разумно.

– Я же не знаю, что решил Совет министров, ваше благородие.

– Первое интервью завтра в девять.

Кто-то швырнул ему папку и сказал, этого тебе будет предостаточно, чтобы сочинить стоящую речь. А сочинять, как нам известно, ты мастак.

– А если откажусь?

– Тогда я тебя самолично расстреляю. Уяснил, Белобрысый?

В девять утра, с родинкой на щеке, как полагается, он вслушивался в слова переводчика, излагавшего ему первый вопрос заведующего международным отделом газеты La Repubblica. Потом ответил, действуя разумно. И оказалось, что очень забавно выдумывать ни к чему не обязывающие фразы, нисколько ему не вредящие, и к тому же, вполне возможно, не вредящие ни Режиму, ни личности Рулевого. Дело было рисковое, но забавное. Ему уже так опротивело бесконечно подставлять затылок Национальному фронту, что немного поразвлечься было не вредно. Что вы сказали?

– Ваше высокопревосходительство, без сомнения, мыслит очень ясно.

– Яснее ясного, почтеннейший Саверио, если позволите вас так величать…

– Конечно, ваше высокопревосходительство.

– Будьте любезны, с заглавной буквы.

– Разумеется, тысяча извинений, Ваше Высокопревосходительство.

Да, было весело. Хоть он и знал, что Совет министров в полном составе собрался в Зале Разведки и следит за ходом интервью. Никто даже не потрудился ввести в курс дела Великого Рулевого и Благодетеля Нации; они только удостоверились, что его мысли полностью заняты игрой в гольф с самыми обожаемыми и ценимыми им игроками, готовыми к тому же поверить ему все тайны, доступ к которым открыт лишь профессиональным гольфистам высочайшего уровня.

Прочитав репортаж, в котором рассказывалось о его блестящем интервью, сопровождавшийся тремя великолепными фотографиями, Рулевой в восторге, что сумел так отличиться, заметил, что в неустанных трудах на благо Отечества почти запамятовал об этом событии. Когда, говоришь, я с ними беседовал?

Шли дни и недели. Приближалось самое значительное событие сезона, а именно Обращение о Положении Страны, в ходе которого Великий Рулевой обычно читал по бумажке список действительных или выдуманных достижений, чтобы народ удостоверился, что все прекрасно, как никогда, на зависть всему миру. Пользуясь тем, что в соответствии с тщательно разработанной стратегией за несколько часов до выступления у Рулевого очень кстати поднялась высокая температура и ему пришлось срочно прилечь отдохнуть, Совет министров не оповестил о положении вещей никого, кроме тех, кто должен был об этом знать, и ничего не отменил.

Речь, впервые за всю историю Отечества не прочитанная по бумажке, а произнесенная и обоснованная аргументами, принесла Режиму колоссальный успех. Рукоплескания до сих пор слышны. Рулевой, ясновидящий, несгибаемый, упорный, мудрый, блестящий и даже очаровательный, с едва заметным чувством юмора в некоторых пассажах, с иронией и даже сарказмом в других, впервые выступал на Стадионе, ничем не защищенный, отважно глядя в лицо подонкам из Национального фронта. Последствия этого были столь благоприятны, что уже ничего не стоило убедить недоверчивых министров, что нет лучшего способа напрямую снабжать Белобрысого необходимой информацией, чем его присутствие на Совете министров. Пусть молча сидит и слушает. С родинкой, как полагается. А если явятся фотографы, пусть сядет ненадолго на председательское место.

– А как же Великий Рулевой и Благодетель Нации? – в ужасе осведомился Белобрысый.

– Такие подробности тебя не касаются.

Со страной сложнее. А вот Режим расцвел настолько пышным цветом, что опросы уже почти не приходилось подделывать, чтобы продемонстрировать завидную популярность Рулевого. И развитие экономики подавало надежды. Люди снова научились улыбаться. Все были счастливы, кроме самого рулевого и прочая.

– С заглавной буквы.

– Рулевого и Прочая.

– Не потерплю! Кто этот самозванец?

– Ваше Высокопревосходительство: мы действуем на благо Отечества, на благо Режима, на благо Вас самих. Вы только поглядите, как стал Вас любить и чтить народ.

– Плевать хотел я на народ.

– Так Рулевой говорить не должен.

– Ты прав: на него и плюнуть много чести. Доволен?

– Я тороплюсь, Ваше Высокопревосходительство. Если Вам интересно, вот отчет о развитии экономики, можете прочесть на досуге.

– Как будто там правду пишут.

– Так и есть. Сейчас так и есть. Раньше не писали, а теперь пишут. И все благодаря Великому Рулевому! Благодаря Вашей самоотдаче. Вашему неустанному…

– Чтоб вам всем обосраться.

И всем пришлось обосраться. Кое-кому от радости; Великому Рулевому – от ярости. Пока не объявилось затруднение.

– Ты это о чем, Белобрысый?

– Я обеспокоен вопросом своей безопасности.

– С чего это?

– Национальный фронт мечтает со мной расправиться.

– Не будут они этим заниматься; ты же знаешь. Сколько лет ты был у них под прицелом, и все было тихо и спокойно?

– Они могут воспользоваться любым удобным моментом. Особенно когда все в порядке. Я не хочу больше ездить в официальном автомобиле с открытым верхом: только в бронированных машинах, и все тут.

– Уже объявлено, что Рулевой собирается посетить Тригород. В автомобиле с открытым верхом. Не время выказывать трусость.

– Но как же…

– Отставить разговоры.

– Не поеду.

– Тогда расстреляем тебя, ты же в курсе.

– Как знаете. Но расхлебывать кашу будете сами. Господа.

– Ты не посмеешь, Белобрысый.

– Еще как посмею. Но этот вопрос можно решить просто и без лишних расходов.

– Как? – хором спросили все шестеро присутствующих министров.

– Помашите народу ручкой, ваше высокопревосходительство.

– Хочу машу, хочу не машу.

– Не помашете народу, убью на месте.

– Ах так?

– Так, ваше высокопревосходительство.

– А что сегодня скажет самозванец?

– В Тригороде Великий Рулевой и Благодетель Нации наполнит наши сердца верой в Отечество и в то, что наш Лидер и Правительство неустанно трудятся на его благо.

– Ах, как мило. Но зачем ездить в автомобиле с открытым верхом? Это же опасно!

– Ваши всегдашние распоряжения, ваше высокопревосходительство.

– Я же сказал, что это опасно!

– Вы не можете ни с того ни с сего начать действовать по-другому, ваше высокопревосходительство. Так заведено с самого начала.

– Да, но ведь в этом автомобиле ездил не я! Разве ты не понимаешь?

– Машите правой рукой!

– Я всегда махал левой!

– Но уже давненько машете правой! Придется вам привыкнуть к новой должности, ваше высокопревосходительство.

– С заглавной буквы!

– Боюсь, что уже не с заглавной, ваше высокопревосходительство.

В это мгновение из окна высокого темного здания высунулось дуло снайперской винтовки, и серебряная пуля вонзилась в затылок Рулевого так метко, что карьере Белобрысого пришел конец.

Он вошел в выставочный зал Фонда, делая над собой колоссальное усилие, чтобы побороть панический страх, что его кто-нибудь узнает и примется орать от ужаса. Посетителей в тот час было немного, и он был несколько озадачен как всеобщим равнодушием, так и отсутствием обвиняющего перста. За стойкой администратора царила дама с радикально осветленной шевелюрой, у которой он приобрел роскошный каталог и стал его внимательно листать. Триста шестнадцать произведений искусства различных эпох, большой или очень большой ценности. До этого события коллекция Ж. Г. никогда не выставлялась полностью. Содержание всех предыдущих выставок было сознательно ограничено.

В каталоге не объяснялось, что семья (а именно некий вышедший из тумана двоюродный брат, при ближайшем рассмотрении оказавшийся более близким родственником) организовала выставку с целью продать часть коллекции и таким образом оплатить расходы по вступлению в наследство. Это было известно немногим.

По прошествии нескольких часов неторопливого созерцания у него ужасно болели ноги: он был уверен, что икры сильно опухли. Присев на одну из скамеек в зале III, он слегка удрученно поглядывал на шесть картин, время от времени исчезавших, когда кто-либо из посетителей их от него загораживал: изумительный Шагал, африканского вида Барсело[46] солидных размеров, Милле и автопортрет женщины углем, единственный в коллекции Ж. Г. рисунок, а также одно из немногих произведений, отходивших от пейзажной тематики. Щепетильный критик отметил бы в этой коллекции нехватку современного искусства. Но в целом она была великолепна, невероятна, непредсказуема. Он вздохнул. Лучше бы ему никогда не приходилось сюда являться. Лучше бы в этой выставке вообще не было никакой нужды!

Сидя напротив этих картин, он предался воспоминаниям, и ему пришли на память похороны Ж. Г. В тот день он вернулся домой с чувством полной своей несостоятельности, отупения, спрашивая себя, что делать дальше и как это все произошло. В тот день, сняв парадный пиджак, он машинально пошарил в карманах. В одном из них лежали какие-то бумажки. Это оказались памятные карточки с трех последних похорон, на которых он присутствовал. Он немедленно пришел к заключению, что надевает этот пиджак исключительно на похороны. А после, как ни жаль, забывает усопших в кармане. Ему это показалось непростительным. Спи спокойно, мы тебя никогда не забудем. До той поры, пока не настанет день, когда раны затянутся под покровом времени и боль станет более далекой. Любая, кроме Огромной Боли, в которой заключается вся его жизнь: есть мертвые, которых очень жалко, но они всего лишь мертвы, а если боль – неотъемлемая часть твоей жизни, то есть мертвецы, которых ты никогда не забудешь. И каждая бессонная ночь свидетельствует о том, что жертвам Скорби не позволено утешиться.

Ему не удалось побывать ни на похоронах Ж. Г., ни на последующей поминальной церемонии, потому что на те дни у него была назначена неотложная поездка. И все же он прочитал все газеты, которые ему удалось найти, чтобы ознакомиться с подробностями неожиданной трагической кончины Ж. Г. Ему не стоило труда признать, что на нем может лежать ответственность за то, что злополучный Ж. Г. станет с того дня жертвой забвения, оставленной во множестве пиджачных карманов. Однако чувствовать себя виновным в этой смерти не мог, несмотря на то что это именно он изрешетил его пулями.

Незадолго до своей смерти Ж. Г. подошел к рисунку так близко, что чуть не уткнулся в него носом, как будто хотел понюхать бумагу. Минут десять он провел в молчании перед автопортретом Сары Волтес-Эпштейн[47]. Гораздо живее и глубже, чем он угадал по фотографии, которую прислала ему с айфона некая Нина. Гораздо лучше. Встав прямо перед рисунком, он начал к нему приближаться; настолько, что ему чудилось, будто он чувствует, как оказался внутри. Художница стояла перед зеркалом, пытаясь не смотреть себе в глаза, и водила по бумаге угольком с волшебной точностью, безжалостно отображая мельчайшие морщинки, доставшиеся ей недаром и не уродовавшие это казавшееся спокойным лицо. Заслышав шум за дверью студии, она отстранилась от зеркала, как будто устыдившись, что ее могут застать за столь долгим самолюбованием. И все это происходило на глазах у изумленного Ж. Г.

– Я скоро вернусь, – донеслось до него.

– Хорошо. – И она снова принялась разглядывать себя в зеркале.

И тут, как в исступлении, принялась набрасывать натюрморт Миньона[48], отражавшийся в зеркале возле нее, переместив его на портрете на задний план. Небольшая картина, висевшая на стене и до тех пор не имевшая существования на бумаге, придавала композиции глубину. Желтые гардении Миньона стали бело-серыми; какая жалость. Глубина требует жертв.

Усилием воли Ж. Г. шагнул из портрета обратно.

– Вы знаете, чьей кисти эта небольшая картина на заднем плане? – спросил владелец галереи, видя, что он, очарованный и потрясенный, все не отходит от рисунка.

– Абрахама Миньона, – шепотом ответил он.

Прошла минута неподвижной тишины, и Ж. Г. приблизил нос к подписи, как будто хотел уловить ее аромат. Тысяча девятьсот девяносто шестой год, прочитал он. И вдруг почувствовал, что снова оказался внутри рисунка, в студии художницы, и стоит возле мужчины, говорящего, не ретушируй ничего, любимая: это само совершенство. Тут оба внезапно обернулись, как будто отдавая себе отчет в его присутствии. Несколько мгновений замешательства. И тут мужчина подошел поближе к женщине и поцеловал ее. И Ж. Г. всеми силами души ему позавидовал.

Владелец галереи, с улыбкой наблюдая за Ж. Г., в восхищении стоявшим возле портрета, пытаясь развеять не до конца понятные ему чары, сказал: «Вне всякого сомнения, это оригинал. Из фамильной коллекции».

Ж. Г. ответил не сразу, словно был далеко; впрочем, так оно и было. По прошествии долгого времени он глубоко вздохнул и, не глядя на владельца галереи, пробормотал:

– Сара Волтес-Эпштейн – имя никому не известное. – И, пытаясь унять дрожь: – Почему вы запрашиваете такую цену?

– Потому что даже за такую цену этот рисунок здесь и недели не провисит.

– Меня интересуют картины маслом.

Мужчины молча обменялись взглядами. Владелец галереи понял, что ошибся в расчетах; что можно было запросить вдвое больше. Но было слишком поздно.

– У вас отличная коллекция. И я предоставил вам возможность приобрести этот рисунок из уважения, которое к вам питаю, и потому, что, признаюсь, давно мечтал о сотрудничестве с истинным знатоком. А по стоимости – он понизил голос, – это очень выгодная покупка.

Едва заметное движение зрачков женщины, изображенной на портрете, осталось для них незамеченным, поскольку взгляды Ж. Г. и владельца галереи скрестились, как шпаги.

– И, с вашего позволения, – добавил владелец галереи, – когда он поднимется в цене, это приобретение может дать вам шанс начать переговоры о еще более ценных приобретениях.

– Когда примерно это должно произойти?

– В скором времени.

Ж. Г. снова поглядел на рисунок. Медленно втянул в себя воздух и, глядя в пол, как будто пряча от него взгляд, сказал, беру.

– Отличный выбор. Рад за вас. – Галерист не удержался и потер руки, несколько расслабившись. И внезапно поглядел ему в глаза. – Простите, а как вы узнали, что натюрморт на заднем плане принадлежит кисти Миньона?

– Это бледно-желтые гардении.

– Но как же…

– Да, Абрахама Миньона. – и Ж. Г. протянул руку владельцу галереи. Они пожали друг другу руки в знак заключения сделки. И все слезы, пролитые с тех пор, как Сара Волтес-Эпштейн закончила рисунок, исчезли, словно горсть песка в пустыне. Так происходит обычно с печалями и радостями, которые разворачиваются вокруг картин, когда они покидают студию художника и начинают полный колебаний путь.

Через несколько дней, а их прошло не очень много, по прибытии полиции трое перепуганных свидетелей еще больше встревожились и подумали, нужно было вовремя удрать, ядрена вошь. Один машинально и судорожно курил; другой, из светлой машины, надел пальто и поднял воротник, чтобы укрыться от холодного ветра. А третий возбужденно шагал от одного к другому и говорил, мне не верится, я просто не могу поверить, и покрикивал на собаку, которая вела себя лучше всех. Но ни один из троих не решался еще раз подойти к черному авто. Скоро полицейских машин стало три, голубые мигалки, люминесцентные жилеты, градом сыпались распоряжения, и куда подевались свидетели. Так-так, держите их наготове, мне нужно с ними переговорить. И тот, кто отдавал приказы, просунул голову в водительское окно «BMW» с опущенным стеклом, посветил ручным фонариком и сказал, господи боже, увидев на заднем сиденье мужчину, превращенного в кровавое месиво, а рядом прижавшуюся к нему, словно напрасно ища защиты, женщину, на вид молодую, в пальто красноватого оттенка, которое раньше, скорее всего, было белым или светло-бежевым. Оба лежали неподвижно, позируя для фотографии. Еще один снимок. И еще одно фото для судебно-медицинской экспертизы, чтобы зафиксировать положение ног. Ступни прочно стоят на полу машины, потому что они не успели отреагировать. Девять патронов из магазина на десять единиц. Пять в мужчину, четыре в женщину, но точно это покажет вскрытие. Разумеется. Думаю, что дело рук профессионала. Кажется, да. Установите личность мужчины и женщины. И водителя. Да. И свидетелей. Почему они в этот час были здесь и что видели.

– Посмотрите, пожалуйста.

В руке, обтянутой перчаткой, один из ассистентов держал три гильзы от патрона, которые протягивал ему.

– Что такое?

– Это боеприпасы старого образца.

– Насколько старого?

– Тридцатилетней давности.

– Ты думаешь, как было дело?

– Водитель опустил стекло, и кто-то один раз выстрелил в него в упор, потом заглянул в салон и употребил все оставшиеся в магазине патроны для устранения двух жертв на заднем сиденье.

– Значит, действовали очень хладнокровно?

– Да. Профессионалы. Возможно, балканцы.

– Балканцы?

– Раз у них боеприпасы такие, – объяснил белобрысый.

– В лаборатории разберутся.

– Готов поспорить на свои усы, что стреляли из «црвены-заставы» модели шестидесятых.

– У тебя и усов-то никогда не было, – заметил его товарищ, наклоняясь к водителю и разглядывая его.

Тот сидел неподвижно на своем месте, с напоминающей слезу пулей в левом глазу. Которой его наградили, чтобы он не скандалил и не путался под ногами, пока убийца сводит счеты с сидящими на заднем сиденье. Ведь каким нужно быть… Господи, что за… Тут он почувствовал, как ужасно воняет блевотина, украшавшая дверь водителя с наружной стороны, да и штаны, наверное, я тоже испачкал.

Отойдя от машины, он расправил плечи и полной грудью вдохнул свежий воздух, не отравленный блевотиной и смертью.

– Нужно тщательно осмотреть всю округу. От светофора по дороге вверх и вниз. И по краям. Отпечатки пальцев пешеходов на кнопке. Если у него были сообщники, они, несомненно, оставили какие-то улики. И скажите этим гребаным свидетелям, чтобы сидели смирно, а то еще затопчут вещественные доказательства. Да, сейчас ими займусь. А этот тип куда полез? Вы что, дорогу не перекрыли?

До той ночи, пока Ж. Г. не превратили в фарш в обществе до сих пор не опознанной дамы, он был человеком очень любезным, в жизни которого важную роль играли хорошие связи, чему способствовало неисчерпаемое фамильное состояние.

– Как ты догадалась, что мне понравится автопортрет Сары Волтес-Эпштейн?

– Мог, наверное, и не понравиться. Но это замечательный рисунок.

– И почему ты решила порекомендовать мне Семпау?

– Мы с ним друзья, он давно хотел с тобой познакомиться, да и я тоже…

Ж. Г. ждал, не заведет ли она разговор о комиссионных, но Нина с милым смущением указала рукой куда-то в направлении верхнего этажа и едва слышно пробормотала, мне бы доставило величайшее удовольствие видеть…

– Все, что хочешь. Я в твоем распоряжении. – Он призадумался на несколько секунд. – Я покажу тебе свое последнее приобретение, – сказал он, потирая висок, который ему должны были продырявить через пару часов, как будто его уже заранее что-то жгло.

– А что это? – с любопытством спросила Нина.

– Шагал.

Она промолчала. Ж. Г. не знал, оттого ли, что она совершенно этим не интересуется и просто ищет повода закрутить с ним роман, или же оттого, что ей неловко признаться в своем невежестве касательно Шагала.

Он пропустил ее вперед, и они стали подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж. Тут он, не удержавшись, отметил про себя, что при ходьбе ее бедра плавно покачиваются из стороны в сторону. Наверху он обогнал ее, чтобы первым подойти к двери. Ввел пароль, чтобы отключить сигнализацию, открыл дверь, и свет во всем огромном зале зажегся сам. Стены без окон и множество перегородок, не доходящих до потолка в центре широкого зала, который занимал всю площадь второго этажа. Ни одного пустого промежутка на стенах. И несколько картин на полу, приставленных к стене, терпеливо ожидающих, когда им найдут постоянное место.

– Невероятно, – выдохнула Нина, не в силах сдвинуться с места от изумления.

– Проходи, не стесняйся.

Когда они вошли в зал, он остановил ее возле двух работ – рисунка и картины маслом; только они одни не висели на стенах и не стояли возле них, а покоились на подставках, как будто все еще были представлены на аукционе. Справа – автопортрет Сары Волтес-Эпштейн. Ж. Г. указал на него и, чуть наклонив голову, сказал Нине: «Этим я обязан тебе». И тут остановился перед второй картиной. Бородатый мужчина с мешком на плечах, с палкой в свободной руке; но вместо того, чтобы идти по заснеженной улице, он летел над заледеневшими крышами морозного Витебска. Они молча любовались этим чудом. Через несколько минут Нина обернулась к Ж. Г., но тут же снова повернула голову, в смущении, потому что нечаянно увидела, что в глазах его сияли две слезы, еще не успевшие пролиться. Ж. Г. плакал перед полотном; плакал перед чудом. В тишине в жилы обоих проник обжигающий холод снежных витебских равнин. Ему понравилось, что Нина молчит, позволяя картине увлечь ее за собой. Такой подход настолько его растрогал, что в каком-то приступе нежности он положил ей руку на плечо, чтобы составить ей компанию на этом пути.

Так они ходили больше часа, глядя на Мунка, Вермеера, Уржеля[49], Хоппера, Мира[50] и многих, многих других, не столь известных, но дивных, и в какое-то мгновение он понял, что страшится, а может быть, и желает, чтобы эта женщина, такая привлекательная, почувствовала, что у нее кружится голова, она задыхается, сражена таким количеством прекрасного, развешенного по стенам. Он уже ценил ее гораздо больше, чем ожидал. И снова Жоаким Мир, потом Коро[51] и Hortus Conclusus[52] Марка Молинса[53].

Почувствовав, что у нее устали ноги, Нина присела на одну из скамеек, расставленных в стратегически важных местах; и поморщилась, как будто у нее немного кружилась голова.

– Как можно иметь столько…

– Что ж… Нужно всего лишь посвятить этому жизнь и все состояние. Но поверь, для меня это счастье.

– Все это гораздо поразительнее, чем я думала.

– А что ты себе представляла?

– Картины. Музей. Зевающего смотрителя. Незнакомые картины, которые ничего тебе не говорят… Очень тоскливое зрелище.

– А на самом деле?

– Красота, назвать которую я не умею. Прочная, неоспоримая красота. – Она помотала головой. – Прости, пожалуйста, но мне хочется плакать.

– Поплачь, если хочешь. Это твое святое право. – Он указал на стены. – Они прекрасно тебя поймут.

– Как же я тебе завидую, – сказала она.

И они некоторое время помолчали, как будто в ожидании чего-то, как будто нарочно хотели отсрочить грядущую смерть.

– А что ты будешь выставлять в Цюрихе?

– Тридцать пять картин. Нет, в конце концов их будет тридцать семь.

– Ты часто организуешь выставки?

– Две в год, чтобы помочь своему Благотворительному фонду оплачивать расходы: одна из них в Цюрихе и длится недолго, а другая, в Барселоне, постоянная, и в ней я время от времени что-нибудь меняю. Чтобы моя коллекция могла порадовать и других.

– Это выставка в Городском музее?

– Раньше она была там, а теперь уже два года располагается в здании Фонда.

– Значит, то, что мы видим здесь, – это еще не все.

– Вот именно.

Они еще помолчали. Ж. Г. взглянул на убитую горем женщину, сидевшую на кровати, покрытой красным пледом, и не желавшую смотреть на пустынный пейзаж, простиравшийся перед ней за раскрытым окном. Потом обернулся к Нине.

– Мне жаль, что не все они всегда здесь со мной, хоть они и в здании Фонда. Но когда они возвращаются ко мне, – он широко улыбнулся, – наша встреча прекрасна. Хоть я и хожу инкогнито туда, где они выставляются, чтобы на них взглянуть.

– Ты сам решаешь, какие картины поедут на выставки?

– Конечно. Я доверяю экспертам, но это моя коллекция, и последнее слово за мной.

– И когда Шагал и автопортрет…

– Новые приобретения несколько лет хранятся у меня, прежде чем выйти на свет божий. Как вино в дубовой бочке.

– Ты хочешь, чтобы у них не оставалось сомнений, что здесь их дом.

Он улыбнулся, и оба затихли. Нина еще пару раз прошлась в тишине по залу. А он смотрел не на картины, а на то, как она смотрит на картины. И тут Нина сказала, я бы осталась здесь навсегда.

– Я тоже.

– А это что такое?

Она остановилась в дальнем уголке зала перед подставкой, на которой был представлен простой, но волшебный пейзаж, очень мастерски освещенный. Повернувшись спиной к зрителю, двое шагали по тропинке, которая вилась через жнивье к холмику, за которым сияло восходящее солнце.

– Милле, – ответил он, с успехом скрывая неловкость.

– La paysanne, – прочла с наклейки на раме Нина.

– Тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года.

– Да, но что это такое?

Нина указала на казавшуюся анахронизмом фигуру мужчины в каком-то тюрбане, шедшего навстречу восходящему солнцу, почти закрывая собой крестьянку, как будто он был нарисован новым слоем краски, или…

Ж. Г. взглянул на часы, поморщился и сказал, что ж, пища телесная нам тоже необходима. Он направился к двери.

– Я тебе в машине расскажу.

Спустившись на первый этаж, они стоя выпили бокал чего-то не совсем ей знакомого. Молчаливо и отрешенно думая о сокровищах, оставшихся наверху, она долго не замечала, что хозяин дома подает ей бежевое пальто, которому вскоре суждено было послужить ей саваном, держа рукава так, чтобы ей было удобнее его надеть. Ж. Г., стоя возле нее с пальто в руках, решил, что за ужином расскажет ей официальную версию своей жизни и объяснит, что сперва коллекционировал рисунки Общества изящных искусств[54]: отвергнутые наброски, подаренные наброски, эскизы и прочее. И наотрез отказался записываться на какие бы то ни было курсы. Я не хочу ни писать маслом, ни рисовать, заявил он. Я хочу любоваться картинами и рисунками, как бывают же читатели, которым никогда не пришло бы в голову написать ни строки, понимаете? Да, просто ты все время к нам ходишь, и… Ну вот и объяснились. Он скажет ей, что самое глубокое впечатление на него произвело приобретение первой картины: сознание того, что она и днем и ночью висит у него на стене, было почти счастьем. Очень скоро он собрал скромную коллекцию и при помощи удачных финансовых операций мог располагать деньгами по своему усмотрению. Тогда началась настоящая пытка: он разглядывал, искал, покупал, торговался, спорил… И самое мучительное: когда у него появлялась возможность приобрести желаемое, но цена была слишком высока, он научился расставаться с произведениями искусства, сопровождавшими его в течение многих лет, но роль которых – тогда он это понял – состояла лишь в том, чтобы за счет их стоимости он мог овладеть более ценным сокровищем. Когда такое происходило, он целые дни проводил в экстазе от нового приобретения и в тоске оттого, что ему пришлось распрощаться с картиной, которую он безмерно любил. Как видишь, Нина, скажет он, жизнь, лишенная великих событий.

Несмотря на это, ему уже давненько не приходилось ничего продавать, чтобы купить что-то новое, поскольку деньги притягивают деньги. Он даже перекупил когда-то проданные им рисунки Рамона Казаса[55] и туманный пейзаж Вансельса[56], растрогавший его до слез, когда он случайно увидел его опять на выставке в Таррасе: снова повесив его на стену у себя дома, он на коленях поклялся, что никогда больше с ним не расстанется. Изумительная вещь. Как можно написать капли тумана, покрывшие дремлющий лес? Подводя итоги своей жизни, Ж. Г. заключил бы, что дожил до пятидесяти трех лет и до сих пор не знает, какой период в истории живописи ему наиболее близок. Такова моя жизнь, милая Нина. Теперь расскажи мне о себе. К этому моменту мы уже будем есть второе. А на следующий день, вернувшись домой один, набравшись терпения, я снова буду любоваться восходящим солнцем Милле и, может быть, смогу исполнить то, о чем всю жизнь мечтаю.

Внизу, на площадке возле входной двери, их ждал водитель со скучающей миной.

– В Барселону. Ресторан «Кан Кортада».

– В такое время суток? – удивился шофер.

– Меня там ждут, – сухо ответил Ж. Г.

И открыл заднюю дверь, чтобы Нина села туда, где в ее тело должны были вонзиться четыре пули, которым предстояло ее настигнуть именно у первого светофора на шоссе Аррабассада. Они несколько минут ехали молча, и Нина места себе не находила, пока не напомнила ему, что он обещал рассказать ей, что означал анахроничный персонаж на картине, которая, по-видимому, принадлежала кисти Милле. Он не ответил, как будто был очень сосредоточен на том, как шофер ведет машину, или ему сложно было начать этот разговор. И наконец глубоко вздохнул и сказал, ты надо мной не смейся, но, когда я впервые увидел автопортрет Волтес-Эпштейн, я очутился внутри.

– В каком смысле, очутился внутри?

– В прямом. Иначе откуда мне было знать, что гардении на маленькой картине были желтые?

– Послушай, не говори глупостей.

– Я очутился внутри; а точнее, я просунул туда голову. Там был еще мужчина. И оба, и мужчина, и художница, почувствовали мое присутствие.

И после непродолжительного молчания сказал гораздо тише, а что до La paysanne…

– Что?

– Я хочу посмотреть ей в лицо.

– Она же нарисована со спины!

– Для этого мне и нужно очутиться внутри картины.

Они помолчали. Машина ехала плавно, водитель был хороший, и это помогало сохранить спокойствие, несмотря на вздор, который они друг другу шептали. Им было неизвестно, что автомобиль с достоинством приближался к месту их гибели. Тогда Нина чуть слышно сказала, я иногда мечтала спрятаться в симфонии Малера.

– Я тебя понимаю. Как я тебя понимаю.

Они замолчали, до финала оставалось совсем немного. Как в полусне, он продолжил, глядя перед собой:

– Бывает, что видна одна крестьянка.

– Она всегда стоит к тебе спиной?

– Она не совсем повернута спиной: чуть-чуть заметен ее профиль, как раз так, чтобы сделать ее привлекательнее… А иногда их там двое, или ничего, кроме пятен, не видно…

– А этот человек не может выскочить из картины наружу?

– Не знаю. В этом мне хотелось бы удостовериться.

– Страшные вещи ты говоришь.

Ж. Г. рассмеялся и сказал, если я когда-нибудь исчезну, ищи меня внутри моих картин. И с улыбкой:

– На всякий случай, начни с La paysanne.

Он взял ее за руку и прошептал ей на ухо: ты сегодня вечером куда-нибудь торопишься?

– До послезавтрашнего дня я совершенно свободна.

Ж. Г. приподнялся и обратился к водителю:

– Не ждите нас у ресторана, уже очень поздно.

– Как скажете, но я…

– Не нужно, не нужно. Оставьте нас там и поезжайте домой.

– Большое спасибо.

Еще два поворота. Ж. Г. взял Нину за руку, и она не отстранилась.

– Благодарю тебя за то, что не стала смеяться над тем, что я тебе рассказал.

– Что в этом смешного? Это скорее страшно.

– А прятаться в симфониях тебе не страшно?

– Я бы ужаснулась, если бы такое стало возможно. Предпочитаю жить мечтой.

– А я нет. Я не могу.

Автомобиль замедлил ход на въезде в жилые кварталы Барселоны, и на первом попавшемся им светофоре как раз загорался красный. Водитель плавно затормозил.

– Всеми десятью пулями выстрелили из одного и того же пистолета.

– Профессионал, – в третий раз повторил полицейский.

– По всей видимости. Недюжинное хладнокровие. Сначала он остановил машину на светофоре.

– Как?

– Нажал на кнопку пешеходного перехода.

– А откуда он узнал, что подъедет именно эта машина?

– Кто-то его предупредил. Может быть, вон оттуда.

– Вы уже осмотрели пригорок?

– Никаких следов; но иначе и быть не могло. А потом сделал так, чтобы водитель открыл окно.

– Может, он так и ехал с открытым окном.

– В такой холод маловероятно. – Он потер руки, чтобы придать этому замечанию больший вес. – Как бы то ни было, по какой-то причине водитель опустил стекло. Тогда он выстрелил ему в лицо, а потом укокошил тех, на заднем сиденье. Хладнокровно. Расчетливо: все до одного мертвы.

– За две минуты?

– Еще быстрее.

– Кто-нибудь из сообщников ждал его, чтобы скрыться с места преступления?

– Вполне возможно.

– Где ключи от машины?

– Их пока не нашли. Наверное, убийца их себе забрал.

– А свидетели что говорят?

– Я услышал глухие хлопки, когда шел по обочине дороги.

– Пешком?

– Да. Я вышел прогуляться. Я живу недалеко, и врач сказал мне, что каждый день, в общем…

– Да, я понял. И что вы увидели?

– Остановившуюся на красный сигнал светофора машину. Ничего из ряда вон выходящего.

– А я в машине стоял на светофоре прямо за черным «BMW» и подумал, не зевай, разиня, уже зеленый горит, остолоп! И давай моргать ему дальним светом, и говорю ему, козел, зеленее не будет, а потом вышел из машины, злой как цербер, или как оно там называется, потому что я этих фокусов терпеть не могу, и когда уже увидел водителя, а фонари горели тускло, но я увидел, что он смотрит на меня так жалостно, и говорю ему, блин, шеф, ехать-то будем или как, и тут я понял, что он только одним глазом на меня смотрит, тут меня наизнанку, блин, и вывернуло. Да, да. Моя это блевотина: я ведь… Ну хорошо: затошнило меня чуток, и вот. Но я его пальцем не трогал, а? Я невинен как ягненок, в некотором роде.

– Там что, правда внутри еще мертвые лежат? Нет, я никаких хлопков не слышал. Я с собакой гулял, я всегда с ней гуляю после работы, понимаете. И вот, стоит тут машина. Нет, транспорта тут мало в эти часы. И кого тут пришили? Русских мафиози?

– Простите, но вопросы задаю я.

– Ладно, ладно, дошло уже.

– То есть толку от свидетелей ровным счетом никакого.

– Ну да, как водится.

«Зверское убийство Ж. Г., известного филантропа и коллекционера произведений искусства. В ходе жестокого нападения, совершенного на первом километре шоссе Аррабассада, также погиб водитель Ж. Г. и еще одна жертва, личность которой до сих пор не установлена».

– Зачем же они пишут, что не установлена, когда мы знаем, что ее зовут Нина Алтет?

– Чтобы дать время…

– Кому? – настаивал белобрысый.

– Она замужем.

– Была замужем.

– Ну хорошо, была.

– И какое нам дело, была ли она замужем?

– Она была замужем, но не за Ж. Г.

– Шуры-муры.

– С мужем до сих пор связаться не удалось.

– До сих пор?

– Он был в отъезде.

– Видимо, придется разузнать о нем побольше.

– Всю подноготную. Мужья всегда под подозрением.

Несколько дней спустя только очень немногие усмотрели связь или почувствовали разницу между похоронами Ж. Г., важным событием для людей, вращавшихся в столь же высоких сферах, что и виновник торжества, на которых присутствовали политически значимые лица, причастные к управлению культурой, и многие деятели искусства, но почти совсем не было близких родственников, и похоронами Марии Алтет, которую друзья звали Ниной[57] Алтет или просто Ниной. Ее муж, человек слишком преклонного возраста для женщины, в которой столь бурно кипела жизнь, дорого бы дал за то, чтобы оказаться на ее месте, вместо того чтобы проходить через подобное испытание. Он сидел потупившись, со все еще озадаченным видом и не поздоровался практически ни с кем из собравшихся на поминки, а собралась там исключительно ближайшая родня, если не считать пяти журналистов, надеявшихся состряпать приличный репортаж. Несчастный вдовец был настолько задавлен горем, недоумением и стыдом, что предпочел бы, чтобы похороны проходили без всякой помпы, как можно скромнее, против чего семья покойной единодушно восстала.

Их кремировали одновременно, одного в Сан-Кугате[58], а другую в Барселоне. Кровавое преступление на корню загубило почти наверняка зарождавшуюся историю страстной любви.

За двадцать пять лет до тех одновременных похорон Карлес скомандовал, осторожней, а то все накроется! Он повернулся вполоборота, не выпуская руля из рук:

– Ты чего, ты чего, зверюга, не задуши ее!

Карлес, на грани нервного срыва, вел машину как новичок, обращая больше внимания на то, что творится в зеркале заднего вида, чем на правила дорожного движения. Он постоянно наблюдал за Ширгу и чувствовал, что того колотит еще больше. Самое время заметить, что неправильно выбрал сообщника.

– Ааааай!!! Паскуда…

Он отдернул укушенную руку, и девчонка заорала.

– Да заткни ей рот, сука!

И Ширгу зарядил ей оплеуху, такую отеческую, и велел, заткнись, слышь, дура невоспитанная? И машина остановилась на светофоре. Постовой посмотрел в их сторону.

– Христа ради, пусть она заткнется, или все пропало.

Тут ему пришла в голову мысль включить радио, и через несколько отчаянных секунд с визгом малолетней паскуды смешались причитания певицы фламенко. Карлес поглядел на постового и улыбнулся. И тут девчонка затихла.

– Ты гляди не задуши мне ее тут.

– Поехали, зеленее не будет, мать твою, смотри за дорогой!

Предыдущего опыта похищения детей у них не было, но все оказалось необыкновенно просто. Она выходила из школы в толпе разновозрастных школьниц, направлявшихся к автобусам, и они вместе пробились через толпу, как будто в спешке, чтобы аккуратно, но решительно изолировать ее от подружек, и девчонка сама почти не заметила, как оказалась на углу школы совсем одна. Одна. Вовсе нет: в обществе двух неизвестных. И прежде чем она успела сообразить, что происходит, они посадили ее в автомобиль, на заднее сиденье, где один из незнакомцев придавил ее и запихал ей руку в рот, как будто сам хотел, чтобы она его укусила, и машина тронулась слишком резко, так что уже через две или три минуты им стало ясно, что похищать детей гораздо сложнее, чем казалось сперва, и тогда он скомандовал, осторожней, а то все накроется.

Пытка закончилась, когда они доехали до лучшего в мире укрытия, приготовленного для лучшего в мире похищения. Карлес вышел из машины, поднял металлические жалюзи, снова сел в машину, заехал внутрь и припарковал ее на заднем дворе. Потом вернулся, чтобы опустить жалюзи на двери, выходившей на улицу, и закрыл дверь на задвижку изнутри. Подошла очередь второй части лучшего в мире плана. Но альтернативных планов они не подготовили.

– Черт, черт, черт, черт, – повторял Ширгу, сидя в машине.

– Не ори! Что стряслось?

Карлес открыл дверь машины и увидел, что Ширгу хлещет девчонку по щекам. Дыши, дура, дыши!

Карлес потянул девчонку за ноги и уложил ее на землю посреди двора. Потом начал кое-как делать ей искусственное дыхание, зачем-то раскачиваясь из стороны в сторону, а Ширгу, закрыв лицо руками, говорил, сукины дети, теперь нам всем капец. А я пошел.

Карлес вскочил стремглав, схватил его за горло и сказал, никуда ты не пойдешь, а то убью. А теперь давай попробуем это уладить.

– Она ж посинела уже, ты что, не видишь?

Несколько минут они дули ей в рот, колотили ее, матерились и сходили с ума. И дошло до того, что Карлес, лежа у девчонки на груди, не в силах сделать ничего, несколько долгих-предолгих секунд провел в размышлениях, отчего вся жизнь его пошла наперекосяк как раз тогда, когда у него был лучший в мире план того, как привести в порядок тот бардак, в который превратилось его существование. Вдруг он внезапно поднялся и сказал, продолжим, как будто ничего не произошло.

– Ты спятил.

– Тебе деньги нужны или нет?

– Ясное дело.

– Тогда делай, как я велю.

И объяснил, что нужно действовать по плану: немедленно звонить ее родным с целью не допустить, чтобы те обратились в полицию.

– Отправляйся в телефонную будку, позвонишь и скажешь то, что должен сказать.

– Но она же труп! – вконец потерял голову Ширгу.

Карлес схватил его за плечи и начал трясти, крича ему на ухо:

– Но они-то об этом не знают!!! И успокойся! – Тут он понизил голос. – Обратной дороги уже нет, понимаешь.

Воцарилась тишина. Посреди двора в отчаянии стояли двое мужчин возле мертвой девочки. Карлес, сам не зная как, нашел в себе силы и тихо, но твердо сказал:

– И деньги пусть принесет мать. До последней песеты, а то убьем малолетку.

– Постой, постой, постой.

– Стою.

– Смотри: а если бросить девчонку здесь, сбежать, и концы в воду?

– Когда ее обнаружат, придут к твоему шурину и спросят, что у него за тру…

– Да, ясно, да. Ладно. Но я боюсь звонить.

– Нужно действовать по плану.

– Раз малолетка померла, все планы отменились.

– Не ори.

– Не ору.

– Заткнись, дай подумать.

Столько долбаных часов угрохано на подготовку похищения, столько задумано для того, чтобы ни одна нить не ускользнула, и гляди-ка, остались одни ошметки. Ну почему, господи боже, ну почему все шишки на меня?

– Хорошо, я сам позвоню родителям, – решил, смирившись, Карлес. – Дай мне бумажку. Но ты должен убрать отсюда… вот это. – Он не решился указать на тело девочки. – Куда… – Неприятное молчание, такое, которое значит: никогда в жизни не пожелал бы, чтобы до этого дошло. – На помойку?

Оба затихли. Вдалеке сирена пожарных вдохновенно рыскала по городу в поисках огней. Ширгу глубоко вздохнул:

– Нет. Я знаю куда. Ты должен мне помочь; когда стемнеет.

Работа закипела, и они утешились. Карлес направился в телефонную будку на площади, позвонил родителям и сказал, что их дочь похитили и она прекрасно себя чувствует. Что-что? Нет и еще раз нет: она прекрасно себя чувствует. Ядрена вошь… А потому что я вам сказал, женщина! Потом он предупредил их, что за ними ведется слежка и если появится хотя бы тень подозрения, что они обратились в полицию, тогда мы ее и взаправду убьем, вы меня поняли, женщина? И зачитал инструкции. И зарубите себе на носу, что убивать мы ее не хотим: мы хотим только получить указанное количество песет купюрами разного достоинства. Согласны? Итак, прошу вашего внимания: время и место. И положил трубку. И на обратном пути в гараж его охватило самое ужасное на свете чувство неуверенности, потому что с ним постоянно случалось что-нибудь плохое и осложняло ему жизнь, полную неоплаченных долгов и не до конца разрешенных неурядиц, и… Какое счастье, что Роза витает в облаках. Я бы сгорел со стыда, если бы она узнала…

– Ну что она, проснулась? – спросил он по возвращении.

– Она же умерла, кореш, умерла, ты понимаешь? Ты знаешь такое слово – умерла?

– Не зови меня так, я тебе не кореш.

– Как скажешь; но мертвую этим не воскресишь.

Несколько часов спустя Карлес думал, не знаю, почему со мной постоянно что-нибудь да происходит. В подкладке моей одежды тысячи песет: ими полны штаны и пояс, я весь в поту. Мне битых полчаса пришлось объяснять Розе, что ужинать я не приду, а может, не приду и ночевать, что эта работа меня загонит в гроб; а она так разозлилась, что я чуть ей не сказал, а ты вообще знаешь, с кем говоришь? Она бы мне ответила так нахально: с кем, с кем я говорю? С жалким слюнтяем без гроша за душой? А я бы ей, нет, моя дорогая, ты говоришь с детоубийцей. Потом мне пришлось долго ждать на заправке, раз уж теперь я в состоянии заплатить за бензин. Я уже несколько месяцев не садился за руль, потому что даже на пол-литра бензина у меня бы денег не хватило. Хорошо еще, машина завелась. Мать твою, ну что они, не видят, что я спешу, что мне нужно успеть на самолет в Швейцарию? Все эти переживания меня убьют; они меня когда-нибудь в гроб вгонят. Ведь можно было жить спокойно, раз деньги появились; заткнуть дыры, попытаться никогда больше не попадать ни в какие переделки; закусывать оливками в баре у Исабель; не наедаться на ночь и пораньше ложиться спать. Но вечно все шишки на меня: Ширгу, которому сам бог велел быть отличным солдатом, возьми да и прикончи малолетку; несчастный случай, конечно, непреднамеренное убийство какое-нибудь; однако этот болван ее все же укокошил. А дальше полная импровизация. И время поджимает; это же надо, денег у меня навалом, а сейчас простою в очереди на заправку на улице Араго и опоздаю на самолет.

Он залил полный бак, кажется, впервые в жизни. И направился в аэропорт Прат. По дороге заблудился, потому что в этих указателях сам черт ногу сломит. А как только развернулся на сто восемьдесят градусов, через десять секунд рядом возник полицейский на мотоцикле, и я подумал, ну все, лучше тебе сигануть с моста в реку Льобрегат со всеми деньгами и покоиться там с гребаным миром. Но легавый укатил, а через пять секунд прикатил еще один. А я в холодном поту. Быть бы уже в Швейцарии, в банке, и деньги чтобы надежно лежали в сейфе.

– А почему нам нельзя сейчас их забрать?

– Ты их видел; пересчитал; ты знаешь, что деньги у нас и что мы их разделим пополам.

– Но если ты улетишь с деньгами…

– Мать твою, ну надо же подождать пару месяцев, вдруг там купюры меченые или что-нибудь еще.

– Что-нибудь еще?

– Я это в кино видел: обеспечение безопасности.

– Оставь мне половину, и я клянусь, что пальцем их не трону, пока ты мне не подашь знак.

– Ширгу.

– Чего.

– Мы же договорились, что сделаем так?

– Ну да… но когда видишь столько денег, и…

– Ты мне доверяешь?

– Не доверяю.

– Иди в жопу.

В жопу Ширгу не пошел, однако ему пришлось смириться с тем, что придется подождать три месяца до тех пор, пока ему не заплатят сполна то, что ему причитается, хоть с малолеткой все так нехорошо и вышло. Ведь, как ни крути, а он ее убил; то есть она умерла у него на руках; то есть несчастный случай произошел в его присутствии. Лучше скажем: эта паскуда вцепилась ему зубами в руку, это да. Как ни крути, теперь вопить уже не станет.

Поскольку все вышло так, как вышло, они решили, что увидятся по прошествии ровно трех месяцев. А если не явишься с деньгами, убью, сказал Ширгу. И будешь иметь на это полное право, ответил Карлес. В аэропорту он не обратил должного внимания на изумительную мозаику Миро, которую впервые видел своими глазами, потому что аэропорт играл в его жизни роль весьма незначительную. К тому же забот у него хватало до боли в животе, и не было времени на то, чтобы разглядывать разноцветную стену терминала, которую он раньше представлял себе черно-белой. Пока он успел хорошо припарковать машину и соблюсти все прочие формальности, самолет, думал он, наверное, уже летел над Пиренеями. Он поглядел на билет и увидел, что ему давно уже пора было пройти на посадку. А потом профукал еще двадцать минут, потому что не знал, что нужно было оформлять посадочный талон. Он был весь в поту, ведь подкладка его костюма была полна купюр, которые он вез с собой, и пот катился с него градом, поскольку все эти вещи были для него в новинку, и он задавался вопросом, как так случилось, что он до сих пор не умер от инфаркта.

– Простите, сеньор, но ваш рейс полон.

– Но я же…

Он решил не спорить с этой стюардессой из «Свисс Эйр», потому что ему казалось, что любой спор, привлекающий внимание к человеку, начиненному купюрами крупного достоинства, крайне опасен. С посадочным талоном в руке он чувствовал себя смешным. Карлес положил его на стойку, словно талон жег ему руки, развернулся и ушел, пока этой женщине не пришло на ум пристально вглядеться в его физиономию сообщника детоубийцы. Для протокола: я ее не убивал; я только вел машину.

Допивая пиво, оплаченное купюрой в сто песет, которую он выудил из рукава в самом прямом смысле этого слова, он заметил, что в аэропорту происходило что-то из ряда вон выходящее. А он еще даже и не придумал никакого альтернативного плана.

Через пять дней Роза сказала, что-что? Я вас не совсем поняла.

– Ваш муж был в списке пассажиров.

– Это-то я уже поняла; но о каком рейсе идет речь?

– Речь идет о самолете, который пять дней назад упал в море.

– Мой муж ни на какой самолет не… – Тут она замолчала и уставилась на обклеенную обоями стену коридора, где стояла, крепко ухватившись за телефонную трубку, словно опасаясь, что та выскочит у нее из рук. – Откуда вы знаете?

– Его имя фигурирует в списках пассажиров.

– Но ведь…

– Да, я вас слушаю.

– Нет-нет, продолжайте.

– Значит, вы его не хватились?

Розе и в голову не пришло, что в этом вопросе была доля иронии.

– Он часто отлучается на несколько дней по работе.

Она не стала им рассказывать, что в последнее время он все чаще исчезал без предупреждения, а возвращался на грани нервного срыва и не хотел ей ничего рассказывать.

Совершенно машинально ответив еще на кучу вопросов, она получила приглашение в бюро компании и повесила трубку. Карлес улетел на самолете неизвестно куда, а мне ни слова не сказал. А домой не приходил потому, что его сожрали рыбы. Карлес со своими загадками. Карлес, который говорил, что работа загонит его в гроб, а Роза и не спрашивала, что это за работа, потому что они уже давно и не целовались даже и ей трудно было смотреть ему в глаза. Что он забыл в этом Цюрихе? И почему уже несколько месяцев был еще раздражительнее обычного?

В бюро ей лично подтвердили, надлежащим образом изучив ее документы, что им очень жаль, что они выражают свои соболезнования и выплатят компенсацию за несчастный случай, да, я вижу, что вы единственный бенефициар, указанный в страховом полисе. А Роза молчала, потому что в глубине души ей казалось, что, когда она придет домой и накроет на стол, чтобы ужинать, явится Карлес, глядя на нее недобрым взглядом, потому что ему она ничего не приготовила, и все пойдет как всегда, в привычном аду, в котором они жили до тех пор, пока он не испарился. А я так устала, что мне и не весело, и плакать не хочется.

Проведя пару дней у окна, выходящего на улицу, ни о чем не думая или же думая, какая же у меня была странная жизнь, Роза встала, подбоченилась и начала разбирать вещи Карлеса, все по порядку. Ей тут же показалось, что она роется в ящиках у какого-то незнакомца. Бумаги, записки корявым почерком, мятая фотография ее самой, сделанная несколько лет назад, сразу после свадьбы, в платье в синий горошек, которое на черно-белом снимке казалось гораздо более жалким, чем было на самом деле; всякая ерунда. Все слишком несущественное, безжизненное. Как будто Карлес дома и не жил. И одежда, и носки: она все перетряхивала по очереди, потому что искала… Вот именно! Ключ.

Хотя Карлес и не догадывался, что это ей известно, его жена знала, что у него есть крошечное офисное помещение, где он хранит документы, которые не хочет держать дома. Карлес снял его, когда начал работать в качестве внештатного сотрудника представителем нескольких компаний, и сказал ей, Роза (делая на этом некоторый упор), теперь я буду часто везде ездить, то туда, то сюда, путешествовать, работать. И зарплату в конце месяца я всегда буду приносить тебе, буду себе оставлять только самую малость на мелкие расходы. Поверь мне.

В то время Роза ему еще худо-бедно доверяла и потому до определенной степени ему поверила, и действительно, он всегда давал ей деньги на домашние расходы и на то, чтобы она могла что-нибудь себе купить. Она не знала, на самом ли деле он оставляет себе только самую малость, или дело обстоит иначе. Она так никогда и не выяснила, сколько зарабатывает Карлес. И так и не решилась об этом спросить. И мало-помалу, от зарплаты до зарплаты, они стали все больше отдаляться друг от друга, пока в один прекрасный день, без всякого предупреждения, он не разбился на самолете, в котором собирался лететь в Цюрих, за три морские мили от Барселоны.

Итак, ключ; она трудилась целый день и перевернула вверх дном весь крошечный офис, в котором была в первый раз. И, не до конца все понимая, узнала, что дела шли неважно, он наделал кучу долгов, его вызывали в полицию, угрожали выселением и даже… Карлес, кто ты такой? И ни следа предполагаемой любовницы. Только одно слово, ширгу, которое время от времени появлялось то там, то тут, с вопросительным знаком, с восклицательным или просто так. Ширгу? Ширгу! Ширгу. Что это за ширгу такое, Карлес?

Она обратилась к адвокату с просьбой привести все дела в порядок, даже если для этого понадобится истратить всю полученную компенсацию. И нашла работу.

Похоронить мужа Роза не могла, потому что поднять со дна моря самолет, лежащий на такой глубине, было невозможно. И поминки как следует организовать у нее тоже не получилось, потому что родственников, которым можно было бы сообщить о его кончине, у них не было. Она не оплакивала смерть Карлеса, потому что плакать о смерти мужа, который жил двойной жизнью и погиб, скрывая свое истинное лицо, у нее не получалось. И как-то она подумала, не вздумай ко мне вернуться со дна морского, я тебя оплеухами из дому выгоню: мертвым место рядом с мертвыми или в лучшем случае в памяти. А по тебе я не скучаю, Карлес, ведь ты настолько сломал и испортил мне жизнь, что у меня не нашлось ни слезинки, чтобы тебя оплакать.

Так шло время, но в один прекрасный день, во вторую годовщину авиакатастрофы, низкорослый, тощий и взвинченный человечек с густыми черными волосами, назвавшийся Апеллесом Ширгу, партнером Карлеса, уселся в кресло, где она проводила часы в размышлениях, и сказал, я нанял профессионалов, чтобы они расследовали дело, и…

– Ширгу?

– Да. Апеллес Ширгу.

– Ширгу… – повторила она, как в забытьи.

– Как я уже говорил, я нанял профессионалов, чтобы они расследовали дело, и…

– Какое дело?

– О смерти вашего мужа.

– А. – До чего же она устала, безмерно устала. – И что, летчик без прав летел?

– Вашего мужа не было среди погибших в авиакатастрофе.

– Вы что, спустились на дно морское и его недосчитались?

– Нет. Мы нашли неиспользованный посадочный талон на его имя.

Она устало глядела на дорогу сквозь балконное стекло.

– В чем вы были партнерами?

– В разных делах. Он никогда обо мне не упоминал?

– Нет.

Получается, Ширгу – это фамилия. Ну да: такая же, как у Маргариты Ширгу[59].

– Я хочу знать, где он скрывается.

– Зачем ему скрываться, если он умер?

Ширгу взволнованно пригладил волосы и ничего не ответил. Она продолжала настаивать:

– А почему бы вам не обратиться с этой историей в полицию?

– У меня есть свои причины этого не делать. Где он скрывается? Как передает вам деньги?

– Какие деньги?

– Предупреждаю, что, если вы не согласитесь мне помочь… вы можете горько пожалеть.

Роза яростно вскочила и пошла к двери, выходившей на лестничную клетку. Она так устала, ей так это все надоело, что у нее не хватило сил даже испугаться. Ширгу медленно последовал за ней, скрывая беспокойство. Когда он подошел поближе, она высказала ему в лицо, что покойники вдовам денег не посылают и что пошел он в жопу со своими угрозами, и распахнула дверь, чтобы этот человек навсегда исчез из ее жизни. Ширгу ретировался, поджав хвост. Но в ее голову закралась мысль, что, может быть, Карлес и взаправду… Невероятно. И прошли годы, много-много лет. И настал день, когда никто уже не помнил о годовщинах авиакатастроф, так как на их место пришли новые годовщины, а с тех пор много воды утекло, и уже давным-давно настало новое тысячелетие, а память не вечна и приходит время, когда, если любви уже нет, воспоминания – штука утомительная, и покойники нам разве что мешают. А если точно не знаешь, умерли они или нет, они хуже камушка в ботинке.

Им повезло, что его кузен был знаком с прорабом со стройки; точнее, повезло, что прораб со стройки был любовником его кузена и ни в чем не мог ему отказать. Он сообщил, что строительство не начнется до понедельника, так что вся суббота после обеда в твоем распоряжении, хотя мне и кажется, что у тебя не все дома.

– Совершенно верно. А еще я приглашу трех-четырех одноклассников.

– Делай что хочешь, пацан. Инструменты сами принесете.

– Не вопрос.

– И сильно не шумите; хоть этот участок и на отшибе, мне перед началом работы проблемы не нужны.

То, что произошло под вечер, его изрядно удивило: никто из тех, кому он позвонил, не сказал, мужик, ты с ума сошел, а наоборот, все сказали, конечно, я помню про клад. Кстати, а что мы там спрятали?

– Тетрадку.

– И одежду какую-то. У одной из учительниц стащили.

– У сеньориты Грасия.

– Точно. Ее всемирно известный шарф.

– Вот-вот.

– Я уверен, что мы все сложили в жестяную коробку. Из-под печенья.

– Нет, из-под конфет.

– Какая разница.

– А разве не в полиэтиленовый пакет?

– Да ну, ты что! В жестянку.

Все пятеро бывших учеников нашей школы, стоя в голом саду, в котором целую вечность располагался школьный двор, облокотившись на кирки и лопаты, грустно смотрели на здание, в котором провели шесть безмятежных лет, войдя в него впервые шестилетними и выйдя двенадцатилетними.

– Нет, мне было тринадцать, я до тринадцати лет там училась.

– Потому что ты всегда была самая старшая.

– Я и сейчас самая старшая.

– Конечно, бабуля.

– Еще раз назовешь меня бабулей, получишь киркой по башке.

– Да что ты, бабушка, ты на ногах-то едва держишься, бабушка-старушка.

– Сволочь ты, Питус. Знаешь, что я добрая, и пользуешься этим.

– Вечно эти двое грызутся.

– Да что ты, – ответил Питус, – я вечно ссорился с этой самой, как ее, с Байлиной.

– С Лаурой?

– Вот именно.

– Точно, Лаура… – с потерянным видом протянул почти облысевший одноклассник в приступе ностальгии.

– Вы что, не позвали ее?

– Она в Упсале[60] живет.

– Охренеть. И что она там делает?

– Я что тебе, энциклопедия? Живет она там.

– Давайте-ка, давайте-ка… Пора за работу, ребята… – Питус сосредоточенно озирался по сторонам. – Кажется, мы закопали его под дубом.

– Под каменным дубом.

– Какая разница. Рядом с ним. Более-менее тут. Припоминаете?

– Мы что, даже карту не нарисовали, чтобы потом найти тайник?

– Нарисовали. Но потом куда-то дели.

– Мне кажется, мы клад зарыли ближе к школе. В той стороне.

– Да вы что! Не тут и не там; мы закопали его у забора, где растут кипарисы.

– Это туи.

– Ну ты даешь, мужик. Туи?

– Туи.

– Ну, значит, там, рядом с туями. Тут, под дубом, его бы любой нашел.

– Под каменным дубом.

– Честно говоря, я думал, что вы все помните.

– Сколько лет прошло, Питус. Ты и сам забыл.

– Да помню я все: по-моему, мы закопали его тут, под дубом.

– Под каменным дубом.

– А помните, как Канивель все время лазил по деревьям?

– Типа «Барон на дереве»[61].

– Чего?

– Так, ничего.

– Елки зеленые! Где он теперь, Канивель?

– Без понятия.

– Ну что? Продолжим заседание или возьмемся за дело?

– Хорошо, а копать-то где будем?

– Поступим как археологи: произведем дегустацию в четырех-пяти местах.

– Жара тут какая.

– Это еще что за дегустация?

– Разроем кусочек тут, потом кусочек там. Сначала будем копать у дуба, потом возле кипарисов.

– Это каменный дуб и туи.

– И это называется дегустация?

– Про дегустацию я сам только что придумал, но термин мировой.

– Вот сволочь.

– Зато вы мне все поверили. Вперед, за работу?

– Представьте себе, меня аж слеза прошибла. Целую вечность не был в школе.

– Нам столько лет, что уже все было давным-давно.

– И не говори. У меня прямо екнуло что-то внутри.

– И у меня.

– Мы были здесь так счастливы…

– Так было весело.

– А потом все тускнеет.

Питус, с кайлом на плече, оглядел всю компанию. Потом встал напротив и сказал, ну что, потоскуем о потерянном рае для лысых мечтателей и прочей ерунде или будем искать клад?

– Никакая я не лысая.

– Это у тебя парик, бабуля.

– Но ведь правда, мы были счастливы?

– Конечно. Очень. Даже слишком.

– Как это слишком?

– Потом взрослеешь, и все уже не так. Разводишься, и все такое.

– Давайте-ка начнем копать, а то солнце уже садится.

– Угу.

И они принялись копать. Бабушка Кармина тут же принялась ныть, что намозолила руки, а парни, у которых мозоли были точно такие же, сделали вид, что все у них нормально. Бабуля яростно рыла и жаловалась:

– Где рыть, непонятно; что ищем, не помним.

– Зато мы помним, что хотим найти наш клад.

– Как романтично.

– Браво.

– Тебя строители не проклянут за это?

– Все по закону. В понедельник привезут экскаватор и, если мы так ничего и не найдем, одним взмахом ковша разровняют весь наш клад и память детства.

– Здание-то, наверное, оставят.

– Все снесут. Здесь будет многоквартирный дом.

– Да ты что!

Теперь в их угрюмом молчании был и потерянный рай, и потерянный край.

– Вот облом, – сказал кто-то их них.

– Да ведь ты же ни разу сюда не возвращался с тех пор, как перешел в старшие классы.

– Все равно облом.

По прошествии часа, под уже более рассеянными лучами солнца, они вырыли три или четыре ямки под каменным дубом и рядом с туями, но ничего не нашли. Нашли только ошметки выцветшей ткани в одной из ям под туями.

– Мы ведь закапывали что-то тряпичное?

– Конечно, но ищем-то мы жестяную коробку.

– Надо было сохранить карту сокровища.

– Надо было сделать пять экземпляров карты сокровища.

– Надо было составить инструкцию, как найти клад. Здорово было бы, типа пятнадцать шагов на восток от дуба.

– От каменного дуба.

– На мысе лежит плоский камень… и тут! Точное место, где спрятано сокровище, обозначено крестом. Проще простого.

– Эх мы, горе-пираты. И уже темнеет.

– Можно мы завтра продолжим?

– Я не могу, блин. Когда я жене сказал, что пошел искать клад, она на меня так наехала…

– Тогда по возвращении домой тебе придется предъявить как минимум несколько золотых дублонов, мой капитан.

– Эй, глядите!

Все четверо мужчин обернулись и посмотрели в ту сторону, где бабуля рыла землю каким-то кайлом.

– Посмотрим, а вдруг она что-то нашла!

– А представляешь…

– Золотых дублонов жене принесешь… Ее как зовут?

Подходя поближе, они размышляли о коробке из-под печенья и о том, что же, интересно, они сложили в нее двадцать лет назад.

– Тридцать.

– Ну что?

Бабуся, стоя на коленях, откинула кайло и платком смахивала землю с каких-то маленьких и почерневших костей.

– Блин, кошмар. Зверек какой-то.

Словно опытный археолог, бабуля осторожно сдувала пыль с костей, соединенных в одно целое; в одно целое, ты посмотри.

– Елки зеленые… Правда, это как будто рука?

– Только маленькая слишком.

– А может, это обезьянья лапка. У нас в школе не было обезьянки?

– Уже темнеет… У кого-нибудь есть фонарик?

Нет. Фонарика ни у кого не было. А через пять минут все уже навсегда забыли о зарытых кладах и думали только о том, какому идиоту, больному ностальгией, пришла в голову дурацкая идея выкапывать трупы, зарытые на школьном дворе.

Через несколько дней звонок прозвенел два раза подряд, как будто требуя не медлить с ответом. Седовласый человек удивленно выглянул в коридор; казалось, что он хочет угадать, кто звонит, просто поглядев в ту сторону. Он посмотрел на часы. Уже много лет никто не звонил в эту дверь в десять утра, когда Мириам уже ушла на работу, а он с нетерпением ждет, чтобы время прошло поскорее, немного удивляясь тому, что до сих пор не умер. В десять утра? В ушах его еще звенел голос Мириам, которая, пока он нежился в постели, говорила, папа, сейчас сварю тебе кофе с молоком, я его на столе оставлю, а потом он услышал, как хлопнула дверь и она быстрыми шагами спускается по лестнице, ох уж эта молодежь, всегда они спешат куда-то; а когда он зашел в кухню, чтобы выпить кофе с молоком, оказалось, что она забыла его сварить, и это случалось не в первый раз. Слишком много у нее дел, у бедняжки. Все хочет успеть, а в дверь опять звонят. Я вижу, что она беспокоится, бедная девочка, наверное, на работе что-то не так. А в дверь снова позвонили, всего один, но долгий, нетерпеливый звонок. Шаркая ногами, он прошел по длинному коридору до самой двери. За дверью, на лестничной клетке, были слышны голоса. Мужские голоса. Он вздохнул, отодвинул защелку, снял цепочку. И наконец открыл дверь. Там стояли двое суровых мужчин и пока что молчали.

– Меня это не интересует, спасибо, – сказал он, уже закрывая дверь.

Но один из них просунул руку в дверной проем, не позволяя двери окончательно захлопнуться, и сказал, господин Парес?

– Да.

– Полиция.

– А.

– Разрешите пройти?

Он тут же подумал, что с Мириам что-то стряслось. Во всех непредвиденных случаях он думал именно об этом. Он даже и не посмотрел на удостоверения, которые мужчины предъявили ему, переступая через порог. Он закрыл дверь и спросил, в чем дело, скрывая тревогу. Один из мужчин указал, вместо ответа, на те два направления, по которым можно было следовать по коридору. В гостиную, объяснил Парес, еще раз спросил, в чем дело, и пошел перед ними, шаркая ногами и не обращая внимания на недовольные мины визитеров, которые только что поняли, что в этой темной квартире было не только все разбросано, но еще и плохо проветрено.

– Чего вам нужно? – спросил он, когда все трое уселись. В центральной части потолка слабо светила люстра. Жалюзи балкона были закрыты, и все это производило настолько гнетущее впечатление, что хотелось кричать от нехватки свежего воздуха.

Один из полицейских искоса поглядел на своего товарища и спросил, скажите, правда ли, что у вас когда-то была дочь по имени Мириам?

– Что случилось с Мириам? – Он взволнованно встал с места. – Что?

Полицейские несколько растерянно обменялись взглядами.

– Я говорю, – он поспешно заглянул в волшебным образом появившийся у него в руках блокнотик, – о Мириам Парес-Бигорда.

– Да, разумеется, это моя дочь. Что с ней случилось?

– В каком смысле, что с ней случилось?

– Сейчас ее нет дома. Она на работе.

Полицейские быстро переглянулись.

– На работе?

– Да.

– А кем она работает?

– Дизайнером. И по счастью, заказов у нее очень много.

– Сколько ей лет?

– Зачем вам это знать?

– Сколько Мириам лет? – вмешался полицейский, который до того момента сидел молча.

– Ну что же… – Он уставился в потолок, чтобы сосредоточиться, а потом тише, как литанию, проговорил, тридцать восемь лет и два месяца. И, глядя им в глаза, снова сел на место и решительно спросил, а почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Потому… что официальное заключение о смерти вашей дочери, Мириам Парес, было вынесено двадцать пять лет назад.

– Вон из моего дома.

Они не пошевелились. Хозяин квартиры поднялся с места.

– Сейчас же! – взвизгнул он.

Они не пошевелились. Один из полицейских сказал, ваша дочь пропала без вести тридцать лет назад. Он заглянул в блокнотик.

– Девятого февраля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Парес весь сник и снова присел.

– Пропала бесследно, – настаивал полицейский.

Тишина.

– Вашей дочери было восемь лет.

– Восемь лет и пять месяцев, – уточнил Парес.

– Хорошо. Пять месяцев.

– Она несколько лет жила в Лондоне, по работе.

– Кто?

– Мириам.

– Так-так.

– Но потом вернулась ко мне.

– Понятно. – Полицейский чуть помедлил и продолжал: – Во сколько она придет с работы?

– Не знаю. Придет, когда закончит. Она очень много работает. Кстати, убийц полиция не нашла. – Он перешел на крик. – Даже мы с мамой не знаем, убили ее или нет!

– Ваша супруга…

– Умерла от горя, не пережила. Из-за некомпетентности полиции. На вас всех в суд подать надо. На всех!

– Да, мы понимаем ситуацию.

– Мне нужно, чтобы нашли убийц!

– Разумеется. Возможно… Я хотел сказать, что были найдены останки… и возможно… Необходимо, чтобы вы дали согласие на ряд анализов, чтобы мы могли установить, принадлежат ли они вашей дочери.

– Спросите у нее сами, когда она ужинать придет.

– Что вы сказали?

Тишина, гуще затхлого воздуха этой квартиры.

– Разве вы не хотите, чтобы нам стало известно, кто ее убил?

– Это мое единственное желание. – Старик умолк и глубоко задумался, и никто не прервал его молчания. Потом он поднял глаза. – Тогда бедняжке Мириам уже не будет так беспокойно.

С тех пор прошло несколько недель; Роза молча ждала ответа, не теряя самообладания. Сидя перед ним в гостиной, она как следует его разглядела. Скорее всего, они были ровесниками, но он выглядел гораздо старше. Может быть, потому, что такой седой. Целая копна волос печального, тусклого цвета. Хорошее сочетание с видавшей виды, но приличной комнатой: здесь он ждал возвращения мертвой девочки, пока Роза у себя дома молилась всем богам, чтобы к ней не возвращался мертвый муж. Она не прерывала его молчания; ей казалось, что этот человек медленно приходил в себя после долгого отсутствия. Наконец он решился спросить:

– Как вы пришли к такому выводу?

– Долгие годы одиноких размышлений. К тому же совершенно очевидно, что мой муж был конченым негодяем.

– Однако этого недостаточно.

– Мой муж исчез в те самые дни, когда похитили вашу…

– Мириам. Ей было восемь лет.

– Господи Исусе.

– Ее мать умерла от горя.

Потом они еще долго просидели молча, и наконец старик поднял на нее глаза, как будто в каком-то смысле не ожидал ее перед собой увидеть, и спросил, но почему вы…

– Мой муж объявлен мертвым, но я не совсем уверена в его смерти.

– Нам не хватило твердости: мы поверили этому голосу, он говорил, что за нами следят и если мы хоть словом обмолвимся об этом полиции, то нашу дочь убьют. Моя жена мне сказала, прошу тебя, давай заплатим, и пусть нам ее вернут. Мы думали, что эти деньги принесут нам счастье; а они принесли горе.

Молчание. Старик был далеко, в плену воспоминаний, и сказал, мы выиграли миллион в лотерею и думали, что жизнь пойдет как по маслу. Однако убийцы знали, что делают, и именно поэтому их выбор пал на Мириам, а не какую-нибудь другую девочку. Будь проклята эта лотерея. Они потребовали весь выигрыш в полном размере. Мы оставили деньги в мусорном баке в районе Педральбес, на пустынной улице, думая, что, если полиция установит слежку за похитителями, они сразу это заметят и убьют Мириам. Заплатив выкуп, мы стали ждать: в течение часа нам должны были позвонить и сказать, как действовать дальше. Так я и жду до сих пор.

– И только по прошествии тридцати лет вам удалось ее найти…

– Что значит найти? Косточки и пряди волос.

– Простите меня, сеньор Парес, я не хочу причинять вам еще больше боли…

– Мы были в ужасе. Адела сошла с ума от горя. А в полиции нам сказали, что ж вы раньше не приходили, и я готов был разбить голову об стену. И через неделю нас предупредили: если ее до сих пор не нашли, это очень дурной знак. А жена мне, что значит дурной знак, что это такое за дурной знак?! Потом она заболела, и когда нам сказали, что нашей дочери, скорее всего, уже нет в живых, бедная моя Адела растаяла за считаные дни: она дала себе умереть, слышите? Какой ужас. С тех пор я потерял рассудок и один расплачиваюсь за то, что совершил ошибку и не пошел в полицию, а Мириам живет со мной, и ей уже тридцать восемь лет и три месяца.

– Что вы сказали?

– А что именно вам тут понадобилось?

Они оба затихли и сидели неподвижно, пытаясь не глядеть друг другу в глаза. Потом он снова спросил:

– Зачем вы пришли?

Тишина. Каждый во власти своего мрака. И наконец:

– Доказать это я не могу, но у меня нет сомнений, что это дело рук моего мужа. Я видела бумаги с какими-то подготовительными схемами и рисунками, по которым планировалось похищение. На улице Албиньяна[62], если не ошибаюсь?

Парес опустил голову. Она продолжала:

– Я не хочу на него доносить; к тому же, возможно, он уже умер. Но… у меня есть имя его товарища, то есть сообщника, который… Если хотите, я скажу вам, как его зовут. А если вы доберетесь и до моего мужа… сказать по правде, я буду только рада, если он будет наказан.

– Единственное мое желание – найти тех, кто повинен в этом.

Роза достала из сумочки сложенный лист бумаги и положила его на стол.

– Здесь только его имя, – предупредила она. – Узнать, кто он такой, вам будет нелегко. Он много лет назад явился ко мне с угрозами. А если это не их рук дело…

Тишина. Старик делал над собой усилие, чтобы не схватить эту бумагу. Пользуясь молчанием, Роза встала, собираясь уходить, и сказала, кто бы ни был убийцей вашей дочери, вы мне позволите попросить у вас прощения?

Он мучился целый год, борясь с желанием донести на Апеллеса Ширгу в полицию. Нанял пару частных детективов и, не раскрывая своих намерений, поручил им разыскать Ширгу. Так непомерно было его желание самолично умерить боль своей жены и дочери, что он поборол искушение и принялся охотиться на него в одиночку, безукоризненно соблюдая дисциплину, которую, казалось, был уже не способен заново обрести, на столько лет все забросив. Он несколько месяцев тренировался в тренажерном зале, чтобы вернуть себе былую силу, раз у него теперь появился в жизни смысл. И достал с дальней полки в шкафу завернутую в грязную тряпку «црвену-заставу» модели 1966 года, купленную столько лет назад, когда он еще воображал, что полиция сделает за него все необходимое и ему останется только прикончить убийцу на суде; он каждую неделю с почти молитвенной осторожностью чистил пистолет, в точном соответствии с инструкциями продавца из оружейного магазина. Ему удалось осторожно подобраться к Ширгу так близко, что казалось, преступник мог бы почувствовать, как он дышит ему в затылок. Выбрал день, показавшийся ему наиболее удачным, и предал свою душу богам отмщения, даже не подозревая, что лучшие в мире планы всегда в чем-то проваливаются, а удачей увенчиваются экспромты. Удостоверившись, что машина, перепутать которую он не мог ни с какой другой, приближается к находящемуся на отшибе, там, где кончается шоссе Аррабассада, повороту, как будто нарочно задуманному для подобных преднамеренных убийств, он нажал на кнопку светофора, дающего дорогу пешеходам. Он уверенно подошел к автомобилю, не сомневаясь, что в темноте трудно будет разглядеть, что в таком возрасте мало кто регулирует дорожное движение, и водитель опустил левое боковое стекло.

– Ключи от машины.

– Что вы сказали, офицер?

Полицейский прицелился в шофера настолько убедительно, что тот протянул ему ключи, и регулировщик их забрал.

– Двинешься с места, убью.

– Что происходит, офицер? – подал голос с заднего сиденья недовольный заминкой Ж. Г., не разглядевший, в чем дело.

Постовой заглянул в салон и застрелил Ж. Г., а когда его спутница принялась кричать, одним выстрелом покончил и с ней. Потом вернулся к делу и сказал водителю, вот твой единственный шанс на спасение: скажи мне, где прячется Карлес Сантига, мне доподлинно известно, что ты его разыскал.

– Я не знаю, о чем идет речь. – Водитель оглянулся на сидящих на заднем сиденье пассажиров. – Ради всего святого, что ты здесь устроил? – в ужасе проговорил он.

– Кто из вас ее убил?

– Кого? Ты, вообще, о чем?

– Даю тебе десять секунд. Кто ее убил?

Тишина. Шофер побледнел и начал обливаться потом.

– Карлес. Он не нарочно.

– Смотри-ка, нечаянно. А где он сейчас, этот Карлес?

– На Мартинике.

– Что же ты не потребовал у него причитавшиеся тебе деньги, раз знаешь, где он живет?

– Он живет в Ле-Воклене[63].

– Чудненько. Что ж ты за деньгами к нему не наведался?

– Значит, и тебе он тоже?..

– Подонок. – Он приставил дуло к глазу водителя.

– Ладно-ладно, не кипятись. Я недавно об этом узнал. И денег этих мне уже не нужно. Мне хотелось бы все забыть.

– Забыть он все хочет, подонок. Это я не в силах ничего забыть.

– Не вини меня. Я изменился; я стал другим человеком; я раскаиваюсь… А кто ты, собственно, такой?

Вместо ответа регулировщик, слишком пожилой для того, чтобы стоять на посту, выстрелил ему в глаз. И, пару мгновений поразмыслив, разрядил всю оставшуюся обойму в трупы на заднем сиденье: ему нужно было еще несколько дней пожить на свободе, чтобы съездить на Мартинику, так что полицию необходимо было сбить со следа. Он бросил ключи от машины возле дороги и, услышав, что неподалеку лает пес, скрылся во тьме, делая над собой усилие, чтобы не оглянуться. Я уже в пути, Мириам и Адела. Не волнуйтесь, скоро все кончится.

Никаких затруднений при выезде за границу у него не возникло, потому что никто никоим образом не мог его связать с магнатом Ж. Г. Полиция еще рассматривала в микроскоп все детали прошлого покойного филантропа, пытаясь найти в нем мотивы для мести. Они изучали и прошлое Нины Алтет; и, насколько ему было известно, пока ничем больше не интересовались; но найти ничего не могли. А еще потому, что никому не было дела до того, чем занимается в полном одиночестве человек, наполовину обезумевший так много лет назад. Так что торопиться было некуда. Из соображений безопасности ему пришлось путешествовать безоружным, и он заставил себя надеяться, что Бог, в которого он уже не верил, пошлет ему помощь, как послал ее Аврааму на вершине горы Мориа. Мартиника – маленький остров. А Ле-Воклен и того меньше[64].

В день, когда он его обнаружил, на второй день после приезда, он некоторое время ходил за ним, наблюдая, как тот делает покупки и возвращается в бедный домик у моря. Когда он принялся готовить себе обед, Парес вежливо постучался в дверь и уже на пороге спросил, месье Шарль Сантино?

– Oui?[65]

– Ваше настоящее имя – Карлес Сантига?

– Как вы сказали?

– От имени моей дочери; и ее матери; и вашей супруги. И вашего мерзкого сообщника. И тех несчастных, которые ехали с ним в машине и ни в чем не повинны.

И, прежде чем тот успел отреагировать, всадил в него хорошо заточенный ножик, который ему продали в Belle Lune[66] в день приезда. И на всякий случай, для пущей внятности, добавил, и от моего имени тоже.

Он сел, внезапно скованный накопившейся в его теле за всю жизнь усталостью, в домишке на другом конце земли, где гадкий незнакомец бился в судорогах на полу, у самых его ног. И попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса; он так давно не улыбался, что позабыл, как это делается. Жертва перестала корчиться, и, успокоившись, он закрыл глаза в ожидании того, что кто-нибудь придет его арестовать. Он знал: что бы ни случилось, в эту ночь он впервые за много лет будет спать спокойно. Мириам, Адела, покойтесь с миром: дело сделано.

Просидев возле трупа несколько часов, он проголодался, день клонился к вечеру, а мертвец лежал все там же, залитый кровью. Задерживать его никто не собирался, и это очевидное обстоятельство его опечалило. Тогда он позволил себе задуматься о тех, кого изрешетил пулями в машине, за рулем которой сидел Ширгу: о парочке, превратившей импровизированный им план в мясорубку. Он чувствовал, что они достойны скорби, но годы безысходного горя сделали его бесчувственным ко всему, кроме той, непреходящей боли, и иссушили все слезы.

Ему совершенно случайно пришло в голову спросить, что значит маленький значок рядом с названиями некоторых, очень немногих картин. Блондинка, царившая за стойкой администратора, где он купил каталог, не сводила с него взгляда в течение нескольких томительных секунд, как будто пытаясь сообразить, с какими словами следует обратиться к убийце Ж. Г., в конце концов решилась раскрыть рот и сообщила, что эти картины выставлены на продажу.

– На продажу?

– Да.

– Волтес-Эпштейн, Русиньол[67], Милле, та малюсенькая картина Мунка и?..

– Вы обратили на них очень пристальное внимание. Возможно, вам хотелось бы их приобрести?

– Это зависит от их стоимости. А почему их решили продать?

– Я не уполномочена предоставлять вам сведения подобного рода.

На самом деле она понятия не имела о причинах продажи картин, но такой ответ казался самым подходящим, так как давал ей возможность почувствовать себя более важной и нужной персоной.

– Хорошо. Но я хотел бы приобрести одну из них.

– Они будут проданы на открытом аукционе.

Он не знал, не слишком ли впутывается в эту авантюру; предполагал, что играет с огнем; но сердце подсказывало ему, что стоит рискнуть; как дар памяти мужчине и женщине, которых он предпочел бы не убивать. По всей вероятности, никому это было не нужно, но совесть требовала от него этой жертвы. Да и что представляла собой его жизнь в последние тридцать четыре года, кроме вереницы никому не нужных жертв и бесполезных слез?

– Вы не могли бы предъявить мне документ?

Не будь ослом и отправляйся восвояси.

Однако он достал кошелек, вынул из него удостоверение личности и положил его на стойку. Дама, в полномочия которой не входило предоставление определенного рода сведений, аккуратно переписала его имя, адрес и идентификационный номер налогоплательщика и вернула ему документ со словами, теперь у нас есть все ваши данные, господин Парес; отсюда прямиком отправитесь в тюрьму.

– Теперь у нас есть все ваши данные, господин Парес. Можете ознакомиться со списком стартовых цен. – И протянула ему заламинированный лист бумаги.

Он направился к выходу, но дама, в полномочия которой не входило предоставление определенного рода сведений, сказала, я не имею полномочий разрешить вам унести с собой этот документ. Вы меня поняли?

– Ну что же…

– Можете переписать то, что вас интересует.

Когда господин с густой копной седых волос принялся за работу и уже переписал часть списка, дама из вежливости спросила, может быть, какая-то из этих картин интересует вас больше других, господин Парес?

Он на мгновение поднял глаза и продолжал писать, бормоча, что не уполномочен предоставлять ей сведения подобного рода.

Прошло три месяца, и как только рабочие ушли, Парес открыл окна, поднял жалюзи и, глубоко вздохнув, сел перед картиной La paysanne (1854) Жана-Франсуа Милле (1814–1875). Это пейзаж небольшого размера, изображенная на котором женщина, почти полностью повернувшись к нам спиной, шагает навстречу солнцу, восходящему на заднем плане, в оттенках желтого, придающих происходящему глубину. Как ему объяснили в Фонде, эта картина была написана в то же время, что и пользующаяся большей известностью La fournée[68], изображенная на которой женщина, как и La paysanne, повернута к зрителю спиной, но занята тем, что ставит в печь или же вынимает из печи круглый хлеб. Загвоздка была в том… в том была загвоздка, что на картине произошли изменения. Подменить ее никак не могли, потому что на всем пути домой он не отходил от нее ни на шаг и ничего чрезвычайного не происходило. Однако, когда он остался один, а картина уже висела на его стене… Рядом с крестьянкой появились какие-то пятна, которых раньше определенно не было. Он встал, прислонился лицом к полотну и понюхал его: картина пахла старинными масляными красками. Это был старый запах, столетней давности. Но рядом с крестьянкой эти необъяснимые пятна. И возможно ли, что в них происходило неуловимое движение? Эти страннейшие ощущения Пареса ничуть не обеспокоили. Он уже давным-давно не пытался найти ничему объяснения, с тех пор как загубили его жизнь. Ему и в голову не пришло вернуть картину и потребовать возмещения вложенного в нее капитала, он не стал возмущаться, не стал…

– Ты не знаешь, где лупа?

Тишина; стоя неподвижно, он увидел, как фигура мужчины мало-помалу возникает рядом с крестьянкой. Этому явлению он не удивился, как будто ничего обыкновеннее в мире не было. Минуту спустя он огляделся по сторонам, как будто просыпаясь:

– Мириам? Ты не знаешь, где лупа? А, доченька?

– Какая лупа? – откликнулся женский голос.

– Та, которую мама…

Он умолк и обернулся. В гостиной никого не было. Он сделал несколько шагов по направлению к коридору.

– Мириам?

Он вернулся в гостиную. На каминной полке лежала лупа.

– Спасибо, доченька, – машинально ответил он. Потом взял лупу и начал рассматривать крестьянку: повернувшись спиной, она шла по направлению к точке схода[69], к восходящему солнцу; а возле нее были пятна. Тогда он придвинулся еще ближе, словно повинуясь внезапному необъяснимому желанию увидеть вместе с крестьянкой восходящее солнце.

– Вот так штука, – пробормотал он. И совсем приник к картине, к манящему сиянию, сулившему ему неведомое счастье, его окутал запах сухой краски и пыли. Он искоса поглядел на крестьянку, но вдруг увидел незнакомого человека с какой-то грязной тряпкой на голове, придававшей ему слегка восточный вид. Из кармана его рубашки торчали измятые и исписанные бумаги. Возле этого своеобразного господина стояла крестьянка, впервые за много лет Парес с восхищением вгляделся в лицо женщины. Но опять отвлекся на мужчину: тот вытирал пот со лба замасленным платком, не снимая тюрбана, как будто приросшего к его голове.

– О! Давно пора! – воскликнул незнакомец. – Мне уже оскомину набило восходящее солнце, Ослиный холм и вся эта чепуха.

– А кто вы? – спросил Парес.

– А сами-то вы кто?

Крестьянка рассмеялась… Под переливы смеха оба мужчины в восхищении загляделись на нее. Парес внезапно почувствовал аромат, который источала мокрая трава и земля, увлажненная росой. И посмотрел вперед, на восходящее солнце. Потом бросил взгляд назад, в некотором волнении; человека в грязном тюрбане и след простыл; зато крестьянка была там же, где и прежде, и чуть насмешливо улыбалась. Она казалась здоровой, привлекательной и веселой. Парес вдохнул полной грудью, наполняя ее уже давным-давно забытым ароматом, и с какой-то новой надеждой поглядел навстречу восходящему солнцу.

В гостиной Пареса, на каминной полке, лежала лупа. В комнате горел свет. На висевшей на стене картине жилистый и сильный человек с совершенно седыми волосами, в темном костюме, еще не успевший превратиться в кучу неразборчивых пятен, с надеждой шел рука об руку с крестьянкой навстречу восходящему солнцу, вероятно уповая на то, что в жизни его наступит новая глава.

Уважаемый господин Эриберт Бауса!

Произведя принципиальные изменения в полном соответствии с Вашими советами, я вновь осмеливаюсь представить свою рукопись Вашему вниманию в надежде на публикацию. В случае же, если, несмотря на существенное улучшение моей повести, Вы не сочтете возможным ее опубликовать, я покончу с собой.

Искренне Ваш,

Олегер Сантига.

Бауса уставился в одну точку. Потом перечитал записку и снова положил ее на стопку машинописных листов, присланных Сантигой. Ни стоявшая в кабинете тишина, ни дела, которые двадцать минут назад, когда он пил кофе и просматривал вместе с Ритой распорядок напряженного рабочего дня, казались экстренно важными, не были ему помехой.

Он глядел в пустоту. Внезапно до него донесся приглушенный гул голосов коллег, работавших за стеной. Главный редактор снова взял бумажку и пробежал глазами написанное. Олегер Сантига, пробормотал он. В нем уже закипала ненависть к кретину, нарушившему спокойствие его напряженной жизни. Бауса прикрепил записку скрепкой к первой странице рукописи. Привстал и еще раз поглядел на подпись. Потом снял телефонную трубку и набрал трехзначный номер.

– Да. Ты не знаешь, мы когда-нибудь имели дело с писателем по фамилии Сантига?

– …

– Погоди-ка. – Он привстал со стула и еще раз перечитал записку. – Олегер, – сказал он.

– …

– Слушай, не важно: в каком угодно качестве. Будь то автор, отвергнутый автор, кладовщик, редактор или секретарь, не имеет значения.

– …

– Хорошо. Займись этим немедленно.

Главный редактор положил трубку. Потом забарабанил пальцами по столу, чтобы лучше думалось. И наконец решился. Взял рукопись, вместе с прикрепленной к ней запиской положил в конверт, внимательно осмотрел его, чего не подумал сделать ранее, когда с ходу открыл его, и удостоверился, что письмо было действительно адресовано ему. Имя отправителя – Олегер Сантига, без всякого адреса или телефона. Потом засунул конверт в портфель, запихал его в дальний угол за шкафом и сел читать аннотации, требовавшие его срочного внимания. Но тут зазвонил телефон. Звонила Рита, чтобы сообщить, что в архивах нашего учреждения нет ни малейшего упоминания о человеке по имени Олегер Сантига, имеющем к издательству какое бы то ни было отношение.

– Ты уверена?

– Более чем уверена.

Он положил трубку и снова вернулся к чрезвычайно срочным аннотациям. И тут же против его воли мысли переключились на совещание, которое должно было состояться во второй половине дня и – что было ему доподлинно известно, хотя никто об этом и не говорил, – решить судьбу его издательства. Да и его судьбу, разумеется, тоже.

Когда прошел месяц, вышли четыре новые книги, издательство по-прежнему процветало, а пост главного редактора был за ним надежно закреплен, переделав тысячу важных и исключительно срочных дел, он заглянул в портфель, который всегда держал на всякий случай в углу за шкафом, и вспомнил о безумце, имя которого уже позабыл. Расстегнул портфель, слегка терзаясь угрызениями совести, достал из него стопку бумаги и тут уже не смог выбросить всю эту историю из головы. И оставил портфель на столе.

В час, когда полноправной хозяйкой издательства уже становилась уборщица, а Бауса, как обычно, собирался домой, он решил взять с собой портфель. Дома никого не было, потому что Виржиния ушла незнамо куда, собираясь вернуться позднее позднего, слышишь, котик, а делать ему ничего особенно не хотелось, и он достал из холодильника бутылку пива и принялся читать рукопись некоего Олегера Сантиги.

Под проливным дождем Арнау Маури дошел до узкой улочки. Звук его шагов заглушал шум ливня. Со всех спиц зонтика струилась вода. Он шел, не поднимая головы, пока не добрался до самого нового здания. Дом двадцать шесть. Значит, это где-то рядом. Рядом стояло другое здание, поменьше, помрачнее, почерневшее от времени и людского нерадения. Его он и искал. Арнау не сразу понял, что никакого звонка не было. Просунув руку сквозь чугунную решетку, он постучал по стеклу мокрым кулаком. И стал ждать. Вдруг он обернулся с таким видом, будто опасался, что на него сейчас накинутся сзади. Наверное, это были угрызения совести. Он еще раз нетерпеливо постучал. Через несколько нескончаемых минут внутри зажегся свет, окрасивший желтым полметра мокрого тротуара. Дверь открылась, и седая шевелюра, под которой вырисовывалась сухощавая и энергичная стариковская фигура, осведомилась, что вам угодно. Доктор Тарда, это вы? Да, это я. Меня зовут Арнау Маури, я вам звонил. Как вы сказали? Позвольте мне войти, здесь очень сыро… Кто вы такой, я не расслышал? Арнау Маури, я звонил…

– А, Маури, вы, верно, насчет яда?

– Я… в общем…

– Заходите-заходите, а то совсем промокнете, – пригласил старик и отступил на шаг назад в малюсенькую прихожую. Маури наконец-то последовал за ним и сложил зонтик, который тут же начал капать на плиточный пол.

– Извините.

– Поставьте его вот сюда.

Вот сюда означало в угол, потому что никакой подставки для зонтов в этой крошечной прихожей не было. Затем он увидел, что прихожая тут же переходит в крутую лестницу, по которой хозяин начал подниматься, не заботясь о том, плотно ли гость, пришедший за ядом, закрыл входную дверь.

Через пять минут оба они уже сидели перед дымящимися чашками кофе, и старик спросил, для чего ему яд.

– Вы, наверное, собираетесь кого-нибудь убить? – добавил старик.

– Ну что вы! Как можно!

– Да мне, собственно говоря… Вы, кажется, сказали, что вы писатель?

– Да.

– Мерзавцы эти писатели.

Несколько секунд молчания. Маури помотал головой. Теперь он чувствовал, что слишком напрягается и волнуется.

– Не в этом дело. Просто у нас дома развелось слишком много крыс.

– И поэтому вы спрашивали о яде, не оставляющем следов?

– Так существует он или нет, такой яд?

– Да.

– Тогда будьте любезны, скажите мне, что это за яд, и объясните, как я могу его приобрести и сколько будет стоить эта информация.

Старик взъерошил великолепную седую шевелюру и улыбнулся, глядя Маури в глаза.

– Крысы, – немного издевательски сказал он. И добавил, вздевая руки к небу, как будто сделал великое открытие: – Я понял! Это для одного из ваших рассказов!

– Так и есть. А теперь рассказывайте.

Седовласый старик молчал, и Маури поднялся с места, но хозяин и ухом не повел, только допил последний глоток кофе.

– Врете вы все, – отрезал он, не глядя на Маури. – И про романы, и про крыс.

Арнау Маури снова сел на стул и нервно пригладил волосы рукой. Неловкое молчание продлилось долго.

– Ну что ж… Вы правы.

– Я весь внимание.

– Может быть, лучше вам этого не знать.

– Ну уж нет, мне нужно это знать, чтобы установить цену за мои услуги.

– Тогда любая выдумка сойдет.

– Обманщик вы никудышный. Начнете втирать мне очки, я и сам вас проведу, и останетесь с носом. Кроме того, я страх как любопытен и хочу знать, зачем вам яд.

– Отлично, но если вы выболтаете мою тайну, я вас убью.

– Ой-ой-ой, как страшно. Говорите же, мне не терпится! Я с малых лет чрезвычайно любопытен, и никакими угрозами меня не остановишь. Я весь внимание.

– Короче, дело в том, что я часами сижу дома и пишу, и… В общем, есть у меня один сосед…

Маури умолк. Доктор посмотрел ему в глаза и сказал, ну давай же, парень, а то день на исходе, да и жизнь коротка.

– Значит, так… Мой сосед завел двух злых собак, и они лают с утра до вечера.

– А вы хотите, чтобы они заткнулись.

– Нет-нет, я хочу, чтобы заткнулся сосед.

Эриберт Бауса спал недолго и тяжко, его тревожили несвязные образы из ночного чтива. За завтраком, сидя напротив еще более заспанной Виржинии, которая действительно пришла домой позднее позднего, он чувствовал, как прочитанные за ночь страницы подступают к горлу, словно изжога. Следовало признать, что та немалая часть рукописи этого безумца, которую он успел изучить, пришлась ему по вкусу. Однако вымогательский тон записки был противен. С утра в издательстве он был молчалив и, когда выдавалась свободная минутка, продолжал читать Сантигу. Между тем и сем он так забегался, что к тому моменту, когда в ресторане Пьетро спросил его, один ли он сегодня будет обедать, под глазами у него лежали глубокие тени.

– Нет-нет, я жду знакомую. Она вот-вот подойдет.

– Хорошо. Бокальчик пива?

– Безалкогольного.

Как только Пьетро скрылся из виду, к главному редактору с улыбкой устремился чрезвычайно тощий человек, настолько хлипкий, что казалось, он расколется пополам, если наткнется на угол стола. Остановившись прямо перед ним и не переставая улыбаться, он взялся за спинку стула, как будто прося разрешения пообедать с Бауса за одним столом.

– Здесь занято.

И в ус не дуя, тощий пододвинул к себе стул и уселся напротив главного редактора. Оглянулся по сторонам, взял кусочек хлеба из корзинки, а по возвращении Пьетро указал на бокал и заявил, что тоже желает пива.

– Нет, извините, – рассерженно заметил Бауса, – я жду одного человека.

– Все мы кого-то ждем. – И любезно обратился к Пьетро: – Холодненького, пожалуйста. – И снова к главному редактору: – А я жду тебя.

– Разве мы знакомы?

– Конечно. Меня зовут Олегер Сантига.

– Как?

– Ой-ой-ой, с глаз долой, из сердца вон! Я автор…

– О боже, тот самый тип…

– Так точно, тот самый тип. – И наставил на него палец. – Тебя не впечатлило рассуждение о власти автора над персонажем, равной власти творца? А?

Бауса разгневанно поднялся с места.

– Право слово, писал и балдел, – подтвердил незнакомец, сжимая руку в кулак. – Я чувствовал себя богом!

Эриберт Бауса швырнул на стол салфетку. Не двигаясь с места, Олегер Сантига шепотом добавил:

– Только уйди сейчас, я тут же сообщу Виржинии про твои шашни с Амалией, которые длятся уже полтора года.

Бауса развернулся и пошел, не говоря ни слова. Вслед ему неслись слова Олегера Сантиги: «Тебя не удивляет, откуда мне известно, что ты уже прочел мой текст сегодня?»

Пьетро как раз подходил к столику с двумя меню.

– Ну-с, поглядим, что у нас тут есть, – сказал Сантига, хватая одно из них.

Не в силах больше слушать душераздирающий вой, который продолжался уже несколько часов, Маури открыл окно во дворик в надежде покончить с этим раз и навсегда, поскольку писать в таких условиях было невозможно. Какая-то из двух собак, то ли Плакса, то ли Вакса, подняла голову и зарычала, как будто углядев в его движениях угрозу. Маури с безопасной высоты второго этажа тоже оскалил зубы. Тогда Плакса, хотя, возможно, что и Вакса, залаяла так отчаянно, что можно было подумать, будто ей нанесли поистине чудовищную обиду. Но как только Маури швырнул ей кусок отравленного мяса, паскудная тварь смолкла, а ее подруга все еще выла в квартире. То ли Плакса, то ли Вакса тщательно прожевала все подряд, и мясо, и отраву, и проглотила. Тем временем Вакса, или, возможно, Плакса, выскочила из дома в ярости, услышав, как другая сука что-то жует, и тогда Маури швырнул и ей кусок мяса. Обе псины поглядели вверх, принюхиваясь и растерянно поскуливая. Может, им мало отравы? Дубины стоеросовые, под стать хозяину, который вчерашним вечером, заглянув в бар, позволил налить смертельную отраву в стопку виски, которую он каждый божий день выпивал перед тем, как отправиться домой… До чего же приятно иметь дело с маниакально педантичными, предсказуемыми людьми.

– Сын, ты чем занят?

Маури обернулся и скривился. Потом закрыл окно.

– Опять ты их дразнил?

– Незачем их дразнить, они и так лают без умолку.

– Я пошла в бар помочь Розе, она сегодня уже долго работает одна.

– Сегодня вечером на меня не рассчитывай.

– Беда с тобой; куда ты опять собрался?

– На презентацию: это книга, в которой…

– Все книги, книги, книги!.. Прав был твой отец!

Маури прислушался. Собаки не лаяли. Быть может, они уже отлетели в мир грез, чтобы составить компанию своему занудному и придирчивому хозяину. Он заперся в кабинете, до потолка забитом книгами, чтобы дальше работать над повестью, но в сладкозвучной тишине смерти не сумел написать ни строчки.

Олегер Сантига поднялся по лестнице к себе домой, негромко посвистывая. Он был доволен и потому чувствовал себя лучше, сильнее и, несмотря на худобу, неуязвимее, привлекательнее, прекраснее во всех отношениях. Однако не успел он добраться до лестничной клетки, где располагалась его квартира, как свист разом умолк.

– Какого хрена? – произнес он вслух, хотя был твердо убежден, что монолог, произносимый героем наедине с собой, – самое что ни на есть фальшивое и графоманское явление, которое только способна вытерпеть бумага.

В ярости он вытащил ключи из кармана. Чтобы добраться до дверей, ему пришлось перескочить через почти полуметровую стену книг, которая ограждала их как своего рода защитное сооружение. Он успел удостовериться, что состояла она из словарей, полного собрания сочинений Ксанидиса, четырех романов Миллера, нескольких книг Педроло…

– Мама! – заорал он, переступая через порог. – Ты что, свихнулась?

Как и следовало ожидать, никто не вышел ему навстречу, и он направился в спальню, где его мать лежала пластом уже три года, и это были три крестных пути – «для меня, ей-то что, ей лежи себе да командуй».

– Чьих это рук дело?

– Что именно?

– Кто выбросил книги?

– А! Катерина.

– Зачем? – взвыл Олегер.

– Затем, что я ей так велела. Я сказала: Катерина, убери все книги из столовой. Все до единой.

– До единой?

– До единой, Катерина. Поняла?

– Сейчас мне некогда.

– Десять евро.

– По рукам. Куда их вынести?

– Куда угодно, только в квартире чтобы и духу их не было. На лестничную клетку. – Она поглядела на сына. – Куда она их вынесла?

– На лестничную клетку; теперь ни войти, ни выйти.

– Отлично.

– Ты с ума сошла.

– В столовой не продохнуть от такого количества книг.

– Мама, но ты же никогда не выходишь в столовую! Ты что, забыла, что не можешь ходить?

– Если бы там все стены не были заставлены книгами, я бы, может быть, и попыталась туда выйти.

– Вот-вот. К вящей славе Божией. Если бы в столовой не было книг, Господь наш даровал бы исцеление калекам.

– Не издевайся.

– Какого хрена. Ты думаешь, мы во дворце живем? Куда я их дену?

– Сожги в камине, подари кому-нибудь. Все равно ты их не читаешь! И не выражайся.

Олегер Сантига вышел из комнаты матери и полчаса расставлял книги по местам. Мать брюзгливо сожалела о десяти евро, ни за что пропавших. Когда он принес ей ужин, она все еще ворчала и ничего не ответила, когда он что-то сказал ей про Катерину и ту женщину, которая придет ее заменить.

Олегер Сантига закрылся в своем малюсеньком кабинете, то есть в чулане, переоборудованном в кабинет, в котором был стул, стол, полное отсутствие куда-либо выходящего окна, целая куча коробок со старыми туфлями, которые мать отказывалась выкинуть, и стремянка, одолжить которую соседи приходили так часто, что как-то вечером, когда нервы у него были основательно расстроены, он поклялся когда-нибудь сбросить ее с балкона с геранями. С балкончика с геранями. Он взял мобильный телефон и набрал номер. Разговор был коротким, сухим и конкретным: одна-единственная инструкция, не оставляющая места для нерешительности. Встречаемся через час у «Педреры».

– Но что именно вы хотите мне сообщить?

– Чрезвычайно интересную для вас информацию. Я подчиненный вашего мужа.

– Молодой человек, мне некогда играть в такие игры.

– Мне тоже. Я располагаю сведениями о том, что вам следовало бы знать.

Молчание на другом конце трубки.

– В каком смысле?

– Я поделюсь этими сведениями с вами, а вы решите, что делать дальше.

Через час Виржиния стояла возле «Педреры» в толпе туристов, которые щелкали фотоаппаратами или пялились на здание с раскрытым ртом. Она была единственным человеком, кому было наплевать на Гауди, – она смотрела на других людей и заглядывала в глаза всем мужчинам. Через десять минут она посмотрела на часы и сердито поморщилась. На что тощий как жердь человек, все это время стоявший рядом с ней, фотографируя балконы, сказал ей: «Не будьте так нетерпеливы, сеньора Бауса. Сейчас я вами займусь».

Он сделал еще три или четыре фотографии и прокомментировал: «Вот эта хорошо получилась, глядите».

Он повернул к ней экран телефона. Виржиния нетерпеливо фыркнула – она была унижена и напугана, но любопытство брало верх.

– Что вы хотели мне сказать?

Тощий протянул ей бумажку. Она ее развернула. На ней было имя и адрес.

– Кто это?

– Любовница вашего мужа.

– Нет у моего мужа никакой любовницы, – отрезала она, раздирая бумагу на мелкие кусочки и усеивая ими тротуар. Тщедушный человек и ухом не повел. Он только заметил: «Гражданочка, чистота города – дело каждого…» Он присел на корточки и собрал все клочки. Потом неожиданно схватил ее за запястье, разжал ей ладонь и переложил туда обрывки. И исчез в густой толпе японцев, которые перемещались, задрав головы, рискуя споткнуться и упасть.

Полицейский инспектор глядел через окошко вниз во дворик, как будто намереваясь без надобности швырнуть туда кусок-другой отравленного мяса. Он повернулся к женщине и сказал, это слишком большое совпадение, чтобы одновременно умер и хозяин, и обе его собаки.

– Может быть, отравились чем-нибудь.

Полицейский рассеянно посмотрел на нее, будто думал о чем-то совсем другом, и улыбнулся. В ответ на его молчание сеньора Маури рявкнула:

– От меня-то вы чего хотите?

– Мама, давай поспокойнее! – нервно пробормотал Арнау Маури.

– Я хочу, чтобы вы, – подошел к ней поближе инспектор, – предоставили мне всю информацию, которая может мне пригодиться.

– Откуда мне знать, что вам может пригодиться.

– Соседи говорят, что вы этих собак терпеть не могли.

– Их вообще никто терпеть не мог! – огрызнулся Маури. – Они целыми днями лаяли как проклятые.

И поглядел полицейскому в глаза, понимая, что достиг апогея, что шагает по краю пропасти, и наслаждение перед лицом опасности было ни с чем не сравнимо. Куда там, куда там… Даже не знаю чему, но куда ему там.

– До тебя еще очередь не дошла, – сухо отрезал полицейский. – Я обращаюсь к твоей матери. – И повернулся к ней. – Вы им подбросили какой-то яд, а сеньор Плана по ошибке тоже им отравился. Так было дело?

– Мне нечего вам сказать, я ничего не знаю! Вы сами про какой-то яд толкуете.

– Хорошо, сеньора. Будьте любезны выйти из комнаты.

– У меня дома никто не имеет права мной командовать.

– Хорошо; тогда вам обоим придется пройти в участок.

– В каком качестве? – спросил Маури, не отдавая себе отчета в грозящей ему опасности.

– Ты, я вижу, много читал? – криво усмехнувшись, спросил инспектор.

– Да уж точно побольше вашего. В каком качестве?

– В качестве матери и сына, подозреваемых в убийстве.

Сеньора Маури встала, пытаясь сдержать ярость и ужас, вышла из гостиной и слишком сильно хлопнула дверью, которую они никогда не закрывали.

– Отлично, – сказал полицейский. – Теперь, парень, рассказывай все по порядку.

– Мне нечего рассказывать.

– Ты отравил их кормом, смешанным с какой-то отравой, правда?

– Такие выводы – дело ваше, на то и результаты вскрытия и прочая дребедень, так ведь? Нечего меня об этом спрашивать.

– Что это был за яд? И откуда ты его взял?

– Ушам своим не верю, – сплюнул Маури, пытаясь казаться равнодушным.

Заявив, что для него глубоко безразлично, верит ли кто-либо своим ушам, участковый выразил намерение осмотреть его рабочее место, как будто до конца не мог поверить, что Арнау писатель. Он рассеянно оглядел разбросанные по столу листы, сказал: «компьютер, наверное, придется конфисковать», и Маури, у которого приятно засосало под ложечкой от ощущения близкой опасности, сказал: «как вам угодно, при условии, что вы дадите мне взамен другой». Инспектор не удосужился ответить; он глядел на уставленные книгами стены. Страдая кривошеей, он даже пытаться не стал читать названия, а ограничился тем, что неодобрительно развел руками.

– Тебя часто публикуют?

Нет. Пока еще нет.

– Тогда никакой ты не писатель.

– Писатель – это тот, кто пишет, а я пишу без передышки.

Инспектор брезгливо приподнял несколько листов бумаги и снова положил их на стол. Он вышел из кабинета с облегчением, которое испытывает человек, покидая место преступления, чтобы вернуться к повседневной жизни.

Волокита продолжалась еще четверть часа. Чертов полицейский был до такой степени туп, что с момента своего прихода никуда не продвинулся и все время буксовал в одном и том же месте. Когда же он наконец ушел, в душе Маури воцарилось такое блаженство, какого он никогда еще до тех пор не испытывал. Блаженство сознавать себя хозяином мира и людских судеб, соединенное с невыразимым покоем, который дарует безнаказанность, заслуженная проницательным умом.

На кухонном столе, словно головоломку из тех, что она в детстве любила собирать, Виржиния сложила имя и адрес Амалии. И номер телефона. Сердце ее колотилось от ярости и негодования. И от страха. Может быть, этот тощий псих у «Педреры» просто над ней издевался. А может быть, и нет.

Услыхав шум у входной двери около того часа, когда Эриберт обычно возвращался домой, она все еще сидела у кухонного стола, разглядывая головоломку, все еще думала, что делать. Самое неприятное было впереди.

– Привет, ты что тут делаешь? Что это у тебя?

Она чуть повернула головоломку к мужу, а тот наклонился, похлопал себя по карманам, достал очки, надел их, еще раз наклонился и прочитал: «Амалия Контререс, улица Майорки…»

– Что это еще такое? – спросил он, выпрямляясь и снимая очки.

– Я так понимаю, это ты мне должен объяснить.

– Кто эта… – он наклонился к обрывкам и, не надевая очков, прочел: – Амалия?

– То есть как кто? Любовница твоя.

– Тоже мне выдумала, – сказал Эриберт Бауса, выходя с кухни. И, стоя у двери, спросил: – А ужинать мы сегодня разве не будем? Хочешь, что-нибудь приготовлю?

Виржиния взяла мобильник, пробежала глазами по головоломке и стала набирать написанный там номер.

– Сейчас посмотрим, что она скажет, твоя любовница.

Она набрала номер. Эриберт вернулся на кухню.

– Кто тебе это дал? Такой тип, худой как спичка?

– Он самый.

– Да это просто псих, который хочет, чтобы я его опубликовал, а так как делать я этого не желаю, он всячески мне вредит.

– Ну-ну. А я что, должна этому поверить?

– Как хочешь. По-моему, он нам с тобой уже изрядно напакостил.

– А что же ты его не публикуешь?

– Да он же псих.

– А разве это плохо? Подожди секундочку. – И в телефон: – Амалия Контререс? (…) Это ты, моя красавица?

«До чего тупые люди полицейские, – подумал Маури, сидя в автобусе. – Весь подъезд опросили, чтобы прийти к выводу, что неизвестно, кто виноват. Вот идиоты! Это мог быть любой из семи миллиардов жителей земли».

После этого принципиального заявления он почувствовал себя просто замечательно. Особенно его радовала мысль, давно поселившаяся у него в голове и приобретавшая все большую ясность: раз уж он, словно бог, управляет жизнями сотворенных им персонажей, разве не может он быть богом для окружающих его людей? Ведь это он сам решил, что Ирене должна умереть, когда писал рассказ о зоопарке? Он решил это просто так, а вовсе не повинуясь логике повествования. А потом написал, и Ирене сыграла в ящик и даже не пикнула, поскольку я бог. А теперь, решил Маури, из шестнадцати пассажиров автобуса на смерть будет обречен водитель, потому что такова моя воля.

С этим пришлось повозиться: доехав до конечной остановки, на незнакомой площади, водитель вылез из кабины, зашел в бар на углу, через несколько минут вышел оттуда и закурил сигарету возле автобуса. Сидя на скамеечке на остановке, Арнау Маури, вооружившись терпением, свойственным богам, наблюдал за движениями своей жертвы и поставил себе цель: не пройдет и четырех дней, как, еще до наступления пятницы, этот человек умрет.

Он посвятил два дня изучению его передвижений, распорядка и привычек. На третий день, в двенадцать часов тринадцать минут, бог Арнау Маури жевал отвратительный бутерброд в баре на маленькой площади и глядел, как его мертвец заходит в заведение, делает знак заспанной официантке за стойкой и направляется в туалет. Официантка, ни слова не говоря, стала варить ему кофе. Когда она поставила его на стойку, Маури подошел и отвлек официантку, спрашивая, сколько он ей должен. Между делом бог преспокойно оплатил счет, капнул пару судьбоносных капель в кофе своей жертвы, взял сдачу и ушел как раз тогда, когда мертвец, громыхая дверями, выходил из туалета. Как бог, Арнау Маури скривился в презрительной ухмылке. Как бог, он даже не обернулся, чтобы посмотреть на своего мертвеца в последний раз. Он удалился с площади, неторопливо шагая к следующей остановке, расположенной в пятистах метрах оттуда; потом сел и стал ждать, не идет ли его автобус. Нет. Его и след простыл. Напротив, другой автобус на большой скорости проехал, извергая дым, как раз в сторону площади и развернувшейся там, должно быть, трагедии. Он представил себе это: «Эй, что с тобой, что случилось? Эй, глядите, мужчине стало плохо, вдруг, ни с того ни с сего», и так далее. Будь у него побольше божественной практики, он остался бы понаблюдать за последствиями своих решений, но пока следовало действовать благоразумно. Как только послышалось стремительное завывание «скорой помощи», Маури встал со скамейки и легким шагом отправился к себе на Олимп.

На следующий день он узнал, что его мертвеца звали Агусти Морага Перес. АМП, те же инициалы, что и у меня! Странная штука смерть! – подумал он, свернув газету и пообещав матери, что в тот вечер останется в баре допоздна после ухода Розы, пусть она не волнуется. Ему хотелось некоторое время пожить спокойно и вдоволь насладиться своей властью над жизнью и смертью. А еще он хотел поразмыслить, нельзя ли назначить кого-нибудь из постоянных клиентов третьей жертвой; или четвертой, если считать и Ирене. И честно говоря, его немного тревожило, что в газете писали: полиция не исключает вероятности того, что водитель автобуса умер не естественной смертью. Тревожило – и в то же время заставляло трепетать от восторга до самых корней волос. Он чувствовал, что живет полной жизнью.

Эриберт Бауса всю ночь не спал из-за этого психа. Перебранка с Виржинией вышла отвратительная, совершенно несоразмерная его проступку. Ему пришлось признаться в своей неверности; пришлось слушать, как его обзывают гнусным бабником, прикрывающимся своими дерьмовыми прогрессивными взглядами, и прочими неприятными прозвищами. А он сидел и думал, что если бы Амалия была поумнее, она бы не попалась на удочку. Что ей мешало прикинуться дурочкой? Вот Виржиния, сучка, та повела себя с умом. Тут же ей заявила, мне все известно, красотка, твой любовник мне во всем признался, а тупая овца Амалия приняла это за чистую монету. И, положив трубку, Виржиния посмотрела на него испепеляющим взглядом и начала обзывать вонючим бабником и так далее.

– Вас к телефону, – сообщила Рита по внутренней связи.

– Я занят.

– По срочному делу.

– А кто меня спрашивает?

– Из администрации президента.

Эриберт Бауса с сожалением поглядел на гранки романа Уэльбека, нажал кнопку на телефоне и откинулся назад в кресле, ко всему готовый. И сказал, слушаю вас.

– Эй, друг! Это же я, твой личный кукловод…

– Простите?

– Олегер Сантига, твой приятель. Как делишки? Разобрались вчера с женой?

– Слушай, ты, крыса. – Он сам был удивлен, что не нашел слова поувесистее. – Теперь-то уж я точно знаю, что никогда в жизни не опубликую эту собачью чушь про мужика, который всех кормит ядом и вообще не в себе. Уяснил?

– Ага. Но правда, он здорово у меня получился?

– Чушь собачья.

– Слушай, Бауса: ты ведь издашь мою книгу, хотя сам еще об этом не знаешь.

– Ты что, меня не слышишь, дебил гребаный?

– Слышу. Но ты еще кое-чего не знаешь: я могу еще больше тебе навредить, если ты ее не издашь.

– Ну и отлично.

– Правда, дорогуша? – И неожиданно сухим голосом: – Я могу тебя убить.

– Здорово; а я сейчас же заявлю на тебя в полицию.

– Ты даже не сможешь объяснить им, кто я такой. А я все равно тебя убью.

Эриберт Бауса замолчал. Вкрадчивый голос Олегера Сантиги еще несколько минут удерживал его в своей власти, рассказывая ему что-то такое, чего он не запомнил. А он не бросал трубку, как мышь под гипнотическим взглядом кобры, которая вот-вот ее проглотит. Он сидел так уже долго, когда наконец услышал, что Сантига говорит: «…если ты не передумал и не решил выпустить мою повесть». И тогда как ни в чем не бывало Бауса ответил:

– По рукам.

– Как ты сказал?

– По рукам. Книга выйдет. И ты оставишь меня в покое?

– Договорились. Честное благородное слово.

– Ну-ну…

– Честное-пречестное. Можешь мне поверить. Я хочу только одного: чтобы меня издали; потом я, можно сказать, исчезну из твоей жизни.

В тот день, когда Арнау Маури опять отправился к доктору Тарда, снова шел дождь, как будто стоило ему появиться в этом плохо освещенном квартале, как начинался всемирный потоп. Он был без зонта и потому, когда седая шевелюра открыла ему дверь, отряхнулся, как насквозь промокший пес, чтобы с него стекла вся эта вода.

– Господи боже ты мой, что за ливень.

– А вы теперь без предупреждения являетесь.

– С каждым днем погода все больше с ума сходит. Видимо, правду говорят про изменения климата.

Маури поглядел на лужу, образовавшуюся у его ног.

– Не беспокойтесь, – сказал доктор. – Меня здесь некому ругать.

Он поднялся по лестнице, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идет ли за ним незваный гость. На столике рядом с креслами стояли две чашки дымящегося кофе. При виде их Арнау вопросительно посмотрел на доктора. Тот слегка покачал головой и исчез на кухне, говоря, сейчас принесу сахар. Арнау Маури глядел на дымящиеся чашечки.

– Откуда же вы… – сказал Маури, когда тот вернулся с сахарницей.

– Хоть вы меня и не предупредили, я вас ждал. Вы же пришли расплатиться, правда?

Маури все еще стоял, как будто был начеку, как будто ждал непредвиденной засады. Доктор устроился поудобнее в кресле и, не глядя на него, спросил, где же деньги.

– Денег у меня нет.

– Жаль-жаль… Интересно, почему я так и думал?

Маури показалось, что лицо доктора изменилось; даже шевелюра его потемнела.

– Не знаю, – ответил Маури.

– А как обидно. Пока что ваших жертв трое.

– Нет, двое.

– Да ну! А кто же второй?

В наступившей тишине Арнау внезапно вспотел с головы до ног. Как же просто попасть на удочку. Он попытался сосредоточиться на блаженстве страха, доходящем до корней волос.

Доктор усмехнулся и, отпивая из чашечки, сказал, может, тот водитель автобуса?

Маури молчал. Доктор Тарда улыбнулся и добавил, это же надо, какой ты сообразительный парень. Сядь, посиди. Можно с тобой на «ты», правда?

Маури сел, совершенно разбитый. Доктору это, похоже, понравилось. Вкрадчивым голосом он спросил, когда же ты собираешься мне заплатить?

– Я же сказал, что денег у меня нет. И не будет.

– Я заявлю на тебя в полицию.

– И погубите нас обоих.

– Нет. Ты что, решил, что я болван? Я все как следует продумал.

– Я тоже.

– Ну-ну.

– Не сомневайтесь. И к тому же, почтенный доктор, ваш яд, очевидно, вполне может быть обнаружен: вы меня обманули.

– Уверяю, никто из твоих жертв – ни люди, ни собаки – особенно не мучились и даже не подозревали, что умирают.

– Зато полиция подозревает, что произошло таинственное отравление.

– Полиция, полиция… – И он решительно добавил: – Через час я тебя им выдам. Даю тебе час, чтобы добыть деньги и мне заплатить.

Маури вскочил, будто эти слова его подтолкнули. Но к дверям не пошел.

– Давай-ка пошевеливайся, время не ждет. Я дал тебе час, а ты уже потратил полминуты.

– Вам самому осталось только полминуты.

– Да ну?

Маури указал на полупустую чашку доктора и помахал рукой на прощание. Выходя в прихожую, он обернулся и снова указал на чашечку:

– Действует он и вправду очень быстро, этого у него, гада, не отнимешь.

Он вышел из столовой, но, ухмыляясь, опять вернулся и добавил: «Меня не запугаешь, дорогой мой, не на того напал». Потом улыбнулся, глядя на истощенное лицо доктора и на его снова седую и немного растрепанную шевелюру. И послал ему воздушный поцелуй.

Внизу у выхода он переборол в себе ужас от мысли, что по всему дому остались его мокрые следы, закрыл за собой дверь и нырнул под дождь в переулке, пьяный от восторга. Но все-таки решил, что впредь следует быть осторожнее и оставлять между жертвами больше времени. Больше времени на чтение и на творчество, подумал он. И больше времени на то, чтобы в следующий раз сделать достойный случайный выбор. Быть человеческой судьбой – это тебе не шутки.

Эриберт Бауса, стоя посреди кабинета, сделал вид, что не заметил протянутую Сантигой руку, и указал на коллегу, встававшего со стула возле круглого стола:

– Корица, редактор отдела прозы.

– Очень рад. Ну, что скажете?

– Не торопитесь, не торопитесь, – сказал Корица, пожимая ему руку.

Все трое уселись вокруг стола. Садясь, Сантига огляделся, как будто ему хотелось запомнить тот момент, когда он наконец оказался в кабинете Эриберта Бауса. Тот кивнул Корице, как бы приглашая его заговорить.

Корица, не глядя Сантиге в глаза, начал говорить, как бы машинально, как будто тысячу раз это говорил, что его книга выйдет в коллекции «Зорька».

– Отлично, – с удивлением и радостью сказал Сантига.

– Номер сто пятьдесят.

– Не люблю круглые цифры.

– Что ж, придется с этим смириться, – мстительно ввернул Бауса.

– Хорошо, хорошо. Молчу. – Он оживился. – Кстати, я кое-что улучшил. У главного героя появилась возможность отравить еще двоих.

– Мне этого как раз и не хватало, – заинтересовался Бауса. – Это больше соответствует его расстроенному воображению.

– Я так и знал! – в восторге вскричал Сантига.

– Но есть одна загвоздка, – перебил Корица, глядя ему в глаза.

– Какая? – насторожился Сантига.

– Название.

– А что с ним такое, с моим названием?

– Плохое оно. И непонятное. «Руки…» – Он поглядел на лежащий на столе экземпляр. – «Паука».

– «Маука». И непонятно оно лишь невеждам. Название должно быть именно такое.

– Вы что, меня не слышали? Оно нам не подходит.

– Название я менять не позволю.

Корица встал и, словно робот, не отрывая глаз от стола, сказал, что раз уж так, то наша встреча подходит к концу. Нельзя сказать, что познакомиться было особенно приятно.

– Как? Но ведь…

Бауса тоже встал.

– Сантига, мы сделали все, что могли. Но если ты не хочешь, чтобы книга вышла…

– Хочу, конечно! – ответил тот, не вставая. – Я просто объясняю, что название – дело святое.

– Для издателя нет ничего святого, – провозгласил Бауса голосом оракула.

– Вы что, надо мной издеваетесь?

– Нет, мы пытаемся улучшить качество товара.

– Товара? – Сантига вскочил вне себя. – Моя повесть никакой не товар! Это произведение искусства!

– Хорошо, – примирительно сказал Корица, как бы уступая. – Но название никуда не годится.

– Мать вашу…

Все трое стояли вокруг стола, и воздух можно было резать ножом. По прошествии бесконечных тридцати секунд, похожих на те, что выдались доктору Тарда перед смертью, Сантига обреченно сел на стул.

– Какое же вы предлагаете название?

Мужчины переглянулись. Наступило неловкое молчание. Они стали рассаживаться, чтобы выиграть время.

– «Износ», – сказал Корица.

И снова тишина; еще тридцать предсмертных докторских секунд, а Сантига все повторял про себя: износ, износ, износ… Износ?

– А почему же износ? – спросил он, теперь переводя взгляд с одного на другого.

– Для меня это очевидно, – ответил Корица.

– А для меня нет. Какое отношение имеет износ к производству молочных продуктов?

– Ну как, прямое, явное. Коровы и все прочее, так ведь?

Снова молчание, теперь еще дольше, как две полуминуты доктора Тарда. И вот Сантига помотал головой, улыбнулся и сказал: возможно, название и вправду неплохое. И обратился к Бауса:

– Простите. Мне нужно зайти в туалет. Нервы, знаете ли…

– За дверью налево, в конце коридора.

Сантига встал и направился туда, куда ему сказали. И как только он закрыл дверь:

– Думаете, попался?

– Сомневаюсь, инспектор. А почему вы сказали «Износ»?

– Ну, вы же молчали как рыба.

– Я от страха сам не свой. Ничего в голову не лезет.

– Лучше было сморозить что угодно, чем так молчать. – Он едва заметно улыбнулся. – К тому же название «Износ» гораздо лучше, чем этот идиотский «Паук». Что он вообще имел в виду?

– Откуда мне знать. Я же вам сказал, что у него не все дома.

– Я только то и понял, что книга про коров.

– Про каких таких коров?

– Он сказал, что про коров.

– Что ж вы мне раньше не сказали?

– Вы его сами ясно слышали!..

– Да нет там никаких коров, черт бы их драл!

Инспектор Корица выбежал из кабинета и открыл дверь в туалет. Сантиги и след простыл. Его обостренный нюх почуял опасность, и он оставил пальто в кабинете, как ящерка отбрасывает хвост, чтобы скрыться из лап хищника.

Арнау Маури сидел в комнатке, забитой книгами, чрезвычайно довольный. Ему понравился этот образ, пришедший ему в голову, пока он писал: пальто Сантиги как хвост ящерки, прелестно, чудесно. После такого количества острых ощущений было очень приятно посвятить вечер творчеству. Писать и наконец дойти до триумфального, уже продуманного финала. На несколько секунд он замер с открытым ртом и тяжело дыша, как бегун на финишной прямой.

И тут явилась мать и, как всегда, все испортила: бум, с размаху открыла дверь, перепугала его до смерти, сказала какую-то глупость и спугнула вдохновение, рассеяв волшебство. Оказывается, ей нужно было сообщить, что она будет в баре, а то Роза говорит незнамо что.

– Хорошо. Только закрой, пожалуйста, дверь.

Мать обиделась и ушла, сухо хлопнув дверью изо всех сил. А Маури все проклял, потому что волшебство момента при этом улетучилось. Хорошо еще, что он продолжал ощущать невыразимый экстаз, порожденный страхом того, что в любой момент полиция может опять постучать в дверь.

Он распечатал последние страницы с трепетом. Почти с благоговением: даже пролил две-три слезы. Добавил окончание последней главы к стопке уже готовых листов и сложил все в конверт. Потом взял карточку со своим именем и каллиграфическим почерком написал:

Многоуважаемая госпожа Пилар Брандаль,

предлагаю Вашему вниманию повесть под названием «Износ», на бумажном носителе и в электронном формате. Уверен, что она Вам понравится. Кроме того, я знаю, что, если она Вас заинтересует, прибыль от ее продажи будет немалой. С нетерпением жду ответа. Также заранее довожу до Вашего сведения, что, если по какой-либо почти невероятной причине Вы решите мне отказать, я покончу с собой.

Искренне Ваш,

Арнау Маури.

– Ты любишь Петрарку?

Тишина. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с женщиной, сидящей в крайне неудобном положении: руки у нее были связаны за спиной. Чтобы не смотреть ему в лицо, хотя и скрытое за маской, отдаленно напоминающей персонажа древнегреческой мифологии, жертва опустила глаза. Очевидно, она собиралась что-то ему сказать, но потом передумала, украдкой взглянула на незваного гостя и снова потупилась.

– Да, очень, – призналась она чуть слышно.

Взломщик схватил книгу и бросил ее в огонь. Женщина только сглотнула и сделала над собой усилие, чтобы не пролить ни капли слез da’ piú belli occhi mai splendesse[70].

– Тебя не должно было тут быть, – сказал он, как будто упрекая ее.

– Я здесь живу. Что вам тут понадобилось?

– Какая херня. Петрарка, – задумчиво произнес он, вставая на ноги.

– Вот возьму и снова закричу.

Мужчина даже не обернулся и продолжал разглядывать полку с книгами. И ограничился словами, я тебя уже предупреждал, еще раз крикнешь, убью.

– Но что вам тут понадобилось? А? Что вам нужно? У меня нет…

– Мы пришли, чтобы освободить тебя от бремени владения тремя дорогостоящими картинами и пятью бесценными инкунабулами.

В ответ она не смогла удержаться и вскрикнула; мужчина подошел к ней и ударил кулаком по губам. Его сообщники, орудовавшие на втором этаже, на несколько мгновений притихли. Спокойно, сказал Тезей тем, кто был наверху, поднявшись на одну ступеньку лестницы. И снова обратился к женщине, у которой изо рта шла кровь и пара зубов были сломаны:

– Я же тебя предупреждал. Попробуй только повторить; тогда заткну тебе рот, и ты задохнешься.

Ненадолго наступила тишина. Женщина встревоженно поглядывала на потолок, потому что со второго этажа до нее доносился шум, и беспрестанно как будто стонала, не забирайте инкунабулы, ведь я умру от горя…

Как будто издалека до нее донеслись слова человека в маске, «а Монтеверди[71] любишь?», но она предпочла не отвечать. Тот встал перед ней с долгоиграющей пластинкой в руках, вынул ее из обложки, и она машинально подумала, о нет, только не это…

Я спрашиваю тебя, как ты относишься к Монтеверди, любовь моя.

Ариадна[72] дерзко взглянула на него.

– Можешь хоть сейчас бросить его в огонь, – ответила она.

– Ню-ню-ню. Ничего из-за сломанных зубов не понятно.

И, подойдя совсем близко, с грампластинкой в святотатственной руке, повторил, без крика, но очень резко, любишь его или нет; об одном тебя спрашиваю, сука. Такой простой вопрос! И придвинулся к ней, лапая святые канавки пальцами, защищенными тончайшими перчатками, как будто хотел сделать ее единственной свидетельницей осквернения, и с героическим терпением повторил, «любишь или не любишь, да или нет», стоя так близко, что брызги слюны попадали ей в глаза. Женщина ответила «ню-ню-ню» и обреченно пожала плечами. Мужчина вместо ответа разбил пластинку о ее голову, и она почувствовала, как volgiti, Teseo mio, volgiti, Teseo, o Dio[73] стекает по ее потускневшим волосам, и она подумала, будь ты проклят, как будто с острова Наксос проклинала Тезея, убийцу чудовищ и сердца ее; за великое одолжение, которое я сделала тебе, выведя из логова Минотавра, что мне еще перепало, кроме как переспать с тобой, возлюбленный, проклятый мой Тезей. А я-то, я… И Ариадна больше не могла терпеть и разрыдалась, повторяя ню-ню-ню, означавшее, за что вы меня так? Я-то, что я вам сделала?

– А Лигети[74], или как его, суку, звать, любишь?

Она проглотила кровь и сопли вместе с осколком зуба, глубоко вздохнула и проговорила довольно отчетливо: «всей душой, возлюбленный Тезей».

– Что ты сказала?

– Люблю всей душой.

– Нет, после этого.

– После чего?

– Не стесняйся.

Тезей уселся напротив Ариадны, нахально расставив ноги. Сказал с ухмылкой:

– Тебе на пенсию пора, а ты мне предлагаешься? А? Значит, любишь погулять, бабуся?

Вместо ответа Ариадна взвыла, из глубины души, изо всех сил, яростно скалясь окровавленным ртом. Ответ афинского героя, Эгеева сына, последовал с такой быстротой и мощью, что, когда аргонавты спустились на первый этаж с золотым руном, Ариадна уже успела переплыть Ахерон и проживала в Аиде.

– Что ты натворил, зверюга?

– Сколько можно было копаться?

– Сейф попался заковыристый. – И, указав на Ариадну: – Что ты с ней сделал?

– Ничего. Вы там все копались, вот она и разоралась. Она в отключке, не парьтесь.

– Все, сматываемся.

Дама, фамилии которой я не расслышал и которой досталась роль распорядителя, объявила, а теперь, в финальной части церемонии, мы предлагаем вашему вниманию еще два выступления: мы послушаем бывших учеников, один из которых скажет слово от имени недавних выпусков, а другой – от имени тех, кто учился в нашей школе много лет назад. В их лице перед нами выступят представители многих поколений, которым выпало счастье учиться у такого замечательного преподавателя, как госпожа Гранель.

В первую очередь выступила девушка, казавшаяся очень печальной, почти сломленной смертью Гранель и в особенности ее трагическими обстоятельствами. Она дрожащим голосом прочла текст, и, как и следовало ожидать, ей пришлось пару раз прерваться для того, чтобы сглотнуть и сделать усилие, чтобы не плакать. К счастью, надолго это не затянулось, потому что всем присутствующим было бы крайне неловко стать свидетелями того, как человек, приглашенный для участия в мероприятии, превращается в главное действующее лицо никем не заказанного жалкого спектакля. Под конец она еще раз упомянула трагические обстоятельства и побыстрее достала платочек.

Когда объявили мое имя, я встал и направился туда, где стояла девушка, которой все никак не удавалось убрать платок в карман и сложить страничку с коротким текстом, который она прорыдала. Почти по-отечески я прошептал ей на ушко, ты умница, не волнуйся. И девчонка стремглав помчалась на свое место, потому что абсолютно не желала быть на виду у всех, когда ее снова застигнут рыдания. Оставшись в одиночестве перед лицом опасности, я попытался не смотреть на гроб. Вместо этого я оглядел весь зал: он был полным-полнехонек, и все глядели на меня. Я засунул обе руки в карманы пиджака: в одном лежали памятные карточки с двух предыдущих похоронных церемоний. В другом ничего не оказалось. Я застегнул среднюю пуговицу пиджака и, глядя на присутствующих, произнес:

– Ты любишь Петрарку?

Тишина. Бьюсь об заклад, что такое начало сбило их с толку. Я посмотрел по сторонам: девчонка-рева и думать забыла про слезы и уставилась на меня с раскрытым ртом. Все остальные прореагировали примерно в том же духе. По прошествии нескольких секунд молчания я повторил вопрос. И дальше продолжал импровизировать: Ариадна Гранель, у которой учились многие из присутствующих, задала мне этот вопрос в первый день школьного года, уже десятилетия назад. Она не спросила, нравится ли Петрарка нам всем, а посмотрела на меня и полюбопытствовала, люблю ли я Петрарку. И я подумал, вот так штука. А я-то откуда знаю? Что же я ей теперь скажу? Потом я узнал, что она никогда не начинала первый урок школьного года именно этим вопросом; однако каждый раз на первом уроке она ставила себе целью озадачить слушателей какой-либо фразой, движением или образом, чтобы не выпустить нас из рук.

Я сжал руку в кулак, окруженный плотной завесой молчания, чувствуя, что им от меня не вырваться, и еще раз подчеркнул:

– Чтобы не выпустить нас из рук в течение всего школьного года.

Так оно и произошло, и скажу вам без прикрас, мы стали друзьями, в той мере, в какой женщина необыкновенной мудрости и щедрости может быть другом невежде без гроша за душой, изумленному тем, что первый вопрос, заданный мне на долгожданном уроке истории искусств, касался литературы. Наверное, я не был бы так удивлен, спроси она меня, люблю ли я гандбол.

– Я? Ну, в общем….

– Скажи мне, любишь ли ты Петрарку.

– Скорее всего, люблю.

– Скорее всего? Что это значит?

– Я его еще не читал.

– Ну, это дело поправимое. Послушай-ка вот это; то есть, конечно, все послушайте.

И Ариадна Гранель начала декламировать, шагая по классу и глядя нам в глаза:

– Da’ piú belli occhi, et dal piú chiaro viso che mai splendesse, et da piú bei capelli, che facean l’oro e ‘l sol parer men belli, dal piú dolce parlare et dolce riso…[75]

Я не могу прочитать вам этот сонет целиком, потому что, к стыду моему, должен признать, что, хотя я и выучил его наизусть в уверенности, что никогда в жизни не забуду, я уже давным-давно не помню его весь.

Кто-то из моих одноклассников неосторожно сморозил, но ведь это же литература, а не искусство, правда? Гранель улыбнулась и, глядя на него, сказала всем нам, если волшебство совершено посредством слов, это называется литература; когда оно совершается в тонких сферах в течение определенного времени, мы называем его музыкой; а если чудо происходит в конкретном пространстве, имя ему живопись, фреска, алтарный образ, картина… А если чудо – это само сотворенное пространство, оно называется архитектура. Вся штука в том, чтобы творилось волшебство. В течение этого школьного года, если, конечно, у меня получится, я постараюсь рассказать вам, как творятся чудеса.

Она поглядела на учеников, скрывая улыбку:

– Может быть, придется попросить, чтобы наш предмет переименовали.

Перед этим болезненным небытием, уставившимся на меня слезящимися глазами, мне пришлось умолкнуть; хотя я и считаю себя человеком стойким, моя собственная выдумка меня растрогала; все-таки я очень чувствителен. И чтобы не портить обстановку, а самое главное, чтобы случайно не наговорить чего-нибудь лишнего или не совершить ошибку, в которой мне потом пришлось бы раскаиваться, я решил закончить свое выступление словами, благодарю вас за то, что вы открыли нам глаза, любимая наша Ариадна Гранель, незабываемая учительница, преподававшая историю чудес. И ретировался, пытаясь вести себя, по мере возможного, не совсем так, как сверхчувствительная ученица, выступавшая до меня.

На выходе из часовни, в которой проходило это нецерковное мероприятие, нам выдали памятные карточки, и я положил свою в предназначенный для этих целей карман. Не успел я и двух шагов ступить, как некая родственница покойной заключила меня в объятия и прошептала на ухо, что уверена, что в конце концов полиция их обнаружит. Я ей ответил, что разделяю эту уверенность. Потом какой-то господин сообщил мне, что заведует учебной частью, и добавил, что это именно он звонил мне по телефону, чтобы попросить участвовать в церемонии. Очень рад с вами познакомиться, ответил я. Мы пожали руки, и он поблагодарил меня за то, что я нашел такие нужные слова, и дал мне свою карточку на случай, если когда-нибудь я захочу приехать к ним еще раз и провести лекцию подлиннее. Я и раньше слышал от ваших коллег, что вы отличный оратор. Большое спасибо, что нашли время, и так далее.

Я положил карточку в тот же самый карман. И направился к выходу, пытаясь смешаться с толпой переживших покойную людей, которые любезно приветствовали друг друга, как будто на сердце у них не скребут кошки. Я почувствовал, что они смотрят на меня сочувственно, дружелюбно, благодарно, и удалился, опустив голову, потому что мне казалось до крайности невероятным, что триста или четыреста человек, многие из них бывшие ученики, попались на удочку и поверили моим россказням об уроках Гранель. Я понимал, что совершил величайшее в своей жизни безумство, и пора было уносить ноги. А потому дошел до проспекта и остановил посланное судьбой такси. Я сел в автомобиль, и он плавно тронулся с места, увозя меня подальше от стоявших возле морга группок людей, растроганно прощавшихся друг с другом.

3

С точки зрения многих теоретиков, то, что убийцы часто поддаются искушению вернуться на место преступления, – не более чем литературная условность. Это указывает на то, что они всего лишь теоретики. И все же самые проницательные из них считают, что тот, кто туда возвращается, надеется испытать глубокое и ни с чем не сравнимое потрясение; настолько всепоглощающее чувство эйфории, что пренебречь подобным опытом было бы роковой ошибкой. Когда заведующий учебной частью позвонил мне, чтобы пригласить меня выступить на похоронах, народу на которых ожидалась тьма-тьмущая, я понял, что он принимает меня за моего двоюродного брата, моего полного тезку, уже двадцать лет живущего в Канаде.

– Мы можем на вас рассчитывать? – настаивал завуч.

Его предложение настолько ошеломило меня, что я был не в силах отказаться. Итогом был упоительный экстаз. Я потрясен, этого выплеска адреналина мне хватит на долгие годы. И я в восторге. О! Теперь я непобедим. Как древнегреческий герой, не созданный для поражений. Можете звать меня Тезей.

– Эх, до чего несладко нам там пришлось.

– Потерпи еще чуть-чуть, мы скоро остановимся, хорошо? И сходишь в туалет.

– Все не решались да не решались, и в конце концов скомандовали, на переправу, возле города Мора-де-Эбро[77]. А было-то, черт его дери, уже слишком поздно. Уж если отступать, то с толком. Но командиры наши никуда не годились. Все делалось через пень-колоду.

– Кажется, мы как-то раз уже тут останавливались; когда в первый раз тебя туда возили.

– Кровавая мясорубка. А как мне было страшно, так страшно, что до сих пор об этом снятся кошмары. Чего мы не пережили…

– Да-да, когда умерла мама. Здесь пекут рогалики, и ты сказал, что они очень вкусные.

– Парнишка из Теруэля[78], бедняга, прямо посреди реки, когда начали бомбить… Бум, бум, грохотали бомбы, так, что жуть берет. И этот пацан застыл, весь бледный. Как живой мертвец. Даже не пригибался и не пытался стрелять по тучам.

– Ну что ты, не убивайся так. Я приеду тебя навестить, как только смогу.

– Его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. Мне кажется, его звали Хасинто. Или что-то вроде того. Но лицо – как сейчас вижу. Его, ну и сержанта Мая, дело ясное.

– И как-нибудь в выходные, когда им в школу не нужно, я тебе и внучек привезу, ладно?

– Да. Я уверен, что он был из Теруэля. Каждую ночь он мне снится. Даже если бы он затерялся в огромной толпе на футбольном поле, я бы тотчас его нашел, бледного как полотно. Точно, Хасинто.

– С тех пор как мы решили развестись, я никуда не успеваю… эх, просто разрываюсь… А еще ты можешь писать нам письма. И телевизор смотреть. Ты представляешь, я добился, чтобы у тебя в палате был телевизор! Не сомневайся, тебе там будет очень удобно.

– Бедный парень. Когда мы переправились на другой берег, он так и лежал неподвижно.

– Мне пообещали, что кормить будут гораздо лучше. Совсем не так, как в прошлый раз.

– Ну так что же, пришлось мне его взвалить на плечи, окоченевшего, будто он замерз, и тащить на себе. А то он так бы и лежал там. А сержант Май кричит, оставь его в лодке и беги, паскуда!

– Посуди сам, когда от родственников поступают жалобы, им такой нагоняй влетает! Ты только подумай!

– И вот: сержант орет, а ну-ка живо все покинули лодки, ядрена вошь. И ты шевелись, ишь защитничек нашелся! – это он мне. А как я мог его там бросить, как я мог бросить беднягу Хасинто, застывшего, как мраморная статуя…

– Не все им жить, как у Христа за пазухой; это они хорошо уяснили. Так что об этом ты, папа, не волнуйся.

– Но как только я поднял его, чтобы вытащить из лодки, пуля раздробила ему голову, как спелый гранат.

– Ты же понимаешь, что мы не можем. Дома места нет. А у меня сейчас все в жизни перепуталось, папа.

– Его убили из-за меня. Если бы я Хасинто не поднял… Такое впечатление, что я нарочно его подставил. Показал им мишень, куда стрелять, понимаешь?

– Смотри, смотри! Здесь мы и остановимся. Там, где рогалики. Помнишь?

– Если бы я его оставил в лодке, он так бы и лежал там, наверное. Но мог бы выжить.

– И я тебе еще парочку в пакетик положу. Только не вздумай им его показывать, когда мы приедем, а то вдруг ругаться будут.

– Я часто думаю, что эта пуля была предназначена мне.

– Нет-нет, ну что ты; это я неправильно выразился. Конечно, никто не может на тебя ругаться!

– А если я долго об этом думаю, клянусь тебе, я не могу заснуть. Ночь превращается для меня во мрачное ожидание. Не только из-за этого, но и из-за других вещей, о которых я никому никогда не рассказывал.

– Видишь? Будешь там жить, как король: можешь вставать, во сколько тебе заблагорассудится. Эх, мне бы такую жизнь!

– Ночь мне страшна: раньше меня отвлекали то бабушкин храп, то неурядицы в суде… Я скучаю по храпу и по неурядицам. Мне снится только одно: я посреди пулеметного гнезда, но среди жуткого молчания; такого глубокого, что оно меня будит среди ночи, и я обливаюсь потом. И тогда прошел слух, что нам вот-вот поступит приказ отступать и бежать к реке. А ты понимаешь, что это значит?

– У тебя постепенно наладится собственный распорядок дня, вот увидишь.

– Что нам до смерти хотелось бросить это пулеметное гнездо, но мы боялись бежать к реке, потому что там мы окажемся беззащитны и стрелять в нас будет проще, чем стрелять по мишеням с переломанными крыльями.

– Ты вечно жаловался, что, когда приходит Синта, тебе надо вставать. А теперь не надо. Заживешь по-королевски. Ну все, приехали.

– С переломанными крыльями – это не мишени, это голуби. Стрельба по голубям, по птицам.

– Что ты бормочешь, папа?

– Лежать у пулеметной батареи было гораздо хуже, чем сейчас в постели. Ведь когда тебе двадцать лет, умирать не хочется. Сейчас-то мне оно уже до лампочки, по правде сказать… Только воспоминания мешают, застряли в голове.

– Давай я помогу тебе выйти из машины.

– Нет, и сейчас не хочется. Но я смирился. И только думаю, что жизнь могла сложиться по-другому. Это единственное: по-другому. Всю жизнь занимался чужими бедами… И никогда не мог избавиться от страха остаться наедине со своими мыслями.

– Оп-па! Давай. Наверное, сначала свожу тебя пописать. Ты ведь хочешь в туалет, да?

– А тем, кто постарше, все было до лампочки. Их так все достало, что они уже забыли о страхе. А я только жить хотел.

– А потом рогаликов купим. Куплю тебе их сколько хочешь.

– Да. Те, кто был старше всех, вели себя по-другому. Как тот лейтенант с треснутым голосищем.

– Нет, папа, сначала пописай.

– Ядри его; он встал, расставив ноги, в полный рост, и заорал, эй, вы, подонки, вызываю вас на бой, потратьте пули на меня, а не на пацанов, так и сказал. Я даже разревелся, такой он был храбрый… или такой отчаянный, кто его разберет.

– Да-да, конечно, я подожду. Не торопись, мы не спешим.

– И все давай ему кричать, ложись, лейтенант, ложись, черт тебя дери. А сержант Май кинулся на него, словно игрок на поле регби, чтобы повалить на землю; но было слишком поздно.

– А в воскресенье я к тебе приеду, ладно? И внучек привезу. Если ничего не случится, конечно.

– До чего не доведет отчаяние после стольких месяцев на фронте. Ох и несладко нам пришлось. Да где же мы?

– А деньги тебе здесь не понадобятся, и не думай… За тобой будут так ухаживать…

– Нет-нет, а где же враг?

– А если что, позвони мне. Или пусть они сами позвонят, как хочешь. Чего им стоит.

– Несладко, горько нам пришлось. И мы от страха стреляли в воздух, бросали оружие. После гибели лейтенанта командование отрядом принял на себя сержант и говорил нам, любому придурку, который примется палить по облакам, я самолично в жопу выстрелю.

– Ну давай, пойдем. Нет, сперва руки вымой.

– Когда убегаешь, всегда кажется, что пуля войдет тебе в задний проход. И назад ты оглядываешься так, будто все они летят именно туда. А ты пытаешься от них уклониться.

– Молодец. Вот так. А теперь рогалики!

– Когда убегаешь, то лишаешься рассудка, потому что уже не нужно притворяться, что тебе не страшно. Ты в панике. В ужасе. Мчишься как угорелый. И сам себя не узнаешь.

– Тебе кофе можно?

– И думаешь, что, если пуля раздробит тебе почки, это должно быть ужасно больно. Или вопьется тебе в позвоночник. Или в затылок. И нахлобучиваешь каску так, чтобы она защищала тебе затылок. А толку ни хрена.

– Вот видишь? Теперь ты сможешь рассказывать свои военные байки приятелям. Правда?

– А мы где?

– Кофе с молоком без кофеина. И десять рогаликов.

– Мы где?

– Папа, да погоди же, не приставай! Постойте… Что это значит – рогалики кончились? И что мне, спрашивается, теперь делать?

– Но то, что я не могу забыть, еще страшнее. Сержант Май был человек смелый. Это точно. Но грубый ужасно.

– Булочки? Ой, не знаю… Папа, ты булочку хочешь?

– Только сейчас я думаю, он справедливый был человек, хотя и грубый. Но вечно на нас орал, и воплями нас гнал вперед. Там же мы все почти были пацаны перепуганные. Господи, сколько боли.

– Поймите, мы именно за рогаликами сюда пришли. Папа их очень любит, и…

– Но в тот день он слишком далеко зашел. Он мне сказал, Тена, брось своего товарища в воду и спасайся.

– Не брошу! Он ранен!

– Это приказ! Ты что, не видишь, что он покойник?

Последние слова утонули в пронзительном визге снаряда, который приближался к нам, раздумывая, кого бы разнести на куски, чтобы от него и памяти не осталось. Он взорвался почти возле лодок. А я не отпускал Хасинто.

– Брось его в воду и удирай! А не то я сам тебя пристрелю!

И я сдрейфил, сдрейфил и швырнул Хасинто в воду, как рыбак выбрасывает пойманного карпа. Да, там, где Мора-де-Эбро. И заорал, сержант, вы сукин сын, мы бросили Хасинто одного, а сержант придвинулся ко мне впритык и завопил, беги, паскуда, что есть мочи. И я бежал и плакал, и от слез не видел, куда бегу, и отставал, и мне казалось, что настала ночь, ведь взрывов было столько, что вся земля превратилась в могилу с отчетливым запахом смерти. Я как сейчас помню.

– Булочка, конечно, а что же еще?

– А мы, отряд, вернее, то, что осталось от отряда, ступали по телам тех, кто уже, наверно, умер, и вдруг оказалось, что вовсе мы не на другом берегу, а, сука, посреди реки, потому что высадились мы на острове, вот западло, вот непруха, вот… Я же тебе говорю, никто там не знал, что делает. И когда сержант Май увидел, что произошло, он крикнул, живо в воду.

– Я никуда не пойду, сержант.

– Пошел ты в жопу. Плыви!!!

– Не буду.

– Тогда пущу тебе пулю в лоб, а потом под трибунал отдам. Выбирай!

– Стреляйте. Я больше не могу.

Тогда он наставил на меня пистолет, который все это время держал в руках, и сказал, прыгай в воду, а то застрелю.

Я побрел к берегу и снова окунулся в реку Эбро, а взрывы гремели, словно праздничный салют, и так гулко отдавались в ушах, что я заорал и начал стрелять вверх, словно пытался ранить ангела на небе, и сержант подтолкнул меня сзади, и я обернулся и выстрелил уже не в ангела, а в сержанта Мая, и поплыл, и только в зарослях тростника у правого берега[79] оглянулся и увидел, что сержант выронил пистолет, упал на колени и навсегда перестал орать на солдат. Я так никогда и не узнал, я ли его прикончил или франкисты. И это меня убивает.

– Даже не знаю, что тебе и сказать, мне кажется, эти булочки тоже очень вкусные.

– Не знаю, видел ли кто, как я в него стрелял.

– Да-да… Вот именно, заверните мне штучек двенадцать. Папа обожает сладкое.

– Я и сам не разберу, в одних ли ангелов я целился или и в сержанта тоже.

– Вы их сами печете?

– Нет. Нам их завозят. Из деревенской пекарни. Что он бормочет, не разберу?

– Так, ничего. Он немного того… Бедняга.

– Не знаю, я ли его убил, ведь выжить в этом пекле, стоя в полный рост, можно было только чудом.

– Ну что ж, шикуем: еще шесть штучек детям. И передайте поставщикам из пекарни, что мы им очень благодарны. Да, будьте добры, в другой пакетик.

– А многие утонули, потому что приток реки был узкий, но глубокий, сука, и нас уносило течением, полуживых от усталости и страха…

– Давай, папа, пошевеливайся, а то никуда не успеем. Всего вам доброго.

– Мне кажется, что застрелил его все-таки я. Но до сегодняшнего дня никто на меня не подал в суд. А теперь они умерли. Без сомнения, все уже мертвы. Правда?

– Как бы нам не попасть еще и под дождь…

– Но каждую ночь я боюсь, что вернется сержант Май и скажет мне, что так оно и было, что это я его убил, и когда он лежал уже мертвый, в него вонзился осколок от снаряда, а раненые ангелы медленно падали с неба, не жалуясь, истекая белесой кровью с ароматом глицинии.

– Ну давай же, папа, садись… Через полчасика будем на месте.

– Я каждую ночь его жду. Я знаю, он скоро придет. И скажет, ты меня убил, ты командира убил, подлец. Поэтому вас и осталось в живых только трое из тридцати ребят, паскуда. А ты вдобавок подстрелил пять ангелов небесных, которые на коленях меня умоляли, чтобы я загнал тебе пулю в задний проход, ангелочки…

– Нет-нет, не беспокойся, не надо! Я сам пристегну тебе ремень.

– И больно же будет, когда схлопочешь пулю в задницу… Почти так же мучительно, как вспоминать о том, как прожил жизнь. Да и не жизнь это вовсе.

– Пациент должен был поступить на прошлой неделе.

– Я знаю, но у меня возникли трудности, и…

– Дирекция прислала мне уведомление, что вам придется внести плату за пропущенную неделю.

– Но как же… Ведь мы…

– Учитывая имеющийся спрос, даже глядеть на пустующую палату было неловко.

– Давайте это потом обсудим. Смотри, папа, эта дама…

– Я директор дома престарелых, господин Тена.

– Ты нарядился бабой, сержант Май. И застрелишь меня, пока никто не видит. Я это заслужил.

– Давайте осмотрим палату?

– Пиф-паф! Куда ты мне загонишь пулю? В рот? В задницу? В живот? Прямо в сердце?

– Нет-нет, в лифтах пациентов постоянно кто-нибудь сопровождает. Постоянно! Видите, без ключа в лифт не зайти.

– Это ловушка. Он ведет прямо к реке. Скажи, ты хочешь утопить меня в Эбро?

– А пациентов в возрасте, таких как ваш отец, постоянно, постоянно, постоянно кто-нибудь сопровождает. И они греются на солнышке в саду… Они это очень любят. Вот, пройдите сюда, пожалуйста.

– Гляди-ка, папа! Какая красивая комната… Нравится тебе?

– Поглядите, не прячется ли здесь сержант Май. Чтобы я получил по заслугам.

– Скоро кушать пойдешь, а?

– Ладно, пока, папа, приятного аппетита. Я приеду тебя навестить, как смогу… Ну что ты вдруг, папа? Послушай, мужчины не плачут!..

– Самое страшное по ночам – это молчание из пулеметного гнезда. Это ужасно. Потому что ты знаешь, что до них сто метров и, может быть, они целятся тебе в лоб… и смеются над тобой, суки, от щедрости душевной позволяя тебе пожить еще несколько секунд.

– Но вы же ею не пользовались! Она стояла пустая!

– Вы даже нас не предупредили!

– Дело в том, что мы с женой… Мы только что разошлись, и у меня в голове такая путаница, что…

– Я отлично вас понимаю и сожалею, господин Тена. Но у нас твердые правила, твер-ды-е!

– Хорошо, не буду настаивать, сдаюсь: я заплачу. На следующей неделе приеду. И дочерей привезу.

– Будьте любезны, через эту дверь.

– Судья Тена?

– Что вы сказали?

– Ты же судья по фамилии Тена, так?

– Чего?

– Сиди-сиди: мы сейчас прокатимся по чудесному саду. До чего тут красиво.

– Кто вы такой?

– Срок давности есть у всего, кроме воспоминаний, которые останутся с вами на всю жизнь.

– Сержант Май?

– Нет. Воспоминания останутся на всю жизнь – эти слова ты произнес, когда меня осудили и вынесли приговор. И ты был прав: я на всю жизнь запомнил твою мерзкую паучью рожу, только и желавшую заманить меня в сети своих поганых законов.

– Это же я тебя убил, правда, сержант? Когда я обернулся, я не нарочно… Но мне было так страшно, что…

– Никакой я не сержант.

– Чего?

– Я тот, кого ты приговорил к пожизненному заключению, как гнусное исчадие ада.

– Если вы мне не верите, сержант…

– Говори громче, я не слышу!

– Я говорю, даже если вы мне не верите, сержант, я расстреливал ангелов, а не людей; могу в этом поклясться.

– Что ты мелешь? Каких еще ангелов?

– Ангелов небесных, каких же еще, сержант?

– Ты совершенно свихнулся. Сейчас ты умрешь за то, что разрушил мне жизнь. Подумаешь, четверо-пятеро малолеток. И я уже больше никогда этого не делал! Вот здесь, за деревьями, отличный укромный уголок.

– Да-да, сержант, но со страхом-то как же? На меня летели тонны снарядов. А с другого берега в нас целились снайперы.

– Эх, черт… Заруби себе на носу: ты умираешь за то, что разрушил мне жизнь. Понял? Я тебе мщу. И никакой я не сержант.

– Да, я готов, сержант. Только прошу вас, прямо в сердце.

– Никакой я, сука, не сержант. Я тот, кого вы обозвали чудовищем из Райских кущ! Ты понял? И я тебя убью, потому что ты жизнь мне загубил, паскуда. Ты хоть сейчас-то уяснил? Знай, за что умираешь.

– Так точно, сержант.

– Эх, мать твою за ногу… Я чудовище из Райских кущ и до сегодняшнего дня никого не убивал, кроме малолеток… Ясно, ваша честь?

– Я готов! Так я обрету покой, сержант Май!

– Иди ты в задницу…

Тут горько разочарованный незнакомец обнажил спрятанный в складках одежды нож и, в полном сознании бессмысленности происходящего, с презрительной миной бесшумно всадил его в сердце живого трупа. В ту минуту ему даже не пришло в голову задаться вопросом, почему все истории в жизни кончаются смертью; как будто никогда ни для чего и не бывало иного вероятного конца.

Как правило, я погружен в написание романа и сам не знаю, сколько времени займет у меня это странствие. Однако время от времени, подобно капитану дальнего плавания, который причаливает к неведомому острову для небольшой передышки, я пишу рассказы: либо под впечатлением того, над чем работаю, либо, чаще всего, чтобы на время отвлечься. Итак, коробочка малого жанра наполняется понемногу, бесшумно. В котомку я от случая к случаю заглядываю, перечитываю написанное, исправляю, вычеркиваю, вставляю новые подробности и соображения, и снова возвращаю ее на место. Так идет дело до тех пор, пока я не решаюсь составить сборник рассказов из того, что накопилось, заранее зная, что стоит мне снова начать перебирать содержимое этого узелка, мысли мои захватят новые сюжеты и тоже захотят присутствовать в новой книге в форме рассказов. Привык я и к тому, что не всем зарисовкам, терпеливо ждущим своей очереди, удается встроиться в сборник, который я задумал.

Много лет назад, когда была издана моя первая книга, состоявшая из рассказов, мне довелось поучаствовать в нескольких чрезвычайно интересных беседах с романистом Висенсом Риерой-и-Льоркой[80], посвященных подбору рассказов для сборника. Риера-и-Льорка считал, что сборники должны состоять из историй, связанных между собой общей нитью, дыханием, которое необязательно относится к области содержания, но все же скрепляет книгу в единое целое. У меня в то время не было на этот счет определенного мнения. Я просто-напросто выбрал рассказы, которые, на мой взгляд, соответствовали сложившимся у меня на тот момент представлениям о том, как нужно писать, и получилась коллекция, то есть сборник. И все же о словах Риеры-и-Льорки я беспрестанно вспоминал, собирая в одно целое рассказы, написанные в самые разные периоды моей жизни. Я и сейчас уверен, что хорошая литература полезна в любом виде. Однако должен признать, что идея Риеры-и-Льорки мало-помалу мной овладевала, и я чувствую себя более в своей тарелке, когда существует какая-либо скрытая или же явная причина, которой объясняется присутствие рассказов в сборнике. В конце концов коллекция становится книжкой под названием, объединяющим все прошедшие отбор рассказы.

Про отбор я веду здесь речь, потому что при составлении сборников некоторые первоначально приготовленные рассказы отсеиваются, иногда по заранее предвидимым причинам, а иногда и совершенно неожиданно. В каких-то случаях я внезапно понимаю, что сюжет потерял для меня интерес, а в других – настроение одного из рассказов не соответствует по духу тем, которые я непременно намерен включить в книгу. Я чувствую себя как футбольный тренер, намеренный обеспечить для команды лучший из возможных составов на основе игроков, имеющихся в его распоряжении. Кроме того, необходимо определить, какую позицию на поле займет каждый рассказ. Дни, месяцы, годы, все то время, которое я посвящаю тому, чтобы что-либо переписать, изменить или отсеять, все эти мгновения наполнены вечными сомнениями, в результате которых одни истории подвергаются безжалостному уничтожению, а другие неожиданно появляются на свет. Все идет, как всегда. И несмотря на это, с каждым разом укрепляется общая нить, которая оправдывает присутствие всех рассказов в одной книге.

Два рассказа, включенных в этот сборник, «Польдо» и «Пандора», ранее были опубликованы в антологиях, изданных на основе различных «Писательских встреч в Пиренеях», организованных по приглашению Феррана Рельи и Совета долин Анеу по вопросам культуры. На вышеупомянутых встречах приглашенные писатели не только заводили новые знакомства, но и ежегодно вносили свою лепту в виде рассказов, которые впоследствии издавались в антологиях благодаря энтузиазму Изидора Консула, в то время бывшего литературным директором издательства Edicions Proa, публикующего мои книги вот уже 33 года. В их издании участвовал также Факультет каталонской филологии Университета Льейды, где я к тому же проработал семь счастливых лет.

Еще одна горсть рассказов – это те, что много лет лежали в ящике стола, дожидаясь своего часа. Теперь им пришла пора явиться миру с изменениями, добавлениями и преобразованиями, которые позволяют издать их именно в этой книге. Иногда мне кажется, что, когда я их перечитываю, переписываю, перерабатываю, мой труд сродни ремонту старинного инструмента. Так по прошествии тщательного осмотра реставратор надеется, что скрипка вскоре зазвучит как должно, что раны, нанесенные ей временем в темноте футляра, не оставят неизгладимого следа, а руки опытного музыканта дадут ей новую жизнь и позволят заговорить на свой лад.

Есть тут и повествования, зародившиеся именно тогда, когда я приступил к работе над этим сборником. Со мной всегда так бывает. Составление книги будит во мне желание исследовать новые сюжеты, а те без особого стыда спешат занять место рядом с историями, в течение многих лет прозябавшими в ожидании возможности выйти на свет.

В последнюю очередь хотелось бы упомянуть рассказы, которых здесь нет (и в ряде случаев я уже не впервые решаю их не издавать). Читатель не прочтет их либо потому, что я решил, что публиковать их не стоит, либо потому, что мои близкие читатели, на правах друзей взявшие на себя труд отсеивать лишнее, те, кого я прошу читать все, что пишу, и с кем беспрестанно спорю, после продолжительных споров сумели меня убедить, что рассказам этим в сборнике не место, или же так беспощадно меня раскритиковали, что это заставило меня полностью пересмотреть какой-то из сюжетов и превратить его в нечто совершенно новое.

Без отсеянных рассказов не бывает и сборников. Если не верите, спросите Эдуарда Маркеса, давшего своему последнему (и замечательному) сборнику рассказов многозначительное название «Двадцать одним рассказом меньше», посвятив его таким образом тем рассказам, которые он решил в него не включать и которых читатель никогда не увидит. Тем сюжетам, которыми он пожертвовал для того, чтобы надежнее собрать пережившие чистку рассказы в одно целое.

Не будь у меня критиков, быть может, мне казались бы прекрасными любые мои произведения, поскольку родительская любовь бывает слепа. Именно поэтому так важен для меня труд моих верных и близких читателей, бескорыстных и беспощадных, мнением которых я дорожу уже давно, более трех десятков лет. «Раз уж мы договорились, что будем в этом деле соучастниками, так это навсегда», – заявил мне один из друзей-читателей в ответ на мой вопрос, есть ли у него желание тратить время и силы на этот новый сборник. В его ответе отражалась их всеобщая решимость. Они-то знают, до чего я всем им благодарен.

Матадепера, осень 2016 года

Берт Ланкастер (Бертон Стивен Ланкастер; 1913–1994) – американский актер. – Здесь и далее примеч. перев.

«Крестьянка» (фр.). Жан-Франсуа Милле (1814–1875) – французский художник, основатель барбизонской школы и предшественник импрессионистов. О невероятных особенностях картины Милле «Крестьянка» подробно повествуется в рассказах «Клавдий», «Nunc dimittis» и «Точка схода».

Аркалис, Баро, Валенсия-д’Анеу, Таваскан, Эстаон, Тирвия, Алинс, Льесуи, Тор, Изил, Фламисель – поселки в каталонской провинции Льейда, расположенные в районе (комарке) Пальярс-Собира.

Лес Пероза расположен в окрестностях поселка Альто-Анеу в комарке Пальярс-Собира.

Аула – горный перевал в окрестностях поселка Альто-Анеу.

Сон – поселок в комарке Пальярс-Собира.

Монтгарри – заброшенный поселок в долине Валь-д’Аран в Каталонии.

Уменьшительное от каталонского имени Изидре.

Борен – поселок в каталонской комарке Пальярс-Собира.

Сорт – каталонский город, столица комарки Пальярс-Собира.

Хижина Пероза, или Борда-де-Пероза, – здание в поселке Альто-Анеу в комарке Пальярс-Собира.

Безделушки (лат.).

«Руководство по инквизиции» — трактат верховного инквизитора Арагонского королевства Николаса Эймерика о порядке выявления и допроса еретиков и ведьм.

Инкунабула – книга, напечатанная в Европе до начала XVI в.

Крылатое выражение «открыть ящик Пандоры», означающее «совершить действие с чудовищными и необратимыми последствиями», берет начало от древнегреческого мифа о Пандоре, неосторожно выпустившей на свет надежно скрытые от людей беды и напасти.

Ордино – поселок в Андорре, центр одноименного округа, расположенного на севере страны. Княжество Андорра – одно из карликовых государств Европы в восточных Пиренеях, между Францией и Испанией.

Арьеж и Лангедок – департамент и область в Окситании, на юге Франции.

Тирвия – маленький поселок в каталонской провинции Льейда в комарке Пальярс-Собира.

Эскальдес-Энгордань – один из семи административных округов Княжества Андорра и город – столица этого округа. Город Эскальдес фактически слит со столицей Андорра-ла-Велья. В Эскальдесе находится центральная больница Княжества Андорра.

Около 12 % (то есть примерно ¹/₈) населения Княжества Андорра составляют граждане Португалии, приехавшие на временную работу. Процент граждан Андорры португальского происхождения тоже достаточно высок. И португальские фамилии (как, например, Гонсальвес), и португальские бары, рестораны и магазины для Андорры весьма типичны. Имя напарника Карлеса – Тино – тоже португальское, а не каталонское, как типичные андоррские имена (Карлес, Фран), а Клер – скорее всего, француженка.

Сан-Микел д’Энголастерс – романская церковь XII в. в приходе Эскальдес-Энгордань неподалеку от озера Энголастерс, расположенного в долине Мадриу-Перафита-Кларор – заповеднике, находящемся под охраной ЮНЕСКО с 2004 г. Один из выдающихся памятников романского искусства в Княжестве Андорра.

Миленький (фр.).

Пас-де-ла-Каса, или Эль-Пас-де-ла-Каза – город и горнолыжный курорт в Княжестве Андорра, расположенный в территориальном округе Энкамп, на границе с Францией.

Речь идет о картине французского художника Жана-Франсуа Милле «Крестьянка» (La paysanne), ранее упомянутой в рассказе «За деньги».

Ослиный холм – гора в комарке Осона, в Каталонии. Трудно сказать, есть ли гора с похожим названием во Франции, где жил и творил автор «Крестьянки» Жан-Франсуа Милле, но разговор, происходящий исключительно в воображении живущего полтора века спустя, скорее всего в Каталонии, профессора, может не иметь отношения к реальным топонимам, знакомым автору картины.

Виланова-де-Сау – городок в комарке Осона, в долине Сау.

Ромеу – пешеходная тропинка, ведущая из города Тарраса, где родился Кабре, в монастырь Монсеррат.

«Перекресток» (кат. Quatre Camins) и Кан-Брианс – тюрьмы в Барселоне. Под Мансанаресом, скорее всего, подразумевается тюрьма, находящаяся в провинции Сьюдад-Реаль, расположенной на юге центральной части Испании, в составе автономного сообщества Кастилия-ла-Манча. Льейда – город и муниципалитет в Испании, столица провинции Льейда в составе автономного сообщества Каталония.

Притчи 27: 8. Аллюзия, использованная также в известном стихотворении каталонского поэта Сальвадора Эсприу «Набросок молитвы в храме» («О, как же я устал от жизни в этой / трусливой, закоснелой, дремучей стороне…», перев. А. Горбовой).

«Ныне отпущаеши…» (лат.), или «Песнь Симеона Богоприимца», – приводимые в Евангелии от Луки слова Симеона Богоприимца, которые он произнес в Иерусалимском храме в день Сретения (Лк. 2: 29–32). Песнь, носящая благодарственный характер, вошла в состав богослужебных песнопений христианских церквей.

Далее в тексте упоминается о Ферриоле из Бесалу, святом покровителе воров и разбойников, более известном в каталонской традиции, чем святой Ферриол Вьеннский (IV в. н. э.) или святой IV в. н. э. Ферриол из Юзеса. Кроме того, упоминание о блестящей эрудиции главного героя рассказа, пишущего повесть о своей жизни серебряной авторучкой и пожелавшего назвать себя Ферриолом, может указывать на то, что еще одним источником вдохновения при выборе псевдонима для него явился друг Вольтера Шарль-Огюстен де Ферриоль д’Аржанталь (1700–1788) – крупный парижский чиновник и посол, в фамилии которого (d’Argental) слышится отголосок каталонского слова «серебряный» (d’аrgent).

Имя Пласид в переводе с каталанского означает «спокойный», «мирный», «безмятежный». Возможно, слышится в нем и некий отголосок имени главного героя повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм» (как известно, «Кандид» означает «наивный», «простодушный», «бесхитростный»).

Бесалу – муниципалитет в каталонской провинции Жирона.

Дисмас – «добрый разбойник», распятый на Голгофе вместе с Иисусом Христом и Гестасом. Искренне раскаявшись и уверовав в божественность Иисуса, он получил от него обещание пребывать с ним в раю, став первым спасенным из людей, уверовавших во Христа.

Гиацинт (Жасинт, Гиасент, Иасент) Риго (1659–1743) – французский художник, мастер парадного барочного портрета времен Людовика XIV и Людовика XV.

Картина Гиацинта Риго, о которой здесь идет речь, размером 83 на 68 см.

La Présentation de Jésus au Temple (фр.) – картина Гиацинта Риго «Принесение во храм младенца Иисуса», также известная как «Сретение Господне».

Каталонское графство Руссильон, центром которого являлся Перпиньян, было оставлено за Людовиком XIV по Пиренейскому миру (мирному договору между Испанией и Францией) 1659 г., завершившему франко-испанскую войну, тянувшуюся с 1635 г.

С этого момента наш герой называет художника его каталонским именем Жасинт Ригау, за исключением тех случаев, когда речь идет о Музее Риго, принадлежащем уже много лет погруженному во французскую культурную традицию городу Перпиньяну, или о восприятии художника французами.

Известный автопортрет Гиацинта Риго действительно является частью коллекции Музея Риго в Перпиньяне.

Синто – одна из уменьшительных форм каталонского имени Жасинт, а также соответствующего ему испанского имени Хасинто.

Бог ты мой! (фр.)

Ерунда, глупости (фр.).

Баньолес – муниципалитет в Испании, входит в провинцию Жирона в составе автономного сообщества Каталония. Расстояние от Баньолеса до Перпиньяна – около 100 км.

Ныне отпущаеши раба твоего, Владыка, по слову твоему с миром (лат.) – из «Песни Симеона Богоприимца».

Микель Барсело (р. 1957) – каталонский художник, живущий в Париже, на Майорке и в Мали.

Еврейская художница Сара Волтес-Эпштейн – один из персонажей наиболее известного романа Жауме Кабре «Я исповедуюсь», возлюбленная главного героя, вундеркинда и историка философии Адриа Ардевола, которой он и исповедуется в рукописи, написанной на черновиках его философской работы «Проблема зла». В романе автопортрет Сары Волтес-Эпштейн переходит по завещанию Адриа Ардевола ее брату, Максу Волтес-Эпштейну.

Абрахам Миньон (1640–1679) – немецкоязычный нидерландский художник, мастер натюрмортов. В романе Жауме Кабре «Я исповедуюсь» также упоминается картинка Миньона с желтыми гардениями: любимая картина Сары Волтес-Эпштейн, подаренная ей Адриа Ардеволом.

Модест Уржель-Инглада (1839–1919) – каталонский художник и драматург. В романе Жауме Кабре «Я исповедуюсь» упоминается картина кисти Модеста Уржеля с видом монастыря Санта-Мария де Жерри.

Жоаким Мир-и-Триншет (1873–1940) – каталонский художник, живший в Барселоне, известен картинами, изображающими природные пейзажи, насыщенные светлыми красками; его работы – яркий пример каталонского модернизма.

Жан-Батист Камиль Коро (1796–1875) – французский живописец, рисовальщик и гравер, один из самых выдающихся и плодовитых пейзажистов эпохи романтизма, повлиявший на импрессионистов.

«Закрытый сад» (лат.) – латинское выражение, восходящее к цитате из библейской Песни Песней: «Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник» (4: 12). Является символическим обозначением Девы Марии в позднесредневековой и ренессансной литературе и живописи. Иконографический тип hortus conclusus представляет собой изображение Девы с младенцем в прекрасном саду, огороженном высоким забором, подчас в окружении святых жен и ангелов.

Марк Молинс – современный каталонский художник из города Тарраса, имеющего особое значение в жизни и творчестве Жауме Кабре.

Общество изящных искусств, или Кружок любителей изящных искусств, – один из главных частных культурных центров Испании, основанный в 1880 г. небольшой группой художников.

Рамон Казас (1866–1932) – каталонский живописец и график, мастер портрета и карикатуры, лидер национального модернизма.

Жоаким Вансельс Виета (1866–1942) – каталонский художник-модернист, известный своими пейзажами.

В каталанском языке «Нина» как имя собственное употребляется довольно редко, однако слово nina по-каталански означает «кукла», что делает его популярным в качестве ласкового прозвища.

Сан-Кугат-дель-Вальес – пригород Барселоны, в основном населенный хорошо обеспеченными барселонцами.

Маргарита Ширгу (1888–1969) – каталонская и аргентинская актриса.

Лаура Байлина, живущая в шведском городе Упсала, – также персонаж романа Кабре «Я исповедуюсь».

«Барон на дереве» – книга итальянского писателя Итало Кальвино (1923–1985).

Улица Албиньяна находится в городе Тарраса, где родился Жауме Кабре.

Ле-Воклен – город на острове Мартиника.

По данным 2019 г., население Мартиники составляет 364 508 человек; ее площадь – 1128 км². На 2015 г. население города Ле-Воклен составляло 9159 человек; его площадь – 39,06 км².

Да? (фр.)

«Красавице Луне» (фр.).

Сантьяго Русиньол (1861–1931) – каталонский художник-постимпрессионист, поэт, прозаик, драматург.

«Женщина, пекущая хлеб» (фр.) – знаменитая картина Жана-Франсуа Милле; часть коллекции музея Крёллер-Мюллер в Оттерло (Нидерланды).

Точка схода – кажущаяся точка пересечения параллельных линий при изображении в перспективе.

«Из самых ясных глаз, которые когда-либо блистали» (ит.) – фрагмент сонета 348 Франческо Петрарки (1304–1374), известный в русских переводах З. Морозкиной и А. Эфроса.

Клаудио Монтеверди (1567–1643) – итальянский композитор, наиболее известными произведениями которого являются «Плач Ариадны» и опера «Орфей».

«Ариадна» – утраченная опера Клаудио Монтеверди в восьми сценах. Партитура оперы не сохранилась, за исключением речитатива героини «Плач Ариадны».

«Вернись назад, мой Тезей, / Воротись ко мне, о Боже!» (ит.) – фрагмент «Плача Ариадны» Монтеверди.

Дьёрдь Лигети (1923–2006) – венгерский и австрийский композитор и музыковед.

Первая строфа сонета 348 Франческо Петрарки («Сонеты на смерть мадонны Лауры»):

От облика, от самых ясных глаз,

Которые когда-либо блистали,

От кос, перед которыми едва ли

Блеск золота и солнца не угас…

(Перев. З. Морозкиной)

Лицо и взор, чистейшие из всех

Явленных миру; кудри золотые

Светлей, чем нимбы солнца огневые;

Сладчайший говор и сладчайший смех…

(Перев. А. Эфроса)

Эбро – река на северо-востоке Пиренейского полуострова; в ходе Гражданской войны в Испании с 25 июня по 16 ноября 1938 г. шла битва на реке Эбро – это была последняя попытка наступления республиканцев, закончившаяся полным поражением.

Мора-де-Эбро – муниципалитет в Испании, расположенный на правом берегу реки Эбро и входящий в провинцию Таррагона в составе автономного сообщества Каталония.

Теруэль – город в Испании, расположенный в автономном сообществе Арагон, на границе с Валенсийским сообществом.

Правый берег реки Эбро в ходе битвы был занят республиканскими войсками, на стороне которых, как мы видим из текста, сражался Тена.

Висенс Риера-и-Льорка (1903–1991) – каталонский писатель, переводчик и журналист.