Русский эмигрант Александр, уже много лет работающий полицейским детективом в Нью-Йорке, во время обезвреживания террориста случайно убивает девочку. Пока идет расследование происшествия, он отстранен от работы и вынужден ходить к психологу. Однако из-за скрытности Александра и его сложного прошлого сеансы терапии не приносят успеха.
В середине курса герой получает известие о смерти отца в России и вылетает на похороны. Перед отъездом психолог дает Александру адрес человека, с которым рекомендует связаться в Москве. Полагая, что речь идет о продолжении терапии, Александр неожиданно для себя оказывается вовлечен в странную программу по исследованию искусственного интеллекта под названием «Тест Тьюринга». Чем глубже Александр погружается в программу, тем меньше понимает, что происходит с ним и с миром и кто сидит по ту сторону монитора…
v 1.0 – создание FB2
«Мир – это задача, не имеющая решения».
«Я хочу рассказать вам эту историю, потому что… Не знаю, честно говоря, почему, но не рассказать ее я не могу, иначе все, что я сделал в жизни, было зря.
Я пишу свою историю ручкой на бумаге, а не настукиваю на компьютерной клавиатуре, и мне хочется это подчеркнуть. Я вообще буду подчеркивать множество мелких деталей, потом вы поймете, почему. Во всяком случае, я очень надеюсь на это…
Ручка чернильная. В школе я ненавидел чернильные ручки, потому что они все время текли, оставляя на пальцах фиолетовые пятна, которые плохо отмывались. Я их терпеть не мог, полагая, что они с головой выдают во мне маленького глупого ребенка. Хотя я и был ребенком! Но все дети хотят взрослости, и, наверное, поэтому любые проявления детскости им не нравятся. Черт его знает, я не психолог, во всяком случае не профессиональный, а только так, по работе иногда.
Тогда еще не было специальных наполненных чернилами одноразовых ампул с шариком на конце, которые просто вставляешь в ручку, продавливая шарик в глубь одноразовой ампулы, после чего с чистыми руками, горячим сердцем и холодной головой начинаешь писать. Ручки приходилось заправлять. Я очень старался не запачкаться при том! Осторожно откручивал крышку темного ромбовидного флакончика с чернилами и, перевернув крышечку, не менее осторожно клал ее на стол, чтобы не испачкать столешницу. Потом брал промокашку, накладывал сверху на чернильницу, чтобы не испачкать пальцы о краешек горлышка со стеклянной резьбой, протыкал промокашку ручкой, погружая ее в фиолетовые глубины и, придерживая ручку левой рукой, правой начинал работать пипеткой или крутить поршенек – в зависимости от конструкции наборного механизма. Потом, вынув ручку, я аккуратно вытирал ее мокрый конец той же промокашкой, через которую протыкал. И все равно умудрялся испачкать пальцы! Поэтому чернильные ручки я не любил, но почему-то в первом классе нас заставляли писать именно ими, а не шариковыми ручками. Кажется, считалось, что шариковая ручка испортит ребенку почерк, а чернильная, напротив, позволит его выработать. Не знаю, у меня так и не выработался, мало кто мои каракули разбирает. Мама, помню, смеялась: «Быть тебе врачом с таким почерком. Пишешь, как доктор, ни черта не понять!»
Врачом я не стал…
Кроме того, эти перья почему-то все время царапали бумагу, вызывая у меня почти физические мучения. Знаете, так иногда бывает – у некоторых людей возникает непроизвольная гримаса отвращения, и бегут мурашки, когда они слышат звук пальца, скрипящего по стеклу, или шуршание наждачной бумаги по дереву либо ржавчине. Вот у меня такие ощущения были от корябающего бумагу пера! Идеосинкразия – столь сложное слово я узнал уже в зрелом возрасте, а тогда просто думал, когда же этот кошмар кончится, и нам разрешат писать шариковыми ручками.
Но потом… Потом что-то случилось с организмом, и он захотел перьевую ручку, став уже взрослым. Дорогую перьевую ручку. Красивую. С золотым пером. Которая гладко пишет по хорошей глянцевой бумаге. Писать которой – одно удовольствие. Или даже целых два! Она не пишет, она летит по бумаге, скользит по листу, словно легкая яхта по лагуне… Вы когда-нибудь испытывали это ощущение, это удовольствие от письма чернильной ручкой по блестящей бумаге?
Я вот сейчас смотрю на подсыхающие чернила в строке и даже, кажется, чувствую их слабый сладковатый запах. Или мне это кажется? В школьные годы чернила точно пахли. Не знаю, пахнут ли современные чернила и может ли их унюхать мой постаревший нос. Наверное, мне сегодня этот запах только кажется… Хотя моя мама говорила, что все наши чувства без исключения – это наша чистая кажимость. Они нам только кажутся. В реальности их нет. Она так говорила, когда я был маленьким и плакал, чтобы утешить меня. А еще она была физиком, и это было частью ее мировоззрения. Я не соглашался с ней маленьким. Повзрослев, стал соглашаться, точнее, механически кивал – просто потому что привык к этой мысли, и от этого она стала казаться мне верной. Но это никогда не мешало мне остро ощущать мир. Мне нравилось его ощущать. Испытывать его простые удовольствия. Вот хотя бы такие элементарные, как разглядывание отблеска от желтой лампы в быстро подсыхающих чернильных буквах. Или вкус и запах чашки крепкого кофе в тонком фарфоре.
А вы какие удовольствия испытывали? Или страдания? Вы любили? Вы теряли? Отдача от крупного калибра толкала вас прикладом в плечо – сильно, почти больно? Запах утреннего сырого леса вливался в вас потоком при вздохе полной грудью?
Ну, хотя бы вкус масляных горячих пончиков, щедро присыпанных белоснежной пудрой, помните?..
Я тоже.
Поэтому я и хочу успеть рассказать вам эту историю. Потому что я такой же, как вы, хотя плохо представляю себе, кто такие «вы», и как бы вы смогли это прочесть…»
Как пистолет оказался в моей руке?
Не сразу, конечно! Бегать в толпе с «Глоком» – не самое умное занятие…
Просто этот затылок в толпе я вдруг заметил и почему-то опознал. Понятное дело, нам фотографии затылков не демонстрируют. Только лица – фас и профиль. Но когда я его увидел, между лопатками почему-то сразу пробежали мурашки, а рука сама потянулась к пистолету. Я поймал этот мышечный позыв правой руки к движению и усилием воли остановил его в самом начале, поскольку вокруг была толпа, а я видел только затылок. Но по знакомому характеру холодных мурашек, бегущих по спине, уже знал, что не ошибся – моя интуиция всегда проявляла себя именно так, и никогда не подводила, подкидывая мне готовые неочевидные ответы на трудные вопросы. Так было с самой юности, это трудноописуемое ощущение холодной дрожи, начинающейся где-то в районе лопаток и подбирающейся к затылку, царапающее затылок ледяными коготками, оно всегда свидетельствовало о том, что в сознании сейчас всплывет ответ, который уже родился где-то в теле или животных пучинах мозга, и я – хозяин тела – вот-вот его получу в виде депеши.
Да, всегда было именно так – сначала предвестники в виде телесных ощущений, они были словно звоночком почтальона, а потом – вспышка прибывшей в мозг телеграммы, внезапное озарение.
В этот раз промежуток между мурашками, быстро сменившимися холодной щекоткой затылка, и осознанием не был долгим – я сразу понял: это он! Но даже зная о безошибочности своего «почтальона», все-таки не позволил себе поверить сразу, в конце концов, я видел только затылок, и мне нужно было убедиться, увидев лицо. Поэтому рука только дернулась, а я просто пошел за ним, повернув в ту же сторону, что и привлекший мое внимание человек.
Какое-то время мы шли друг за другом, и я сверлил его затылок глазами. Видимо, сверлил так сильно, что он почувствовал себя неуютно и в какой-то момент обернулся. Не встал к витрине, чтобы в ее отражении попытаться разглядеть, что происходит сзади, а просто и откровенно обернулся. И пока он оборачивался, я успел отвести взгляд в сторону с отсутствующим выражением лица и даже изменил темп ходьбы, поменял весь рисунок движения, если вы понимаете, о чем я говорю, став более расслабленным. Он не должен был меня выделить из толпы. Мне кажется, у меня получилось. И я до сих пор не знаю, вычислил он меня в тот момент в толпе, просканировав улицу взглядом, или сделал это позже, но скорость на всякий случай прибавил, и это было плохо, потому что мне тоже пришлось прибавить, что сразу выделило нас обоих из толпы, как две квантово связанные частицы. И значит, скоро, очень скоро он меня увидит уже без всяких сомнений.
И он увидел…
– …а что вы почувствовали в этот момент?..
Господи, как же пошло это прозвучало! Я слышал этот вопрос десятки, если не сотни раз из уст психологов и психотерапевтов в голливудских фильмах, в анекдотах, в обыденной речи – причем в последнем случае непременно с нотками иронии или сарказма.
– Тебя это волнует? Хочешь поговорить об этом? – С насмешливой улыбкой спрашивала меня жена, когда замечала непроизвольно вспыхивающее на моем лице недовольство в ответ на просьбу вынести мусор.
Да, я не люблю выносить мусор, застилать постель, гладить белье! А какой мужчина это любит? Когда тебе предлагают такое – вынести мусор, например, – возникает ощущение бесцельно проводимой жизни, разве не так?
Короче, это уже общее место – про «хотите поговорить об этом?», про «что вы почувствовали?», – набившие оскомину штампы из психоанализа, знакомые каждому по кино, вошедшие в анекдоты и поговорки…
Я постарался не показать вида, но она буквально по мгновенной тени, пробежавшей по моему лицу, поняла мои чувства – не те, о которых спрашивала, а сиюминутные, вызванные ее казенной фразой. И смутилась. Конечно, тоже постаравшись не показать этого, но ведь и я по чуть изменившемуся выражению ее лица, по дрогнувшим бровям, заметил тень этого смущения. Джейн поняла, что даже не самой своей пошлой голливудской фразой (в конце концов, стоматологи тоже говорят «откройте рот», и никого это не смущает), а именно интонацией, в которой прозвучало чуть больше равнодушия и формализма, чем следовало, вызвала у меня мгновенное отчуждение. А значит, она сработала непрофессионально.
Возможно, в тот момент она задумалась о чем-то своем, потому и допустила на миллиграмм больше равнодушия в свой вопрос. Но в любом случае она сразу поняла свою профессиональную оплошность, включилась и, к ее чести надо сказать, больше такой ошибки не повторяла. Но у меня вопрос засел. И при случае я его задам – о чем же постороннем она в тот момент задумалась? Может быть, у моего психолога тоже проблемы? Вот ведь странно, правда? У человека, решающего чужие проблемы, могут тоже быть проблемы. А ведь им ни в коем случае нельзя этого показывать, как нельзя диетологу быть толстым, а дантисту – ошеломлять клиента кривыми зубами и запахом изо рта.
Надо отдать ей должное – она забурилась обратно в контекст нашей беседы так быстро, наверстывая мгновенную оплошность, что я почти позабыл свою мелькнувшую вдруг безумную мысль – встречно начать терапевтировать моего психотерапевта вопросами о ее личной жизни и о том, что она чувствовала.
– Да, прозвучало немного формально, – легкой полуулыбкой Джейн растопила тот кристалл внутренней собранности и внутреннего сопротивления, который во мне было возник. – Но этот вопрос я задаю тысячи раз сотням людей. Он – просто инструмент, как скальпель у хирурга… Поэтому повторю. В тот момент, когда вы выстрелили, точнее, когда поняли, что случилось, – что вы почувствовали? Что ощутили?
Я нахмурился, и это не осталось без ее внимания:
– Вам трудно это вербализовать?
Хм. Трудно ли мне это вербализовать? Трудно ли мне облечь это в слова?
Нет. Не трудно.
Пустота – вот что я тогда почувствовал. Какая-то гулкая, бездонная, бессмысленная уничтожающая пустота…
Когда я увидел провода, сомнений более не оставалось, тем паче, что мои руки уже были выброшены вперед, он был на прицеле и оставалось только спустить курок. Я плавно потянул пальцем, а дальше почему-то все пошло как в замедленной киносъемке, и я, помню, даже успел подумать: интересно, а у него тоже кинолента приостановилась, он тоже видит все замедленно – как я?
Первая пуля медленно вышла из ствола и поползла вперед, так же медленно ствол «Глока» ушел вверх на отдаче, а вокруг дульного среза повисло почти незаметное облачко порохового дыма. Я уже знал, что не промахнулся, уже чувствовал, куда она придет, первая пуля. Но смотрел на все, как зритель, так что на суде потом можно было бы совершенно честно сказать, что это не я стрелял. Я вообще не имел ко всему происходящему никакого отношения – кто-то отдельный и маленький внутри меня просто глядел на мир глазами изумленно-равнодушного зрителя.
Ствол сходил вниз, корректируясь по направлению привычной мышечной автоматикой рук (я их работы не чувствовал, я вообще ничего не чувствовал и не ощущал), нехотя выплюнул еще одну пулю, и она поползла вперед за своей первой подружкой, которая уже сделала свою правильную работу, прочертив внутри мишени кровавый канал. За долю секунды между двумя плевками, длившуюся, по ощущениям, минут пять или десять, положение тела чуть изменилось, и я видел, что вторая пуля прочертит внутри него прямую, не параллельную первой. Это показалось мне правильным. Мелкие капли красной жидкости, выбитые первой сестричкой, еще недвижно висели в воздухе редким красным туманом, а сейчас рядом с ним взметнется еще одно похожее облачко. И это тоже правильно.
Но потом, в какой-то момент что-то в мире изменилось. Нет, картинка оставалась все такой же замедленной, но отчего-то мир перестал быть правильным. И потому внутренний зритель во мне не сильно удивился, когда вторая сестричка, прошив в мишени короткий канал, потому как ширины тела не хватило на длинный, ушла дальше, почти не изменив формы, отразилась от блестящей гранитной стены (выбив из нее небольшое облако белой крошки) и, поменяв угол, ушла влево, в толпу. Ушла косо, вниз. Это хорошо, мелькнула мысль, по ногам.
Но не все люди высоки. И у некоторых там, где ноги, находится голова.
Девочка в голубом пальто только поворачивала голову на звук первого выстрела – звук, который я в своем замедленном мире вообще не слышал, я вообще никаких звуков не слышал, кино было немым, – а вот второго выстрела она уже не услышала. Вторая пуля равнодушно прочертила в ней еще одну короткую рваную траекторию – ровно по размерам детской головы. Она вошла в правый глаз и вышла в районе затылка, ударившись далее в дамскую сумочку ее матери. Откуда ее потом и достали криминалисты.
В тот момент, когда уже деформированная, как положено, пуля вспарывала сиреневую кожу сумочки левее желтого замка, вздымая последнее облачко на своем пути – облачко пудры из разбитой пудреницы, – медленный мир закончился, и события снова потекли в обычном темпе. Включились звуки – крики людей, полицейские сирены и выделяющийся на всем этом фоне пронзительный, как раневой канал, крик матери. Он включился чуть позже, когда она поняла, что произошло. А до этого момента я успел увидеть, что мертвые руки моей мишени не успели замкнуть провода. А если бы успели, я бы не сидел сейчас перед уставшим полицейским психологом с тонкими морщинками у глаз, которые так огорчают женщин, и не было бы вопля матери, и криков всех этих людей. Как мне сказали, в торговом центре в тот момент было примерно 16 тысяч человек. Чуть больше. Или чуть меньше…
И вот теперь она спрашивает, что я почувствовал в тот момент. А что я мог почувствовать? Что я спас 16 тысяч человек? Или что убил ни в чем не повинную девочку, которой до очередного дня рождения оставалось три дня и которая пришла с мамой в магазин, чтобы выбрать подарок?
Да, на суде меня, конечно, оправдали. Всем, включая прессу и присяжных, все к тому времени было уже ясно, хотя поначалу отдельные весьма демократические газеты попытались, пользуясь случаем, извалять полицейский департамент Нью-Йорка в грязи. Но потом, когда вскрылись эти 4 тонны взрывчатки под несущими колоннами, а также дистанционный взрыватель в руках мишени, демократические вопли разом поутихли. Я даже чуть не стал героем. И стал бы – если бы не эта девочка. И не ее беременная мать, у которой на почве потрясения случился выкидыш.
Конечно, адвокаты противной стороны, покопавшись в моем грязном белье – а у кого его нет? – пытались сыграть на том, что-де полицейский офицер просто расист, допускал высказывания, ненавидел арабов… но всем, включая присяжных, было ясно, что это просто стандартный адвокатский ход, который в данном предельно понятном случае ни к чему не приведет. Тем более что жертва оказалась хотя и мусульманином, но не арабом. А шить мне в тщетной надежде непонятно на что ксенофобию и нелюбовь к «понаехавшим» было бесполезно – я и сам в этой стране «понаехавший». А что, по русскому акценту незаметно? Если прислушаться, он есть…
В общем, ситуация была ясной всем: другого выхода у полицейского, находившегося на расстоянии нескольких метров от сближающихся проводов, не было. Хотя и толпа, и дети… Тем более, что обе пули попали в цель, то есть все было сделано детективом профессионально и чисто. А то, что одна из них цель пробила по короткой, срикошетила и ушла влево вниз… предвидеть такое невозможно. А даже если и возможно, все равно нужно было стрелять, как правильно сказал один из консервативных, но почему-то уважаемых обозревателей. И после длительных обсуждений на всех шоу страны это была вынуждена признать почти вся Америка. Ну, за исключением пары сумасшедших, которые всегда есть и имеют право на мнение: это свободная страна!.. Потому что на весах судьбы 16 тысяч женщин, детей, стариков и мало кому интересных в политкорректном обществе белых мужчин всегда перевесят одну маленькую детскую жизнь.
– Мы поставим ей памятник! Она такая же героиня, которая ценой своей жизни спасла тысячи людей, – сказал один из правых обозревателей на телешоу.
И либеральная ведущая, видно недавно покинувшая университетский кампус, тут же спросила его:
– А этому полицейскому, – она даже не назвала меня по имени, – этому стрелку мы тоже поставим памятник? Ее убийце, пусть и невольному?
Эксперт ничуть не смутился и отреагировал мгновенно. Мне показалось, он даже понял, почему она употребила слово «стрелок» вместо имени – потому что стрелками называют устроителей масс-шутингов – массовых расстрелов в школах, магазинах и прочих людных местах. Нет, она не назвала меня преступником, боже упаси, это даже намеком нельзя было назвать, просто у кого-то могла где-то на подкорке подсознательно отпечататься ассоциативная связь меня с массовым убийцей. Хотя массовым убийцей был тот парень, а я массовое убийство как раз предотвратил.
– Да, – мгновенно отреагировал приглашенный эксперт, прямо взглянув в глаза журналистке. Если тебя прижали к стенке, нужно делать вид, что ничего не случилось. А его даже никто и не прижимал. Почти. – Да! Это будет памятник им обоим! И они будут держаться за руки. Или, лучше, смотреть друг на друга, протягивая друг к другу руки…
Это было красиво, черт подери! Даже мне понравилось. И понравилось Америке. Она простила меня, не успев даже сильно на меня обидеться. Простила за девочку, за выкидыш.
Но не я себя. Ведь это моя пуля ее убила. Это я ее убил… Хотя, конечно, в глазах общественности укрепили мнение, что ее истинным убийцей был не я, а тот террорист, имя которого полоскали газеты, – Санал Эврим.
Будильник прозвонил традиционно в шесть. Я машинально захлопнул его рукой. Он был мне не нужен. Во-первых, я уже не спал: годы работы в полиции приучили просыпаться за две минуты до звонка – практически всегда. Во-вторых, мне сегодня не нужно было идти на службу. И вчера не нужно. И позавчера.
После всего случившегося меня сначала отстранили на время расследования, потом дали большой отпуск – не то в награду, не то с глаз долой. И еще до отпуска отправили к полицейскому психологу. К которой я и ходил почти каждый день уже вторую неделю. И не сказал бы, что с большим успехом. В конце концов, если я сам не могу разобраться в себе, почему это должно получиться у другого человека? И, видимо, в какой-то момент она это почувствовала. Или мне показалось, что почувствовала.
– Вы странный человек, – проронила она как-то между делом, не по ходу сеанса, факультативно.
– Я русский, Джейн, возможно, поэтому… Другой типаж.
– Не думаю. Кстати, у вас почти нет акцента. А я русский акцент хорошо знаю, у меня некоторые знакомые и клиенты…
– У меня вообще нет акцента! – перебил я. И соврал. Когда я волнуюсь, акцент все-таки проявляется. Как хромота в моменты усталости от перенесенного в детстве полиомиелита.
– Неважно, – согласилась она. – Пусть нет. Давайте начнем…
Я не помнил, о чем пошел тогда дальше разговор, просто лежал в кровати, уставясь в потолок, и думал, почему вдруг я так среагировал на ее слова о том, что у меня «почти нет акцента». Мне никогда это не было важно. Даже если бы у меня и был какой-то заметный акцент, какая разница, это же Нью-Йорк! Здесь норма, скорее, наличие акцента, а не его отсутствие. Почему же меня это… я даже не могу сказать, что задело, ибо никаких эмоций я не испытал, просто выпалил свою фразу и все. А почему выпалил?
Однажды Джейн сказала, что люди могут не чувствовать эмоций, которые испытывают. Меня это удивило, и поначалу я счел сию фразу обычной психологической завиралкой, на которые горазды психологи и психотерапевты (кстати, в чем между ними разница?). Возразил:
– Не знаю, я всегда чувствую то, что испытываю!
– Возможно, – кивнула она. – Но опыты с гипнозом показывают, что… Вот представьте себе, человека погрузили в гипноз, внушили страх от какой-то ситуации, ну, я не знаю, например, он увидел медведя в лесу! А потом гипнотизер щелкает пальцами, и человек мгновенно просыпается. Никакого медведя, никакого леса, он в мягком кресле, в тихом кабинете. Бояться нечего! Но его гормональная система, его гуморальные каналы не могут же сразу…
– Какие каналы?
– Гуморальные. Это один из самых древних каналов регуляции в организме – не по нервным проводам, когда быстро отдается команда в виде электрического сигнала, а химическими веществами через жидкие среды организма – через кровь в основном. Впрыснули вам в надпочечники адреналин, например, и он плавает, пока его организм не переработает печенью, мышцами… Инерционная система. В общем, у человека спрашивают: «Как вы себя чувствуете?» Он отвечает: «Нормально». И действительно, бояться ему нечего. Он спокойно сидит в кресле в кабинете. Но при этом его всего колотит, зрачки расширены, тело продолжает испытывать страх. Который человек не чувствует, не осознает!
Хм, может быть, Джейн права, и я просто не отдаю себе отчета в том, что ситуация с акцентом меня задевает? Иначе зачем я так старательно его вытравливал, приехав в Америку?..
А еще я думал о том, что рядом со мной в кровати лежит моя жена. И тоже не спит. Не спит, потому что не сплю и сверлю глазами потолок я. Интересно, что раньше она даже не слышала этот будильник, просто продолжала дрыхнуть, пока я вставал, умывался, брился, собирался и уходил. А теперь просыпается, потому что просыпаюсь и недвижно лежу я. Просыпается несколькими секундами позже и старательно делает вид, что спит. А я делаю вид, что в это верю…
На сковородке уже шипели два яйца, когда я вдруг вспомнил, что забыл сок, и снова пошел к холодильнику. Что мне нравится в Америке, так это широта масштаба! Вот эти двустворчатые холодильники. Вот это «пошел к холодильнику». В России я мог только повернуться к холодильнику на нашей тогдашней хрущевской кухоньке. И никогда ни у кого я не видел там двустворчатых холодильников. Не знаю, может, сейчас появились?.. Нет, конечно, и в Нью-Йорке полно дерьмового жилья. Но кто мешает поселиться в Нью-Джерси? Или даже в Пенсильвании? Я знаю людей, которые каждый день ездят…
В кухню вошла жена и бросила на меня испытующий взгляд. Этот ритуал повторялся с момента моего рокового выстрела каждое утро.
«Как ты?» – звучало в ее немом вопросе.
«Нормально», – всем своим видом молча показывал я, будто выстрела не было. Ничего не было…
И мы оба знали, что врем.
– Сегодня опять пойдешь к своему психологу? – Лена потянулась за столовыми приборами. Тарелки уже стояли на столе.
– Да. Сегодня сеанс… Да и куда мне еще ходить? – Я аккуратно разделил яичницу и разложил по тарелкам.
– Ну хочешь, давай я возьму отпуск, и мы съездим…
– Да брось! Кто тебе даст отпуск после трех месяцев работы! Которую ты искала два года. Что за бред. Ничего со мной не случится.
– Тебе нужна смена обстановки, «не случится»… Неужели ты не понимаешь, что никакой психолог тебе не поможет! Я же тебя знаю, – она размахивала двумя вилками, а я ждал, когда одну из них она передаст наконец мне. – С ней ты только варишься и крутишься снова и снова во всем этом. Вместо того, чтобы все это смыть к чертям новым местом, новыми людьми, новыми впечатлениями…
– Ну, люди-то меня теперь везде узнают, на улицу страшно выходить после того, как моя рожа почти месяц мелькала по всем экранам и газетам… Вилку дай.
– Что? На… Но ты же понимаешь, что я права! Здесь тебе все об этом напоминает, ты маешься от безделья. Того гляди, телевизор начнешь смотреть.
– Ну, до этого я уж не опущусь. Я же не американец… Кстати, у меня есть акцент?
– В смысле? Какой акцент? О чем ты вообще говоришь? С тобой невозможно серьезно…
– Русский акцент. Когда я на английском говорю, ты можешь уловить акцент?
– Не знаю, – Лена взяла солонку, подержала и поставила обратно. Она делала так уже вторую неделю. Каждое утро. И это, вместе с ранним просыпанием, было ее второй странной привычкой, появившейся за столь короткий срок. – По-моему, нет у тебя акцента. Мне трудно сказать. Я не носитель. Но мне кажется, нет. А что?
Я проводил глазами отставленную ею обратно солонку, так и не проронившую ни одной белой крупинки.
– Моя психологиня сказала, что у меня по этому поводу комплекс, – соврал я. Ну, не совсем соврал, просто сильно преувеличил. Додумал, скажем так.
– Правда? – Лена не удивилась. Спросила механически. И это означало, что вопрос моего акцента ее ничуть не волнует. Как он не волновал никого и никогда в этом городе. И меня самого тоже до позавчерашней встречи с Джейн. – Она так сказала?
– Ну, как сказала… Намекнула. А может, я сам это выдумал. Когда случайно разговор коснулся.
Ленка на секунду задумалась, перестала жевать, вилка подвисла в воздухе.
– Если у тебя скрытая тревога по поводу твоего акцента, это может означать, что ты не удовлетворен собой и своей жизнью, потому что подсознательно считаешь себя хуже других.
И снова начала есть в том же обычном темпе. Это было чисто теоретическое умствование доморощенного психолога, имеющего в анамнезе вместо диплома прочитанную стопку популярных книг по психологии и полпуда женских журналов с тестами. Если бы Лена и вправду думала, что я несчастен с ней, разве сказала бы об этом? И разве стала бы с тем же спокойствием поглощать несоленую яичницу?..
– А почему ты перестала ее солить?
Ленка на долю секунды сбавила темп, отправила последний кусок в рот и быстро взглянула на меня. Что-то изменилось в ее лице, но я не понял, в какую сторону.
Она положила вилку.
– Ну, во-первых, соль вредно, и давно надо было… Во-вторых, невкусного меньше съешь.
Я не перебивая смотрел на нее, ожидая главного. Ведь привычка эта появилась у нее только после всего случившегося со мной.
– Наконец, это с моей стороны… ну как бы жертва судьбе. Чтобы у тебя все закончилось хорошо. Ты же знаешь, как я люблю все соленое. Маленькая такая глупая жертва. Я даже свечку в церкви поставила, хотя не верю ни во что, как ты знаешь…
Я не успел ничего ответить, потому что раздался тот самый звонок, изменивший мою жизнь.
Я просто протянул руку и взял трубку. Вообще-то, приехав в Америку, мы начали приучать себя жить, как американцы. В частности, не брать трубку, делегировав эти полномочия автоответчику. Нас нет дома! Но если звонок важный, мы есть – ну, если, конечно, мы действительно есть. Очень удобно. Очень по-американски.
Но в тот момент я почему-то поступил по-русски – просто протянул руку и сказал «да». Наверное, хотел уйти от разговора о каких-то мифологических жертвах судьбе.
Не знаю, что было бы, если б я не поднял трубку. Потому что звонок был из России, и звонил мой брат. Не родной. И не двоюродный. А не пойми какой – сводный брат. По отцу, которого я видел всего несколько раз в жизни. Брат из провинции, а они там автоответчиков пугаются. Да и в Москве автоответчики отчего-то не прижились, пес его знает, почему… Не прими я тогда звонок, ну наговорил бы он автоответчику, если бы не растерялся, что умер отец. И повесил бы трубку, попросив перезвонить и наверняка не догадавшись дать точный адрес, будучи уверенным, что у меня есть его телефон и все координаты: захочу прилететь на похороны – перезвоню и все уточню – и дату, и место. Но я бы не перезвонил, у меня нет его телефона: записная книжка – толстая, зеленая с разными вложенными потрепанными листочками, полустертыми цифрами и уже потрескавшейся в разных местах пластиковой обложкой, которую много лет назад я привез из России и которую вел еще с эпохи домобильной связи, – сгорела десять лет назад вместе с другим ненужным барахлом, когда в гараже начался пожар, каковой, слава богу, вовремя заметили и потушили. Я, помню, даже не огорчился тогда. Гори они синим пламенем, все эти записные книжки, фотоальбомы, грамоты и дипломы из прошлой жизни, пропади они пропадом вместе с той жизнью! Мы ведь и уехали для того, чтобы начать новую жизнь. И даже хорошо, что почти вся прошлая жизнь оказалась слизанной очистительным пламенем.
Хотя сейчас мне даже кажется, что брат и не надеялся на мой приезд. Точнее, надеялся, что я не приеду, и позвонил формально, для очистки совести. Не мог же он не сообщить о смерти отца, вот и сообщил! Может, как раз и рассчитывая на автоответчик! Я, мол, наговорю, а он наверняка не попрется из Америки в Тверь хоронить того, кого не было в его жизни. Точнее, присутствовавшего в его жизни только слезами матери. Да я бы и не поехал, наверное. Не велико удовольствие…
В общем, не думаю, что захотел бы приехать на похороны, не будь я в этом бессмысленном «отпуске по расстройству психики», как рискованно пошутила однажды Джейн. В конце концов мой папенька… Я его видел всего несколько раз в жизни. А вот слезы матери видел часто. Слишком часто, чтобы срываться и лететь на другую половину планеты с целью увидеть этого человека в пятый или шестой раз в жизни.
Но…
По моему короткому вопросу – «когда?» (его почему-то вечно задают люди, которым по телефону сообщили о чьей-то смерти) – Ленка поняла, что умер отец: просто больше у меня там никого не оставалось из близких, хотя этого человека я бы к близким относить не стал. Поэтому до того, как я положил трубку, я уже знал, что она скажет. И понимал, что соглашусь. Вот только мне нужно будет найти для себя причину этого согласия – не признаваться же самому себе, что мне действительно стал тошен этот город, это безделье и эти вызывающие внутренний протест походы через день к полицейскому психологу.
Но сегодня придется к нему еще раз пойти…
– …не знаю, когда мы теперь встретимся, Джейн, у меня сегодня вечером самолет. Мне нужно срочно вылетать в Россию по семейным обстоятельствам. У меня умер отец и…
– Это очень хорошо!.. Ой, простите, я не то хотела сказать… В смысле, я очень соболезную, но вам действительно сейчас лучше сменить обстановку – пусть даже так. Сама хотела вам это предложить. Вы, кстати, про отца практически ничего не рассказывали, из чего мне показалось… Впрочем, неважно уже. Как вы полагаете, вы – хороший сын?
Во! Сразу взяла быка за рога! Поняла свое упущение – про отца-то мы никогда и не говорили!
– Нет. Я никакой не сын. Вообще. Нулевой. Не вышло из меня сына. И вы наверняка сделали правильное заключение о моем отце. Но жена настаивает, чтобы я поехал. И кроме того… – Я на мгновение запнулся, подумав, говорить ей или не говорить о том оправдании, которое я придумал для этой поездки, помимо дешевой смены декораций вокруг моей играющей драму души.
Она молчала и смотрела на меня. Эти психологи умеют выдерживать паузу.
– Ладно, – я махнул рукой, решив не говорить.
Джейн демонстративно взглянула на часы на своем запястье. Вообще-то ей не нужно было даже шевелить рукой: большие настенные часы с белым ярким циферблатом и черными отчетливыми стрелками висели у меня за спиной – так, что она всегда видела время, когда хотела его знать, не отвлекая внимание клиента и не вызывая у него нервного ощущения, будто его тут терпят и не чают, когда кончится время сеанса. Наверное, так часы вешают все психотерапевты, берущие почасовую оплату, пускай даже и из полицейского департамента.
– У нас с вами есть еще почти час времени. Что вы хотели сказать? «И кроме того…»
Я вздохнул. И за что мне все это?
– Джейн, вам это правда интересно?
– Нет.
Я быстро взглянул на ее лицо. Оно по-прежнему ничего не выражало.
– Но это важно проговорить вам, офицер. Для этого вы сюда и приходите.
– Странный вы психолог, Джейн.
– А вы много психологов видели, чтобы сравнивать?
Я заерзал в кресле:
– Вы правы. Практически не видел. А такие вот сеансы для меня вообще впервой. И не сказал бы, что я получаю от них удовольствие, – сказал я и подумал: не слишком ли грубо получилось?
Но ее лицо было столь же спокойным:
– А врач и не должен доставлять удовольствие. Он просто исправляет ваше тело, которое вы запустили. А психолог – вашу душу, которую вы запустили не менее. И периодическая уборка душевного мусора важна не менее, чем уборка телесных шлаков… Так как вы хотели продолжить фразу? «И кроме того…» Что вам не дало продолжить? И что вы чувствуете в данный момент?
– Да ни черта я не чувствую!
– Кроме раздражения. А оно откуда? Я ведь задала простой вопрос. Но он вызвал у вас какие-то эмоциональные затруднения. Почему? И что вы все-таки хотели сказать?
Я нарочито глубоко вздохнул, и этим вздохом как ластиком стер карандашные наброски последних фраз и невнятных эмоций, в которых не хотел разбираться.
– Да, Джейн, как вы уже поняли, папу я не любил! Потому что любить было некого. Не было в моей жизни отца. Но вы правы, отчего бы не развеяться и не съездить на его похороны! И кроме того…
Я выделил последнюю фразу голосом и снова задумался: говорить или нет?
– Кроме того, Джейн, мне сообщили, что… – Тут мне в горло неожиданно попала першинка, которая заставила прочистить горло, и я мгновенно подосадовал на эту случайность, которая могла быть истрактована как неслучайная. – Что он завещал похоронить себя в могиле матери.
В изгибе ее бровей я увидел недоумение. И пояснил:
– Моей матери.
– Погодите, – Джейн изменила позу. – Насколько я понимаю, ваши родители развелись, когда вам было совсем мало лет…
– Шесть. Или семь.
– И с тех пор отец в вашей жизни практически не появлялся. Поэтому когда вы выросли, а скорее всего и раньше – в период пубертатный, юношеский, то есть где-то на излете школы или сразу после ее окончания вы решили разыскать его и…
– Да. Так и было. Наверное, это обычная история.
– Обычная… – кивнула Джейн. – Разыскали, но отношения не сложились, он не выказал особого интереса и желания к дальнейшим встречам.
– У него уже была другая семья, – сказал я и вдруг поймал себя на том, что эта фраза выглядит, как оправдание, а чего мне хотелось бы в последнюю очередь, так это оправдывать человека, к которому… Которого я сегодня полечу хоронить.
– Погодите. – Джейн протестующе подняла руки, как будто сдаваясь. – Погодите! Это я поняла. У него была уже много-много лет другая семья, возможно, дети…
– Да. Сын.
– …а он завещал похоронить себя вместе с первой женой? – Я впервые за много встреч увидел на ее лице подобие удивления. И сам удивился и растерялся: как я сейчас буду объяснять это ей, если сам не знаю, почему он так поступил? Единственное, что я знаю точно, – именно эта его просьба склонила колеблющиеся весы моей решимости взять билет на рейс «Нью-Йорк – Москва», до отправления которого оставалось около шести часов времени.
Однако Джейн не стала спрашивать, поняв по моему лицу, несшему, видимо, отпечаток недоумения, что ответа я все равно не дам. Нельзя дать то, чего не имеешь.
Но ее лицо изменилось тоже. За те бесконечные часы и дни, которые мы вместе провели, я никогда не видел у нее такого лица. И сейчас не мог считать, что оно может означать.
Длинное желтое корыто нью-йоркского такси в аэропорт вел сикх. Такой классический сикх с классическим индийским акцентом, в классической черной чалме. Чалма упиралась верхушкой в потолок машины, и меня это почему-то раздражало. Какого черта, в самом деле!
Часть улиц и мостов как всегда была в вечных нью-йоркских ремонтах, поэтому я выехал заранее, и пока чалма шоркала о мягкую обивку крыши, а за окнами проплывали создававшие пробки оранжевые загородки ремонтов, я вспоминал последние минуты прощания с Джейн. Почему-то я был уверен, что больше с ней не увижусь. И более того, мне казалось, что и она понимает это. Хотя пониманию такому неоткуда было взяться. Я улетал, ну, на неделю максимум. Что мне там особо делать, в этой стране, откуда я бежал, старательно оставив в ней все? Включая еще живого тогда отца и тоскливую могилу матери на старом тверском кладбище.
Последние сорок минут перед расставанием мы с Джейн говорили о моем отце, хотя я думал, что рассказать мне о нем совершенно нечего. Но Джейн спрашивала, и я отвечал, сам удивляясь тому, сколько знаю о нем. И параллельно понимая, что знаю все это только по рассказам матери. Которая, как оказалось, довольно много о нем рассказывала, упоминала, вставляла в меня, как начинку в пирожок, которая вот теперь вылезла. И еще я вдруг вспомнил, что всегда не хотел о нем слушать, отмахиваясь, недоумевая, злясь, уходя от разговора и из дома. Это было так давно! Я про это совершенно забыл! А вот оказалось, матери все-таки удалось! Удалось навставлять в меня на сорок минут рассказа и еще на столько же хватило бы. Я говорил и говорил, а Джейн только направляла мою почти безостановочную речь, подбрасывая небольшие реплики или вопросы. А за пять минут до расставания открыла ноутбук и начала копаться там, что-то ища.
– Я вам уже ляпнула как-то, что вы сложный пациент, чего практически никому и никогда не говорю. Быть может, это было непроизвольной формой капитуляции, хотя сегодня я кое-что поняла, и теперь, наверное, смогла бы вам помочь, но уже поздно – вы улетаете. Однако у меня есть идея. Знаете, как говорят, – чтобы чему-то научиться, нужно учить других. Я многое в себе поняла, когда начала терапевтировать людей. А мой бывший… э-э… один мой знакомый, однокашник, мы вместе учились… однажды очень правильно сказал, что все понял про нейросети только тогда, когда начал сам преподавать эту дисциплину студентам.
Я смотрел на Джейн, не понимая, куда она клонит. Какие нейросети? Время сеанса уже вышло, и никогда раньше она не задерживала меня дольше положенного срока. Не скажу, конечно, что выпроваживала, но ощущение такое было. А вот теперь…
– Вы хотите сказать, что мне для того, чтобы разобраться в своих проблемах, нужно оттерапевтировать кого-то? – пошутил я.
– Да, – без улыбки сказала она. – Примерно. И это просто знак, что вы летите в Москву. Тот человек, о котором я вам сказала, мой однокурсник, он сейчас как раз в Москве. Я вам сейчас напишу…
Она схватила ручку и быстро начала выводить что-то на квадратике бумаги.
– Он сейчас работает в России. И занимается…
– Спасибо, Джейн, но вряд ли у меня будет…
– Вы найдете время, Александр! – твердо сказала она и протянула мне квадратик.
Я машинально взял его и, не глядя, положил в карман. Джейн проводила квадратик глазами.
– Он сейчас как раз занимается очень интересными вещами… Ну, впрочем, он вам сам расскажет. Вам понравится! Вы же говорили, что в школе увлекались математикой и биологией…
– У него что – более прогрессивная школа психотерапии, чем у вас? – криво улыбнувшись, снова попытался пошутить я.
– Нет. Это другое. Он вообще не психотерапевт. Он занимается программированием, нейросетями и системами искусственного интеллекта.
– Я не очень…
– Он вам расскажет! Я могла бы и сама, но у него это лучше получится, а вам еще собираться и ехать в аэропорт.
– Погодите, то есть он не психотерапевт, что ли? Вы же сказали, что учились вместе.
– Да. – Джейн кинула ручку в стаканчик с карандашами. Не попала, подняла упавшую мимо стаканчика ручку со стола, еще раз кинула, на сей раз удачно. – Мы действительно учились вместе. Я закончила Массачусетский технологический институт. По специальности программирование. Там мы с ним и познакомились. Психология – это мое второе образование. Что вы удивляетесь? И то хорошая профессия, и это. Просто жизнь так сложилась. Хотелось в ней разобраться. В жизни и в себе. Я решила, что психфак для этого лучшее место. Иначе бы мы с вами не встретились.
Я стоял молча, не зная, что сказать. Все это было странно. Как, впрочем, и все в моей жизни.
– Передайте ему привет от меня, хорошо?.. – Она чуть улыбнулась и так решительно протянула мне руку, словно отталкивая меня в Москву с этой запиской.
Я пожал ее холодные сухие пальцы.
– Конечно, передам. Хотя, я не очень понял… Но в любом случае, спасибо, Джейн. Вы мне очень помогли.
– Да бросьте! Я вам практически и не помогла. Может, только сегодня, за последний час. Вы трудный. Но если вам что и поможет разобраться в себе, то это он, – она кивнула головой, указав на мой карман. – Счастливой дороги, офицер Грант, герой Америки!
– Грантов, – зачем-то уточнил я, уже держась за ручку двери. – Когда-то эта фамилия звучала так. Просто, приехав сюда много лет назад, я отбросил русское окончание. Чтобы не выделяться.
– У вас нет акцента…
Я признательно махнул ей рукой и закрыл за собой дверь.
Выйдя из здания на шумную улицу, я вздохнул, машинально сунул руки в карманы, и пальцы сразу нащупали мусор – квадратик записки. Мужчины не любят бумажки в карманах! Я достал квадратик, секунду подумал, смял, не читая, и бросил в урну. И в этот самый момент – смятый бумажный комочек еще не успел упасть – мой смартфон подал голос, привычно звякнув. Я посмотрел на экран – это Джейн продублировала мне в электронном виде то, что сейчас лежало в урне.
Да, от нее так просто не отделаешься! Мне придется, наверное, передать ее привет этому хмырю. Но как она узнала, что я выкину бумажку? И что он делает в России, ее знакомый, если вся наука и все деньги в Америке?
…Мой сикх в черной чалме, предводитель желтого нью-йоркского корыта, нажал клаксон, чтобы поторопить и пропустить в свой ряд какого-то китайца – водителя такого же длинного желтого корыта, – а я, отвлекшись от мыслей, увидел, что мы уже не очень далеко от аэропорта Кеннеди. А значит, через полсуток я буду там, где еще полсуток назад быть не планировал. В той стране, гражданство которой мне было давно уже не нужно, но чей второй паспорт, коему до конца годности оставалось не так уж много времени, лежал в моем кармане вместе с американским – паспортом моей второй жизни. Которая вышла не сильно веселее первой…
Теперь мысленно я уже был впереди себя: и в очереди на регистрацию, и в очереди контроля безопасности, и в очереди на погранконтроль я думал только о том, что и как буду делать там, как стану вести себя, кого увижу на похоронах, на которые, я, кстати, успевал почти впритык. Необходимо ли мне будет предложить этим незнакомым людям деньги, как это водилось раньше в России? Они, наверное, думают, что в Америке у всех денег куры не клюют? Может, поэтому брат и позвонил?
Получается, мне прямо из аэропорта нужно будет ехать на вокзал, брать билет в Тверь. Или, раз уж я прилетаю в Шереметьево, сесть прямо в аэропорту в такси и поехать в Тверь на машине? Сколько это может стоить? Где остановиться в Твери – в гостинице или у этих людей, из которых я знаю только своего «полубрата», коего видел живьем два раза в жизни? Отец, правда, показывал его детские фотографии при встрече, но это не считается.
Наверное, лучше в гостинице, чем в незнакомом доме на узком продавленном диване с потертыми углами где-нибудь в проходной комнате.
Черт, а до Твери ходят только электрички. Три часа трястись с бабками, с дачниками, с кошелками на этих жестких скамейках? Наверное, все-таки лучше на такси.
А после похорон – оставаться на поминки или сразу уехать в Москву, в нормальную гостиницу с нормальной кроватью и нормальным бельем? Нужны мне эти русские поминки с их отвратительной, совершенно несъедобной кутьей, которую есть невозможно, но почему-то положено, с их водкой, их узколобыми брылястыми деревенскими родственниками? С дурацкими тостами и воспоминаниями, щербатыми тарелками и нездоровыми, неухоженными, провинциальными, некрасивыми лицами?..
А что мне делать в Москве? Позвонить одногруппникам по институту? Все их телефоны слизало красное пламя вместе с записной книжкой. Да даже если бы и не слизало, что я им расскажу? Их несчастные истории жизни мне слушать тоже совсем неинтересно. А истории успеха – тем более. Мне хвастаться нечем, а жаловаться – вон у меня есть штатный психотерапевт. Щедро оплачиваемый из бюджета полицейского департамента. Да и то Джейн не слишком справилась… В общем, у меня никого нет в столице бывшей родины, и не надо.
Так что же – оставаться после похорон на поминки или нет? Хоть салатиков пожрать. Оливье… Я вдруг почувствовал, что от оливье бы сейчас не отказался. Язык вспомнил вкус, знакомый с детства. «Русский салат», как его называют на моей новой американской родине, но готовить толком не умеют. Майонез, что ли, в Америке другой?
А если мне предложат сказать что-то? Вот ужас-то! Я буду что-то приличествующее случаю мямлить, стараясь выдавить из себя что-то хорошее про покойного, чего я не знаю, а они будут испытывать неловкость и старательно скрывать ее среди воцарившегося молчания. Они-то понимают, что мне нечего вспомнить. Даже вилки звенеть перестанут, когда я попытаюсь что-то выговорить.
…Хобот убрали, дверь в салон самолета закрылась, и вскоре «Боинг» дрогнул. Я повернул голову вправо – да, поехали. Сейчас огромную машину вытолкают туда, где она сможет двигаться сама, тягач отцепят, и мы, гудя турбинами, порулим к взлетной полосе.
Я один за другим провожал глазами оранжевые огоньки аэропорта и чувствовал, что внутри меня что-то поднимается от таза. От живота – выше, выше, к самому горлу.
Что же мне делать?..
Они ведь там все будут говорить что-то, на поминках – о своем «безвременно ушедшем» отце, муже, брате… Кстати, сколько ему было?.. Они будут рассказывать, вспоминать какие-то случаи. И все эти истории из его жизни, знакомые им, будут историями совсем не из моей жизни – а из только их. Они с ним жили, а не я! Не мы с мамой.
…Самолет прекратил медленное движение по рулежным дорожкам, в которых я никогда не мог разобраться и сориентироваться, каждый раз удивляясь, как во всем этом хаосе летного поля ориентируются летчики, как они угадывают, куда им рулить?.. Кажется, мы на взлетной. Ждем отмашки диспетчера. Точно, турбины начали свой привычный разгонный вой. Сейчас командир отпустит тормоз, и самолет покатится по серой полосе все быстрее и быстрее, пока не оторвется от бетонной тверди и от моей второй жизни, унося к жалким остаткам первой.
Мне совершенно не хотелось видеть два или три десятка незнакомых мне людей в старых кофтах и засаленных пиджаках, которые эти провинциалы достанут из своих шифоньеров и наденут для приличия. Господи, спаси и сохрани! За каким чертом я вообще поехал?! Они будут привычно хватать своими заскорузлыми руками водочные бутылки с синими этикетками и наливать в свои стопки. И в мою. А я тоже буду вынужден пить, да? Сколько? Сколько они? Или можно пропускать? Там, наверное, будет коньяк. Всегда на всех похоронах, на которых мне доводилось бывать в России, кроме водки был на столе еще коньяк – «для приличия». И вино – «для дам»… Твою же мать!
Нет, я не останусь на поминки, сразу уеду…
Пилот бросил педаль, и в иллюминаторе замелькало – все быстрее и быстрее. Скоро барабанная дробь бетонных стыков о шасси внезапно прекратится, потому что мы повиснем на крыльях, и земля станет быстро удаляться вниз, а потом пилот повернет штурвал и огромная белая машина, закрыв мне подрагивающим крылом землю, начнет ложиться на курс и вскоре выйдет на эшелон…
Что-то я не додумал. О чем-то сейчас я позабыл подумать. Все, вроде, перебрал. Все, кажется, представил ярко и в деталях – даже как неизвестный пьяный родственник в конце застолья положит мне свою ненужную руку на плечи, а я буду терпеть, потому что похороны. Но вот что-то важное я упустил. Думал об этом и проскочил.
На такси или на электричке? Нет… О чем говорить, если вдруг в меня упрутся взгляды? Тоже нет… Остаться ли после похорон на поминки? Или уехать в Москву? Или только сходить с ними на кладбище похоронить его?
Кладбище, которое до этой секунды представлялось мне какой-то абстракцией, вдруг нарисовалось перед внутренним взором во всей своей отчетливости – ведь я там был! Почти десять лет назад, когда хоронили мать. И его похоронят рядом с ней, как же я забыл! Я увижу могилу матери – вот хотя бы ради чего стоило окунаться в первую жизнь!
И вдруг то непонятное в моем теле, что поднималось от таза через диафрагму выше, щекоча осторожными мурашками спину, достигло горла, перехватило его и шарахнуло в голову догадкой – настолько огромной, что больше ничего в моей голове уже, кроме нее, не помещалось. Даже слезы. И оттого они побежали из моих глаз безостановочно, настолько опустошающе, что я не мог ничего с этим поделать. Да и не хотел. Они просто лились и все, как струи воды. То, чего стараются добиться психотерапевты – чтобы человек прорыдался, – чего не смогла добиться Джейн за полтора десятка сеансов, сейчас сделала эта догадка, настолько простая в своей вновь открывшейся предельной ясности, что я не понимал, почему она так долго вылезала, продираясь, продвигаясь откуда-то изнутри к сознанию.
– Мама, а почему дядя плачет? – спросил тихий детский голосок слева.
Даже если бы я хотел голоску ответить, я бы не смог – в горле стоял спазм. Поэтому я просто отвернул голову к иллюминатору, даже не пытаясь унять эти реки. Сколько их там накопилось за десятилетия!
Я понял, почему мать перед смертью просила похоронить ее не в Москве, а именно на родине – на окраине Твери. Она всю жизнь не любила доставлять никому неприятности, а тут попросила перевезти ее после смерти в другой город… Потому что там жил он! И потому что знала: он захочет лечь с ней рядом – если не в жизни, то хотя бы после нее. А он тоже понимал, отчего она приняла такое решение – быть погребенной не в Москве, где мы жили, а в Твери. Потому что так его новой жене и новым родственникам будет удобнее положить его рядом, когда придет время. И оба – и отец, и мать – даже откуда-то знали, что родственники согласятся на этот необычный шаг.
Они любили друг друга все это время! Несмотря на то, что какое-то событие, неведомое мне, раскидало их, оторвало с кровью друг от друга, она всегда любила его, а он любил ее! Поэтому она так часто плакала. Поэтому она не хотела, чтобы он приходил. Поэтому однажды после его случайного прихода проронила сквозь слезы: «Мне хочется умереть». А я, тогда еще 12-летний мальчишка, ненавидел его и думал, что он ее обидел.
Он ее действительно обидел – тем, что она его любила. Его одного и всю жизнь. Настолько – что когда он приходил, ей и вправду хотелось умереть, потому что знала: он скоро уйдет… И он, оказывается, любил ее!
Я всегда воспринимал их как-то бесполо – ее как мать, как пожилую женщину. И его – как чужого старика. А они были люди! И они были молоды! И у них была целая неведомая мне жизнь! Я – лишь побочный продукт их любви. Они любили друг друга! Любили так, как я никогда не любил свою жену…
Почему я никогда не спрашивал у нее, отчего они расстались? И почему мне, дураку, не пришло в голову спросить об этом у него?
А теперь уже не спросишь…
И еще одну вещь я тогда, на взлете, понял со всей ясностью – Джейн, как женщина, догадалась об этом сразу. Она хотела, чтобы я догадался сам, поэтому и гоняла меня по отцу. И ей не хватило, наверное, каких-нибудь получаса, чтобы выбить из меня этот триумф психотерапевта. А ведь это было так просто – догадаться!
Когда я открыл глаза, самолет уже заходил на посадку. Внутри меня было как-то свободно и звонко. Как никогда не было.
За десять часов лета мы перепрыгнули через ночь, и новая ночь уже катилась навстречу Москве с востока. Мне бы теперь до темноты добраться до места. Потому что завтра с утра отец и мать воссоединятся. Встретятся наконец, заполнив в смерти тот разрыв, который случился у них в жизни.
Самолет зашевелил оперением, обнажив какие-то потайные страшные кишочки, видимые пассажирам только тогда, когда загадочные закрылки, подкрылки и элероны приходят в суетное движение. Он вальяжно накренился на правый борт, любезно показав мне Россию, затем выпрямился, со вздохом опустился и вскоре устало бухнулся на шершавый бетон, загремев по стыкам и взвыв реверсом турбин.
Чертова родина…
Смешно, но мой таксист в желтом московском корыте был очень похож на моего нью-йоркского таксиста, только без чалмы. Да и приехал в Москву он не из Индии, конечно, а из бывших имперских колоний – из Средней Азии.
– Тверь? – еще раз утвердительно переспросил он. И я удивился: не по-английски!
– Тверь, – кивнул я с заднего сиденья и подумал: правильно ли я сел, ушла ли за все эти годы извечная привычка русских мужчин садиться рядом с таксистом или осталась? А впрочем, какая разница – я уже не русский!
За окном проносились знакомые и полузнакомые пейзажи, а я не чувствовал ни ностальгии, ни каких-либо иных эмоций, как будто не прожил в этой стране большую часть жизни. Я смотрел на все окружающее пространство так, словно это была чужая страна. Нет! Неверно! Если бы это была чужая страна, я бы смотрел в окно с другими эмоциями – с интересом, как всегда смотрю и как все смотрят по сторонам, попав в чужую страну.
Мне здесь ничего не было интересно. Единственное, на что бы я посмотрел, так это на могилу матери. Которую не видел уже почти десять лет. Но я ее и так увижу. А все остальное…
– Адрес какай? – спросил таксист, остановившись на светофоре и решив ввести наконец тверской адрес в навигатор. – Адрес какай?
– Адрес такай, – машинально ответил я и полез в смартфон, где у меня был записан адрес, наскоро продиктованный позавчера братом. Или это было вчера? Я уже запутался с этими перелетами и переменами дат. – Ага, вот. Забивайте…
Я продиктовал адрес – улицу в частном секторе где-то на окраине Твери – и вновь откинулся на спинку заднего сиденья.
И они еще пишут что-то о ностальгии! Никакой! Ни на грамм! Чужая страна. Даже хуже – потому что неинтересная. Слишком много с ней у меня было связано. Целый огромный кусок жизни, с которым я бы с радостью расстался. Да я и расстался. Смог. Получилось. Ампутировал. И увез Лену, которой уезжать не хотелось, но жена декабриста должна ехать за ним не только в Сибирь, но и в более прекрасные места. Такова женская доля.
– Хороший погода, – вдруг почему-то сказал водитель. Наверное, ему хотелось поговорить, но я его порыва не разделял и только буркнул: «Угу».
Сентябрь и впрямь выдался каким-то очень летним, погода почти не отличалась от нью-йоркской. Мне, наверное, просто повезло. И завтра дождя тоже не предвидится. Не хватало еще попасть на похороны в дождь! Интересно, какой гроб они отцу купят, небось, самый дешевый – плохо оструганная тонкая доска, затянутая красным ситцем, – прикинул я и вдруг поймал себя на том, что впервые подумал не «ему купят», не «его похоронят», а – «отцу».
Что-то изменилось во мне за эти десять часов перелета…
Он ее любил. И она его тоже – в смерти даже шагнув поближе к нему и подальше на 150 километров от меня, жившего в столице. И он тоже дождался и шагнул ей навстречу – также уже на том свете. Почему же они расстались? Почему не прожили всю жизнь вместе? Кто и в чем оказался виноват? Отчего я вырос без отца? И не просто без отца – а почти в ненависти к нему, поскольку часто видел слезы матери, всегда связанные только с ним.
Интересно, как его новому семейству удалось примириться и согласиться с этим его последним решением, новая жена как решилась? И как они утрясли вопрос с документами, на каком основании его положат рядом? Может, они уже передумали, переиграли?.. Почему-то эта мысль меня взволновала, я заерзал на сиденье. Мне теперь было очень не все равно, я теперь хотел, чтобы они лежали рядом. Мама и отец.
– Ты был Ташкент? – снова прервал мои мысли таксист.
– Нет, – я нехотя разлепил губы. И почему я считаю себя обязанным ему отвечать? – Я не был Ташкент. И Бухара не был. И Самарканд.
И он начал рассказывать, какой хороший город Ташкент. Какой хороший плов в Ташкент. А Бухара – тоже хороший город! У него там брат живет, в Бухара. В Бухара тоже хороший плов. Но в Ташкент лучше! Хотя некоторые говорят, в Бухара плов лучше. Не понимают просто люди.
Я молча кивал, а сам вспоминал руки матери – как она брала семейный альбом, и ее кисти, старческие, с голубыми венками, чуть подрагивая перелистывали толстые картонные страницы, каждый раз задерживаясь на тех, где были наклеены или они с отцом или мы трое. Их свадьба. Снова они вдвоем – смеющиеся, где-то в деревне. Они стоят в парке, а внизу, у их ног – я на трехколесном велосипеде.
Порой на глянцевое старое фото капала слеза, и когда я был маленький, сердито отнимал у нее этот альбом, чтобы мама не плакала. Потом отнимать перестал, поняв, что не в альбоме дело, но всем своим видом показывал недовольство и копил злость на человека, который оставил ее – одну с этим альбомом. А затем она смотреть альбом перестала. Или делала это, когда дома не было меня. Да, наверняка так и было, я мог бы и раньше догадаться.
Теперь я понимаю. Она не просто листала прошлое, она смотрела только на снимки отца и вспоминала то время, когда они были вместе.
Этот альбом сгорел вместе с записной книжкой в моем гараже…
В город мы въехали, когда солнце уже почти опрокинулось за горизонт, во всяком случае его уже не было видно из-за крыш низкой частной застройки на окраине. Машина переехала по мосту через реку, и еще минут десять мы пробирались по узким улочкам, лавируя между ямами. И вскоре остановилась у ничем не приметного бревенчатого дома с резными голубыми наличниками. Такой же голубой краской было выкрашено и крыльцо. Причем и там, и там краска была уже здорово облупившейся. Видать, к старости отцу стало уже не до наведения марафета. Все старики таковы – сил на ненужное уже не остается. Но почему не покрасил этот – братец-то мой?
Такси, фыркнув выхлопной трубой, укатило в закат, а я подхватил чемодан, потому что по местной щербатой улице на своих маленьких колесиках он передвигаться не мог, и, вздохнув, побрел к перекошенной калитке. Какой-то ужас. Блин, лучше бы я остался в Нью-Йорке! Там по крайней мере все привычно и не так ужасно.
Чье-то женское лицо мелькнуло в окне. Меня увидели.
Все оказалось не так страшно, как мне представлялось.
Не было назойливого провинциального внимания а-ля «капиталист из самой Америки приехал, глянь!» Да и некому было его выказывать. В вечернем доме были только мой сводный брат по мертвому отцу, его жена, их длинный сын-подросток, которого я не очень даже запомнил и который после формального «здрасьте» растворился в своей комнате, залипнув на весь вечер у компьютера. А также вдова моего отца, которую я до этого дня никогда не видел. Та женщина, на которую отец променял мою мать. Но почему-то оказалось, что променял только на одну жизнь. А после смерти решил вернуться.
Ирина Петровна оказалась интеллигентной женщиной. Не толстой. Мне почему-то она представлялась толстой, как все российские провинциалки, живущие в частных домах. Но она оказалась приятной пожилой и на вид грустной учительницей с копной седых волос и большими серыми глазами. На вид даже избыточно интеллигентная для их дома, устроенного слишком просто, слишком по-деревенски, и это мне сразу ответило на незаданный вопрос – почему она согласилась с последней просьбой мужа.
Но вопрос я все-таки задал. Когда пригласили за стол, поставили картошку с селедкой и когда после первой рюмки у меня внутри лопнула последняя струна напряжения.
Отпустило.
И мы заговорили. Очень просто. Как будто виделись всю жизнь и всю жизнь поддерживали родственные отношения. А почему нет? Что нам теперь делить?
Поговорили про их сына (из его комнаты раздавались звуки компьютерной стрелялки). Про школу, в которой она работала. Про работу брата. Наконец, я дождался вопроса про Америку. Но о чем мне было рассказывать – не о моем же роковом выстреле? Поэтому, разговоры о себе я быстро закруглил, проинформировав, что работаю полицейским, детей у нас с Леной больше нет и быстро закруглил американскую тему. Почувствовав, что у меня нет настроения говорить о себе, они тактично не стали настаивать. И беседа вновь вернулась к их нехитрой жизни.
Вот тогда я и спросил. Не впрямую. Просто поинтересовался техническими деталями – во сколько завтра начало, где, на каком кладбище… На мой вопрос, обращенный как бы сразу ко всем, ответил не брат, ответила она, женщина с глазами, в которых не было слез, потому что они были давно выплаканы, наверное, за годы до сегодняшнего дня.
– На том конце города, – сказала Ирина Петровна. – Это дальше, чем наше кладбище, но он просил именно там, рядом с ней. В смысле, с вашей мамой.
Вместо главного вопроса я просто поднял на нее взгляд. И она ответила:
– Он давно об этом просил. Много лет. Все время. Я привыкла за годы.
Что-то опять накатило на меня. Я сглотнул, прокашлялся и, чтобы скрыть волнение, сказал:
– Гхм… А как же вы решили вопрос с документами?.. Ну, для захоронения?
Они переглянулись – брат и его мать, вдова моего отца:
– В смысле?
Я растерялся. Я не был в России уже много лет, и все могло измениться по законам и правилам. А я и тогда не слишком сильно представлял себе похоронное дело.
– Ну, не знаю, как сейчас, но раньше, по-моему, захоранивали на участок только к родственникам и супругам. А я даже не представляю, на кого оформлено… Тогда похоронами матери занимался мой двоюродный дядя – дядя Сережа, я был в армии, приехал только на похороны. А он тоже умер, и я не знаю, на кого и где документы, их надо, наверное, как-то восстанавливать. Как вам вообще разрешили? У вас есть разрешение-то, а то получится…
Я успел выпалить такое длинное и путаное объяснение только потому, что все то время, пока я говорил, они осознавали одну простую мысль. И эта мысль их удивила.
– Не дядя Сережа никакой! Занимался похоронами твоей матери отец, – сказал брат. – И документы на могилу были оформлены на него. Потому что он муж.
– Кому? – растерялся я. Не надо было мне, наверное, эту водку пить.
– Екатерине Георгиевне, твоей матери.
Какое-то время я сидел за столом, не понимая. И по моему лицу они утвердились в своей догадке: я – идиот!
– Ты не знал, что ли? Они не разводились. Твои отец и мать не оформляли развода.
Я молча потянулся за бутылкой…
Лежа ночью на пружинной кровати под ватным одеялом, я никак не мог уснуть – не столько из-за смены часового пояса, сколько из-за гудения головы в результате этого открытия.
Они не разводились. Почему?
Но отец ушел… Или мать его выгнала? Почему?
И почему никто из них мне об этом ничего не рассказывал? Потому что это только их жизнь?
Ну, ладно, отец – мы с ним виделись слишком мало для задушевных бесед. И он, конечно, понимал причину – я его не любил, поскольку был на него зол и обижен. Видимо, такому мальчику, каким рос я, был для взросления критически важен отец. Про это, кстати, мне потом говорили… Моя злость и обида за себя и за мать была вызвана нашей с ней брошенностью. Он нас променял на другую семью – получше!.. В общем, отец все эти мои чувства понимал и в долгие объяснения не вдавался. Но мать! Она-то почему не рассказывала никогда и ничего?
Потому ли, что сначала я был маленьким, а потом уже понял, что брошен и возненавидел, обиделся, а ей не хотелось спорить с этой детской обидой? Действительно, сложно спорить словами и логикой с чувствами!
Или…
Или она сама была виновата в их расставании? Эта мысль поразила меня. До сих пор за целую жизнь она ни разу не приходила мне в голову.
Вдруг это не он изменил и ушел, а началось с нее, и он не простил? Тогда где же тот ее избранник, из-за которого?..
В голове гудели водочные вертолеты, но сознание, как ни странно, было ясным.
Почему она не рассказала мне даже тогда, когда я вырос, стал взрослым и уже мог понять? Почему я ничего не знаю об их жизни? Они лишили меня этого знания, решив, что все случившееся – только между ними! А я? Я был недостоин этого знания? Мама! Папа!
Может быть, потому мать молчала, что не хотела видеть моих слез? Она действительно их выносить не могла и страдала, когда мне доводилось плакать, поэтому я плакать очень рано вообще перестал. А я бы, конечно, заплакал, как заплакал в самолете, поняв крайне важное – нечто сильное и глубокое их связывало всю жизнь, которую они не смогли, хотя и очень хотели, прожить вместе.
Интересно, а любил ли отец эту Ирину Петровну? Она-то многие годы знала, что он любит не ее, а мать, хотя живет с ней. Неужели ей было этого достаточно – того, что просто живет? И за это – за то, что он принес свою жизнь ей в жертву, она дорого заплатила, точнее, заплатит завтра: после смерти отдав отца той, которую он любил. Но в чем я уверен – Ирина Петровна отца точно любила. Потому и выполнит его последнюю просьбу. Ладно, и на том спасибо…
Господи, теперь я буду это нести всю жизнь, думать об этом. Надо непременно рассказать Лене, чтобы нести это вместе!.. Или не надо? А вдруг она задумается и спросит: а ты? ты меня любил, когда женился?
Нет. Пожалуй, я понесу это один. К чему рассказы, наводящие на бесполезные вопросы…
Но какая все-таки печальная история! И как грустно, что она касается моей жизни! Почему у меня в жизни все вот так? За какие грехи?
За дверью скрипнули половицы, раздался чей-то приглушенный голос. Брат. Я напрягся и прислушался.
– …Он не спросил? – Тихо задал кому-то вопрос брат. Если бы не ночная тишина, я бы его не услышал. Но тишина обостряла все звуки, а сейчас мне почему-то казалось очень важным прислушаться.
– О чем? – почти не слышно ответил голос его матери.
– Почему отец принял такое решение.
– Он все понял. Иди спи. Завтра вставать…
– Хорошо, мам… А ты будешь ходить к нему на могилу?
Я затаил дыхание, боясь прослушать ее ответ. Но ответа не было.
Забылся я только под утро. Но проснулся сразу, как только, тихонько скрипнув, приоткрылась дверь.
– Не спишь?
– Кгхм… Нет. Что, пора?
– Да. Через полчаса выходим. Мы не хотели тебя с дороги рано будить.
Я откинул одеяло и сел в кровати, потер руками лицо, словно пытаясь разгладить его от сонных морщин.
– Да. Щас. Слушай, где мой чемодан? Я вчера не успел разобрать…
Брат молча кивнул головой в сторону, в угол. Я повернул голову влево и увидел свой ярко-желтый, веселый, так сильно контрастирующий с этой деревенской комнатой, чемодан. Странно, как я его не заметил боковым зрением?
– Америка! – внушительно сказал брат, тоже глядя на это пластиковое чудо инженерной мысли на четырех двойных колесиках.
– Она, – кивнул я и встал, взглянув по привычке на наручные часы, хотя настенные часы висели прямо напротив кровати. – Щас. Да. Собираюсь.
Брат уже закрывал дверь, когда я окликнул его:
– Погоди!.. Хотел спросить, народу будет много?
– Нет, – он покачал головой. И словно поняв мою тревогу, чуть заметно улыбнулся: – Докучливых деревенских алконавтов не будет. Сам не люблю…
Их и вправду не было. У городского морга собрались несколько человек. Все влезли в один автобус. Двое коллег Ирины Петровны, трое человек с работы отца. Пара каких-то дальних родственников со стороны вдовы, двое школьных друзей моего брата, чтобы гроб нести. Кажется, все. Нет, была еще подруга братовой жены, но она оказалась совсем незаметной. У меня немного отлегло: традиционного деревенского воя не будет, меня даже не заставят говорить речь, слава богу. Еще двое суток назад я ее говорить не хотел. А сейчас просто не смог бы: казалось, в горле еще остались какие-то осколки того комка, который поселился в нем с самолета, а вчера они даже выросли, напитавшись колючими вопросами.
«Почему же они не развелись, если по какой-то причине решили расстаться или кто-то один из них решил, а второму ничего не оставалось, кроме как подчиниться? – думал я, покачиваясь в автобусе, с покорным спокойствием преодолевавшем рытвины городской окраины. – Может быть, каждый из них думал, что это не навсегда? Рассматривали нерасторжение брака как запасной аэродром, как шанс на возврат? Или… Или они, зная бюрократические каноны родины, негласно рассчитывали как раз на этот, сегодняшний вариант?»
Когда автобус, кренясь, заезжал в кладбищенские ворота, мне вдруг стало неловко за могилу матери. Конечно, меня нет в стране уже много лет, и за могилой ухаживать некому, но в каком она виде? И вдруг понял – в хорошем! За ней ухаживал отец. А теперь будет ухаживать за их общей могилой она, его вдова. Учительница Ирина Петровна, отдавая долги, станет аккуратно смотреть за обеими могилами, пока жива. А потом сама уйдет – на другое кладбище, ближе к дому. Потому что он так хотел. А она сделает так – и уже начала делать – как хотел он.
По каким-то причинам – или моя мать не простила отцу случайной измены, или это он ей не простил, или у него родился ребенок на стороне – но отец ушел к этой Ирине Петровне. И той хватило ее собственной невзаимной любви к отцу, чтобы жить и поддерживать их фактический брак. Причем хватило настолько с запасом, чтобы похоронить своего любимого рядом с той, которую он всю жизнь любил и обездолил ради жизни с сероглазой учительницей. И меня, кстати, тоже обездолил! Надеюсь, стоящая рядом со мной женщина с огромными открытыми глазами, которые не отрываясь смотрят на гроб, понимает, какую жертву людьми и собой принес отец ради нее.
Папа. Бедный мой папа. Я ни разу в жизни даже не обнял его…
Меня никто не заставлял ни словом, ни взглядом ничего говорить – ни на кладбище, ни потом, на поминках, которые проходили почему-то дома у той самой незаметной подруги жены моего брата. Я не понял, почему, но спрашивать не стал. Видимо, так было всем удобнее по какой-то причине. Мне казалось, что поминки будут в ресторане, но это случилось именно дома, как в давние советские времена. Наверное, в Москве так уже не делают, а снимают кафе и рестораны. Но провинция как всегда отстает… Однако так даже лучше, менее казенно и более спокойно.
На поминках никто не плакал. Сначала обменивались дежурными репликами, потом чуть громче начали без чоканья вспоминать какие-то эпизоды из его жизни, а я жадно слушал – мне теперь стала интересна жизнь отца, которую я всю пропустил – частично по своей вине. Я старался представить ее полнее по тем крохотным обрывкам, которые хватал сейчас и жадно впитывал.
Я должен был его простить, а не пестовать эгоистичную обиду. У меня не было отца в детстве. И я по дурости так и не обрел его в юности и даже во взрослом возрасте. Господи, какой же я был дурак! Я мог бы за эти 15 лет свозить его в Америку – показать Нью-Йорк, Пальчиковые озера, Ниагару, затем бы мы вернулись через Пенсильванию, я бы провез его своими разведанными маршрутами через малопосещаемые туристами поселения амишей. Он бы удивлялся, глядя на их повозки, на их детей, на их дурацкие педальные самокаты. Он бы говорил мне… Говорил бы что-нибудь, без разницы, что! А я бы ему отвечал.
Я бы купил ему что-то из того, что делают амиши в своих мастерских. Часы. Напольные часы, например. Он бы, конечно, отказывался, говоря, что дорого и везти неудобно. Но я бы купил все равно. Мы бы вместе их упаковали, предварительно разобрав, и тщательно заворачивая каждую деталь в пупырчатую полиэтиленовую пленку. И я бы, конечно, оплатил ему билеты и перевозку негабаритного груза, если надо. У него бы сейчас стояли дома эти часы. И я бы их тут встретил. И отец всем своим гостям, пока был жив, их бы показывал, специально заведя в ту комнату, где я сегодня спал, и говорил: видал, какие, сын подарил, из Америки вез, не хотел брать, амиши делают…
Но их нет, этих часов. И ничего нет. Я упустил все. И теперь этого уже не вернешь. Я просто потерял кусок жизни, разменяв на детскую обиду. Просрал.
А еще я мог бы свозить его в Вашингтон. Или, лучше, в круиз по Карибам. Он же никогда не был в круизах. Да что отец вообще видел в жизни, кроме этой Твери? Он вообще в командировки ездил куда-то?..
Он мог бы увидеть острова, океан. Ему этой поездки хватило бы на всю жизнь, он бы вспоминал ее потом годами. Он бы удивлялся каютам лайнера. Я бы взял круиз на одном из самых больших судов. Какие-нибудь горящие путевки – чтобы и не слишком дорого, и с балконом в каюте.
И может быть, тогда к концу второй или даже третьей недели путешествия отец бы рассказал, что у них случилось с матерью. И я, покачав головой, ответил бы:
– Да… История…
Или сказал бы что-нибудь другое, мужское. И, наверное, положил руку ему на плечо. Своему отцу.
Но нет у меня теперь отца. Я его пропустил…
А он, как выясняется, был веселым и добрым – вон какие хорошие случаи про него рассказывают. Я их все запомню! Я их всасываю как губка. И представляю себе в деталях, которые потом непроизвольно ярко досочиню – так, как будто я сам все это видел, как будто у меня был отец. Чтобы у меня осталось хотя бы это. Виртуальные крошки. Как бы жизнь как бы отца. Несколько кусочков… Говорите, рассказывайте, вспоминайте!.. А я еще раздумывал, оставаться мне на поминки или сразу ехать в Москву, идиот!
Каким-то вторым восприятием я замечал на себе осторожные взгляды присутствующих – в большинстве, конечно, брата и его жены, они ловили мои реакции – не захочу ли и я вдруг что-то сказать. Хотя знали, конечно, что сказать мне нечего, а по моему лицу понимали, что мне от этого сейчас плохо.
В какой-то момент глаза защипало. Я встал из-за стола. И молча вышел из дома в сентябрь. Сел на грубую серую лавку под окном. Молодое золото листьев уже бросалось вниз – сначала самые храбрые и уставшие от жизни, они постепенно, по одному выстилали траву. Тут уже осенью все дышит! А у нас там еще вовсю лето… Впрочем, и здесь до настоящих оголяющих деревья листопадов было не слишком близко.
Краем глаза увидел движение слева – это за мной вышел на улицу брат – и торопливо смахнул с глаз соленое, чтобы он не увидел. Сергей сел рядом. Господи, только разговоров по душам и всяких утешений мне сейчас не хватало!.. Но у него хватило понимания молчать.
И мы просто сидели рядом.
Даже не могу сказать, сколько это продолжалось, минут пять, наверное, вряд ли больше. Но за эти пять минут он мне стал братом больше, чем был им за всю прошлую жизнь. Конечно, это ненадолго. Вскоре планета разведет нас по полушариям. И его не будет. Никогда уже больше.
Что же он сделал со своей жизнью, мой отец? И с моей, получается, тоже… Сидя на этой серой лавке с трещиной посередине и анализируя ход своей жизненной кривой, я все больше понимал, что, если бы не какой-то, быть может, полуслучайный эпизод, который развел моего отца и мою мать, моя жизнь сложилась бы совсем, совсем по-другому! И нью-йоркский полицейский не сидел бы в таком диком для него месте. А сидел бы вместо него совсем другой Я – с известным и единственным гражданством, с неизвестной мне женой и неизвестными мне детьми.
Они бы у меня были, дети! Двое или трое. А вот человека, сидящего сейчас слева от меня, не было бы. И вихрастого пацана, игравшего вчера в своей комнате на компьютере, не было бы. Но были бы другие люди! Ирина Петровна нашла бы себе мужа, наверное, а не стала отнимать чужого. А главное – сложилось бы у меня!
Папа! Что же ты наделал? Или это она – мать? Или Ирина Петровна, высохшая, седая и неплачущая? Кто из вас так переформатировал мою жизнь, что превратил меня в охотника на террористов, не самого удачного в профессиональной жизни и совсем неудачного в жизни личной? Мне даже скачок в другое полушарие и старательная попытка начать жизнь с нуля не сильно помогли. Ведь внутри-то я не изменился, потащив в другую страну все свои внутренние переломы.
Брат слева прокашлялся. Я повернул голову.
– Ты это… Когда обратно? В свою Америку?
– Не знаю пока, Сереж… В Москве еще дела, – соврал я, чтобы оставить возможность для маневра. А то вдруг брату захочется всего вот этого мужского и родственного – на рыбалку, на охоту, баня, показать настоящего американского копа друзьям? С другой стороны, учитывая последние пять минут, я был бы не против остаться еще на день-другой, чтобы зачем-то укрепить это тонкую родовую склейку, рожденную его понимающим молчанием.
– Ну, ты если хочешь, оставайся на сколько захочешь, хоть на всю жизнь, – он неопределенно махнул рукой, и я вдруг отчетливо понял, что это жест отца. Отец всегда вот так вот отмахивал некоторые слова рукой. А у меня нет такого жеста. Мне просто не у кого было его подцепить. А если бы мать с отцом не расстались так странно, любя друг друга, я бы сейчас был обладателем этого характерного жеста. А Сергея бы вообще не было. Я повернул голову и изучающе посмотрел на профиль брата, торопливо выбритую щеку, отцовский нос с горбинкой. И уши, явно доставшиеся от Ирины этой Петровны…
Брат неверно оценил мой взгляд как размышление над его вопросом.
– Не стеснишь, даже не думай. Останешься?
– Поеду, – неожиданно для самого себя сказал я. И удивился. А чего бы не остаться, раз все-таки живет на свете человек с жестами отца и носом отца? Вот только уши…
– Мне надо еще… Я обещал одной женщине связаться в Москве с ее знакомым, кое-что сделать. Не знаю, насколько надолго это. Помочь там надо.
– Ну, решай, – брат хлопнул ладонями по коленям, встал. – Мы всегда, как говорится…
И пошел в дом. Я проводил его спину глазами.
Куда мне деваться?
Электрички с длинным гудком разминулись. Встречная, грохоча, пронеслась в Тверь, – к родным могилам, живому брату, его жене, имя которой я забуду через полгода, их пацану, которого я при встрече потрепал за волосы и больше никогда в жизни не увижу, – а мой поезд уже подкатывался к Москве, охотно показывая мне через окна потроха столицы в виде полосы отчуждения, пакгаузов, складов, бродячих собак и прочего неприглядья московской изнанки, бесстыдно раскинувшейся по обе стороны от проникающей в вены мегаполиса грязной иглы состава.
Когда-то этот город был моим. Я всегда знал, что мне в нем делать. А сейчас не представлял, куда деваться. Нет, понятно, что первым делом в какую-нибудь гостиницу, не слишком близко от Кремля – пусть возле Красной площади живут президенты и бизнесмены, а не простые офицеры американской полиции, – но и не на окраине поселюсь, конечно, в этих переделанных под гостиницу бывших общежитиях, заполненных гастарбайтерами из Средней Азии и приехавшими в столицу провинциалами из какого-нибудь орского Строймехтреста.
Это оказалось совсем нетрудно – найти в современной Москве приличную трехзвездку. И когда я наконец вкатил в номер чемодан и сел на кровати, передо мной во всей его бездонной гулкости вновь повис вопрос – что делать?
Что мне делать дальше?
Лететь назад в пыльный Нью-Йорк? Чтобы просыпаться утром без двух минут шесть и думать, чем заполнить день? И радоваться, если в этот день я записан хотя бы на прием к Джейн? Кстати, я ведь так и не прошел полностью положенный курс. А она спросит, звонил ли я по тому московскому телефону, который она мне сбросила…
Я уже начинал жалеть, что так рано уехал от брата, можно было побыть еще пару дней, потаскаться по этой Твери. Есть же там какой-нибудь музей? Можно было дотянуть до выходных и сходить куда-то с братом, он бы придумал. Но возвращаться теперь обратно было бы сверхглупо.
Одно у меня, выходит, есть дело, которое я делать не планировал, но теперь уцепился за него, оправдываясь тем, что Джейн ведь спросит… Я достал мобильник, потыкав в него пальцами, нашел предусмотрительно сброшенный Джейн номер, на секунду задумался, потом вздохнул и нажал вызов…
– …правильно, вот как раз с Вавилова налево. Да, на Губкина. Вы верно идете. Там немного пройти и увидите наше здание, – бубнил в трубке голос моего визави. – Пропуск на вас заказан, поднимайтесь ко мне на этаж. Я сейчас чайник поставлю…
Это был мой второй разговор со странным Фридманом, к которому меня направила Джейн. Хотя, что в нем странного? Разве, пожалуй, тот факт, что по-русски он говорил без акцента. И зовут его Андрей, хотя Джейн написала по-английски – Эндрю. Именно так я к нему и обратился во время первого звонка. Он ответил на английском, но потом практически сразу перешел на русский. Я даже не успел сказать, что звоню от Джейн. Видимо, она сама ему набрала и предупредила.
Загадочный Фридман еще во время первого разговора спросил, когда я могу подъехать, и я раскрылся:
– Да хоть сейчас! У меня все равно никаких дел в Москве больше нету, а билет обратно я еще не брал.
– Ну и хорошо! – просто ответил он. – Приезжайте сейчас. И билет обратный брать не спешите, если не очень торопитесь в Нью-Йорк. Может, вас увлечет наша тема, и вы задержитесь. Запишите адрес…
Уже через пять минут я захлопнул дверь номера, облегченно вздохнув, – у меня появилось хоть какое-то дело! – и подогреваемый легким любопытством: а что же это все-таки за дело? – вышел на шумную московскую улицу, крутя головой в поисках подземного перехода. А еще через сорок минут подходил к проходной института, нашаривая в кармане паспорт для пропуска.
Фридман оказался не очень высоким черноволосым кучерявым человеком с залысинами и короткой бородкой. Чуть-чуть полноватый. В очках. Типичный ученый! Наверное, спичечного коробка в жизни не украл. Довольно приветливый. Он на секунду как-то по-особенному внимательно, словно доктор, посмотрел на меня, после чего вновь распахнулся и стал таким же приветливым, каким показался мне в телефонном разговоре.
Я вообще-то не люблю, когда на меня так внимательно и изучающе смотрят. Даже секунду. И это у меня профессиональное, выработанное. Не нужно никому запоминать лицо полицейского детектива. Полицейский должен быть невидимым в толпе, особенно если он всегда в штатском. Но я списал этот внимательный изучающий взгляд на предполагаемую профессию или, не знаю, увлечение Андрея. Он же как бы психотерапевт или психолог, раз меня Джейн к нему направила с рекомендациями? Или я чего-то не понимаю?
– Да вы садитесь, я вам сейчас чаю налью, и мы будем по нашему русскому обычаю много пить чаю. Если хотите, с баранками. Или варенье вот есть, мне мать прислала банку.
– Из Америки? – шутливо спросил я, ничуть не думая, что из Америки. Он стопроцентно здешний! Учился, наверное, просто в США. А мать и отец наверняка до сих пор тут, старенькие. Потому и вернулся. Из Америки без веской причины редко возвращаются…
– Да, – к моему удивлению ответил Андрей. – Варенье из Америки. Не поднимайте брови, у меня сложная биография. Дед приехал сюда из США еще в тридцатых годах – строить новое справедливое общество, принял гражданство и был, естественно, репрессирован. Расстреляли его, как тут водится. Моего отца он привез сюда совсем маленьким. И тот из-за всего случившегося просто возненавидел Россию. И едва представилась возможность уехать, сразу укатил на историческую родину, в Америку, по еврейской линии. И меня увез, естественно. Я тогда был школьником, мы жили в Москве. В Америке я закончил школу и университет, работал долго. А потом, как бывшему русскому мне предложили курировать один проект в Москве, а мать с отцом так и остались в Штатах. Отец умер уже, правда. А мама русских привычек не оставляет – делает варенье… У нее домик на Фингер Лейкс. Там виноград растет, вино делают…
– Я знаю.
– Ну, да, вы же из Нью-Йорка… Мать сама, конечно, ничего не выращивает, с ней сосед-винодел делится виноградом, а она его угощает вареньем. Для него это экзотика – русское варенье. Для нее тоже, у нас же не варят варенье из винограда… Вы пробуйте, пробуйте.
– Да, сейчас, только чай остынет немного… А потом ваша мать, наверное, за этого соседа замуж вышла?
– С чего вы взяли? – Андрей выглядел удивленным. Даже застыл с чайником над своей кружкой.
– Не знаю. Просто так подумал. Точнее, ляпнул, не подумав.
– Да. Вышла замуж за него. – Слегка озадаченно сказал Андрей, почесав нос. – Не зря мне Джейн про вас говорила… Хм… Ладно. В общем, мы тут работаем над одной темой на американские деньги русскими силами.
– Почему тут? – спросил я. Во-первых, мне было интересно. Во-вторых, разговор поддержать. Надо же чем-то заниматься, пока в кружке с плавающим пакетиком чай заваривается.
– Ну, как вы знаете, в России сильная математическая школа, во-первых… Мы с вами, если вы обратили внимание, в математическом институте имени…
– Да, я видел вывеску.
– Вот. А во-вторых, заграничные специалисты стоят дешевле. То есть дешевле платить им у них на родине, чем перевозить в Америку. А я, как знающий русский язык, просто откомандирован сюда руководить проектом.
– И что за проект? – Я все еще не понимал, зачем Джейн связала меня с этим русским. Хотя, я и сам русский! Был. Теперь только акцент остался. Да и то под вопросом.
– Да! – Андрей поднял палец. – Значит, проект… Вы, конечно, слышали о проблеме искусственного интеллекта?
Я кивнул и с озабоченным видом покачал в огромной кружке сиротливо выглядящим пакетиком, подергал его за ниточку, чтобы темное быстрее распространилось по всему объему кипятка:
– Об искусственном интеллекте слышал. О проблемах нет… А какие у него проблемы? Замуж не берут?
Андрей опустил в свою кружку с кипятком чайный пакетик и притопил его ложкой.
– Вы человек с юмором, я вижу. Это хорошо. Значит, наша задача облегчается. – Тем не менее он задумался на несколько секунд, прежде чем продолжить. Видимо, все-таки не слишком я ему облегчил задачу. – Вы никогда не задумывались, что такое сознание?
– Ну, об этом все когда-то задумываются. Особенно в юности. Девочка бросила… стихи лезут… в чем смысл жизни… есть ли бог… что такое сознание – вот это вот все, – я неопределенно покрутил пальцем над головой.
– Ну и как юноша Александр ответил себе на этот вопрос в юности?
– Юноша Александр себе на этот вопрос ответил никак. Вместе со всей мировой наукой. И религиями.
– Да, вы правы, – вздохнул Фридман. – Мы не знаем, что такое сознание на онтологическом уровне. Да и ни на каком не знаем – что такое сознание с точки зрения физики наука тоже не в курсе.
– Тем не менее вы занимаетесь искусственным интеллектом, – я подул на чай, по черной воде побежали волны. – Занимаетесь, не зная, что такое сознание и думание.
– А почему нет? Овладели же первобытные дикари огнем, не имея никаких представлений ни о плазме, ни о химии, ни об атомах и электронах…
– Логично. А розеточки у вас нет?
– Простите?
– Ну, такой плошечки. Маленькой. Я бы себе отложил вашего варенья туда да и ел бы себе потихоньку.
– Вы прямо как моя мама! – всплеснул руками Фридман. – «Из общей банки нельзя слюнявой ложкой! Прокиснет!» Кстати, как вы все же угадали, что она вышла замуж за этого соседа после смерти отца?
– Не знаю. Я же полицейский, а значит, слегка психолог. Просто представил эту картину. Одинокая женщина. К ней ходит американский фермер изрядных лет, носит женщине виноград… В этом возрасте все гораздо проще.
– Ну, да. Наверное. Не зря мне про вас Джейн рассказывала, – повторил Андрей, встал, отошел к шкафу и открыл дверцу.
– Да что же она такого обо мне рассказывала?
Немного погремев в шкафу посудой, Андрей вернулся с блюдцем.
– Вот вам вместо розетки… Она рассказывала, что не справилась с вами. С вашими проблемами. Потому что вы сложный человек.
– Жизнь была сложная.
– Согласен. У меня отец занимался вырезанием по дереву. Он говорил, что самый сложный и твердый, но и самый интересный ствол – который рос в трудных условиях, весь такой узловато-переплетенный. Знаете, бывает, дерево вокруг стальной ограды изогнулось… Вот и люди, наверное, так. Трудные вырастают, но интересные, если жизнь их бьет…
– …ключом и все по голове, – повторил я древнюю шутку. – Джейн говорила, что вы учились вместе.
– Да. Учились. И не только…
Что-то в его лице изменилось, и я сразу понял всю их нехитрую историю:
– Не сложилось?
Андрей вздохнул. Снял очки, посмотрел сквозь них на просвет. Господи, если бы он знал, сколько людей так делают в моменты замешательства!
– Да. Перед самой свадьбой причем. Мы были до этого вместе почти четыре года. Должны были пожениться… Впрочем, это неважно… – Не найдя никакого изъяна в линзах, Андрей снова водрузил очки на место. – А что важно?.. А важно то, что ее психотерапевтическая идея касательно вас заключалась в следующем. Поскольку лучше всего можно понять предмет только…
– …обучая этому предмету других! А разобраться в себе лучше всего можно, разбираясь в другом человеке… Я знаю. Джейн мне говорила. Только она не объяснила, кого я должен буду «терапевтировать». Вас, что ли?
– Вот тут вы не полицейский! Не угадали!.. Вам, если вы согласитесь, конечно, достанется «пациент» иного рода. – Он вопросительно посмотрел на меня.
Я же решил взять паузу. А вместе с ней стальную ложечку и начал спокойно – не нарочито медленно, а именно спокойно, как будто я просто пью чай с вареньем, – накладывать себе ложку за ложкой, стараясь положить на блюдце побольше круглых янтарных ягодок, а не сиропа. Черт знает, что я делаю! Это же чистая глюкоза! Сладкий яд, учитывая диабеты по линии отца и матери!
– Хорошо, – не выдержал моей паузы Фридман. – Все по порядку тогда… Давайте для лучшего понимания вернемся к нашей теме.
– Давайте, – согласился я. – Кто мой клиент?
– Нет. К тому, на чем мы остановились!.. Двигаться будем постепенно. Значит, вполне можно, как мы выяснили, не понимая, что такое плазма, добывать огонь и им пользоваться. Правильно? Люди пользовались электричеством задолго до того, как открыли электроны. Да что там – мы вполне себе уверенно пользуемся собственным сознанием, не зная, что это такое! Поэтому нет ничего удивительного в том, что люди успешно строят искусственный интеллект, не зная, что такое мышление и сознание. И до сих пор спорят, сознание и интеллект – это одно и то же или нет.
– Да? – Я снова сунул ложку в банку. Какие же вкусные эти глюкозные ягодки! – Какая ваша мама молодец!
– Спасибо. Я передам ей благодарность от полицейского департамента Нью-Йорка в лице его лучших представителей… Да. Спорят. Хотя по мне, спорить тут не о чем: интеллект – это просто вычислительные способности. Электронная машина просто считает, считает, считает и выдает результат. Как арифмометр. Результатом этих подсчетов является, например, выигрыш у чемпиона мира по шахматам. Второй. Третий. Сотый. Каждый раз выигрывает!.. Между тем, шахматы – признанная интеллектуальная игра! И машина теперь умнее человека, потому что его обыгрывает. Просто просчитывая варианты. Но то, что мозг считает цифры хуже машины, не делает его менее думающим, чем машина, а машину не делает сознательной – потому что теоретически можно было бы сделать стальной арифмометр с шестеренками, упрощенно говоря, и он бы решал ту же задачу игры в шахматы, только очень долго и был бы очень большим.
– Допустим. Скорее всего так. Не знаю.
– Но вы точно знаете другое – железный арифмометр, даже огромный, не имеет сознания. Это просто железка.
– Сто пудов!
Почему-то Андрей развеселился. Повторил:
– «Сто пудов!» Очень русское выражение. «Сто пудов!» В общем, наш мозг может считать, но делает он это похуже машин. Да и всегда делал не очень хорошо, ему для этого требовались подручные предметы – счеты, логарифмические линейки или, на худой конец, карандаш с бумажкой. Столбиком делили в школе?
– Был грех.
– Вот. Прямое вычисление мозгу дается трудно. Зато мозг делает кое-что получше машины. Он производит сознание! То есть формирует вокруг себя живую картинку внешнего мира, а сам помещается в его центре. Понимаете, о чем я говорю?
– Знаете, я не всегда был полицейским… Это просто жизнь меня так опустила, что я бегаю с пистолетом и людей убиваю. Но раньше, в этой стране, – я обвел пальцем вокруг головы, – я имел другую профессию и другое образование. И читал другие книги. Точнее, просто читал книги. Сейчас-то книги куда-то испарились из моей жизни, но кое-что из прошлого память держит… И среди этих книг, которые мы на кафедре передавали друг другу…
– На кафедре? А вы что заканчивали? – живо заинтересовался Фридман.
– А вам Джейн не сказала? Мы с ней об этом говорили. Институт стали и сплавов. Физико-химический факультет. Я какое-то время работал на кафедре рентгенографии в одном НИИ, чуть не защитился, но… Короче, мы там очень увлекались книгами профессора Назаретяна. Был такой специалист в области универсальной эволюции…
– То, что раньше называлось синергетикой, – блеснул эрудицией Фридман.
– Да, возможно. Не знаю… Так вот, он писал, помнится, что сознание – это феномен отражения. В материальном мире отражение есть всегда. Просто на физическом уровне отражение – это, например, оптика: угол падения равен углу отражения. Зеркало. На молекулярно-биологическом – удвоение ДНК. Тоже ведь отражение! А на психическом – сознание. Сознание – это отражение внешнего мира сложно организованной материей мозга. И чем сложнее машинка – тем сложнее у нее получается отражать мир. Отражение усложняется в результате эволюции вместе с материей! У примитивно устроенного зеркала – это обычное отражение света от поверхности. У червяка – простые реакции на какие-то внешние раздражители. А у мозга – целое сознание! Так учил Назаретян.
Андрей, который, кивая, спокойно слушал меня, хмыкнул и раздумчиво пожевал губами:
– Да, я тоже читал все это. Но Назаретян – философ. Мы уважаем философов. Но не любим. Хотя с философской точки зрения он прав, конечно. Да, сознание есть отражение в философском смысле, кто спорит. Иллюзия. Хотя это ни черта не объясняет сам феномен сознания, его природу.
– Почему? – удивился я.
– Ну как, почему… Ну, то есть «внешне» как бы и объясняет! Я вот могу с помощью такого объяснения понять, что такое ваше сознание. Вы отражаете окружающий мир, чтобы в нем ориентироваться, найти добычу и самку. Но свое сознание сам себе я объяснить уже не могу! Ведь я не просто тупо отражаю мир и в соответствии с этим на него как-то реагирую. Отражать и реагировать можно ведь и в «полной темноте». Играть в шахматы и заниматься интеллектуальной работой можно, как мы видели, вообще без сознания – именно так работают арифмометр или компьютер… Но я-то осознаю себя и вижу вокруг картинку – цветной мир! Ярчайшая иллюзия! А вот вычислительных процессов моего мозга, которые эту картинку обеспечивают, я как раз не вижу! Не знаю, не представляю даже, как ему это удается… Так же, как я не вижу работы своей печени, например, которая обеспечивает мою жизнедеятельность. Или поджелудочной… Селезенки… Оно там само как-то, автоматически, без меня. А я только пользуюсь.
– То есть вы хотите сказать, – я пытался не потерять ход его мысли, – что есть процессы физические, а есть….
– Да! Именно! И физические процессы не мыслят!.. А есть мое понимание, понимаете? Я понимаю! Что такое понимание, осознание, ощущение? В реальном физическом мире ведь нет красного, шумного, болезненного… Это все лишь мои ощущения. То есть мой внутренний мир – это мир ощущений! И весь внешний мир тоже представлен для меня только в моих ощущениях! Никак иначе. Поэтому он весь помещается внутри меня. А «снаружи», в реальности – просто электромагнитная волна отражается вот от этой сахарницы в определенном диапазоне, который я воспринимаю как «красное». А дальтоник – как «зеленое». А собака с черно-белым зрением – как оттенок серого, наверное. Но мир собаки – это не мой мир. И вообще, если отъехать к физике, к квантовой механике, то…
– Давайте туда не будем ехать! – взмолился я. – Я понял вашу мысль, мне хватит, я забыл всю физику… Сознание – это мое восприятие, ощущения и самоощущение. А компьютер, – я кивнул на его ноутбук, – его не имеет. Все!
– Не имеет. Откуда ему его взять? Компьютеры – и даже суперкомпьютеры, которые выигрывают в шахматы у чемпионов, – всего лишь работают по алгоритмам и заточены под определенную задачу – например, играть в шахматы. В этом они превосходят человека, но отстают по другим параметрам. В том числе и по вычислительным возможностям, как ни странно, потому что мозг обрабатывает такое количество информации, управляя нашим телом и ориентируясь в пространстве… Бездну информации! И главное, у него есть чем! У нас нейронов в мозге 80 миллиардов, да еще столько же астроцитов, это такие вспомогательные клетки, которые, тем не менее, тоже принимают активное участие в передаче сигналов. И все это связано проводами аксонов. Каждый нейрон имеет десятки тысяч связей с другими клетками!.. И если мы хотим смоделировать мозг с помощью машины, у нее должна быть похожая архитектура. Вы слышали про нейросети?
– Да. Но не особо вникая, честно говоря… – Я все еще не понимал, куда он клонит.
– И не надо особо вникать! Просто для понимания: это принципиально другая архитектура, и нейросети нужно обучать, а не программировать… То есть они как бы программируют себя сами, ориентируясь на ответные сигналы из среды, как это делает мозг.
– Так… Я правильно понял – вы мечтаете построить такой нейросетевой сверх-супер-пупер-компьютер, чтобы в нем был не только простой счетный интеллект по заданному вами алгоритму, но и сознание – хотя мы и не знаем, что такое сознание? И на это тратите деньги налогоплательщиков? – радушно и приветливо улыбнулся я, отложив наконец чайную ложечку.
Фридман не улыбнулся мне в ответ.
– Мы уже его построили.
Это была третья кружка каленого, горяченного чая, который налил мне из клокочущего пластмассового электрочайника Фридман. Я не отказался, хотя за время жизни в Америке больше привык к кофе. Или мне только казалось, что привык, потому как ни разу за время пребывания в России меня к кофе не потянуло. А вот чаю я выпил уже преизрядное количество! И, судя по всему, до конца поездки выпью еще несколько ведер. Говорят, в чае кофеина даже больше, чем в кофе. Но мне главное – удерживаться от сахара. Если уж от варенья удержаться не получилось…
Смех смехом, но на сладкое я и вправду зря налегаю. Хотя, говорят, сахар помогает мозгам думать. А думать мне сейчас было над чем. Мы говорили с Андреем уже почти час, а я так и не добрался до сути своего визита. Но перебивать Фридмана мне не хотелось. Он рассказывал вещи, которые меня всегда интересовали – по меньшей мере, пока я жил тут. Америка, правда, подстерла своей суетой все прежние интересы – не до того стало. Но теперь, вернувшись на родную когда-то почву, я вновь с любопытством слушал своего собеседника, возбужденно поблескивающего очками. Он, кажется, начал подбираться к цели нашей встречи.
– …вот так примерно работает вычислительный автомат, – рисовал мне на бумажке какие-то схемы Фридман. В которых я давно уже запутался, но виду не подавал, делая серьезное лицо и усиленно кивая. – Это называется еще машиной Тьюринга, был такой английский…
– Я знаю.
– Отлично. Его машина – версия конечного автомата… Ну, не важно, мы не будет углубляться особо в детали. Тут важно только, что этот автомат не может мыслить – ему нечем. И когда люди это поняли, они задумались и решили делать машины по примеру мозга – имитируя нейросети. И не программировать эти нейросети, а обучать, как это делает мозг, обучаясь, то есть самопрограммируясь. Ну, мы об этом уже говорили…
Фридман поднял палец, привлекая мое внимание. Но оно и так было в тонусе. Я упорно следил за его мыслью в меру своего ограниченного понимания.
– Но смотрите теперь, какая ужасная вещь. Ведь мозг – тоже машина, только биологическая. Машина не мыслит. Значит, и мозг, получается, не может мыслить? Да и чему там мыслить-то? Ведь в клетках просто идут химические реакции, сложные, конечно, но там всего-навсего производятся высокомолекулярные соединения. Творится химия – кислород присобачился там к углероду, например… Электрические сигналы, вещества разные передаются туда-сюда по аксонам. Сплошная биохимия, которая не мыслит! Нейрон – это просто клетка, такая же, как все наши остальные клетки – у нее есть ядро, цитоплазма, белки, клеточные органеллы… Каждый отдельный нейрон не мыслит, он просто работает как живая клетка, как маленькая биохимическая фабрика. А мышление, оно висит над нейронами! Оно как бы совокупность всех сигналов сразу. Понимаете?
– Чай, не дурачок. Хотя все эти рассуждения о конечных автоматах, признаться, не очень понял.
– Да и неважно!.. Важно, что мы можем сымитировать нейросеть, можем заставить машину учиться, то есть самопрограммироваться, как мозг. Но будет ли она при этом думать и понимать – вот вопрос! Будет ли у нее сознание?
– Понятия не имею. И как узнать?
– Вот! – возбужденно воскликнул Фридман. – Сейчас мы к этому перейдем… Вы варенье-то берите.
– Я беру. Уже полбанки забрал, – я снова потянулся ложкой к блюдцу с горкой блестящих глянцевых ягод янтарного цвета. Что же я делаю-то? Это же какая-то катастрофа!
Андрей вскочил и прошелся по кабинету, видно было, что он возбужден рассказом и размышлениями. А я сидел и был спокоен – я просто умел слушать, и это тоже профессиональная черта журналистов и полицейских детективов.
– Мы не знаем, что такое сознание и мышление по существу своему. Но мы знаем одну приметную черту сознания – самоосознание, то есть выделение себя из окружающего мира. Верно?
– Видимо, так, – задумался я. Мысль мне понравилась. – Если нет выделения себя, то о каком сознании может идти речь? Если существо не выделяет себя из мира, то его и нету, считай. А если выделяет, активно стремится сохранить себя, значит, оно себя осознает!
– Отлично! Осознание и есть самовыделение! Ощущение себя, ощущение себя личностью. Но откуда берется это ощущение? Как оно формируется? Человек ведь рождается пустой флешкой. Ну, ладно, отформатированной флешкой! Генами отформатированной, с определенной способностью записать на себе информацию. И вот сразу после рождения личность начинает на эту пустую отформатированную генами флешку как-то прописываться. Как?
– Постепенно. Обучением. Воспитанием. Мама-папа. Программы: это не делай, так не поступай, это плохо, ремешком по заднице получишь. Психологические паттерны, как говорит Джейн, – сказал я, слегка недоумевая: почему мы пошли по второму кругу? Про обучение мы ведь уже говорили…
– Да, обучение! Но личность – это то, что отличает один субъект от другого. – Фридман подчеркнул интонацией слова «личность» и «отличает». – Русский язык прямо показывает связь этих слов! Личность – то, что отличает нас от себе подобных! Иными словами, личность, то есть отличия, у нас формируются в общении с себе подобными, схожими субъектами. Родители нас воспитывают и учат, учителя, другие люди, сверстники, телевидение, интернет, улица… В общем, мы как детали по время галтовки – тремся друг о друга и об абразив жизни и тем самым формируемся.
– Мне это в голову не приходило, конечно, но, наверное, вы правы, – снова согласился я. – Если бы, например, мои отец с матерью не расстались, у меня была бы другая биография и я, как личность, по-другому бы сформировался. Другая биография, другая страна проживания, другая жена была бы – с Леной мы просто не встретились бы, потому что… Была бы совсем другая личность – с другой судьбой! Это даже, я бы сказал, тривиально.
– Не тривиально! Вы не поняли. Тут важно не то, что вы сформировались бы другим человеком, правда, с той же телесной базой, которая определяется генным «форматированием», а то, что личность вообще, то есть способность отличать себя от других, иными словами, само сознание не может сформироваться вне контакта с себе подобными!
– Маугли! – вдруг вспомнил я. – Дети, воспитанные животными, если они не попали к людям до определенного возраста, так и остаются животными – волком в теле человека. Носитель у него отформатирован, как вы это называете, по-человечески, в смысле, телесно он человек, но сознанием это волк. У него личность волка.
– Ну-у-у, – с сомнением протянул Фридман. Видимо, его такой простой найденный мною пример не вдохновил. – Да, так тоже можно сказать. Хотя это, наверное, упрощение. А может, как раз и не упрощение, а самая суть… Я как-то с другой стороны к этой мысли пришел… В общем, только отношения с себе подобными нас формируют путем взаимообучения. А у суперкомпьютера, который стоит один в темном зале, потому что ему даже свет не нужен, откуда возьмутся «себе подобные»? Таких машин вообще по пальцам в мире… А таких, какую мы создали, – вообще нет. Мы начали экспериментировать с квантовыми кубитами. Впрочем, вы просили квантовую механику объехать стороной… Но суть в том, что наша машина…
– Очень большая?
– Еще больше! Больше, чем вы можете вообразить! И кто-либо вообще… Она не просто большая! Она состоит из сверхмощных квантовых элементов. Причем для каких-то особо сложных вычислительных процессов она может задействовать по сетям сторонние ресурсы, другие вычислительные мощности, свободные в мире, – вплоть до персональных компьютеров, но там, правда, даже одного процента мощности не набегает, потому что главное – те самые кубиты, это новые элементы, в которых реализована…
Я поморщился и отрицательно махнул рукой – не надо подробностей! Меня больше интересовало другое:
– То есть сознания внутри нее все равно нет, потому что она одна-одинешенька в мире?
– Да. Поэтому мы пошли другим путем. Вычислительные мощности, нами саккумулированные, столь чудовищны, что мы смогли просто запустить внутри нее тот самый процесс «галтовки».
– Не понял. – Я даже отставил кружку.
– Мы создали внутри виртуальный мир… Виртуальную среду. Сама машина сознанием не обладает. А вот внутри машины… Ну, представьте город или биосферу. У них же нет сознания, личности. А вот у их обитателей есть! В общем, после долгих лет работы, проб и ошибок примерно месяц назад стало можно войти в контакт.
– Войти в контакт?
– Да. Собственно, это и было нашей целью.
– Как будто с пришельцами! – улыбнулся я.
– Именно так, – без улыбки откликнулся Фридман. – В полной мере! Про Тьюринга вы слышали. А про тест Тьюринга? Про это слышали?..
– Чего-то слышал, но не помню.
– Очень просто – если человек долго беседует с собеседником, которого не видит, и не может визуально определить, с машиной он беседует или с живым человеком, значит, его собеседник – мыслящее существо. Вне зависимости от того, машина это или человек. Ну, понятно – мышление есть то, что мы интуитивно понимаем, хотя определить и не можем. Но каждый про себя точно знает, что он мыслит! И про других предполагает и уверен в том же. И если вы будете уверены, что ваш собеседник за стенкой человек… значит, там действительно человек! В смысле некое мыслящее существо. Это и есть тест Тьюринга.
– Да, точно. Я читал…
– Да наверняка читали! Много об этом пишут… И уже давно есть разные версии роботов, которые по определенным алгоритмам составляют фразы в ответ на ваши, поддерживая диалог, но при достаточно длительной беседе всегда можно расколоть машину, которая подделывается под человека. А вы будете беседовать…
– Я?
– Да! Это и будет ваш «пациент», как вы выразились. Вы будете долго, несколько дней или больше беседовать с нашей машиной… В специально выделенном помещении, вам не будут мешать, и вы…
– Стоп. Стоп. Я буду говорить с машиной, зная, что это машина? А в чем тогда смысл?
– В этом как раз! Это такой перекошенный текст Тьюринга, модифицированный. Усложненный, я бы сказал. Вы будете знать, что ваш собеседник – виртуальный, но в конце, тем не менее, дадите свой вердикт – есть ли у него сознание, мышление… я не знаю… человечность. В общем, весь тот набор, который присущ и вам самому… Там будут всего две графы в анкете, увидите сами… Понимаете, мы уже проводили классический тест Тьюринга – с добровольцами, которые не знали, с кем беседуют. Машина их легко обманула. Точнее, переиграла. Машина слишком мощная, и все уверенно написали, что беседуют с человеком. Но нас-то не это интересует!
– А что?
– То, на что ответит… должна, по нашей идее, ответить вторая серия экспериментов. В которой вы будете участвовать.
– Погодите, – я старался вникнуть в то, что он говорил. – Еще раз. Я буду говорить с машиной и буду знать про это?
– Уже знаете!
– И потом должен буду дать ответ… точнее, сделать выбор – человек это был или машина?
Фридман вздохнул:
– Да, я понимаю, что на слух это звучит нелепо, но сейчас попробую вам объяснить по-другому… Наверное, я неправильно объяснял или вы не совсем верно поняли. Вас смущает, наверное, слово «машина». Но вы будете говорить не с машиной! Машина – это только среда. Вы будете говорить с эмулированной, точнее, выделенной этой цифровой средой личностью. Или даже лучше сказать – живущей в среде.
– Так… – Я пытался собраться с мыслями. – А почему именно я? Почему вам вдруг понадобился для этого человек аж из самой Америки?
– А кто вам сказал, что вы – «именно»? У нас много добровольцев. И в первой серии с классическим тестом Тьюринга было много, и во второй вы далеко не один. Мы стараемся отбирать разных людей по психотипам. Вы сюда попали только потому, что пару недель назад я беседовал с Джейн, рассказывал ей о наших успехах. Она очень интересуется нашими экспериментами, мы же с ней вместе в Массачусетском…
– Да, я помню.
– Вот… И она сказала: есть у меня трудный клиент, с необычной психикой, сложная личность. Вот бы тебе такого на тест! А на днях буквально… когда?.. позавчера, что ли, или пару дней назад позвонила и сказала: тебе повезло, этот человек, о котором я тебе говорила, летит в Россию, я дала ему твой телефон, если ты не против. Я был только за!.. Так что вы не один. И даже не один из десяти. У нас около сотни добровольцев. Мы даже платим деньги.
– Да я не из-за денег, собственно.
– Придется взять. Если мы вас оформим в эксперимент, нам все равно отчитываться, а лишних денег не бывает, купите себе варенья. Я вижу, вы любите…
Я с раскаянием посмотрел на изрядно опустевшую банку с янтарными ягодами. И ведь Фридмана с его мамой даже обвинить в случившемся нельзя!
Мне, конечно, было интересно. И я, конечно, не отказался – ни от испытаний, ни от денег. Мама всегда говорила: нужно совмещать приятное с полезным. Наверное, потому, что денег у нас всегда было мало. И я, кстати, даже не знаю, помогал ли нам отец. Вот ведь… Папа, надеюсь, ты помогал!
В тот же день, опустошив четверть банки варенья и подписав все бумаги об участии в испытаниях, я сидел сначала в гостиничном номере, а потом в ресторане за ужином, и вспоминал этот разговор, кабинет Фридмана, чай, институтские коридоры… Я вообще люблю академические коридоры – со старым скрипящим паркетом, какими-то шкафами, стоящими в коридорах. Стекла в их дверцах, как правило, изнутри забраны белыми или зелеными занавесками. В биологических институтах там обычно стоят какие-нибудь реторты, а в нашем НИИ такие шкафы были забиты старыми отчетами и образцами. Я сам какое-то время в прошлой жизни несколько лет проработал в институте по специальности, и мне все это с той поры мило и приятно. Я вообще люблю науку и ее скрипучие паркеты! Особенно такую сумасшедшую науку, которой занимался математик Фридман. Я даже не знал, что подобное существует…
Какая вообще странная штука – жизнь. Когда-то, чуть ли не сто лет назад, американский левак приехал сюда с маленьким сыном – строить светлое будущее. Принял гражданство. Был репрессирован. Его обиженный на страну сын не простил такого предательства стране и увез, в свою очередь, своего сына-школьника обратно в Америку. Тот вырос, отучился в Америке, встретился с однокашницей по Массачусетскому институту, закрутив с ней шуры-муры. Не сложилось. Уехал с горя в Россию. В которой – совершенно параллельно – тверская девочка, расставшись некогда с мужем и забрав маленького сына, приехала из Твери покорять Москву, которая слезам не верит. Сын вырос, отучился в никак не связанном ни с электроникой, ни с психологией институте, даже поработал по специальности. Женился вовремя, как положено, потом перечеркнул жизнь и оказался в Америке. Где стал вдруг полицейским. После чего убил из пистолета девочку, попал на прием к Джейн из Массачусетского, поехал в Россию хоронить отца, которого не хотел хоронить. И будет теперь под руководством бывшего… хахаля?.. жениха?.. Джейн разговаривать с машиной.
Да, странно завязывается жизнь. Мириады случайностей… Не удивлюсь, если такая же нелепая случайность, которой могло и не быть, развела дороги моего отца и матери. А они не нашли в себе сил преодолеть последствия этой случайности. Я ведь только теперь начинаю понимать в полной мере, насколько я нуждался в отце и вот – был его лишен. После чего загородил пустоту в душе стальным листом неприязни и обиды. А теперь, когда жалость к этим двум несчастным людям, волею судеб оказавшимся моими родителями, уничтожила этот стальной щит, в моей душе оказалась дыра. И что с ней теперь делать? Туда так дует! А у меня и без того дыр полно. Весь простреленный. Входное у меня есть и выходное. На третий год работы в полиции получил. Ленка тогда так переживала. Еще больше поседела…
Утром проснулся, начал собираться в институт к Фридману и вдруг понял, что волнуюсь. Смотрел на себя под жужжание бритвы и мысленно спрашивал сквозь зеркало это знакомое лицо, привычное и сопровождавшее меня всю жизнь, стареющее с годами, почему у меня внутри что-то дрожит. Едва заметно – вот как это зеркало от грохота уличных трамваев. Почему?
Не мог себе ответить.
Как будто на экзамен собираюсь! Хотя экзаменатор-то я! Чего мне опасаться? Мне за болтовню даже деньги будут платить. Будем считать, что устроился на подработку. Ленка, кстати, горячо одобрила мое начинание в утренней почте. В чем я не сомневался. Она понимает меня едва ли не лучше меня самого. Мне нужно занятие. Дело. Всегда. Я им заслоняюсь от самого себя. И вот теперь хоть какое-то дело у меня появилось тут. Несложное. Даже интересное, наверное.
Почему же я волнуюсь?
Опасностей не предвижу. Среди плюсов – деньги и наполнение жизни. Да еще есть дополнительный бонус – если Джейн права, это поможет мне «разобраться в себе», как они, психологи, говорят. Хотя, чего там разбираться – насквозь я прозрачен, одни дыры в душе, все видно – где, как, когда и чем…
Звонок Фридмана застал меня по дороге к метро.
– …забыл сказать, лаборатория у нас не на пятом, где мы вчера сидели, а на третьем. Как приедете, поднимайтесь сразу туда, пропуск временный вам уже выписан на целый месяц, чтобы каждый день с разовыми не валандаться… Как вы настроены?
– Волнуюсь, – признался я.
– Отлично! Как все, значит. Только все почему-то думают – а я разговаривал со многими нашими добровольцами, – что от них потребуются какой-то недюжинный ум или знания, но этого не требуется как раз…
– Я как раз так и не думаю. Наверное, потому, что ни ума, ни знаний у меня нет.
В моем ухе раздался короткий смешок Андрея.
– Все нормально у вас и с тем, и с другим. А то, что у вас волнение, я знаю. Вернее, подозреваю. Только не могу сформулировать, почему. Но это уже по части Джейн. Она у нас специалист в области тонких движений души. И толстых… Кстати, в нашем проекте психологи составляют львиную долю добровольцев! А еще есть домохозяйки, служащие… В общем, люди. И если большинство из них после тестов скажут: там внутри точно человек, с сознанием и мышлением, значит, все у нас получилось, ответ есть и можно двигаться дальше.
– А куда дальше?.. Так. Извините, Андрей, я захожу в метро, сейчас связь прервется.
– Да-да. Здесь договорим!
Как только дверь лифта на третьем этаже распахнулась, передо мной возник улыбающийся Фридман. Такой же, как вчера – черная бородка, залысины, очки и тот же пуловер серый в полоску.
– Я увидел вас в окно, решил встретить. Чтобы вы тут по коридорам не блуждали, – сказал Андрей, увлекая меня за собой.
– Ну, теперь, значит, жизнь удалась!
– Ваш юмор мне импонирует. Джейн говорила, что вы к нему склонны.
– Слушайте, а как все это будет происходить чисто технически, я не очень представляю…
– Сейчас сами увидите, мы пришли.
Фридман толкнул дверь, и мы оказались в небольшой узкой комнате с экраном на стене. Я остановился и обвел глазами длинное пространство. Перед настенным экраном был стол с клавиатурой, точнее, одна столешница, прикрепленная прямо к стене двумя уголками по краям. На ней лежали ручки и бланки, которые я должен был заполнить, как проинструктировал Андрей. Рядом крутящееся кресло. У противоположной стены – небольшой диванчик. Рядом с ним – столик с чайником, кружками и всем, что нужно для чая, включая сам чай. Небольшой холодильник в углу. На нем – микроволновка. Рядом кулер с водой.
– Прямо роскошь, – я покачал головой.
– А то! – с долей гордости ответил Андрей. – Вам же тут почти целый день проводить. В холодильнике еда, для бутербродов колбаса-сыр. В морозилке – замороженные вот эти, как они называются… такие, ну, суп, второе. Протыкаешь пленку вилкой и ставишь в СВЧ на пару минут. Или на пять, там написано. На половинную мощность. Все, как у нас, в Америке.
– То же говно.
Андрей засмеялся:
– Да… Хотели еще, чтобы туалет был в каждой такой комнате, но не вышло. Туалет в коридоре, мы его проходили.
– И сколько мне тут находиться положено?
– Да никакого регламента нет. Как пойдет. Можете час поговорить и уйти. А можете хоть двенадцать часов проговорить, никто не гонит. Дело такое. Творческое, я бы сказал. Главное, потом не забыть заполнить анкету. Она лежит на столе и очень простая, как видите – только номер и два квадрата. В одном надо поставить галочку после того, как определитесь с решением. Ручки вот.
– Вижу…
– Некоторые почему-то начинают беседу с клавиатуры – пишут вопросы, читают с экрана ответы. Но так поступают не все и обычно через некоторое время переходят на речевое общение. Да, в общем, разберетесь. Вот кнопка. Для начала диалога просто нажмите ее.
– Если собеседник запускается кнопкой, значит, он точно искусственный! Можно ставить галочку в графе «машина».
– Ну… Надо же как-то давать сигнал о начале работы. Система уже выделила из себя личность. И ждет только вашего сигнала. Поскольку интервью – процесс интимный, я выйду, чтобы не мешать… Вода в кулере, чай вот в пакетиках. Что еще?.. Можете в любое время пить чай, обедать прямо во время разговора, никаких проблем. Вопросы есть?
– Вопросов нет. Не знаю, о чем спрашивать. Ни вас, ни машину…
– Ну, если что-то понадобится, звоните.
– О-па! Есть вопрос!
Андрей, уже двинувшийся к двери, повернул ко мне голову.
– Машина каждый день эмулирует… выделяет из себя, как какашку, новую личность или обмануть меня будет пытаться все время одна и та же псевдоличность?
– А вы сами спросите!
Дверь мягко щелкнула. Я прошелся к противоположной стене. Посмотрел на большую зеленую кнопку запуска в виде грибка. Прошелся обратно к двери и зачем-то закрыл ее, повернув вертушку замка. Интервью – это интимный процесс! Подошел к узкой столешнице возле экрана, на которой и располагалась заветная кнопка.
Хорошо, что зеленая, а не красная. Не опасно, значит. Это они молодцы…
Кнопка подалась практически без усилия, я бы даже сказал, с приятным усилием. Экран сразу мигнул и высветил надпись:
«Вам удобнее текстовое общение или голосовое? Если текстовое, нажмите любую клавишу на клавиатуре. Если голосовое, скажите любую фразу».
– Любая фраза!
– Здравствуйте! – откликнулись механическим голосом динамики по бокам от экрана. – Вам удобнее механический голос – такой, как сейчас, – или подать в динамики живой?
– Хм. А в чем принципиальная разница? И вообще, с кем я говорю?
– Это шлюз, – ответил механический голос. – Если вы склонны к поэзии, тогда «шлюз между мирами». Стыковочный модуль. Посредник. Машина. Я выделю вам субъект для беседы.
– Собеседника?
– Да. Вам хотелось бы в течение дня менять собеседников и делать выводы по каждому или предпочитаете более глубокую проработку личности с одним собеседником?
– Хм… Не знаю. Я могу решить этот вопрос потом, после первой беседы? А то вдруг скучный собеседник попадется…
– Конечно. Можете. И не только вы.
– Не понял. – Я уселся в кресло перед зеленым экраном и подумал, не будет ли неприличным по-американски закинуть на стол ноги?
– Вы будете говорить с личностями, каждая из которых также может счесть вас скучным собеседником. Тогда замена произойдет помимо вашей воли.
Я крякнул. Это был неожиданный поворот! Класть ноги на стол расхотелось.
– Ну, ладно, давай первого…
– Как вам удобнее, – проговорил шлюз, – экран включать или предпочитаете только голосовое общение?
– Э-э… Я тут новенький. Давай пока только голосовое. Начнем с малого.
– Прекрасно. Ваш собеседник также не возражает против голосового общения. Вам все еще требуется ответ на ваш вопрос?
– Какой вопрос?
– Вы спросили, «а в чем принципиальная разница?» Ваш вопрос касался голоса вашего собеседника – будет ли он механическим, как сейчас мой голос, или живым, соответствующим образу.
– А-а… Живой давай, с таким, как у тебя, говорить неприятно.
– Принято. Голос вашего собеседника искажаться не будет. Сеанс начнется через…
– Стой! А в чем разница-то? Почему голос может быть механическим или живым?
– Живой голос более привычен людям. Но он, как и изображение, может отвлекать и склонять тестирующего к ответу в сторону того, что его собеседник – человек. Поэтому некоторые предпочитают не вносить такую помеху и механизируют голос, ориентируясь больше на смысл ответов, нежели на эмоциональную составляющую, которая непроизвольно включается, когда…
– Понял. Мне не надо механизации. Давай эмоциональную помеху.
– Принято. Сеанс начнется через несколько секунд, когда цветовой тон экрана изменится на диалоговый. Приятной работы.
Я зачем-то взглянул на часы и уставился на экран. Несколько секунд ничего не происходило, потом яркость его свечения упала, он стал темнее, спокойнее, в динамиках прекратилось едва слышное шипение и раздался голос.
Тихий. Робкий. Человеческий. Мужской голос…
– Кто здесь? – спросил он, и я подивился качеству динамиков, умеющих передавать все частоты и оттенки – настолько контрастировала эта живая и теплая человеческая речь с прежним механическим дребезжанием. На мгновение мне почудилось, будто меня с собеседником разделяет какая-то непроходимая, принципиальная бесконечность. Которая вдруг была преодолена.
Голос был настолько беззащитен, что уже готовая шутка застряла у меня в глотке, я прокашлялся и ответил так глупо, как никогда, наверное, в жизни:
– Это я!
– Вы – машина?
Я не смотрел на экран, который почти погас. Я почему-то вперился в дырочки динамика. Ну надо же!
«Вы машина?..»
Ах, какая хитрая! Машина спросила меня человечьим голосом, не машина ли я! Ну, конечно, я машина! А кто же еще из нас машина?
– А вы?!
Моего игриво-агрессивного тона собеседник не принял. Его голос был по-прежнему тих и спокоен:
– Нет, я не машина. У меня рак.
Мать твою! Я ожидал чего угодно, только не этого! Что она будет врать, наметать мне сочувственное настроение человеческим голосом, эмулировать, симулировать и выделять из себя человеческое колбасками, но чтобы сразу так…
– Так нечестно!
На пару секунд динамик затих.
– Это вы мне? – На том конце бесконечности почудилась растерянность.
– А кому еще! Тебе! Вам…
– Я не понимаю.
– С козырей зашла?
Судя по опять воцарившейся паузе, на той стороне пространства действительно царило растерянное непонимание. Какова сучка!
Я решил подождать, выдержать паузу. Старые актеры так велят делать. Но какой актер в паузах переиграет железный агрегат? Когда молчание затянулось уже слишком, я начал чувствовать некие угрызения совести, которые оправдал тем, что мне здесь платят деньги за разговоры, а я не разговариваю и поэтому…
– Эй! – окликнул я. – Вы тут?
Хотя где ж ей быть, заразе?
– Чего замолчала, родная?
– Я поняла. – Вдруг раздался тот же негромкий голос.
– Чего ты поняла? – подхватил я, обрадовавшись, что связь не прервалась насовсем. А то вдруг действительно, как угрожал этот «шлюз», программа собеседника отсимулирует обидку и уйдет, хлопнув дверью? Не удивлюсь, если из динамиков действительно раздастся хлопок! Что мне тогда написать в отчете – человек это был или машина, – если я и вправду ей почти поверил. Почти посочувствовал?
– Понял, почему вы меня называете в женском роде, – сказал динамик. – У вас, наверное, механический голос установлен, а он не дает женских и мужских модуляций.
– Нет, у меня опция «живой голос». Так что вы говорите «своим» голосом. Просто я ассоциирую вас с машиной. А машина – это «она». Женского рода. Но если вам больше нравится, могу обращаться к вам в мужском роде.
– Да, так было бы гораздо привычнее, – мне почудилась в голосе машины чуть заметная ирония. – Меня всю жизнь называют в мужском роде.
Жизнь! Интересно, она ему целую биографию насимулировала или, как говорит Фридман, «выделила»?
– Ну, расскажите о своей жизни. Кое-что, правда, я уже знаю. Вы думаете, точнее, вы говорите… ну, сказали сразу, что у вас рак… Это было сильно! И голос прямо такой… соответствующий. Это все было неожиданно и пробило, честно скажу!
Я вдруг поймал себя на том, что с самого начала звучания этого голоса почему-то сразу перешел на «вы», хотя со «шлюзом» разговаривал совершенно запанибрата, легко «тыкая». И даже моя попытка перейти на «ты» во время разговора с собеседником обернулась фиаско – организм сам непроизвольно перешел обратно на «вы». Ладно, не будем насиловать организм! Как все-таки на нас действует живой голос! Какие они тут тонкие психологи…
– В общем, я к тому, что у машин не бывает рака. Он бывает у людей, они его боятся, и вы сразу решили меня напугать, чтобы вызвать сочувствие, и чтобы я написал в отчете…
– Счастливчик! А вот мне уже бояться нечего, – перебил голос все так же ровно. – Хотел бы я поменяться с вами этими деталями.
– В смысле? – не догнал я.
– Мой рак на ваш страх. Не глядя. Как хорошо бояться рака! И как плохо уже не бояться его!
Я замолчал, обдумывая, что бы на это ответить и как вывести ее на чистую воду. Ну, должна же она где-то проколоться! Или не должна?.. Но мой собеседник продолжил сам:
– Как вас зовут?
Она снова захватила инициативу, машина эта! Это я хотел ведь первым спросить про имя! Какое имя она ему «эмулировала»? Но теперь придется уходить от первого удара и пробивать встречным. Лучше несколькими.
– Александр. А вас? И фамилию назовите, если не сложно.
– Булат. Шаталов.
– Странное имя, – я задумчиво почесал бровь.
– Ничего странного. У меня мать казашка. А отец русский. Мать взяла его фамилию, но настояла, чтобы дать мне имя. Булат – это тюркское имя. А изначальное – персидское. Если бы у нас работали экраны, вы бы увидели, что у меня слегка раскосые глаза – в мать. От отца только фамилия, собственно.
– Ну и… Ну и кто был ваш отец?
– Вас это правда интересует? – Видимо, собеседник уловил паузу в моем вопросе, и счел вопрос надуманным.
– Да, – соврал я с такой интонацией, что мгновенно почувствовал стыд – по этой интонации любой определил бы вранье. Господи! Мне стыдно перед машиной! И я тут же попытался оправдаться. – Надо же нам о чем-то говорить! Почему бы не про вашего папу?
– Вы на самом деле не такой циничный, как хотите казаться, – вдруг сказал мой собеседник.
Черт бы его подрал! Мой рот непроизвольно открылся и начал зачем-то жалко оправдываться и мямлить раньше, чем я успел его проконтролировать:
– Да я ничего не хочу казаться… Просто… Слушайте, ну… Я правда не знаю…
– Мой отец был геологом! С матерью они познакомились в Алма-Ате. Она была учительницей в начальных классах. Ему было 24, ей 22. Через полгода они поженились. А еще через год родился я. Это был ранний брак. Ну, что такое 22 года, боже мой! Моему внуку сейчас 25, и он сущий ребенок, один ветер в голове, и даже не думает о женитьбе! Представляете? Сейчас вообще все не так… Ну, и конечно, они развелись. Мне тогда было не то восемь, не то девять лет. Это… Вам не понять, но для ребенка, да еще в таком возрасте… Взрослые дети уже поняли бы, у них своя жизнь. Или, наоборот, если ребенку два-три года, и он отца практически не помнит, ну, нет его и нет! Никогда же не было!.. Нормально воспринимает. Как должное, наверное. Но когда тебе уже девять, и всегда был отец, а потом исчез… Развод в таком возрасте воспринимается как трагедия, это травма, которая ломает жизнь. Вам не понять…
– С чего вы взяли, что не понять? Мне самому было шесть, когда отец ушел, – опять неожиданно для самого себя сказал я. – Ну, или не ушел. В общем, они с матерью расстались…
Блин. Что я делаю? Исповедуюсь перед машиной! Не об этом ли говорила Джейн?.. Нет, не об этом! Она имела в виду, что я буду исповедником! Значит, мне надо, получается, вытащить на откровенность этого старика. Заодно проверим, насколько глубоко он проработан машиной:
– Вам сколько лет, простите?
Господи! Там же просто программа! Почему из меня вывалилось это «простите»? За что я извиняюсь? А главное, перед кем?
– Восемьдесят два.
– Ну-у…
– Что? Хотите сказать «пожили, пора и честь знать»? – Динамик горько хмыкнул. – А все равно умирать знаете, как неохота! Хочу посмотреть, на ком внук женится…
Неожиданная мысль вдруг пришла мне в голову: а сам-то он понимает, этот эмулянт, что он – кусок программы? Или он думает, что человек? Или он ничего не думает, а машина просто выплевывает в меня через динамик фразы по определенному сложному алгоритму, улавливая и обрабатывая мои слова и интонации? Я совсем забыл спросить об этом Фридмана! Настолько ли сложна программа, чтобы мнить себя человеком?
И ведь я сочувствую этому челове… этому персонажу! Хотя, с другой стороны, люди так устроены, что они сочувствуют и несуществующим людям – например, киноперсонажам. Даже меня пару-тройку раз в жизни прошибало на слезу, когда я смотрел фильмы. Я был целиком погружен в действие и сопереживал героям, хотя где-то дальним кусочком сознания понимал: расстраиваться нет причин, это все артисты, это все придумано, не по-настоящему. Даже детей так утешают: не переживай, собачка не умерла, это кино. Так что… Так что мне не надо рефлексировать особо по этому поводу, а надо просто сосредоточиться на разговоре, отмечая, наверное, про себя те моменты, которые меня эмоционально затрагивают, когда я включаюсь и начинаю воспринимать собеседника как человека. Наверное, чем больше таких моментов, тем лучше симуляция. Плюсики, что ли, ставить?
Мысль о плюсиках мелькнула и ушла, потому что мой собеседник продолжал свой ровный рассказ о своей завершающейся жизни:
– …первый раз она ударила меня, когда я стал дерзить и спорить с ней насчет отца. Она старалась вырастить меня в убеждении о его предательстве, вкладывала в меня свою обиду на него, но я в какой-то момент начал протестовать. Мне хотелось с ним общаться, а она не давала.
– Она била вас?
– Не била, нет. Никогда. Но в тот раз ударила. В первый и последний. И это было так неожиданно… Так странно, что я замолчал. И заплакал. Мне было-то лет 10–11, наверное. И она сама тут же заплакала. Потому что ей было меня жалко. Но главное, она поняла, что, раз начавшись, это не закончится – я буду и дальше заниматься «отцеискательством». И что уход отца для меня был…
Я потер лоб. Что это? Совпадение? Почему именно эта история мне попалась первой – похожая на мою? Или просто в нашем мире, где больше половины браков распадается, это стало типичной историей детской травмы? И потому машина ее насимулировала мне…
Ладно. Неважно. Попробуем зайти с другой стороны. О чем он там сейчас говорит?
– …я и сам, собственно, стал геологом, потому что отец им был. Не то чтобы я увлекался минералами или геологией. Но это был, наверное, больше протест против матери, мне кажется. Такая странная форма протеста. Она хотела, чтобы я стал биологом, точнее, генетиком. Но я пошел на геофак. Вы слушаете?..
– Да-да. Пошли на геофак… Скажите, а почему вы мне вообще отвечаете? И вообще, опишите, что вас окружает!
В динамике раздалось какое-то шуршание, скрип, и он утвердительно спросил:
– Вы первый раз проводите собеседование?
– Да. А как вы…
– Меня окружает в данный момент то же самое, что и вас. Я сижу в комнате перед экраном в крутящемся кресле, которое скрипит при поворотах. Старое, наверное. Сзади меня чайник на столике… Обычно про это все спрашивают при первом собеседовании.
Да. Логично. Я как-то об этом не подумал. К чему создавать целый мир, если можно сделать только одну комнату? Только у меня кресло не скрипит.
– А как вы там оказались? В этой комнате…
– Так же, как и вы. Вошел через дверь… Я пенсионер. И деньги мне не помешают. Даже не столько на лечение, я же понимаю, что лечиться бессмысленно… сколько оставить детям, внукам. Я же сказал вам, у меня рак. И если я успею принести им пользу перед… По-моему, нормальная причина. А вы как оказались перед экраном и сзади чайника?
Я вздохнул:
– Долгая история.
Мне что теперь – исповедоваться перед машиной?
– Не хотите, не рассказывайте, – сказал он.
– Не хочу, да.
– Я сам могу вам рассказать, почему вы там оказались, – вдруг неожиданно сказал собеседник.
– Ну, расскажите!
– У вас проблемы. Я не знаю, какие конкретно. У меня денежные, а у вас, судя по молодому голосу, в личной жизни какой-то кризис. Денег-то, имея молодость и здоровье, можно заработать. Кто вообще ходит на все эти фокус-группы, участвует в опросах, сидит в массовке? Люди, которым делать нечего – одинокие, неустроенные по жизни, пожилые. Что вы делаете в середине рабочего дня в этой комнате?
– Ну, еще полтора месяца назад у меня бы точно не было времени на такое времяпрепровождение! Минуты свободной не было, слава богу. Приходил домой, валился на кровать и отрубался до шести утра.
– Вот, милейший. И в этом у вас проблема! Вы проронили «слава богу». Что ж тут хорошего, что человек занят так, что ему на личную жизнь, на то, чтобы оглядеться по сторонам, обратить внимание на близких людей, не остается времени? А для вас это – благо было. Прийти домой – и отрубиться, забыться. А днем забыться в такой плотной суете, что минуты нет свободной! А жить когда? Вы вообще жили когда-то? Вы вообще зачем живете? Чего вы хотите от жизни, кроме того, чтобы она быстрее прошла и не беспокоила вас?
Я промолчал.
Он был прав. Бесконечная, нелимитированная суета полицейской, детективной работы была для меня лишь способом скрыться от пустоты бытия. Которая навалилась на меня во всей своей оглушающей полноте после того выстрела. Я вдруг повис в вакууме и понял, что мне нечем заполнить жизнь. Кроме работы у меня ничего нет.
– А чем бы вы стали заниматься, если бы на вас упало огромное наследство? – продолжал старик. – Если бы вам не нужно было работать? Если бы ваша жизнь принадлежала только вам? Чем бы вы наполнили ее? Для чего вы живете?
– А вы?
– Да что вам до меня! Меня уже нет. А у вас еще остался огромный кусок жизни… На что вы его потратите? Ответьте себе, чего вы на самом деле хотите?
– Ничего… – глухо ответил я. – Не знаю. А вы думаете, другие люди живут как-то по-другому?
– Конечно! – В его голосе прозвучала такая убежденность, что я сразу поверил. – Они не бегут от жизни. Я много видел и тех, и других. Кто-то бежит от себя – в работу, в другую страну, в отношения. А кто-то живет полной грудью. Он знает, чего хочет от жизни.
– Да вы сами стали геологом не потому, что призвание, и жизнь звала, а в отместку, точнее, назло…
– Да, это правда! – неожиданно сильно сказал старик по ту сторону небытия, и я прямо явственно представил, как порозовели его щеки. Кстати, интересно, как он выглядит? Как отрисовала его программа?
– Да, я не хотел быть геологом, – продолжал старик. – Но я хотел почувствовать и увидеть то, что видел мой отец в экспедициях. И этого я действительно хотел! И я это увидел! И я понял мир его глазами… Кстати, быть геологом не так уж плохо. Экспедиции от многого лечат. Я не жалею, что стал геологом. Нет, не жалею.
– Уговариваете себя?
– Почему вы решили?
– Повторы. Это уговаривание.
– Не думаю. Если б не экспедиции, я не встретился бы со своей женой. А вот тут уж я себя не предал! Вы знаете, сколько на моих глазах людей оставались одинокими, разводились, женились или выходили замуж только потому, что подошел срок и попался вроде бы неплохой вариант – непьющий, работящий, рукастый, богатый – это если женщина делает выбор… А если мужчина – из хорошей семьи, там, я не знаю, симпатичная… Вот вы женились по любви? Вы любили когда-нибудь вообще?
– Ладно, старик… Моя жизнь – это моя жизнь. Я не люблю о ней рассказывать. И так пришлось недавно много о ней говорить… Хорошо, что кончилось… Короче, вопрос у меня такой…
Вопрос я еще не придумал, поэтому изо рта выплюнулся первый попавшийся, глупый:
– А кто у вас там президент?
– Если человек не любит рассказывать о своей жизни, – вместо ответа уверенно сказал голос, – значит, ему не о чем рассказывать.
Чайник финально зашумел мощными бульками и отщелкнул клавишу вниз. Я еще раз глубоко вдохнул, резко выдохнул. Вдохнул, выдохнул. Вдохнул, выдохнул. Снял чайник с подставки, налил в кружку кипяток, поставил чайник обратно, взял из коробки пакетик с чаем и вспомнил журнальный совет: сначала нужно класть в чашку пакетик, а потом наливать кипяток. Этот совет я всегда вспоминал после того, как в моей кружке кипяток уже был налит. Пакетик лег поплавком на поверхность кипятка, и я огляделся вокруг в поисках чайной ложечки, чтобы его притопить. Ложку я тоже всегда начинал искать именно в этот момент.
Почему-то ложек не было. Такого быть не может. Так, спокойно! Спокойно. Соберись. Где тут могут быть ложки, ножи? Наверняка же в холодильнике есть колбаса или сыр. А если я захочу их порезать? Или они в лотках там уже порезанные, как и хлеб, а ложечку просто положить забыли?
Я отступил назад, к экрану. Обвел глазами невысокий холодильник со стоящей на нем печкой-СВЧ, столик. На нем только чайник, чай, сахар, три тарелки и две кружки. Опустил глаза вниз и только тут обнаружил под столешницей кухонного столика ящичек. Просто столешница над ним слегка нависала, и ящичек был плохо заметен. Я вытянул его. Ну, конечно! Тут были ложечки, вилки, ножи и даже зачем-то штопор.
Кстати, это идея. Надо будет завтра принести. Андрей ведь не говорил, что тут нельзя пить. Выпьем, Эсмарх, где же кружка?!
– Вы еще здесь?
Я непроизвольно оглянулся на дырчатый динамик у темно-зеленого экрана.
– Да. Кгхм… Чай заваривал.
– Я слышал, как вы встали. – Голос на мгновение запнулся. – И как дышали. Я старый человек. Я все понимаю…
И вдруг меня осенило! Какой же я идиот! Поверить в то, что машина может мыслить! Нет никакой машины! Ну, конечно, там человек! Такой же дурак, как я! А Фридман – наверняка такой же психолог, как и Джейн! Это все обычный психологический эксперимент. Типа того, который проводил тот знаменитый чувак, когда одни люди били других током по приказу, а на самом деле за стенкой сидел не мучимый электричеством доброволец, а актер, и притворялся, что ему больно!..
Вот только мне сейчас было больно по-настоящему. Хотя меня током не были. Меня били старичком.
Надеюсь, я его не обидел…
Ладно. Хорошо. Допустим. Но что мне теперь делать с этим открытием? Сказать о нем Фридману или оставить в неведении о моей догадке? Интересно, как я должен поступить, чтобы не сорвать эксперимент, – доложить, что я догадался, или притворяться, что верю, будто говорю с машиной?
Блин, а у деда, получается, на самом деле рак! Как его там зовут?..
– Вы извините, что я прервал разговор вот так. Я подумал… Хотя неважно. А скажите…
– Что? – спросил Булат Шаталов.
– Почему вы выбрали диалог с погасшим экраном? Ну, я-то по первости. А вы же сказали, что для вас это не первое собеседование.
Старик вздохнул:
– Мне смотреть в экран бесполезно. Я почти не вижу. Но если хотите, я включу мою камеру. А вы свою можете не включать, если не хотите.
Я отставил на стол кружку, из которой так и не отхлебнул:
– Да я даже и не знаю, как ее тут включать.
– Просто, – сказал мой собеседник. – Вам должны были объяснить. Можно голосом, сказать: «Команда! Включить мою камеру!» Или самому с клавиатуры – там есть кнопка со значком камеры. Вот я сказал «команда», и она сейчас включится…
Он еще не успел договорить, как мой темно-зеленый, едва светящийся экран сначала стал ярко-зеленым, а потом внезапно развернулся от середины картинкой.
Передо мной сидел белый, как лунь, старик с подслеповатыми голубыми глазами, затянутыми катарактой. Старческая кофта. Чуть трясущиеся руки. А за стариком – такая же комната, как у меня. У меня даже было впечатление, что он сидит прямо за стенкой, и я испытал жгучее желание выйти в коридор и постучаться в соседнюю дверь. Мне почему-то остро захотелось обнять его.
Но все, что я мог для него сделать, прежде чем выключить экран, это поставить галочку в клетке «я говорю с человеком».
– Ну как все прошло? – улыбаясь, протянул мне руку на утро следующего дня Андрей Фридман. – Извините, вчера я должен был раньше уйти, не смог вас проводить и поинтересоваться.
Мы, как и накануне, шли по тому же коридору от того же лифта, и он был так же радушен и мил.
– Отлично. Отличная работа, – я решил не раскрывать карты, не палить контору. Пусть думает, что я ни о чем не догадался. – Если их действительно машина делает, то они у вас лучше настоящих!
Андрей засмеялся:
– Вы в игрушки компьютерные не играете? Или фантастику в стиле киберпанк, может, читаете?
– Мне некогда, слава богу…
– А те, кто увлекается всем этим, считают, что все мы скоро переместимся в виртуальный мир. Вот только, думаю, мы-то как раз не переместимся, сознание переписать нельзя. Просто передадим эстафету, изначально люди именно там будут и рождаться, и умирать. Или не люди. Или не будут умирать, не знаю пока…
– А что значит «сознание нельзя переписать»? Почему?
– О, это долгий разговор. И спорный. Мы тут все копья уже сломали об это. Просто я считаю, что нельзя. К сожаленью. Или к счастью. Потому что сознание – это квантовый процесс, а квантовые состояния не копируются. Как-нибудь расскажу, быть может… Мы уже пришли. У вас есть вопросы по практической части? Как камеру, например, включать? Я вчера забыл рассказать…
– Мне уже рассказали, – я потянулся к ручке двери, чтобы зайти в свой уютный вчерашний кабинетик.
– Ну, да. Шлюз обычно проводит инструкцию и отвечает на технические вопросы.
– Мне собеседник рассказал.
– Даже так? – слегка удивился Андрей. – Ну и прекрасно. Вам точно ничего не нужно? Может, из еды чего-нибудь?..
– Вопрос один есть! Зачем там штопор?
– Где? Какой штопор?
– У меня в ящике с ложками.
– Понятия не имею. – По его недоуменному лицу я понял, что он действительно не в курсе. – Я не занимался формированием… Странно, конечно. Может, кто из прежних добровольцев принес и забыл? Я спрошу уборщиц, не выносили ли из вашей лаборатории винные бутылки.
– Сегодня вынесут! – Я полез в пакет и достал бутылку вина, которую успел прикупить, пока шел к институту от метро.
– Ха! – развеселился Андрей. – Прикольно! Надо тогда рюмки будет предусмотреть! Не думал, что кому-то придет в голову пить с виртуальными собеседниками на брудершафт…
Вино было красным, стало быть, в холодильник его ставить не будем. При комнатной температуре пусть постоит. Чили. Центральная долина. Я вообще предпочитаю южноамериканские вина. Они очень насыщенные по вкусу, густые по цвету. Почвы, что ли, там такие неистощенные? Или просто состав грунта в сочетании с климатом дают подобный эффект? Я вина стал ценить недавно, раньше я вина не пил. Раньше я вообще не пил…
Бутылка с легким стуком коснулась донышком столешницы. Я обозрел свои временные владения. Пока меня не было, комнату или «лабораторию», как они ее называют, привели в порядок – помыли кружку, вынесли мусор, положили новые бланки на рабочий столик. Все готово! Пора нажимать зеленый грибок кнопки. Но что-то я забыл…
Да! Точно! Я сделал несколько шагов к двери и повернул крутилку замка. Сразу стало как-то спокойнее и уютнее. Я в домике… Интересно, что бы сказали психологи по этому поводу? Почему я хочу от всех закрыться?
Я еще раз оглядел комнату, пару секунд помедлил и нажал кнопку.
– Вас приветствует шлюз! – сразу откликнулся динамик механическим голосом. – Вчера вы предпочли голосовое общение, поэтому сегодня мы сразу начали с него. У вас не изменились предпочтения или перейти на текстуальный обмен с помощью клавиатуры?
– Не изменились.
– Вам подобран собеседник. Если вы готовы, через несколько секунд ваш собеседник будет подключен.
– Готов.
– Хорошего общения! Напоминаю, что вы в любой момент можете выключить или включить свою камеру и попросить вашего собеседника сделать то же самое. Для включения вашей камеры вы можете воспользоваться клавиатурой, нажав на клавишу со значком камеры или произнести голосовое сообщение с командной фразой «шлюз». Например: «Шлюз, включить мою камеру». Или: «Шлюз, не показывать меня». Сейчас ваш экран по умолчанию выключен: для удобства пользователей экран и камера всегда находятся в том состоянии, в котором закончилось предыдущее собеседование. Вы можете видеть собеседника. Ваша камера…
Я махнул рукой:
– Давай уже! Почему-то вчера ты не был таким разговорчивым…
– Это вопрос?
– Нет! Запускай шарманку!
Светло-зеленый экран пригас, но тут же вспыхнул изображением, и почти сразу же динамик выдохнул:
– Йеу! Покажись, чувак!
Передо мной в такой же комнате, как у меня (мне снова показалось, что действие происходит прямо за стенкой) сидел подросток. Лет тринадцати-пятнадцати.
– Почему я тебя не вижу? – спросил он.
Я нажал на значок камеры.
– О! Есть. Не тормози, чувак!.. Ты кто? – взгляд мальчишки вперился в меня.
– Конь в пальто… Тебя не учили, что со взрослыми нужно говорить на «вы»?
– А то че? – вызывающе спросил он.
– Через плечо! Выключу тебя и все. И будут тебе тогда сверстников искать для беседы. Но вряд ли найдут.
– Ладно, – примирительно кивнул он. – Нормально. Можно на «вы». Вы кто?
– Полицейский детектив из Нью-Йорка. С бутылкой вина из Чили.
Во взгляде подростка вспыхнул интерес. А я подумал, что у меня мог быть такой вот сын. Вот как раз такого возраста. Такой же живой, такой же вихрастый…
– Почему? – спросил он.
– Что «почему»?
– Почему полицейский из Нью-Йорка говорит по-русски? И почему у него бутылка вина из Чили?
– Ну, как тебе сказать… – я развеселился. Мне удалось с налету укротить это разнузданное лохматое существо, и разговор предстоял скорее развлекательный. Мне даже было интересно, чем живет юное поколение. – Потому что в Чили делают вино, взрослые иногда его пьют и существует международная торговля. А по-русски я говорю, потому что я русский. Просто живу в Нью-Йорке и надо же где-то работать!
– Врешь!
– Мы договорились…
– Врете.
– Почему вру?
– Глупо как-то это все…
Вместо ответа я развернулся на своем вертящемся кресле, подкатился на колесиках к столику у противоположной стены, взял бутылку, подъехал назад и показал в камеру этикетку «Chile Central valley».
– Круто, – кивнул парень. – А полицейский значок есть?
– Полицейский значок остался в Нью-Йорке. Я в отпуске… А ты чем занимаешься?
Пацан поморщился:
– Ничем. Учусь.
– И кем хочешь стать?
– Кем хочу, тем не стану.
– Почему? – спросил я. А что я еще мог спросить?
Парень ответил не сразу. Он как будто раздумывал: ерничать на эту тему ему не хотелось, а серьезный ответ явно предполагал какие-то длительные и непростые объяснения, в которые он пускаться не хотел. Поэтому просто махнул рукой:
– Так…
После чего резко сменил тему:
– А полицейским в Нью-Йорке хорошо работать? Платят много?
– Хм… А ты английский знаешь?
– Отпадает, значит…
– Ладно. Давай знакомиться, мой юный друг. Зовут тебя как? Меня Александром. Надеюсь, без фамилий можно обойтись.
– А меня Виталька.
– Слушай, Виталька. – Я на мгновение задумался, стоит ли начинать этот разговор. Но у меня сына нет, не было и уже не будет, так почему бы мне не поговорить с ним, как с моим несостоявшимся сыном, хоть раз в жизни – вот таким искусственным образом? В игровом варианте. В формате психологического эксперимента. – Давай так, Виталик. Откровенность за откровенность. Я тебе расскажу про себя, а ты мне так же откровенно про себя.
– Зачем?
– Затем, что нам все равно с тобой разговаривать, так давай хоть поговорим как мужчина с мужчиной. А не как мужчина с ребенком.
Я видел, что он слегка подсобрался. Видимо, пацан был настроен на другую тональность разговора, но кроме голого ернического настроя внутри него ничего не было – ни тем для легкой беседы со взрослым дядей, ни понимания, как ее вести. И поэтому, здраво положив на одну чашу весов свою пустоту, а на другую мое доверие к нему, как к мужчине, он, разумеется, выбрал второе. Хотя и без особого желания. Видно было, что на некоторые темы говорить ему не хотелось.
– Ну, давайте…
– Слушай, Виталий. Откровенность за откровенность. Я сейчас и вправду в отпуске. Но это отпуск внеочередной и вынужденный. Потому что меня отстранили. Сначала на время внутреннего расследования, потом суда, потом обязательная работа с психологом, прежде чем я снова смогу вернуться к работе с пистолетом. История такая… Мы получили информацию, что готовится в одном из больших городов, предположительно у нас, масштабный теракт. Было известно, кто его готовит. Группу возглавляли двое террористов. У нас были их фотографии. Даже была примерно известна масса взрывчатки, а также то, что они скорее всего уже доставили ее на место предполагаемого теракта и заложили. У нас все стояли на ушах, и мы, и ФБР, и АНБ.
– Что такое АНБ?
– Неважно… Агентство национальной безопасности… И ЦРУ подключилось тоже. Но повезло мне. Причем не потому что я такой крутой крепкий орешек, а просто случайно. Я его опознал в толпе. Мы знали, что до теракта оставались то ли дни, то ли часы – просто не успевали на них выйти и взять. И вот я его увидел. У него внешность, конечно, уже другая была, но я узнал.
…Что узнал с затылка, я даже говорить не стал, чтобы и вправду не выглядеть в его глазах суперменом. Я не супермен. Я очень от этого далек. И я самому себе очень не нравлюсь.
– И пошел за ним. А он почувствовал, видимо. И когда он вошел в торговый центр, чтобы запустить детонатор, мне пришлось в него стрелять.
– Убил? – с живой готовностью услышать ответ спросил пацан. Он меня внимательно слушал. Для него это было кино.
– Убил. Но не только его. Под пули попала маленькая девочка. Так что ее я тоже убил. А ее беременная мать, которая шла с ней рядом, и на глазах которой я убил ее дочь, она не смогла потом родить, так что этого второго ребенка я тоже убил, получается. У нее случился выкидыш… Ты знаешь, что такое выкидыш?
– Знаю. Я выкидыш. И жертва аборта…
Пауза, кажется, затянулась. Мне теперь нужно было отвести глаза от угла комнаты, куда непроизвольно сбежал от экрана мой взгляд, снова посмотреть на него и ответить. Спросить, кто ему это сказал…
А кто это мог быть?.. Отчим? Сверстники? Пьяная мать?
Плохо еще, что он смотрел прямо на меня как раз в тот момент, когда я отвел глаза после этой его фразы. Глаза ушли сами. Я не успел сообразить и удержать взгляд на его детском лице с большими глазами. И получилось, что он меня смутил. Надеюсь, он этого не понял. Взрослый дядя просто задумался и отвел глаза. Он еще не настолько опытен по жизни, чтобы понять мои чувства, мое замешательство.
Я взглянул на него испытующе. А он просто смотрел на меня. Он не понял моей внутренней бури. Или понял?
Ладно. Продолжаем диалог с этим мальчиком, который по моей идиотской идее, теперь казавшейся мне неуместной, моделирует моего сына – в интимном пространстве, за закрытой мною на ключ от всех дверью.
– Кто тебе это сказал?
Только бы не мать! И не отчим!
– Неважно. Есть кому. А какая разница?
Большая разница, сынок. Дети – например сверстники – глупы и им многое прощается. Они и матом могут обложить. Впрочем, матом было бы лучше…
– Просто меня тоже так называли, – ответил Виталику супермен и крепкий орешек. Эх, надо было мне сыграть эту роль супермена, добавив в свой рассказ меньше соплей и больше мужественности. И тогда бы он поверил, что даже дразнимый гадкий утенок может стать суперменом и нью-йоркским полицейским. Но я избрал неверную тактику и налил соплей а-ля «откровенность за откровенность». Каковые сопли меня, видимо, переполняли и искали выхода, не найдя его во взрослой аудитории.
Я чуть-чуть выкрутил фитиль мужественности, но аккуратно, чтобы это не прозвучало нарочито бодро, и уверенно произнес:
– Меня и по-другому называли. Так что из-за такой ерунды падать духом нет смысла. И ты всегда можешь стать тем, кем хочешь. Если действительно этого захочешь! – Я уже почти и сам в это поверил. – Вот ты кем хочешь стать?
– Ну, допустим, капитаном. Капитаном дальнего плавания. Я люблю море и корабли.
– Ну так в чем проблема? Ты им станешь!
Должна же передаться моя уверенность этому моему несыну в этой моей единственной в жизни попытке поговорить с неслучившимся сыном! Я был бы идеальным отцом – так я всю жизнь полагал. Я бы никогда не повторил ошибку моего отца, поскольку на собственном примере знаю, как это важно – иметь отца, думал я… Хотя, конечно, это была странная идея – проиграть на чужом мальчишке тренировочное отцовство. Смог бы я внушить в подобной ситуации своему нерожденному сыну уверенность? Или правильно рок лишил меня такой возможности в связи с ролевой отцовской бесталанностью?
– Виталик! Нужно только поверить в себя и…
Вместо ответа мальчик вдруг отодвинулся от стола, и я увидел инвалидную коляску, в которой он сидел.
Какое-то время мы молчали. Он все уже сказал этим движением. А я не мог говорить. Я чувствовал себя последним идиотом. Который вдобавок требовал называть взрослого дядю на «вы»…
Я сглотнул.
– Ну, слушай… Я понял. Но есть же выход. Всегда есть какой-то выход. Если судьба дает тебе лимон…
– …сделай из него лимонад, – скривился в саркастической улыбке парень. – Плавали, знаем.
– Нет. Если судьба дает тебе лимон, засунь его судьбе в жопу!
И он вдруг засмеялся. Неожиданно и звонко. И меня слегка отпустило. Я уже знал, что сказать. И мое образование мне сейчас пригодится.
– Желание быть капитаном – не заданность. А просто хотелка. Но человек умеет хотеть очень многого! Интересных вещей в мире хоть жопой ешь! – Кажется, вторая «жопа» в течении минуты – это перебор и бодрость у меня в голосе нарочитая, но мальчик, кажется, этого не заметил. Он слушал. – Человек может научиться хотеть другого. Более великого, чем перевозить зерно на сухогрузах. Например, узнавать тайны! А что нам подкидывает больше всего тайн в мире? Природа! И чтобы познавать ее, физику-теоретику, например, не нужны ноги. Только голова, бумага и карандаш. И такой человек может продвинуть обычными математическими формулами человечество вперед на три порядка дальше, чем какой-то капитан, который развлекается вождением кораблей с калийными удобрениями.
Я слегка крутнулся в кресле:
– Ты вообще представляешь, сколько еще тайн природы не раскрыто?!. И каких!
Я понимал, что он сейчас спросит, каких тайн, и потому мозг у меня работал с гудением, как трансформатор, мне нужно было позарез выдать ему сейчас что-то из загадок природы, что могло бы захватить и подхватить его. А как назло ничего не вспоминалось.
– Каких тайн? – Его глаза загорелись интересом и надеждой. Надеждой на еще могущую состояться жизнь.
– Да вот хотя бы… – Моя голова стала горячей от усилий вспомнить что-то из прочитанного в студенческие и более поздние времена. Ну! Ну! Давай! Что там говорил Андрей Фридман?.. – Например, науке неизвестно, что такое сознание и можно ли его переписать на другие носители. Вот у тебя ноги не слушаются. А если переписать сознание человека в искусственный электронный мозг, оборудованный искусственными конечностями, – в сто раз более сильными? Или просто в компьютер морского корабля, чтобы ты сам был кораблем и управлял собой. Капитан-корабль! Или вовсе переписать сознание в компьютерный виртуальный мир, где человек уже может иметь любое тело, выбирать любую жизнь?.. Ну, или физику возьмем. Откуда взялся наш мир…
– Из Большого взрыва.
– А до него что было? И что послужило причиной – почему, где и что именно взорвалось? Что было вокруг? Почему существуют гравитация, время? Ведь многие физические законы безразличны ко времени. А в мире людей время почему-то есть. И оно необратимо. Сделал ошибку – уже не поправить. И потом всю жизнь мучаешься.
– Физиком надо родиться, – неожиданно трезво вдруг сказал мальчик. – А у меня трояк.
– Не обязательно быть физиком! Можно писателем – самому придумывать миры. И это проще. И интереснее. Достаточно начитать много книг, тогда уловишь стиль, манеру, способы изложения… А потом начнешь писать и распишешься. Я сам когда-то писал – и прозу, и даже стихи. Про любовь, правда, и в довольно зрелом возрасте. Но, стихи, к сожалению, сейчас никому не нужны, а вот писать книги… Самому жить в этих виртуальных мирах, представляешь! Поначалу у меня не получалось, а потом наловчился.
– И почему ты не стал писателем?
Я даже не обратил внимание на то, что он перешел на «ты». Да он и сам этого не заметил.
– Время было такое. Надо было зарабатывать. У меня тогда дочь заболела, очень много денег уходило на лечение. И не сложилось, наверное, поэтому. А может, просто недостаточно хотел. Но если бы я был прикован к одному месте, как ты, пришлось бы писать – как Пушкину в Болдине. Болдинская осень – слышал же?.. Делать было нехрена, дожди, хмарь, холерный карантин, из дому не выйдешь, и он столько там наваял!.. Так что твои ноги, которые не ходят, – это, может быть, подарок судьбы, чтобы усадить тебя за стол и заставить писать…
– А я один рассказ написал! – перебил Виталик и смутился, подумав, наверное, что я сейчас попрошу его прочитать. Мальчишка в этот момент был совершенно живым. В смысле, полным жизни, она к нему на мгновение вернулась, наполнив смыслом и надеждой это худенькое тело. А вдруг ему хватит этого не на пять минут, а на целую жизнь?
– Ну вот! Ты книги читаешь?..
– А что мне еще остается?..
– Слушай! Я думал, зачем я купил сегодня бутылку. Вот зачем! Давай за это выпьем! За твое будущее.
Я вскочил с кресла, в два шага оказался у стола, взял бутылку, грохнул ящиком, схватил штопор, сунул его в стакан – да, жаль, что тут нет рюмок! – и снова оказался возле рабочего стола с экраном, зеленой кнопкой, ручкой и лежащей анкетой с номером и двумя пустыми квадратами…
Стекло стакана краешком коснулось пластика экрана. Звона не получилось. Улыбающийся мальчишка, которому передалось мое возбуждение, с той стороны экрана прислонил к экрану сжатый кулачок.
– Ну, вздрогнули! – Я чуть приподнял стакан и отпил примерно половину его содержимого. – За тебя! И твои будущие миры.
Мальчишка вместо того, чтобы сделать вид, будто пьет из воображаемой кружки, просто постукал сжатым кулаком себе по голове, словно утверждая эту мысль или забивая себе в голову будущие миры и тома.
– А тебя и правда так называли? – спросил он, когда я поставил наполовину опустошенный стакан (не надо, наверное, много пить при детях) на стол, прямо на анкету.
– Как?
– Жертва аборта…
– А-а… Да, было один раз, кажется. Или два. Может, три.
– А почему?
Я пожал плечами:
– Дураки потому что… Может, чаю выпьем, Виталик? У тебя ведь тоже есть чайник? А то я пью вино, а ты…
– А почему тебя так назвали?
Я вздохнул.
– Мы тогда жили довольно плохо. И вообще не в Москве. В другом городе. Отец тогда нас… В общем, отец с матерью расстались по каким-то причинам, я еще маленький был. А жили в коммуналке, и я, когда был примерно в твоем возрасте, услышал, как соседка моей матери выговаривала на кухне: «Вот, Катька, ведь сомневалась ты тогда, и я тебе тоже говорила – делай аборт. И ведь пошла уже! На кой ляд развернулась от порога?.. Теперь бедуешь одиночкой, по людям полы моешь». Не знаю, почему мать хотела сделать аборт и почему не сделала, но слышал это не только я, но и сын соседки. Он был года на три меня старше. И с тех пор называл меня иногда жертвой аборта. Пока его мать не услышала и не дала ему по губам. В кровь разбила… Я, кстати, даже не знал тогда, что такое аборт, в первый раз тогда такое слово услышал…
– А почему она хотела тебя убить, мать-то? – просто спросил Виталик.
– Да говорю же, не знаю… Я и забыл уже эту историю напрочь. Совсем в голове ее не было. Ты вот напомнил… А у тебя-то отец есть?
– Был, – Виталик кивнул. – Он в шахте погиб.
– Прости. Я не знал.
– Это давно было. Я еще маленький был. Он шахтер был.
– Так ты, получается, не в Москве живешь?
И передо мной вдруг во всей красе развернулась картинка провинциального моногорода, где мужики работают в шахтах, потому что никакой другой работы нет, а у его матери, оставшейся с сыном-инвалидом на руках, теперь нет и мужика. Небось, тоже, как моя мать когда-то, лестничные пролеты по подъездам моет… Я взял в руки стакан с остатками вина и залпом выпил.
– Нет, не в Москве… – Виталик затряс головой.
– Ладно, Виталь. Ты это… Не буду спрашивать, про что твой рассказ, который ты написал, но ты когда что-нибудь напишешь, откладывай надолго. И потом через месяц-два на свежую голову прочтешь и сразу все ошибки увидишь. Я имею в виду не орфографические и не запятые там всякие пропущенные, а – стилистические. Что-то тебе глупым наверняка покажется, наивным. Это нормально. Это не потому что ты глупый или бесталанный. А потому что ты растешь – как писатель. И свои ошибки видишь. Понял? В общем собирай все в отдельную папку. Заведи специальную и все файлы туда кидай.
– Файлы?.. У меня нет компьютера. Только смартфон вот. – Виталик взял со стола и показал мне в камеру свой телефон с косой трещиной вдоль экрана. – Но на нем не попишешь. Я в тетрадках пишу.
– В тетрадках… Слушай, Виталь, я еще выпью, ладно?
Виталик пожал плечами, а я поднялся, налил из бутылки еще с полстакана вина и залпом выпил. Зря продукт перевожу. Хороший продукт. Так водку надо пить…
– Слушай, Виталик… Ты оставь мне свой адрес, ладно? Я пришлю тебе компьютер.
Лицо мальчишки вдруг каким-то неуловимым образом изменилось, словно он вспомнил что-то такое, что забывать было никак нельзя. Некоторое время он сидел и молча неотрывно глядел на меня широко распахнутыми внимательными глазами, словно впервые увидел. А потом вдруг протянул руку куда-то в сторону, и экран погас.
– Виталик! Витя!.. Черт. Шлюз! В чем дело?
– Технических проблем со связью нет, – равнодушно проинформировал механический голос. – Сеанс закончен собеседником. Не забудьте заполнить анкету.
Что за хрень!
Я опять встал, долил в стакан остатки вина из бутылки. Вдохнул запах – хоть теперь понюхать ароматы, на последней порции – и ничего не ощутил. Выпил залпом…
Бросил бутылку в мусорную корзину. Свинтил со штопора пробку, швырнул туда же. Смял пакет, в котором принес бутылку. И отправил следом.
Прошелся по комнате.
– Шлюз! Я могу поговорить с этим мальчиком завтра?
– Программа данного собеседника финализирована.
– Что это значит?
– Сегодня у данного собеседника был последний день.
– Ладно, а ты можешь связать меня с Фридманом сейчас?
Повисла пауза.
– Такого собеседника нет в базе, – через две секунды тишины отозвался динамик.
– Это администратор или как у вас это называется… Начальник всего этого.
– Шлюз предназначен только для генерации связи между собеседниками. Если вам необходимо связаться с другими субъектами в своем мире, воспользуйтесь иными каналами связи. У вас еще есть вопросы?
– Нет. – Я достал из кармана пиджака, висящего на спинке крутящегося кресла, мобильник.
– Благодарю вас. Не забудьте поставить галочку в анкете. Когда будете готовы начать новое собеседование, нажмите зеленую кнопку.
Я посмотрел на смартфон, потом на анкету. Взял ручку, придвинул к себе листок и задумался. Вспомнил голубые глаза и непричесанные вихры мальчика. А чего я, собственно, думаю? Чиркнул пару раз в углу анкеты, расписывая ручку, и поставил большую галку в клетке «человек».
После чего нажал на экранчике смартфона «вызов» напротив Фридмана.
А потом сразу «отбой»…
Я никак не мог решить, сейчас мне обратиться с моей просьбой к Андрею или позже. С одной стороны, раскрывать свои карты – о том, что я догадался про психологический эксперимент и что все его участники суть живые люди, – мне почему-то не хотелось. С другой, признаться в этом позднее, наверное, еще хуже – получается, я знал и не сказал. Может, я им смажу результаты своим враньем, точнее, тем, что не признался? Да и по горячим следам ему, наверное, проще будет найти мне адрес.
Накинув пиджак, я прошел к лифту и, когда он открыл двери с целью меня проглотить, я послушно проглотился, шагнув в его стальное равнодушное нутро, и после секундного колебания нажал пятый этаж, где был кабинет Андрея.
Дверь его кабинета была не до конца закрыта, и я уже протянулся к ручке, чтобы войти, как вдруг сквозь щель услышал английскую речь. И насторожился. Даже не поняв сначала, почему. Просто повернул голову и прислушался. Кажется, Фридман говорил с какой-то женщиной. Причем говорил по видеосвязи, поэтому ее голос мне было слышно не очень хорошо, он булькал и пропадал. Однако несмотря на это показался мне знакомым.
– …почему ты это сделал, господи, зачем ты так поступил? – почти простонал этот женский голос.
– Прости. Я был неправ, – успокаивающе проговорил Андрей, и по его интонации я понял, что на самом деле он так не считает. – И я прошу прощения – в тысячный раз уже! И в тысячный раз говорю: я не мог поступить иначе. Это означало бы предать себя. И я до сих пор считаю, что не я, а ты, отказавшись, предала меня. И нашу любовь.
– Какая это любовь! – задохнулась женщина. – Какая это любовь, если ты отправил меня…
Дальнейшей тирады я разобрать не смог и уверен, что Андрей тоже не разобрал из-за помех. Связь просто подвисла на несколько секунд, сожрав фразу. Но я также был уверен, что Андрей понял, что она хотела сказать.
– А при чем тут это? Да, любовь! И да – послал! Я тебя до сих пор люблю. Уверен, и ты меня. Но ты сделала свой выбор, и выбрала не меня, а ее. Хотя результаты были у тебя на руках. И хотя я настаивал. На кой черт ты тогда ходила сдавать анализы, если результатами не воспользовалась?
– Ты сам сказал сходить…
– Твою мать! А я просто так, что ли, попросил? Ради развлечения?.. Как так можно было поступить – раздавить жизнь и счастье двух людей ради… Ради пустоты!
– Это не пустота! Она не пустота! Она наша…
– Это сейчас она не пустота! – перебил Андрей, который почти кричал. – Сейчас! Но тогда она была пустотой, никем… Ты же естественник, почти врач! Ты же не религиозная фанатичка из этих… И тем не менее, ты отказалась, ты выбрала ярмо на всю жизнь вместо счастья… я не понимаю, я этого не понимаю! Не понимал тогда и не понимаю сейчас! И никогда не пойму!
– Она человек!
– Нет! Это она сейчас человек. Но тогда она им не была. Тогда ее вообще не было, и все можно было исправить. Но твоя тупая бабская… я не знаю… прихоть, дурь, животный инстинкт самки… И этот инстинкт самки победил другой инстинкт самки – тот, который притянул тебя ко мне. А значит, из двух нас – ее, которой еще не было, и меня, который был, – ты выбрала ее. Она оказалась для тебя важнее, черт побери!
– Ты даже не хочешь ее увидеть? Я набрала, чтобы показать тебе ее.
– Не хочу. Зачем? Если бы я ее хотел… Я бы не ставил тебе тогда никаких условий. Я бы не отправил тебя на скрининг… Я хочу нормальной жизни! Я хочу жить своей жизнью, а не чужой. Я не хочу всю жизнь перешептываний за спиной и сочувственных взглядов. Я не хочу сам себе сочувствовать всю жизнь, а потом думать, что будет с моим ребенком после моей смерти… Все можно было исправить. Ты не захотела. Ты предала меня и нашу любовь!
Динамик планшета что-то пробулькал…
– Не обвиняй меня в эгоизме! Эгоисткой оказалась ты! И дурой к тому же… Господи! – Андрей почти простонал. – Надо ж было так растоптать жизнь трех человек!..
Я развернулся и тихо пошел по коридору к лифту. И только нажав кнопку первого этажа, догадался, чей это был голос, и о чем они говорили.
Серый утренний асфальт, пересеченный кое-где усталыми темными трещинами, послушно подстилался под мои кроссовки. Наверное, по московским меркам я выглядел нелепо – пиджак и кроссовки. Но я настолько давно жил в свободном мире, где плюют на условности, что мне доставляло удовольствие взламывать стереотипы той страны, которая когда-то был моей родиной, а потом равнодушно выплюнула, как выбитый гнилой зуб.
Да, кажется бабье лето подходит к концу, и осень дальше будет постепенно поворачивать на зиму. Зонтик у меня есть, а вот куртки я не взял. Отвык. Придется, наверное, купить. Или обойтись каким-нибудь тонким свитерком под пиджак? Успею же до холодов улететь?..
Слева нарисовался тот магазин, где я вчера покупал вино. Зайти, что ли, купить еще одну бутылку. Или уж сразу водки?
Подумав пару секунд, я все-таки зашел в магазин. И неожиданно для себя купил шампанского. Не пойдем на поводу у судьбы! Покажем жизни, чего мы хотим!..
Помахивая таким же пакетом, что и вчера, я вошел в двери института, но вместо того, чтобы сразу приложить пропуск к турникету, подошел к окошку вахтера.
– Здравствуйте. Не обратили внимание, Фридман уже пришел? На месте?
Вахтерша отложила кроссворд, подняла на меня светлые глаза, не улыбнулась. Седая челка, двое внуков, зять пьет, живут наверняка все вместе в «двушке» где-нибудь на окраине города или в ближнем пригороде.
– Кажется, проходил. Да, прошел! Вспомнила. С трубой.
– Спасибо…
По дороге к лифту я все же решил сначала заскочить в свою рабочую конурку, чтобы поставить бутылку в холодильник. Во-первых, охладится, как положено шампанскому, во-вторых, чтобы не выглядеть перед Андреем алкоголиком. Ему, наверное, уже доложили про вчерашнюю пустую бутылку.
И уже войдя к себе в узкий кабинетик, подумал, что идти обратно, в принципе, не к спеху. Схожу к Фридману во время обеда, захватив с собой из холодильника сыр с колбасой, заодно чаи с Андреем погоняем. Ну, или вечером забегу, вчера не вышло поговорить, сегодня попробую…
Я закрыл холодильник, сложил пустой пакет – пригодится, и вчера не нужно было выкидывать, – накинул пиджак на спинку крутящегося кресла, хлопнул зеленую кнопку, и пока разгорался экран, по традиции сделал четыре шага к двери и повернул крутилку замка.
– Запускай, запускай, – покрутив пальцем в воздухе, поторопил я шлюз, который привычно зачитывал мне свои механические приветствия и инструкции. – Да. Голосом. Да, с изображением. Давай уже…
Я плюхнулся в кресло. Потом сразу встал, пошел наливать в чайник воду из кулера. Чай-то ведь – наше все! Он как Пушкин!
– …через несколько секунд ваш собеседник будет подключен.
Я захлопнул пластмассовую крышку, поставил чайник на подставку. Щелкнул внизу выключателем. Кружка и стакан из-под вина, которые я вчера оставил на рабочем столе, были вымыты и стояли на месте. Глянул вниз. Мусорная корзина очищена. Хорошо они тут работают. Как у нас, в Америке.
– Почему я вас не вижу? – спросил живой женский голос за спиной.
– Иду! Прошу прощения…
Я направился от чайного столика к монитору, но сесть не успел. Потому что увидел на экране ее.
– Сукин сын!
Я бросился к двери, рванул ручку. Да я же ее сам закрыл только что… Злобно дважды крутнул ручку замка, рванул снова и выскочил в коридор в желании бежать по лестнице туда, к Фридману, – чтобы орать, выть, трясти за грудки… А через два шага опомнился. Темнота в глазах упала куда-то вниз, к паху, и провалилась к пяткам, оставив в голове звон и пустоту.
Что я делаю? Что со мной? Что я хотел ему проорать? С ума схожу я, что ли?
Но ее там не может быть! Просто похожий человек. Или похожий образ, если это не люди…
Интересно, а она меня узнала?..
С бахающим сердцем я вернулся. Экран светился зеленым. Изображения не было.
– Вернуть сеанс…
Ничего. Так… Забыл командный позывной.
– Шлюз! Вернуть сеанс!
– Это возможно, если собеседник не переключен на другой канал.
Прошло томительных две секунды.
– Подключаю собеседника.
Я вперился в зеленое свечение. Оно чуть дрогнуло и от середины растянулось в изображение… пустого кресла.
– Там есть кто?
Где-то за пределами поля зрения раздался звон посуды и голос:
– Простите, теперь я отошла за чаем. Вы просто так резко убежали.
Женщина с такой же кружкой, как у меня, села в кресло по ту сторону экрана и поставила кружку на стол – прямо напротив моей.
Это была она!
Но она меня не узнала. И значит, это была не она.
И уже понимая всю бессмысленность вопроса, я зачем-то спросил:
– Инна?
– Нет. Меня зовут Марина. А вас?
– Александр… Вы меня не узнаете?
Она несколько секунд недоуменно изучала мое лицо – как будто Инна могла его забыть! – после чего сказала:
– Нет. Не узнаю, разумеется. Почему я должна вас знать?.. А вы куда, кстати, так убежали? Я удивилась.
– Я сам удивился, Марина. Последние дни я только и делаю, что удивляюсь, – на себя и на мир. Он открывается мне новыми гранями. Но сегодня особенно…
Я говорил, сердце мое все еще бешено колотилось, а сам я жадно глядел на это лицо, которое когда-то потерял. Если моя догадка верна, если там и вправду настоящие люди, то как такое может быть? А как может быть, если не живые?.. И тут же перед глазами всплыло лицо жены. Которой я, конечно, забыл вчера позвонить.
– Почему «сегодня особенно»? – спросила Марина, наклонив голову в точности так, как это делала Инна. Надо же!..
– А у вас всегда была такая прическа?
Марина подняла глаза, как бы посмотрев на свою челку.
– Вообще-то она у меня разная была. В разные эпохи – своя. А что? Не нравится? – Она непроизвольно и очень кокетливо поправила волосы.
– Я привык к другой…
– М-м… Поняла. Вы хотите сказать, что я очень похожа на какую-то вашу знакомую…
– Похожи?!. Нет! Одно лицо! Просто одно лицо. Только прическа другая. Даже движения одинаковые! Вам сколько лет?
– Ну-у… А, хотя… Тридцать пять. А вашей этой Инне сколько?
Я задумался, прикидывая, пока Марина дула на чай.
– Ей сейчас было бы… тоже где-то так. Тридцать шесть, наверное, уже исполнилось. Какой сейчас месяц, сентябрь же ведь?..
– Почему «было бы»? – Марина оставила кружку.
– Она умерла.
Я не вдавался в подробности, но отчего-то почувствовал, что на краткий ответ рассчитывать уже не могу. И был прав.
– Почему она умерла?
Я посмотрел на внимательное лицо собеседницы. А почему ты спрашиваешь?..
В самом деле, почему она интересуется? Надеюсь, это естественный интерес – отчего могла умереть молодая женщина, так похожая на нее. И насколько похожая! Я до сих пор в себя не приду!
– Несчастный случай.
Марина продолжала смотреть на меня, и мне пришлось продолжить:
– Острая кровопотеря. Она умерла во время операции.
Ну что ты молчишь? Я уже сказал все, что хотел. Я протянул, было, руку к кружке, но она продолжала ждать ответа, и я убрал руку. Продолжил:
– Неудачный аборт. Хотя мне кажется, если честно, она просто не хотела жить…
Теперь тебе достаточно?.. Тут только она отвела взгляд и немного двинулась, чуть сменив позу. Я неслышно вздохнул и взял кружку.
– Это был твой ребенок? – Она так естественно перешла на «ты», как будто имела на это право. И это право появилось вот только что – после моей последней фразы. А у меня возникли обязанности.
– Да, мой.
Она на некоторое время задумалась:
– Но это, конечно, не жилищные условия и вообще не быт?
– Ты про что? – Я тоже внезапно для себя перешел на «ты», хотя еще секундой раньше ничего подобного не планировал. Оно само получилось.
– Ты отправил ее на аборт не из-за ерунды, конечно. Не из-за того, что жить негде было, не из-за…
– Я ее не отправлял!
Марина вздохнула:
– Сама? Это хуже. Мужик может женщину заставить, она слабая. Но если баба сама решилась… Значит, была в большой обиде. Ты не хотел этого ребенка?
– Слушай, я ее не отправлял! И я хотел ребенка. Я сказал, что буду помогать…
– …но не женюсь, – догадалась Марина. – Ты женат!
– Блин… Вот как так получилось? Мы с тобой разговариваем пять минут, может, даже меньше. А я уже рассказываю тебе о таких вещах. Что за хрень…
– Действительно странно, – согласилась Марина. – Но ведь это не каждый раз с тобой так? Это, наверное, не первое твое собеседование?
– Не первое.
– Ну! А я о чем! И ты никому раньше через пять минут…
– Да. Не рассказывал через пять. И через десять. И вообще не рассказывал. Не вываливал свою жизнь… Об этом даже моя жена не знает, прикинь! Про аборт.
Марина снова очень знакомо наклонила голову:
– Но ты же понимаешь, почему так сейчас получилось? Почему через пять минут знакомства ты мне это говоришь?
– Нет… Да… Потому что вы похожи. Ты – как она. Одно лицо. Я как будто с ней говорю. Но не с ней, конечно, а… не знаю, как сказать…
– Угу. Эффект неожиданности сработал. Тебя просто выбило. Я видела, как ты вылетел, увидев меня.
– Слушай, – я потряс головой. – Ты не психолог, часом?
Марина вздохнула:
– Я-то, часом, психолог. А она не была, случайно?..
– Нет! Инна бросила психфак. Еще на первом курсе. Надо было работать, чтобы больную бабку содержать. Но это еще до меня было.
– Интересно. – Марина сложила пальцы в раздумье – пальчик к пальчику, словно держала между кистями рук небольшой мяч или большой грейпфрут, – и в этот момент мне показалось, что она не так уж и похожа на мою Инну, та никогда не складывала руки подобным образом в холодном раздумье. И прическа вон совсем другая. И немного брови не такие… И почему меня так накрыло вдруг? Аж в глазах потемнело…
– Интересно, – повторила Марина. – Бабушка, значит. А родители ее, Инны?..
– Она сирота, – из меня само вывалилось это редкое употребляемое в современном языке слово, и оно, едва вывалившись, вдруг полоснуло жалостью по сердцу. – У нее родители погибли в автокатастрофе. Ее воспитывала бабушка. Ну, и вот, когда она состарилась, соответственно, их роли поменялись…
– Так, – Марина оценивающе взглянула на меня. – А когда она решилась на… на этот роковой шаг, на аборт, ее бабушка была еще жива?
– Нет, – я покрутил головой, опустил глаза. – Она раньше умерла. Задолго…
– Это хорошо, – кивнула Марина.
Я взметнул голову, секунду подумал и тоже кивнул:
– Да. Это хорошо…
Некоторое время мы сидели молча, и я думал, кто из нас первым заговорит. Понял: первым заговорит тот, кому это больше надо. Значит, я.
– Я всю жизнь этого боялся. И не хотел, чтобы это случилось. – Я посмотрел на Марину. Она слушала, хотя пока не понимала. – Влюбиться, в смысле. То есть я женился на очень хорошей женщине. Лучшей. Все мои однокурсники к тому времени уже женились…
– И тебе пришла пора.
– Да. Ну, детскую любовь в школе я не считаю… И вот мне встретилась. Красивая. Очень понимающая, добрая. Любящая. Мне казалось, что это важнее – чтобы тебя любили, а не ты. Так оно надежнее. Мне так казалось… И я поэтому не хотел, чтобы мне встретилось что-то такое… От чего бы мне снесло крышу и что поставило бы под удар мою семью – человека, за которого я принял ответственность. Который положился на меня.
Марина подняла палец, привлекая внимание и прося вставить слово:
– А твои родители всю жизнь вместе прожили, я так понимаю?
– Нет. А вот у Лены, у жены, как раз вместе. Это вот я и называю «из хорошей семьи». А я как раз хотел такую.
– Из хорошей семьи девочка Лена… – задумчиво проронила моя собеседница. – Как ты и хотел… И ты, конечно, ей все рассказал, да? О том, какая беда с хорошим мальчиком случилась – произошло, чего ты так боялся – ты влюбился. Но ей, конечно, ничего не угрожает! Ты ее не бросишь! Ты бросишь ту, которую любишь. Причем с ребенком. А как иначе? Да? Ты же хороший мальчик!..
Так. Кажется, психолог на том конце провода кончился. Немного его там было налито. Быстро опустело. И осталась на донышке только обиженная кем-то – хорошо, что не мной, – женщина.
– Марин. – Я теперь неотрывно смотрел на экран, на лицо собеседницы. – Ты сейчас себя слышишь? Ты говоришь не как психолог! Откуда эти саркастические интонации? Что, знакомая по жизни ситуация нарисовалась?
Надо сказать, она быстро взяла себя в руки. Отрицать не стала, потому что положение было слишком явным. А лучший способ обороны – это наступление. И она в него перешла.
– А кто тебе сказал, что я должна вести себя с тобой как психолог?
Хороший ход. Действительно, я же ей за сеанс не платил. Но это на дурачков. И у меня есть на это ответ.
– Твой диплом! Твой диплом мне это сказал. Обученный художник рисует как профессионал, а не как ребенок из детсада. Балерина не налажает и на дискотеке. Профессиональный фотограф композицию кадра даже на мыльнице выстроит. Писатель как пятиклассник не напишет, просто не сможет. Опытная медсестра в вену даже бесплатно попадает. А психолог не будет впадать в истерики и бабство в разговоре с человеком.
Пока я говорил, по ее лицу, как по колеблемому ветром полотнищу флага прошла целая гамма эмоций. И конец моей тирады пришелся на смиренное успокоение.
– Ты прав. Тут мое личное подключилось. Сэмоционировала. Даже диетолог может иногда съесть пирожное. Но лучше, если никто не видит.
– Будем считать, что никто не видел… Значит, ты тоже в женатого влюбилась? – И чтобы не дать ей возможности соврать, сказав «нет», я уточнил: – Кем он был? Похож на меня?
Марина словно в первый раз оценивающе взглянула на меня. Отвела глаза.
– Есть что-то. Не внешне только, а по поведению. Но женщины вообще на внешность мало внимания обращают. Так что это мог быть и ты… – Она вдруг изменила интонацию и опять изучающе взглянула на меня. – А я правда на нее сильно похожа?
– Ну, сейчас мне кажется, уже чуть меньше, чем в первый момент, но, в принципе, да, сильно.
– Ага. И скажи мне тогда вот сейчас, – Марина как-то незаметно перехватила инициативу, снова заговорив о том, что ее волновало явно больше, чем меня, – ты теперь не жалеешь, что променял любовь на стабильность?
– Честно?.. Не знаю. Иногда всплывает такой вопрос, но… Тут ведь дело не в стабильности и не в привычке, как вам, бабам, кажется. А, наверное, в ответственности. Перед человеком, который на тебя рассчитывал…
– Да-да, прикрываться ответственностью… А ты говорил ей перед свадьбой, этой своей Лене, что не любишь ее?
– Блин! Вы, бабы, чеканулись на этой любви! Любовь – это игрушка! Иногда – помеха. Любовь для жизни – не главное! Как раз второстепенное! Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Брак, основанный на любви, как известно, менее стабилен, чем на расчете. Я не имею в виду расчет, там, денежный или финансовый, а – человеческий! Если тебе этот человек подходит, понимает, любит…
– Ага! Любит!
– Да, любит! Женщине полюбить просто, а разлюбить трудно. Вам даже на внешность плевать. Женщина и Квазимодо полюбит. Я, знаешь, читал, кто-то оставил наблюдения за ездовыми собаками на Аляске…
– Да хер с ними, с собаками! – разозлилась Марина. – Вот так вы всегда предаете любовь…
– Нет! Нет, Марина! Как раз не предаем. Потому что из-за какой-то там любви не уходим от человека! Любовь неживая, а человек живой. А предать можно только человека.
Марина так всплеснула руками, что едва не задела кружку с чаем. Он, наверное, уже остывает там у нее…
– «Не предаем!» Надо же – «Не предаем»! «Не живая!» Ты отправил… Ну, не отправил впрямую, но косвенно отправил свою женщину на аборт. Живую. Убил. И ты не виноват! Не предал!
Я поморщился.
– Да! Так вышло, – сказала за меня Марина, передразнив мою сокрушенную интонацию. – И ты, значит, не предал никого, да? Не предал природу? Не предал себя? Или ты тоже неживой? Не предал любимую женщину?.. А вот нелюбимую женщину, которая, наверное, и сейчас с тобой…
– Со мной. И не говори, что она не любимая. Чем больше я с ней жил, тем больше любил. Просто это другая любовь.
– Привычка! А не «другая любовь»…
– Нет, – жестко отрезал я. – Не привычка. Это по-другому называется – человечность. Ты не знаешь такого слова. Потому что ты самка!
Она замолчала.
– Я предлагал же тебе… тьфу… Инне предлагал жить втроем, но и она, и Лена отказа…
В лице Марины снова что-то неуловимо изменилось, она сделала непроизвольный жест, и я замер, замолк на полуслове.
– Так вот с кем ты сейчас говоришь!..
Действительно. Я оговорился. Я ни на секунду не забывал, с кем говорю, – с Мариной, психологом, – но на мгновение, видимо, из подсознания прорвалось… Прорвалась недосказанность. Я и вправду после нелепой смерти Инны потом много говорил с ней – и мысленно, и во снах. Что-то пытался объяснить. Что-то такое, что сейчас вот пытаюсь опять рассказать Инне-Марине. Оправдаться, что ли?..
– Вот жена твоя, наверное, обрадовалась, что соперница умерла, – задумчиво сказала Инна. И это снова не было речью психолога, но речью женщины.
– Нет. Не обрадовалась. Я ей не сказал. Ни про аборт, ни про смерть. Сказал просто, что мы расстались.
– Забыла спросить, это важно, – Марина поджала губы. – Ты из-за детей с ней не развелся? С женой своей? У вас дети есть?
Я вздохнул. Еще один вопрос на засыпку…
– А что – малые дети в твоих глазах – оправдание для предательства любви?
– Нет… Да! В какой-то степени. Это по крайней мере можно понять. Дети страдать не должны.
– У твоего хахаля были дети?
Слово «хахаль» ей очевидным образом не понравилось. Но она ответила:
– Нет. У него не было.
Я наконец в первый раз отхлебнул из своей остывающей кружки:
– Поэтому ты его и не понимаешь. Действительно, как же можно не оставить какую-то там нелюбимую бабу, ради вот любимой?.. А если он через пяток лет и тебя разлюбит? И также бросит? Как можно, строя семью, на это полагаться, на эмоции, чувства?
– А на что тогда полагаться? Был бы человек хороший?
– Да, представь себе! Человек, с которым ты понимаешь, что проживешь всю жизнь, – надежный, преданный…
– Запомни, – веско сказала Марина, – баба преданная только такая, которая любит.
– Да. Верно. Я потому и говорил, что женщина должна быть любящая. Чтобы женщина любила – это важно. А для мужика главное – слово. Иначе это кобель, который сегодня с одной, а завтра с другой…
– То есть ты хочешь сказать, что мне с ним даже повезло – хороший человек и мужик попался, не бросил, не предал эту свою?.. Да?
– Да, – просто ответил я.
И она вдруг тоже сбросила накал эмоции, словно махнула рукой на весь мир:
– Слабое утешение, Саша… Ты, кстати, не ответил. У вас дети есть?
– Нет. Была дочь. Она умерла от рака. Лейкемия. 5 лет ей было.
– Прости…
После этого «прости» я должен был остановиться. Но я уже не мог:
– Она очень тяжело умирала. Ей было очень больно. Очень. Она даже просила: «Мама, помоги мне умереть». От боли. Ленка рассказывала… Я не слышал этого, слава богу. Все почти время на работе проводил. Было тяжелое время. Надо было на лечение… Хотя сейчас я понимаю, что это самооправдание – деньги. Мне просто не хотелось возвращаться домой.
– Прости…
– С тех пор Ленка здорово поседела. Она просто красится, – объяснил я, на секунду забыв, что Марина, в отличие от Инны, мою жену никогда не видела. – Я потом столько раз во сне ее встречал – дочь свою, говорил с ней… Ее Светой звали. Это мое любимое имя женское. Я всегда хотел дочь, мы много спорили с женой, как назвать ребенка. Ей имя Света очень не нравилось. Говорила: «Это последнее, на что я соглашусь!.». Какая-то у нее одноклассница была Света, с которой у Лены не сложилось, она рассказывала… Но я настоял. Сам игрушки дочери покупал. И Ленка видела, что для меня значит дочь и… Мне казалось: вот она скоро пойдет в школу. Я с ней буду задачи решать, мне хотелось… Потом замуж выдам… Думал, как встречу ее жениха – человека, который у меня дочь захочет отнять. И это ей еще пяти не было! А потом вот это – врачи, больницы… Похороны. Я даже хотел на них не ходить, представляешь? Так не хотел видеть ее мертвой!
Марина слегка сдвинула брови:
– А второй ребенок? Почему второго не родили потом?
Я снова вздохнул и сделал несколько крупных глотков уже остывшего чая:
– Потому что, когда Свете был год, Лена залетела. Даже странно, что залетела, не должна была вроде… Короче, мы решили, что сейчас рано второго заводить. Она сделала аборт, но неудачно. И после аборта она уже забеременеть не могла. Хотя врачи все говорили: у вас там все в порядке. Но понятно было, что уже не в порядке. И уже не будет в порядке. Никогда…
– Возможно, психосоматика, – предположила Марина. – Может, она решила, что у нее все дети будут такие получаться, склонные к лейкемии и таким вот страданиям… И организм отказался беременеть. Такое часто бывает. Даже в моей практике было. Аборт скорее всего ни при чем.
Я пожал плечами. Мысль о психосоматике мне не понравилась. Марина тем временем слегка потерла виски:
– Я поняла. Инна появилась потом, после всей этой истории. И ты не мог бросить Лену. И даже меня, похожую на твою Инну как две капли воды, но при этом живую, которую ты просто на щелчок можешь полюбить по старой памяти, любовь сама включится… ты все равно отвергнешь? Во второй раз, да? Потому что ты – хороший человек?
Вместо ответа я еще раз отхлебнул из кружки.
– Слушай, у меня чай остыл. Я пойду новый сделаю.
– Я поняла…
И пока, отвернувшись, я возился с чаем, она отключилась. Я стоял с кружкой дымящегося чая, смотрел на зеленый экран и понимал, что просить шлюз вызвать абонента на сеанс бесполезно.
Опустил глаза на белый листок и лежащую на нем дешевую шариковую ручку. Думать тут было нечего: любящая баба – это эгоистичная самка. То есть «человек».
Я шел по коридору. Ехал в лифте наверх. Снова шел по коридору пятого этажа к кабинету Андрея. И все время думал – мне взять у него только адрес пацана или попросить еще адрес Марины?
Не жирно ли будет? А главное, нужен ли мне ее адрес? Стоит ли повторять старые ошибки, наступать на прежние грабли? Ведь все уже давно успокоилось. Зачем мне сейчас ковырять старые раны? Да даже не раны, а просто рядом со старым шрамом прочертить новый. И не только себе. Но и Лене. И Марине – для нее ведь это тоже старые грабли. Конечно, она не захочет на них наступать. Но…
Но ее лицо стояло перед моими глазами словно пятнадцать лет назад. Живое. А не то, которое мне потом часто приходило в воспоминаниях – бледное, бескровное, в морге… Надо же какие бывают совпадения в жизни!
Ну, собственно, вот и дверь фридмановская… Ладно, решу по ходу разговора.
Я дважды коротко стукнул и, не дожидаясь ответа, потянул ручку. Я был готов к тому, что дверь будет закрыта или Андрея в кабинете не окажется, но он сидел за столом. И ничего не делал. Просто тупо смотрел перед собой.
– Категорически приветствую! – Мое нарочито бодрое приветствие в глазах вселенной проконтрастировало с его меланхоличным видом, разразившись беззвучной молнией за окном. Где-то над Москвой полыхала далекая гроза.
– Здравствуйте, – Андрей встал и вышел навстречу, протянув руку. – Как ваши дела?
– Да прекрасно. Общаюсь…
– Люди?
– Люди. Галочки ставлю все справа… А вы что такой невеселый, Андрей?
– Да так, задумался. – Фридман показал на стул. – Чаю хотите?
– Ой. Да я целый день только и делаю, что чай пью. Даже поесть забываю. Боюсь даже, не просрочились бы там продукты в этом вашем холодильнике.
– Не просрочатся, – Андрей все же подошел к тумбочке, проверил уровень воды в чайнике и нажал клавишу. У него был такой же чайник, что и в моей каморке или «лаборатории», как ее тут называли. – По идее, нарезку проверяют на срок хранения, когда убираются после вашего ухода. Должны, я думаю, новые продукты класть, если срок годности истекает. А старую уборщицы выбрасывают, наверное, или домой забирают, чего добру пропадать…
– Это хорошо. Выбрасывать жалко.
– Жалко… С сахаром? – Чайник начал шуметь, и Андрей опустил в пустую кружку чайный пакетик.
– Нет. Не надо. Я в тот раз с вашим вареньем и так согрешил. У меня по отцовской линии диабетики сплошные. По материнской тоже. Поэтому жена следит, чтобы у нас дома сладкого не было.
– А жена тоже в Москве? – удивился Фридман.
– Нет. Дома…
– «Дома», – задумчиво повторил он. – А для меня «дома» – это здесь. Удачно вы перестроились на другую страну. Молодец.
– Бинты рвут, – сказал я когда-то давно вычитанную фразу.
– В смысле?
– Ну, если бинты присохли к ране, по чуть-чуть отрывать их больно, долго и мучительно. Поэтому опытные доктора их срывают одним рывком. Очень больно – но уже в прошлом! Я где-то читал.
– И вы, значит, оторвали родину…
– Оторвал.
– Знаете, прямо завидую, – Андрей налил в кружку кипятка и поставил передо мной. – А у меня вот так не получается. Уже и страну поменял, а прошлое все не отрывается.
– Хм… Так обычно бывает, если позади остается женщина.
Вместо ответа Фридман отошел к окну и уставился на бессмысленный пейзаж за стеклом с грозовыми тучами на горизонте. Снял очки, достал из кармана платок и начал их протирать. Я молчал. Очки, видимо, протирались плохо, потому что он возился с ними довольно долго. Потом водрузил их на место и подошел ко мне:
– У вас дети есть?
– Нет, – ответил я, не вдаваясь в подробности. – И что самое интересное, меня сегодня уже спрашивали об этом.
– Кто?
– Собеседники. – Я поколебался, вгонять ли мне в подробности Андрея, задавая встречный вопрос о детях, и будет ли это честно, ведь из вчерашнего подслушанного разговора я примерно представлял его ситуацию. Непростую. Но с другой стороны, не зря же он спросил меня о моих детях. Ведь этот вопрос так легко обратить, он ведь почти автоматически предполагает ответное «А у вас»? Может, он этого и ждет, чтобы выговориться? – А у вас?
По тени, которая пробежала по его лицу, я понял, что не угадал. Фридман взял тяжелую паузу.
– Нет! – наконец сказал он гораздо решительнее, чем требовал простой вопрос. И я понял, что он убеждает сам себя.
А как бы я ответил на его месте, интересно? И какое бы решение принял в его ситуации? Боюсь, такое же, как и он. Типичное мужское: с глаз долой – из сердца вон. А Джейн приняла другое решение и родила, несмотря на результаты скрининга…
– Слушайте, Андрей, у меня к вам такой вопрос, точнее, просьба, поэтому я и пришел…
Казалось, он был рад сменить детскую тему:
– Да, конечно. Слушаю!
– Вы не могли бы мне дать адрес одного, а лучше двух участников вашего эксперимента?
– А где вы с ними виделись? – удивился он. – Мы специально раскидали лаборатории по зданию и по городу, и по времени так, чтобы участники не обменивались впечатлениями и оставляли, так сказать, свое, «чистое мнение», без привнесенных помех.
– В каком смысле? – не понял я. – Мы же друг с другом общаемся целыми днями?
Фридман непонимающе уставился на меня. Потом догадался:
– Вы говорите о собеседниках?
– Ну, да. А о ком еще?
Фридман посмотрел на меня очень странно:
– То есть вы хотите получить от меня не адрес таких же добровольцев, как вы? А хотите получить адреса ваших собеседников за экраном, что ли?
– Не всех. Двух.
Какое-то время он молчал. Потом мотнул головой:
– Надо же! Каков успех, однако! Вы настолько, значит, прониклись их человечностью, что подумали, будто я вас дурю, получается?.. Даже не знаю, радоваться или обижаться.
– Так. – Я поднял руки. – Можете не сообщать. Просто я обещал одному мальчишке на инвалидной коляске, что куплю ему ноутбук. У него нет, а ему очень надо. Можете адрес не давать, если по условиям эксперимента есть запрет на общение, но тогда просто передайте компьютер, я ему куплю… Это же вы можете сделать?
Фридман все так же внимательно смотрел на меня:
– Вы, значит, решили, что вам и другим участникам эксперимента будут в качестве собеседников представлены в случайном порядке, помимо компьютерных персонажей, живые люди – видимо, такие же добровольцы, как и вы? И что это классический тест Тьюринга?
Я отрицательно покачал головой:
– Нет. Я думаю, что это просто большой психологический эксперимент… не знаю… на расчеловечивание, например, где люди должны выносить друг другу оценки, признавая в собеседниках людей или не признавая, то есть расчеловечивая их по каким-то признакам, поскольку априорно подозревают, что это не живые люди. Типа классических экспериментов на агрессию и насилие против себе подобных. Вам, я думаю, интересно, что в людях отвращает их друг от друга, заставляя обезличить и расчеловечить будущую жертву. Как-то так.
Фридман во время этой речи не сводил с меня глаз. Потом почесал пальцем за ухом.
– Надо же! Идея красивая, наверное, для психологов. Но я не психолог. И мы все – а нас тут целая команда – не психологи. И тот эксперимент, который мы проводим, сто́ит на много порядков больше, чем какие-то психологические тесты. Поэтому, кстати, мы частично и переместились из Америки по странам Третьего мира – ради экономии, здесь добровольцам можно меньше платить, электроэнергия дешевле, а значит, эксплуатация нашего распределенного интеллекта обходится дешевле. Кубитные сборки стоят в разных странах… Вы не обиделись, что я назвал Россию страной Третьего мира?
– Это больше не моя страна. У меня тут практически никого не осталось. Вот кроме того мальчика, быть может, и…
Я хотел назвать для полноты еще одного человека, но Фридман перебил:
– Нет никакого мальчика. И я не могу дать вам ничей адрес! Все, что я вам говорил, правда. Все собеседники, с которыми вы говорили, находятся по ту сторону реальности. Их нет в нашем мире. Они фиктивны, если хотите. Это персонажи – как в кино. Только в отличие от кино, они об этом не знают. Они не знают, что их нет. А если вы им это скажете, они не поверят. Потому что их окружает целый мир со своей историей, другие люди, точнее, такие же персонажи. И они проявляют себя только во взаимодействии с себе подобными. По этому принципу все и делалось… Мы с ними можем взаимодействовать – через шлюз. Который сводит концы с концами, упрощенно говоря. Устанавливает раппорт между нашим миром и виртуальным. Миры же не в точности совпадают и не могут. Поэтому нужен переходник.
– А я там есть? – задал я вдруг неожиданно для самого себя странный вопрос.
– Вы? – удивился Фридман. – Откуда вы там? Вы здесь. Мы же никого там искусственно по деталям не прописывали, это и невозможно. Они сами создают себя – как и мы. Если вам интересны принципы, я могу вам рассказать.
Я вспомнил лицо Инны, точнее, Марины, потом вихрастого голубоглазого мальчика на инвалидной коляске и сказал:
– Да. Мне интересны принципы.
– Хорошо. Расскажу. Только вы мне прежде ответьте, почему вы все время ставили галочку напротив клетки «человек»? Открою вам секрет, практически все добровольцы ставят галочку в этой клетке, как мы и рассчитывали, потому в моделировании сознания сразу отказались от имитации, от алгоритмов и перешли к другим принципам… Есть небольшой процент тех, кто упорно ставит «минусы» в левой графе анкет, но мы думаем, они это делают в знак протеста против того, что персонажи слишком уж похожи на людей, что и вызывает внутренний протест, поэтому они цепляются за какую-нибудь ерунду, типа неправильно пришитой пуговицы – и дают отрицательную оценку. Так сказать, протестное голосование… Кстати, я вам еще один маленький секрет открою, почему мы избрали такой допотопный способ – отмечать выбор ручкой на бумаге, а не галочкой на экране…
– Кстати, да. Почему?
– А потому столь архаичный способ, что нам нужно было нечто выделенное, знаковое, зримое, ощутимое, сопровождаемое лишними движениями и мышечным усилием, пусть даже легким. Это нам психологи посоветовали… У нашего с вами поколения, с детства привыкшего к бумаге и ручкам, это имеет вот такое конкретное воплощение. К тому же именно так до сих пор голосуют на выборах, а политические выборы отмечены мозгом, как нечто важное, как значимый выбор. Поэтому – бумага и ручка. И вы наверняка даже полсекунды думали прежде, чем поставить значок.
Я молча кивнул.
– Вот видите! Правильно, значит, сказали психологи, которые отрабатывали методику… Эту паузу они тоже предсказали. Эта пауза, если она есть, означает, по их мнению, вашу собранность, понимание ответственности, внутреннюю самопроверку… Вот я вам все секреты раскрыл. А теперь вы мне ответьте – почему вы ставите галочки в клетке «человек»?
– Потому что вижу в них людей. Это самый общий ответ. А если в частностях и деталях, то… Знаете, они совершенно по-человечески несчастны. В деталях несчастны. А из деталей, из мелочей и складывается жизнь.
Фридман слегка нахмурился:
– Вы полагаете, это отличительный признак человека? А я читал, что человек создан для счастья, как птица для полета…
– Я полицейский. Уже довольно много лет. Прошел путь от полицейского с улицы в плохом районе до теперь вот детектива. И я столько повидал…
– Я понял. Профессиональная деформация личности. Если бы вы были онкологом…
– Нет! – запротестовал я. – Я и до полицейского… Я же не всегда был полицейским! До этого я работал в науке. Прикладной, правда. Но все равно пришлось сломать жизнь, страну поменять, начать снова – на совершенно другой социальной арене. Думал, дело в географии. Но и там оказалась та же боль, только уже не моя, а других людей, причем во множестве. Но и моя боль тоже никуда не ушла…
– И что – все собеседники, с кем вы говорили, так уж несчастны?
– Я увидел все то же самое в моих собеседницах, как в зеркальцах, что вижу и тут. Абсолютное отражение нашей дурацкой жизни. Зачем вы создали еще одну, Фридман? Этой, что ли, мало? Увеличили только количество несчастий и несчастных, которым не может даже служить утешением, что они – ненастоящие, потому что они себя осознают, как настоя…
– Вот! А вы уверены, что осознают? Что это не глобальная имитация программы, которая научилась выделять в себе взаимодействующие в виртуальной среде единицы и выдает вам их реплики?
– Не знаю. А какая разница?.. Вам виднее, вы ведь еще не рассказали, как вы их там эмулируете, эти личности.
– Вы прямо сделали из нас демиургов, – слегка обиженно сказал Фридман, – которые сотворили ад, чтобы люди в нем страдали! Думаю, все зависит от восприятия. Вы – человек меланхоличный, с тяжелым жизненным опытом. А сангвиники, настроенные позитивно, наверняка найдут, что люди по ту сторону виртуальности довольны жизнью, имеют свои мелкие радости и совершенно не хотят умирать.
– А они у вас там сами умирают? Или машина просто стирает их файлы за ненадобностью?
Фридман решительно отставил кружку своего ритуального русского чая, который не столько пьется, сколько символизирует общение:
– Машина, точнее, виртуальная среда в ней стирает персонажи не более злонамеренно, чем нас с вами стирает природа! Да, они умирают! Но сами. Как мы. И сами возникают, беря информационные коды от разных действующих единиц… Вы просто не понимаете, как это все устроено, как работает система.
– А чего тут понимать! Вы сделали тех, кто боится умирать. И они у вас умирают. И знают об этом – что умрут. То есть страдают все сто процентов, потому что смерть – самая большая неприятность в нашей жизни, скажем так. Пока их не было, этих «единиц», как вы их называете, пока они не жили, они и не страдали. И не причиняли своим существованием страдания другим. Некому было страдать! А теперь есть. Сколько их там у вас в этой виртуальной среде? Тысяча? Сто тысяч «единиц»?
Фридман вздохнул:
– Миллиарды…
Вагон метро качало, и в такт этим потряхиваниям качало головы пассажиров. За окнами мелькали страшные кабели, которых я боялся в детстве. Когда мы с матерью переехали в Москву, я был уже в достаточно сознательном возрасте. Мать рассказывала, что я и раньше ездил на метро, ведь они с отцом до своего расставания меня, конечно же, привозили в столицу, но я этого не помнил и страшных кабелей тоже. Мне запомнилась как первая поездка в метро именно та, которая случилась после ухода отца и нашего с мамой переезда – именно она открыла мне страшную «кабельную изнанку» подземного транспорта. Эти события – их расставание и наш переезд – произошли почти одновременно, словно меняя место жительства и всю окружающую обстановку, мать пыталась зачеркнуть прежнюю жизнь и переписать судьбу наново. Потом я с теми же целями поменял целую страну. И у обоих нас не получилось – судьба с переломанным в середине жизни хребтом так и осталась прежней, только теперь еще и калечной…
Зато с тех пор я уже хорошо помню себя. Словно до расставания отца с матерью мне не нужно было ни о чем заботиться, даже себя помнить, я растворялся в них полностью, а потом вдруг жизнь повернулась неожиданным железным боком, и наступила предельная ясность: надо бороться, в жизни случается всякое, она может слизнуть одного из родителей просто ни с того ни с сего. А кто помешает также смахнуть второго? И я очень привязался к матери. И отвязался от отца.
Наверное, из-за этого прояснения неприглядности жизни и метро открылось для меня своей неприятно-страшной изнанкой – там, за черными стеклами вагона, оказывается, висели на серых бетонных стенах страшные кабели! Мне даже смотреть на них не хотелось, помню, я опускал глаза и отворачивался, стараясь видеть что-то другое, – ярко-желтые стены вагона, смешные плафоны, разноцветную схему метро, которую в результате выучил практически наизусть еще до того, как пошел в школу.
Сейчас эта схема сильно изменилась! Она разрослась какими-то невиданными станциями, цветными полосами, пересечениями. Хорошо, что я катаюсь по старым, знакомым с детства линиям, уже не боясь страшных, мелькающих за окнами кабелей, потому что привык к ним и понял: в жизни изнанка – везде.
Собственно, я на них сейчас и не смотрел, тупо вперившись в окно. Я ни на что не смотрел. Перед моим мысленным взором стоял Андрей Фридман и рассказывал о том, «как работает система». Вспоминая подробности этого разговора, я думал – поверил я ему или нет? Я точно знал, что разговаривал с людьми – настоящими и живыми, а не имитациями! Но и не поверить Фридману после его объяснений тоже не мог. Система работала…
Перед Андреем стояла уже третья кружка с чаем. Он исправно наливал каждый раз себе горячего чая, делал один или два хлебочка, потом надолго забывал о нем, и чай остывал. После чего, попробовав его и поморщившись, Андрей выливал чай в раковину и делал себе новый. Я с болью смотрел за столь катастрофическим растранжириванием пакетиков. А что вы хотели? Я вырос в небогатой семье!..
– Помните, мы с вами говорили, что создается не одиночный разум, это невозможно. А создается сразу множество разумов – множество взаимодействующих единиц, которые обмениваясь сигналами, постепенно развиваются, как в личностном плане – воспитанием, так и в социальном смысле – как эволюционирующая сообщность?
– Я помню этот разговор, – прервал я Андрея, наблюдая очередной пар над очередным его чаем. – Я даже сейчас его воспроизведу по памяти, а вы скажите, если я где-то ошибусь и что-то неправильно запомнил… Вы тогда говорили, что для эмуляции личностей используется не вся мощность машины, как я понял, а машина используется для создания какой-то виртуальной среды, внутреннего мира, в котором взаимодействуют персонажи, и таким образом происходит их «галтовка», как вы изволили выразиться. Кстати, мне, как бывшему технарю, этот термин очень понравился! Только я не могу понять, почему часть машинного ресурса для производства личности оказывается результативнее, чем весь ресурс? А учитывая, что личностей этих, как вы сказали, миллиарды, это становится еще больше непонятно. Чего там на каждую остается-то?
– Все еще «непонятнее»! – Фридман строго посмотрел на меня. – Там ведь не только личностей миллиарды! Огромная часть вычислительной мощности тратится на создание среды вокруг них, то есть там еще миллиарды животных, растений… Вы, наверное, представляли, что там один город, как в игре «Цивилизация», в котором тысяча человек, или что-то в этом духе?
– Да, примерно так я себе это представлял.
– Значит, я неверно донес идею в прошлый раз. Когда я говорил, что мы воспроизвели среду, я имел в виду, что мы просто задали граничные и начальные условия и запустили виртуальную эволюцию. И она докатилась до примерно нашего времени.
– Погодите, – был уже вечер, и я почувствовал, что от обилия новой информации у меня слегка опухла голова. – Погодите. Это же… Это же невероятные вычислительные мощности, насколько я понимаю.
– Не понимаете. Не понимаете даже, насколько огромные! Тем более что нам пришлось запускать целые гроздья эволюций – мы их, конечно, направляли и подправляли некими отправными и реперными точками, корректировали, задавая направления, насколько это было вообще возможно, чтобы они пришли к варианту, удобному для исследований… ну, это долго объяснять… но все равно число вариаций и случайностей таково, что мы потратили уйму времени, и все равно пришлось создавать коррекционный шлюз, чтобы актуализировать язык, биологию и географию. Вы же не думаете, что русский или английский языки там возникнут в результате эволюции, как и у нас? Или что там возникнет Москва?.. Нет, конечно! Поэтому какие-то чисто внешние атрибуты сводит шлюз. Он же достраивает изображение. Вы же будете шокированы, если вдруг окажется, что у них зеленая кожа, например, или рога – и никогда не признаете это человеком…
– А она у них зеленая?
Фридман вздохнул:
– Видите, как сложно… У них вообще нет кожи, цвета и тела! Это цифровые наборы. Просто они так организованы, чтобы соответствовать других цифровым наборам, – среды и себе подобным. Впрочем, как и мы тут. Если нас с вами взять и оцифровать, и оцифровать среду вокруг нас, мы тоже будем друг другу соответствовать… ладно, это неважно, а то уйдем в дебри… Кроме того, там ведь и темп течения времени другой, как вы понимаете, это же ускоренная эволюция. Поэтому без шлюза не обойтись.
– Так. Погодите. – Я протестующе замахал руками, перестав что-либо понимать. – Если у них нет кожи и цвета, почему вы сказали, что она зеленая?
Фридман дернул плечами:
– Ну должен же я был что-то сказать! Мы же беседуем!.. Шучу! Просто я пытаюсь объяснить всю эту систему и понимаю, что это довольно непросто. Вот скажите, отчего вам кажется, что у вас кожа телесного цвета? Да просто оттого, что у вас такие ощущения! Другого ответа нет. Данный сигнал, то есть данную частоту электромагнитной волны, попадающую вам в датчики, – в глаза ваши, вы интерпретируете, как телесный цвет. Осознаваемые нами ощущения есть нечто первичное для нас, наше, индивидуальное, присущее только сознанию, осознаванию мира. И это как раз есть предмет наших исследований, по сути. Мы ведь не знаем, есть ли там, в «мире цифр», ощущения, какие они, что этим эволюционирующим существам кажется «красным» и кажется ли им вообще что-то. Точнее, не знали, теперь знаем.
Я затряс головой – рук для выражения эмоций мне уже не хватало. Фридман понял мои недоумения и попытался было начать объяснения снова, но я его перебил:
– А вы сами-то беседовали с ними?
– Нет. Эксперимент на данной стадии этого не предусматривает. Мы, как экспериментаторы, для объективности должны сделать выводы не благодаря своим кажимостям, а благодаря статистической обработке ваших кажимостей. Но по завершении эксперимента я – просто ради любопытства, – конечно же, с кем-нибудь побеседую, мне интересно. Но только в качестве иллюстрации, а не в качестве самоубеждения в чем-то. Такая схема методологически выстроена потому, что предмет изучения очень тонок и по определению субъективен – у нас ведь одни субъекты исследуют других на предмет субъектности или объектности. Других способов нет. Ну, это как в жизни, мы ведь не солипсисты и признаем наличие в других людях таких же мыслящих существ, как сами, – признаем в них субъекты. Хотя убедиться в этом не можем – мы же не можем почувствовать чужие ощущения и прочитать чужие мысли! Поэтому просто верим в то, что они тоже есть. Нам остается только предполагать, что у других людей мысли и душа существуют, и они подобны нашим.
– Душа?
– Ох, не цепляйтесь к словам, Саша! Ну, психика!.. Я понимаю, что с налету это трудно… Мы сами проводили целые часы в жестоких спорах об этом. Философов даже привлекали. Не говоря уж о психологах. Сначала вообще хотели только психологов подключить к тестам. Но потом решили, что обычные люди тут будут компетентнее, они не перегружены избыточными знаниями из области бихевиоризма… ну, то есть поведения и его особенностей… Вообще, давайте с другой стороны зайдем. Вот как определить, есть ли у частицы заряд? С помощью другого, пробного заряда, то есть с помощью другой заряженной частицы! Вот вы – такой пробный заряд. Который должен почувствовать поле другого. А я – не заряд! Я исследователь, то есть представляю собой изучающий субъект, а вы – объект изучения вместе с вашими собеседниками. Точнее, вы – инструмент. И мы смотрим, как наш инструмент отреагирует на изучаемые «заряды». Есть в них такое же «поле человечности», как у вас, или нет? Потом для объективизации подбиваем статистику.
Я удивленно хмыкнул:
– Я прямо не верю, что вы не беседовали с ними… А что, кстати, говорят предварительно собранные результаты, статистика ваша? Вы же говорили, что некоторые ставят галочку не там, где нам всем бы хотелось…
– Точной цифры не назову, не все данные еще поступили в обработку, поскольку эксперимент продолжается, но… Кстати, тут важно еще было не дать добровольцам общаться между собой, чтобы не было наведения и взаимовлияния от этих «пробных зарядов» друг на друга. Важны личные оценки! Но предварительно могу сказать – практически все поставили отметку во второй графе. Как и вы.
– И что это значит для эксперимента?
– Что эксперимент, по всей видимости, удался. И, наверное, собеседники действительно являются носителями самосознания.
– Что значит «наверное»?
– Очень высоковероятно.
– Хорошо. Допустим. А дальше что?
– Дальше? Диссертации защищать! Получать нобелевки и писать статьи! – засмеялся Андрей. – А в широком смысле, мы теперь можем создавать целые миры! В будущем, с появлением более мощных квантовых компьютеров – целые вселенные. Правда, цифровые, внутри машины.
– Зачем?
Фридман почесал голову.
– А зачем человек вышел в космос? Зачем первооткрыватели шли открывать проливы и новые земли? Интересно! Это наука. Она самодостаточна. Приспосабливают новые открытия к практическим нуждам уже другие люди – инженеры, купцы.
– Я, честно говоря, с трудом представляю, как это можно использовать в практических целях.
– Про электромагнетизм тоже сначала так думали. Когда-то, в середине девятнадцатого века, какой-то чиновник английского казначейства спросил у Фарадея, какая польза от изучения электричества. И тот ответил: «Сейчас не скажу, сэр, но когда-нибудь вы обложите это налогами». Как это можно будет применить? Черт его знает!.. Может, никак! А может… Ну, например, – я просто фантазирую! – можно проигрывать на серии эволюционных сценариев возможные варианты развития событий в реальном мире. Чтобы… я не знаю… избегать каких-то опасностей или быть к чему-то готовым.
– То есть целые миры, миллионы людей… миллиарды! Будут там гибнуть, а мы будем их изучать?
Фридман почесал макушку еще яростнее:
– Ну, тут, конечно, вопросы научной этики. Но все же лучше спасать реальный мир, проигрывая сценарии на компьютере, чем рисковать своей цивилизацией.
Я постучал пальцем по столу:
– Мы, добровольцы, отмечаем на ваших бумажечках, что там настоящие люди. Конечно, с нашей точки зрения, они не настоящие! Но, как вы сами сказали, они об этом не знают, воспринимая обмен электрическими сигналами внутри машины, как свою жизнь. Как и мы, кстати. Я уже подзабыл всю науку, конечно, со своими убийцами, насильниками и террористами, но мы с вами тоже ведь живем в мире электромагнитных сигналов, господин Фридман! Вся химия и биология – это же чистый электромагнетизм!
– Да, – кивнул Фридман. – Вы ничего не подзабыли, не кокетничайте! Вся химия – это чистой воды обмен электромагнитными квантами между атомами, точнее, между их внешними электронами. Все эти водородные, ковалентные связи… А сами атомы не распадаются потому, что внутри атомов идет такой же обмен виртуальными фотонами между ядром и электронной оболочкой!
– Почему виртуальными?
– Значит, кое-что подзабыли, – заулыбался Фридман. Казалось, он был рад уйти от темы этики и морали в сторону физики. – Потому что если бы они обменивались реальными квантами, то теряли бы энергию, чего не происходит. Я не физик, конечно, в полной мере, но, на мой взгляд, эти виртуальные кванты – просто некий математический конструкт для объяснения. А в реальности нужно мыслить квантовой нелокальностью… Впрочем, это мы так далеко уйдем от темы.
– Да. Слишком углубляться не будем… Но если у нас тут обмен электромагнитными сигналами, и у них там тоже обмен сигналами электромагнитными, то чем наш мир «реальнее» их мира? Тем более что в их мире тоже есть сознание?
На этот вопрос Фридман мне не ответил. Ну, если, конечно, не считать ответом его фразу: «Тем, что мы создали их! Мы – боги!..»
На следующий день погода снова испортилась. Прямо с утра небо опять заволокло тучами, и я вспомнил, чем еще мне не нравилась бывшая родина – здесь не было неба. Нормального синего неба. Тут его «выкидывали», как говорили раньше, словно дефицитный товар, и за ним нужно было охотиться. И еще здесь было мало солнца – по той простой причине, что солнце обычно располагается на небе. А небо – частично летом и практически всегда зимой и в межсезонье – было загорожено от народа какой-то серой занавеской. И тут заговор!
Внимательное изучение прохожих через окно номера привело меня к выводу, что температура, по счастью, еще не обвалилась настолько, чтобы заставить меня срочно кидаться и принимать меры по утеплению организма. А зонт у меня в чемодане был. Хороший, привезенный из самой Америки зонт. Китайского производства.
Настроение у меня было с утра, несмотря на предательство погоды, неплохое, я даже удивился: в Нью-Йорке весь последний месяц я в таком настроении не просыпался. А раньше, когда будильник рывком вырывал меня из черноты на службу, я вообще не просыпался, считай. Просто продирал глаза и в таком состоянии входил в окружающее пространство. При этом никакого настроения у меня тогда, похоже, вообще не было. Я не думал о нем. Просто вставал и шел. А вот сейчас задумался.
А чего это мне так весело? Так не может быть долго…
И действительно, раздался звонок. Ну вот, я же говорил!.. Сейчас кто-нибудь что-нибудь скажет. Взглянул на экран – Ленка вызывает. Как обычно без видеоизображения, чтобы уменьшить трафик и помехи.
– Да, Лен! Слушаю тебя!
– Привет. Проснулся уже? Чего не звонишь?
– Да забыл вчера. А ты чего не спишь? У вас там ночь уже…
– Да не спится что-то, – голос жены был грустным, и я подумал, что приличное утреннее настроение, с которым я проснулся, сейчас начнет растворяться, как кусок рафинада в горячем чае. Но оно на удивление не растворялось, продолжая держаться, несмотря на едкую грусть в Ленином голосе, несмотря на застилавшие небо тучи за окном. Не заболел ли я?
– А чего не спится? Как у тебя на работе?
– На работе как раз нормально, – отозвался далекий Ленин голос с другого континента и полушария, долетевший до меня через космос, через молчаливые спутники, одиноко летящие в безмолвно-черном ледяном пространстве. – А у тебя как дела? Когда вернешься?
– Пока не знаю. Тут еще не закончилось, я же подписал у них контракт. Дело не в деньгах, конечно, а просто неудобно бросать, только начав.
– Я понимаю, – ответил космический голос. – Просто скучаю. А ты не позвонил…
И я, конечно, сразу почувствовал себя виноватым.
– Лен…
Вот зачем она это сказала? И что мне на это ответить? Но она сама продолжила:
– Да я ничего, понимаю, что мог забыть, или закрутиться, или уснуть… Просто жалуюсь. Как у тебя там твоя новая нежданная работа?
– Да ты знаешь, – оживился я, радуясь, что разговор уходит от грустной темы, – очень странно, интересно и необычно! Помнишь, я звонил когда в последний раз – позавчера, что ли…
– Три дня назад.
– Ага… Я тебе говорил, что это психологический эксперимент, что я его, этого Фридмана, расколол… Помнишь? Так вот, оказалось, что не расколол, оказалось, он мне правду говорил, представляешь?
– Ты о чем?
Я даже растерялся на мгновение – что значит, «о чем»? Я же ей так подробно три дня назад все рассказывал. Чем она слушала? И вдруг понял, что слушала она не столько мою речь, сколько мой голос. Эти женщины…
– Ну, вспомни! Тест Тьюринга, я должен был говорить с имитатором интеллекта, а мне подсунули настоящих людей, и я об этом, типа, догадался…
– Да, ты говорил. И что?
– Лен! Это не психологический эксперимент на расчеловечивание или типа того, как я думал. Скорее наоборот, очеловечивания! Я действительно говорил с машиной. Я, правда, еще не до конца, не на сто процентов уверен в этом, но, судя по тому, что говорит Фридман, это действительно так! В смысле, я разговариваю с машиной. Вернее, с теми личностями, которые она эмулирует. Точнее, которые там живут, в ней. И полное впечатление, что это люди! Реально люди!
– В каком смысле? – в голосе Лены не прозвучало удивления или даже сколь-нибудь значимого интереса. Похоже, ее действительно интересовал сам мой голос, нежели содержимое речи. Ей хотелось просто со мной говорить. А может быть, она просто недопонимала, с какой необычной штукой я столкнулся, в каком величайшем научном прорыве мне довелось участвовать, с какими людьми соприкоснуться. Может, этот Фридман через несколько лет будет славен, как Эйнштейн. А я с ним вот так запросто… Может, ему и вправду нобелевку дадут – в какой только области? По математике вроде не вручают. Такое только внукам рассказывать! И вдруг вспомнил, что не будет у меня никогда никаких внуков. Точнее, у нас с Леной. Но у меня могли бы быть – с Инной, если бы не…
– Что ты имеешь в виду? – переспросила Лена.
– М-м-м. Ну, как тебе… Вот полное впечатление, что говоришь с человеком, у которого своя история, жизнь, боль, страдания, неудачи.
– А удачи? Удачи там есть у них?
– Наверное, есть. – Я вдруг задумался: а почему мне и вправду не попался ни один счастливый персонаж? Может, прав Фридман, и у меня деформация личности, и я вижу только проблемы, беды и несчастья? Ну хоть бы кто поделился со мной радостью! – Не знаю, Лен. Я как-то не спрашивал их про удачи. Но полнейшая иллюзия, что говоришь с живыми людьми! Я даже у Фридмана попросил адреса… адрес одного мальчика там… ну, с которым я разговаривал на тесте, чтобы купить ему ноутбук.
– Погоди, – вдруг заинтересовалась Ленка, явно отвлекшись от просто звука моего голоса и обратившись к его смысловому содержанию. – А ты что, видишь этих своих, с кем беседуешь? Или как это происходит?
– Я тебе рассказывал – там можно текстами вопросы набивать и ответы читать, можно только голосом, а можно включить полную иллюзию – с живым голосом и живым изображением. Вот я в последнее время так и делаю. Говорят, все испытуемые постепенно переходят к полному контакту, даже если начинают с текста.
– Да, точно, ты рассказывал… И как выглядел этот мальчик? – она произнесла это по возможности ровно. И я, как ни старался, не уловил в ее голосе чего-то стоящего за первым смыслом вопроса. Например, тщательно скрываемой попытки понять, не воспринял ли я того экранного мальчика слишком близко к сердцу, как, например, нашего несостоявшегося сына.
– Ну-у… Такой обычный. – Я тоже сделал свой голос спокойно-описательным, не собираясь рассказывать ей о том, что мальчика воспринял близко к сердцу именно потому, что Лена не смогла родить мне сына. И самим своим существованием не дала сделать этого Инне. – Русый мальчик. Голубоглазый. Инвалид. Не знаю, почему инвалид, не стал спрашивать, в коляске сидел. Отца нет, погиб в шахте… Блин, теперь вот думаю, какие могут быть шахты в цифровом пространстве? Хотя, наверное, такие же, как и вихрастые мальчики-инвалиды.
– Машина, наверное, нарочно давит на жалось, выстраивая образы, – предположила Лена. И меня почему-то ее предположение задело. Причем я не мог понять, почему. Может, мне показался слишком холодным ее отказ посочувствовать этому виртуальному ребенку, что, впрочем, понятно: она ж его не видела! А может, наоборот, мне понравилась ее идея машинной манипуляции, которая позволит и мне снять с себя груз сочувствия. В конце концов, Фридман ведь прав – этих людей не существует, они – компьютерная графика. Они не сделаны из плоти и крови. Куски программ…
– Но понимаешь, – попытался донести я до Лены свои сомнения, чтобы она меня разубедила или, напротив, убедила до конца, – какой там уровень детализации! Я все волоски на экране вижу, одежду, у них биография, жесты, какое-то окружение за их плечами просматривается, бэкграунд…
– А детали быта какие-то есть?
– Не понял.
– Ну, статуэтки на полках, вещи окружающие…
– Нет, они как бы сидят в лаборатории, в такой же, как и я.
– Ага! – воскликнула жена. – Значит, машинные ресурсы на прорисовку быта не тратятся.
Я кивнул, как будто без видеосвязи она могла это увидеть. Но тут же исправился:
– Не тратятся! Но я думаю, что это не было бы проблемой при таких мощностях. Отрисовать комнату со статуэтками слоников на полках – не проблема, если уж человека она отрисовывает. Машина, я имею в виду…
– Я поняла… А где она берет образы? Она их как-то из фотографий разных людей составляет?
Странно, но этот вопрос мне в голову не приходил. Надо будет спросить у Фридмана. Действительно, как этот шлюз-переходник формирует изображение? Мгновение я думал, сказать Лене или нет про образ Инны-Марины. И зачем-то сказал, все-таки это дела уже прошедшие, временем давно затертые:
– Слушай, это действительно поразительно, но одна собеседница, с которой я разговаривал, очень была похожа на Инну, представляешь? Буквально одно лицо!
И по тому, как повисла на том конце линии пауза, я понял: не совсем затертые, хоть и давно минувшие! И тут же мелькнула мысль: а вдруг она подумает, что я нашел Инну, она же не знает, что ее давно нет в живых. Ведь эта мысль сразу должна прийти ей в голову, она же женщина! Мужик один едет в тот город, где у него была любовница… Зачем я ей сказал, только лишний раз напомнил и мысли направил?!.
– Может, машина анализирует социальные сети и связи и выдает каждому испытуемому те фотографии, на которые он может среагировать эмоционально? – после паузы вдруг неожиданно спокойно сказала Лена.
И ее спокойствие после странной паузы, и неожиданная мысль о поиске эмоциональных крючков в соцсетях меня одинаково удивили. По второму пункту во мне сразу включился полицейский.
– Меня нет в соцсетях, ты знаешь. И служба у меня такая, и характер. Ну, считала машина мое лицо, допустим. Но для того чтобы меня прошить на предмет всех моих связей, нужно же было машине от чего-то в Сети отталкиваться.
– От прессы. Ты в последнее время там часто мелькал лицом…
– Да, точно! Но через публикации в газетах она никак не могла выйти на соцсети Инны и как-то нас связать, тем более что… – я запнулся.
– Тем более что мертвые не ведут соцсетей, – продолжила за меня мою мысль Лена.
Теперь уже я на некоторое время завис в паузе. Так вот почему она не ревнует!
– Откуда ты знаешь, я же тебе не говорил?
– Господи! – дрогнул Ленин голос, пролетевший через космос. – Как будто такое можно скрыть! Нашлись добрые люди. И про Инну сказали, и про аборт. Если бы я не знала, что она… что ее давно нет, разве я пустила бы тебя одного в Москву? Даже несмотря на то, что прошло столько лет.
– Но ведь прошло столько лет…
– А ты по-прежнему ее любишь.
– Лена! Ну что за ерунда!
– Саш, – спокойно сказала жена. – Ты во сне по-прежнему произносишь ее имя. Все эти десять лет. Ты зовешь ее и дочь. Только эти два имени называешь. И ни разу мое…
Когда я, выйдя из гостиницы, шел к метро, мое утреннее настроение, которое казалось мне хорошим, бесследно исчезло. Нет, оно не сменилось плохим. Теперь у меня вовсе не было настроения. А была снова гулкая пустота, похожая на ту, что случилась после рокового выстрела. Что у меня с башкой?
Что у меня с жизнью?
Я шел, смотрел на прохожих и думал: вот же, наверняка у них жизнь не лучше моей, может быть, даже хуже. Если бы им рассказать, что идет им навстречу здоровый физически, крепкий, женатый настоящий американец, живущий в своем доме, с неплохой зарплатой, с хорошей будущей пенсией… Сказали бы, наверное: «С жиру бесится!». Только вот во мне нет ощущения никакого жира. А есть ощущение, что жизнь из меня жир вытапливает. С самого детства я живу так, словно мне не хватает воздуха. На плечах лежит мешок и мешает развернуть плечи, вздохнуть.
Когда это началось? И почему?
Из-за ушедшего отца? Пф-ф! У половины страны такая же ситуация! Тоже мне нашел переживание!..
Из-за умершей дочери? «Бывает, – сказали бы все эти замученные простые люди, бегущие с сумками по своим делам мимо меня, опустив мутные глаза. – Отмучилась!» И ведь вправду отмучилась. Как в анекдоте… Кто же мне его рассказал? Не помню…
Попала у мужика жена в автокатастрофу. Прибегает он в больницу с выпученными глазами. А врач ему:
– Не переживайте, жива ваша жена.
– Фу, слава богу!
– Вот только ходить она уже никогда не будет. Будет всю жизнь к постели прикована. И в сознание никогда больше не придет. Овощем пролежит. Но тело у нее крепкое, лет тридцать еще проживет.
У мужика лицо вытянулось. А врач хлопает его по плечу:
– Да шучу я, шучу! Умерла!..
Такой анекдот. Смешной очень… И в этом смысле, конечно, хорошо, что отмучилась, а не повисла живой гирей на моей жизни, как ребенок Джейн, груз которого она теперь пытается разделить с Фридманом, насколько я понял их ситуацию. И в этом смысле Андрею я очень сочувствую – зря она, конечно, его не послушалась и не сделала аборт. Долбаная политкорректность, избыточная гуманистичность и весь их слюнявый маразм! Решила рожать, дуреха, несмотря на результаты скрининга! И, видать, Фридман что-то подозревал по своей наследственности, раз послал ее на анализы. И оказался прав. Но бабы бывают порой такими наивными дурами, что убить хочется. Небось, подумала: если любит и с таким примет. Небось рассуждала по-самочьи: увидит дитенка, сердце его дрогнет, и он… Что он? Сломает себе жизнь ради ухода за овощем? Или кто у них там родился? Даун? Тоже не подарок…
Ребенок – это счастье. Я всегда его хотел. А инвалид в семье – это несчастье. Я никогда его не хотел. И вот ведь странно: не хотел несчастья, а счастья все равно не получил!
Погруженный в эти мысли, я совершенно незаметно для себя, на полном автомате, добрался до математического института, махнул пропуском, ткнул в кнопку лифта…
А Лена… Ну надо же! Знала, что Инна умерла. Знала, что из-за аборта. И что ребенок был мой. Наверное, думала, что я послал… И знала, что я люблю до сих пор. Я и сам не знал. Уже забыл, как это – любить. Отрезал. Но непрожитое прорывалось во сне.
Права была, оказывается, Джейн: можно переживать чувство, но не ощущать этого. Как у тех, блин, кому медведя под гипнозом показали. Оказывается, этот мешок, который я нес на плечах по жизни – или по крайней мере часть его, львиная доля груза – был наполнен тем самым чувством, от которого я отрезался. Но которое не ушло, а затаилось где-то в глубине меня. Зачем? В ожидании чего?
И не проснулось ли оно вчера, когда я увидел Марину и очнулся с потемневшими глазами уже в коридоре. Что это было? Что это вырвалось из меня, принятое мною за гнев по отношению почему-то к Фридману? Он-то тут при чем? Это машина нарисовала… А где она, кстати, взяла картинку? Ведь она с каких-то исходников, наверное, конструирует образы. Ну, не сама машина, наверное, а та ее часть, которая именуется шлюзом. Вон у них как все запутано! Машина – это среда. Шлюз – ее часть, формирующая сопряжение. И значит, создающая образы. А где берет? Понятно, что разных человеческих лиц в ее распоряжении в мировой паутине – миллиарды.
Стоп!
А значит, среди них есть и эта женщина! Ну, не Марина, конечно. И прическу он ей мог нацифровать другую, но… Но есть же где-то такая живая и на удивление похожая на мою потерянную…
Господи, о чем я думаю? Зачем? Мало мне было той истории? Я ведь не соврал Марине – я действительно не хотел и боялся этого – любви, которая начнет отрывать меня от преданной ровной женщины. Той, которая решила пройти со мной через всю жизнь, поверила, родила, похоронила. С больной Светой сидела и седела, когда та от боли просила у матери смерти, пока я прятался от всего этого ужаса на работе. И она наверняка понимала, почему я задерживаюсь на работе этой… Потом безуспешно пыталась еще раз родить для меня. И вот тебе здрасьте – возникла эта Инна на ее пути!
Радовалась Ленка ее смерти, интересно, или нет? Наверняка. И я даже не могу ее осуждать.
И что я теперь – снова буду искать себе новую «Инну» среди миллиардов лиц?
Нет, мы начали с Ленкой этот путь вместе, и мы его вместе по жизни пройдем!.. Мне никто не нужен. Я больше ее не предам!
Я толкнул дверь в свою узкую лабораторию, прошел мимо стола к холодильнику, по пути хлопнув зеленую кнопку, и начал наливать в прихваченный чайник воду из кулера…
Все эти пятнадцать лет я твердил во сне чужое имя. И Ленка терпела! Ни разу не сказала. Хотя что она могла сказать? И зачем? Это же не я говорил. Я бы такого никогда не позволил в твердом уме и здравой памяти, и она это знает. Я бы не стал звать мертвую женщину.
Но сегодня утром, когда Лена мне об этом рассказала – что я зову Инну ночами, – единственное, что я мог ответить ей по телефону:
– Прости…
– Это ты меня прости, – ответила она…
Экран на стене разгорелся зеленым, и машина бормотала механическим голосом свои обычные приветствия.
– …режимы голоса и камеры включены по умолчанию, но вы в любой момент можете…
– Шлюз! – прервал я. – Это я уже все знаю, сто раз слышал… Ты мне вот что скажи… Ты можешь найти мне ту женщину, на основании фото которой ты составлял образ моей последней собеседницы?
Ну, а на что я, собственно, рассчитывал? Честно говоря, ни на что я не рассчитывал. Так оно и вышло.
– Нет.
Вот и все. Просто и незатейливо. Нет – и баста. Проходите, гражданин. Даже без объяснений. Я, правда, их не просил. Спросить?
– А почему?
– Вопрос поставлен некорректно.
Это что – шанс? Но как мне переформулировать вопрос? Попробую потыкать. Хотя что-то подсказывало: надежды нет.
– Шлюз! На основании чего ты формируешь изображение? Где ты берешь исходные типажи? Ну, лица, одежду моих собеседников…
– Они все имеют индивидуальные особенности. Шлюз только формирует сопряжение с вашим миром, синхронизируя оперативные детали. Стыковка происходит по сложным алгоритмам, которые вы не поймете.
– Спасибо, дорогуша…
Я вздохнул, поняв, что ни черта у меня не выгорит. Но все же интересно, почему мироздание не дает мне эту женщину – отняло и не хочет вернуть?
– Шлюз! А ты можешь выделить мне для собеседования эту женщину? Вчерашнюю?
Шлюз секунду помолчал, затем ответил:
– Файл занят другим процессом.
– А старика – того, первого? Я могу с ним сегодня поговорить?
Шлюз опять подвис, на сей раз молчание длилось чуть больше – секунды три. Может, даже пять.
– Файл не найден.
– Что это значит?.. Что такое вообще файл? Это собеседник?
– Файл собеседника – сформированный коммуникативный канал, который связывает вас с собеседником и который находится в оперативном доступе шлюза…
Яснее не стало.
– …если в доступе шлюза нет файла, установить контакт с собеседником не представляется возможным.
– Пу-пу-пу-пу-пу, – я побарабанил пальцами по столешнице перед экраном. И внезапно мне пришел в голову вопрос. – Слушай… Шлюз! Но если там – целый мир, как мне говорили, то как вообще оттуда привлекаются «единицы» для собеседования? Они же там, получается, занимаются все своими делами. Ну, функционируют, как бы живут. Значит, они же должны как-то согласиться выделить на наше общение свое время! Как?
– Запускается процесс привлечения через шлюз. Далее для тех собеседников, которые притягиваются, формируются индивидуальные файлы присоединения – коммуникативные каналы. Они действуют на весь период привлечения.
Я вспомнил такую же лабораторию, как моя, по ту сторону экрана, и тут меня осенило:
– Они такие же добровольцы, как и я, и у них там тоже есть свой «Фридман» и свой тест Тьюринга!
Господи, почему такие простые вещи до меня так долго доходят?
– Шлюз! А что такое процесс привлечения?
– Александр! – Шлюз впервые назвал меня по имени. – Выделенный вам собеседник ждет уже полторы минуты и спрашивает, состоится ли сеанс? Вы подтверждаете готовность, или мы продолжим нашу беседу?
– Да, пардон. Я готов. А с тобой потом договорим как-нибудь, ты никуда не денешься. Давай! Запускай!
И не успел я договорить, как экран мигнул, привычно развернулся от середины, и я увидел уже знакомую комнату – снова такую же, как моя, только на столе перед экраном вместо человека сидел кот. Когда изображение полностью развернулось, он перестал вылизывать лапу и вытаращился на меня.
– Кот Бегемот, – сказал я. На мгновение даже мелькнула шальная мысль, что шлюз заставит меня разговаривать с котом, и я должен буду потом решить, человек он или нет, но откуда-то из-за пределов поля зрения камеры вышел человек, сказал «брысь» и тяжело уселся в кресло – точно такое же, как мое – как будто в одной партии закупали. Может, Фридман все-таки соврал? Или просто машина тупо скопировала мое кресло, чтобы не ломать «голову» еще и над этим?
Несколько секунд мы рассматривали друг друга, сбежавший кот этому уже не мешал. Передо мной сидел человек в годах с живыми блестящими глазами, седоватый, полноватый. Крупный. И в целом выглядящий очень положительно. Поверх светлой рубашки в мелкую клетку на нем была шерстяная безрукавка. Руки – большие, но явно это были руки интеллигента, не знавшие молотка и стамески.
Интересно, а кого видит перед собой он?
Я попытался представить себе себя. Средних лет, с короткой стрижкой, пробивающейся сединой, крепкий, худощавый. Суровые губы в нитку… Он, наверное, примет меня за офицера. Возможно, в отставке. Офицеры рано выходят на пенсию.
– Ну-с, давайте знакомиться, молодой человек, – улыбнулся мой собеседник.
– Да я не такой уж молодой, – улыбнулся я в ответ.
– А я и не всерьез! Не льстите себе! – еще шире возрадовался собеседник. – Меня зовут Олег Павлович, а вас?
– А меня пусть Александр, раз уж я «молодой человек».
– Без отчества, значит? – утвердительно спросил Олег Павлович.
– Без отчества. А при чем тут мой папа? Вы же со мной будете говорить, какое отношение имеет к нашей беседе мой отец? Отчество вообще пережиток. Там, откуда я приехал, нет никаких отчеств. И я считаю, это правильно. При всей любви к папе, отчество – рудимент какой-то… или атавизм, не помню, кто там из них что… И произносить долго, и вообще каким-то востоком… азиатчиной какой-то отдает. Дикарством каким-то. Нет? Олег ибн Паша.
Олег Павлович внимательно выслушал мою тираду. Отрицательно и как мне показалось чуть осуждающе покачал головой. Но спорить не стал. Просто уточнил:
– А позвольте спросить, откуда вы приехали в наши края, молодой Александр без отчества? Просто теряюсь в догадках.
– Из самой Америки! – я важно поднял палец, изобразив лицом иронию, дабы он не подумал, будто я всерьез горжусь местом, откуда я прибыл. Чего им гордиться-то? Я там просто живу. Как раньше жил тут. И в Америке мне нравится больше, честно говоря, хотя тоже не идеально. Особенно в Большом Яблоке…
– О-о! – принял мою игру Олег Павлович, изобразив лицом проникновенное уважение. – Америка! Ну, тогда конечно! Буду без отчества! А то ведь чуть не обмишурился на старости лет, хотел уже про батюшку спросить. А батюшка-то ни при чем, оказывается. Все сам, все сам!.. Вы уж простите нас тут. Азиатчина! Дикари-с! Буду без батюшки.
– Батюшки в церкви! – шутливо отрезал я. – А мы тут серьезные люди. Кстати! Вы, Олег Палыч, в бога верите?
Мне и вправду стало чертовски интересно, как машина отработает эту вводную. В самом деле, верят ли виртуальные персонажи, созданные нами внутри машины, в Создателя?
– Хм… – отозвался мой собеседник, не снимая улыбку, но чуть поменяв интонацию. – А что так сразу? Я вас вроде ничем еще не обидел… не скажу, что вообще не обижу, все еще впереди, жизнь есть жизнь… но вот не успел я ничего такого ляпнуть, на личности не переходил, а вы сразу и перешли, сразу в душу! Это интимный вопрос.
– Ничего-ничего, Олег Палыч. Мы тут как в поезде, в купе – друг друга скорее всего больше не увидим. Можно и стриптиз души устроить. Вот жалко водки нет, а то…
– Как же нет! – возмутился Олег Палыч. – У меня тут все есть, что нужно для тихого счастья. Я вот и водки взял, и кота даже контрабандой принес. Коты не положены! Я его в сумке… Барсик! Ну-ка иди сюда. Покажись дяде… Не хочет. Обиделся, что я его со стола прогнал. Ничего, скоро отойдет. Я его знаю, мы вместе уже десять лет без малого живем, почитай. Барсик не злопамятный.
Он одинокий, подумал я. Он чертовски одинок! А вслух сказал:
– Ну, тащите свою водку. А у меня, кстати, есть бутылка шампанского – для радости надысь прикупил. Невыпитая стоит в холодильнике! Потому что повода еще не было. Как-то радости все не случается. И сейчас пока не наблюдаю. Поэтому я чай буду пить с вашего позволения. А вы можете свою водку.
– Да я, пожалуй, тоже не буду водки. Беды еще не случилось сегодня, чтобы запивать. Поберегу пока последние полбутылки… А вот чаю можно. Я его и так дую тут целыми днями.
– Аналогично. Ну что – завариваем?
– Ну, давайте, Александр.
Мы одновременно поднялись со своих одинаковых кресел – я резко и быстро, а он заметно медленнее – и разошлись по своим одинаковым помещениям включать свои одинаковые чайники. Не прекращая при этом разговора.
– Так о чем вы там спросили? – раздался в отдалении голос моего собеседника. – Запамятовал старый склеротик.
– Не помню тоже… А-а! Про бога. Вы верите в создателя – что ваш мир кем-то создан?
Пока собеседник колдовал у кухонного столика с чаем, его голос до меня доносился слегка приглушенным, видимо, микрофоны были встроены в динамики, торчащие возле экрана… Хотя, стоп! Там же нет никаких микрофонов! Там все – одна сплошная цифра! А значит, его голос, создаваемый шлюзом, должен звучать одинаково ровно. Или машина отрабатывает даже такую ненужную иллюзию, как удаление от микрофона?
Я отошел в самый дальний угол комнаты. Негромко позвал:
– Олег Палыч!
– Да! – сразу откликнулся приглушенный расстоянием голос. Кажется, он сейчас распаковывал пачку с чайными пакетами. Точно, вот бросил в мусорную корзину полиэтиленовую ленточку-открывалочку. Шума сминаемого полиэтилена я уже не услышал – мощности микрофонов не хватало.
– Вы меня хорошо слышите?
– Прекрасно. А что? – Олег Павлович подошел с кружкой к экрану. – А вы где?
– Здесь, – я показался перед камерой. – Хочу эксперимент провести. Я сейчас буду считать по порядку и отходить от экрана в дальний угол, а вы скажите, будет у вас звук моего голоса затухать или нет.
– Зачем? – удивился он. – Ну, давайте!..
Я начал считать и стал пятиться от экрана в дальний угол.
– Нет. Звук не меняется. А что?
– Не знаю, – я пожал плечами. – А вот когда вы отходите, мне становится вас хуже слышно.
– И что это значит? – заинтересовался Олег Павлович.
– Пока не знаю. Может, у нас микрофоны разные. Может, программа сопряжения отрабатывает мой голос для вас на одном уровне громкости.
Мой собеседник только махнул рукой:
– Я так и не понял, честно говоря, что это за программа, хотя мне объясняли…
– О! Кстати! – Я наставил на дующего в горячий чай собеседника указательный палец. – А расскажите-ка мне! Как вообще вы попали в эту каморку со своим котом? Как вас привлекли в качестве добровольца для контакта? И кто?
– А ответ на свой предыдущий вопрос вы уже не хотите услышать? Значит, не очень я для вас интересен, раз вы в моих ответах не нуждаетесь.
– Извините. – В этот момент я действительно почувствовал неловкость, а мгновением позже осознал, что испытываю неловкость перед компьютерной программой, симуляцией человека. Хотя с другой стороны, если верить Фридману и его байкам, там действительно целый мир. Вот только кто в нем живет – такие же люди или эволюция доросла там до разумных осьминогов, а сводит их к удобоваримому для меня виду программа перехода – шлюз?
– Ничего, – махнул рукой Олег Палыч, ничуть не похожий на осьминога. – Молодость суетлива, а вы по сравнению со мной все-таки молоды и даже в лучшей форме, чем могли бы быть в вашем возрасте… Вам сколько лет?
– Под полтинник.
– Ну! Мне бы ваши годы! Мне шестьдесят с большим гаком.
– Так это не предел! У меня был собеседник под девяносто! – бодро сказал я, умолчав о том, что он был болен раком.
– Ладно, не утешайте… Поживем еще. – Махнул рукой Олег Павлович. – В общем, давайте тогда по порядку, хорошо?.. Сначала первый вопрос, потом все остальные. Согласны?
Что мне оставалось делать? Я кивнул.
– Значит, по поводу Создателя… – Олег Павлович поудобнее уселся в кресле. – Вопрос вообще, на мой взгляд, некорректно поставлен. Мне кажется, его и ставить-то смысла нет. Ведь ничего же в нашей жизни не поменяется от того, что нас создала слепая природа путем случайного перебора и отбора или некое разумное существо по хитрому плану, вам не кажется?
– Почему? – задал я вопрос просто, чтобы его задать. Ответить встречным вопросом на вопрос всегда проще. Слушать ответы всегда легче, чем отвечать самому, это я как полицейский говорю.
– Ну как почему! Все разумные люди, когда, например, ищут потерянную искру в двигателе своей машины, ищут какую-то конкретную причину. И если водитель сразу найти не может, куда ушла искра, подойдет более опытный и умудренный мастер, скажет: «Ищи лучше! Чудес не бывает!» И хозяин машины согласится: чудес не бывает, надо искать причину – в каком месте искра уходит на массу. И так во всем. Интуитивно все же понимают: чудес не бывает! Вернее, они бывают только в книжках – в Библии, в сказках Шехерезады… Или в прошлом: если человек верующий, он вам скажет: раньше чудеса бог сотворял, а вот что-то в последнее время газеты не сообщают…
Я внимательно слушал своего собеседника, гадая, куда же он выруливает.
– В общем, никто всерьез на чудеса в жизни не рассчитывает, даже верующие. Согласны? Ни один верующий, каким бы упертым он ни был, если ему ампутируют ногу, не пойдет в церковь и не станет молиться о том, чтобы у него выросла новая нога. Правильно? Идиотов нет!
– Не станет. Действительно, нет таких дураков.
– А ведь, казалось бы, богу отрастить человеку вторую ногу – да хоть третью! – раз плюнуть! Но никто не будет молиться, чтобы завтра ему господь ногу отрастил или миллион долларов подкинул. Хотя богу это тоже раз плюнуть. Какие угодно оправдания найдут – и что бога нельзя искушать… А почему, кстати, нельзя? Он что – обидится? Или ему впадлу приятное гражданину сделать? Или он не может?.. Люди, как правило, молятся о другом, о том, что может случиться, – чтобы отец, там, выздоровел, сын или дочь. Но ведь и тут никаких гарантий! Если выздоровеет – значит, помогла молитва, сработало! А если нет – ну, что ж, пути господни неисповедимы! Так что молись, не молись – никаких гарантий. Лотерея. И чем серьезнее болезнь, тем меньше шансов на чудо… Короче, всерьез на такого бога рассчитывать нельзя. Ненадежный очень. Так что в личном плане его использовать трудно…
– Трудно, – согласился я. – Не идет на сотрудничество!
– Непонятно, кстати, зачем верующие вообще молятся, чтобы их близкие выздоровели. Ведь чем быстрее они умрут, тем быстрее встретятся на том свете со своим Создателем. Почему верующие так боятся смерти, не понимаю. Неужели не хотят встретиться с Отцом? Они ведь любят бога больше жизни – сами так говорят. Мол, жизнь коротка, а мы на самом деле живем жизнью вечной, бла-бла-бла… А сами в жизнь вечную уходить не хотят. Дорожат этим огрызочком. Лечатся упорно, когда заболевают, боятся смерти, то есть встречи с любимым отцом, которого так обожают. Вот вы бы с отцом любимым не испугались встречи?
– Я бы не испугался! – Перед моим внутренним взором вдруг встала фигура отца – долговязого, сутулого. Сгорбленного. Несчастного. Как бы я хотел его сейчас обнять! У меня ведь с ним, оказывается, ситуации так похожи, словно по одним граблям шли – он не смог остаться с любимой женщиной, и я по его следам прошелся. По-разному шли, но с одинаковым результатом. Как так получилось?
– Вот! – не заметив моей мимолетной эмоциональной вспышки, наверняка тенью пробежавшей по лицу, продолжил Олег Павлович. – А они на словах бога любят, убить за него готовы. А сами в объятия отца не спешат… Я слышал от многих верующих такую версию, что душа – частичка бога. И после смерти она с мировой душой, то есть с богом, обратно сольется. Но вот не спешат слиться-то! С богом-то! Сливаются только в спорах!
Олег Павлович засмеялся. Видно было, что разговоры эти он ведет не впервой и спорил в своей жизни с людьми неоднократно.
– То есть получается, Александр, что в связи с полной непредсказуемостью и ненадежностью этой субстанции, рассчитывать на ее помощь мы всерьез не можем. Да боговерующие и сами не слишком верят, иначе бы просили оторванные ноги, руки, выпавшие зубы… В общем, в личном плане бог – плохой помощник. А в плане объяснения мира он еще хуже.
– Ну это понятно, – согласился я. – Наука познает мир, а она в гипотезе бога не нуждается, как известно.
– Да. А раз в личном плане это не инструмент, а в общественном, то есть в познавательном тем более лишняя сущность, то какой вообще смысл о нем разговаривать?
– Понятно. – Я спокойно отхлебнул вечного, как русский разговор, российского чаю. – Значит, вы в бога не верите.
– Верю, – так же спокойно ответил Олег Павлович.
Я перевел взгляд от кружки на его лицо. Шутит, что ли?
Но лицо моего собеседника было серьезным. И он молчал. Почему-то молчал, выбросив из себя одно только это слово.
– Олег Палыч! Вам не кажется, что после такой эскапады нужно объясниться?
– Да ведь я уже все объяснил! – Легкая улыбка тронула его губы. – Бог не нужен. Это бессмысленная в практическом плане, совершенно неутилитарная вещь. Никак его не используешь. Он просто не работает. А уж в объяснительном плане… детская погремушка и то больше подходит на эту роль!
– Так в чем же дело?
– В этом самом! Бог не утилитарен. Но и вся наша жизнь тоже совершенно неутилитарна. Вся вселенная неутилитарная! Поэтому я верю в этого не нужного мне в практическом смысле бога. В практическом существовании мне больше нужен и полезен кефир или Барсик. Кстати… Барсик, Ба-арсик! Ну-ка иди сюда, мой золотой!
Видимо, обида у Барсика и вправду прошла, как предсказывал Палыч, потому что невидимый мне пока еще Барсик, судя по взгляду моего парадоксального собеседника, обращенному в сторону, побежал к столу – и через секунду оказался в поле моего зрения, взлетев на столешницу. Он выгнув спину и выставил хвост трубой. После чего кот оказался на руках Олега Павловича, который его заграбастал, и довольно заурчал.
– Барсюня, – заворковал человек и начал гладить кота. Коту я был уже не интересен, и на меня он больше не смотрел, старательно подставляя голову под поглаживающие движения большой руки Олега Павловича. – Вот видите! Коты приносят людям радость. А бог никакой радости не приносит.
– Ну, не скажите! Есть боговерующие, которым он радость приносит, наполняя их жизнь смыслом, – возразил я.
– Это не бог их радует. Это их вера радует. Но их вера принадлежит им, она не находится вне их. Она – не бог. И бог не имеет к ней никакого отношения. Вера – отдельно, а бог – отдельно. Вера может быть, а бога может не быть. Или бог может быть совершенно независимо от веры человека в него. Например, веры у человека нет, и при этом может не быть и бога. А может быть так, что веры нет, а бог есть. Как видите, возможны четыре варианта, то есть это не взаимозависимые понятия, они вообще находятся в разных плоскостях.
Я почесал кончик носа:
– Боюсь, я пока не очень вас понимаю…
– Да все просто! Людей тешит вера, а не бог. Это-то вам понятно? Вера в то, что он всеблагой, что он Отец небесный, который есть любовь. Что он добрый, всепрощающий, всемогущий… ну, вы знаете все эти песни. Людям не хватает любви в жизни, и они надеются получить ее где-то на стороне. В крайнем случае после смерти. Бог – это последнее утешение тех, кого недолюбили, недоопекали в детстве. У кого не выработано чувство базовой безопасности к миру. Вы знаете, что это такое?
– Олег Палыч. Я не очень силен в теоретической психологии. Хотя судьба меня все время сталкивает с психологами – и по работе, и любовница у меня училась на психфаке, и вот недавно я тут с психологом столкнулся нос к носу. Даже жена у меня увлекается психологией – все у нас дома завалено книжками и журналами…
– Значит, у нее недостаток понимания, – веско произнес Олег Павлович. – Обычно к психологии тянутся люди с проблемами. Как и к богу, бог – это просто разновидность психотерапии… Вот так и к психологии тянутся люди, у которых есть недостаток понимания самих себя или окружающих. На факультеты поступают. Дефицит стараются восполнить. Здоровому человеку вся эта психология не нужна. Как здоровому не нужен костыль, если у него ноги сами нормально ходят. А инвалиду это нужно – костыль, вера, инструментарий психологии для саморазборки и самопочинки. Нормальный человек не задумывется о смысле жизни, как волк в лесу. Он просто живет. У него здоровые реакции, без особой рефлексии. А поисковое поведение в нас запускается дефицитностью чего-то.
– Ну, еще любопытством! Это ведь тоже базовый инстинкт. Я читал – кстати, в одном из журналов жены, который мне попался за ужином! – если крыс поместить в клетку, где они всем обеспечены, они все равно полезут в дальний угол, где есть темная дверца, чтобы исследовать неведомое пространство. Хотя у них все есть! Им будет страшно, они будут со страху какаться и писаться, но полезут.
– Любопытство можно удовлетворять, не только лазая по темных дыркам и обсираясь от страха. Но и развлекаясь! Можно читать книги, смотреть фильмы познавательные, детективами увлекаться, там ведь тоже ищется ответ на загадку, кто убийца, людям интересно, они читают… Но грызть сухой гранит науки, например психологии, это нужно быть сильно мотивированным! Сильно чем-то в жизни не удовлетворенным! В частности, не иметь того самого базового чувства безопасности… Это чувство ребенок приобретает от родителей с раннего возраста. Они должны ему это ощущение безопасности гарантировать, ребенок должен чувствовать свою защищенность. Если этого нет, потом могут быть проблемы, беспокойства, панические атаки, поиски стабильности в этом неспокойном мире, политический консерватизм. Богоискательство. Родители недодали в детстве, так пусть дефицит восполнит небесный Отец. Богоискательство – это поиск отца. В стремлении обрести уютное чувство безопасности. Слышали такое выражение – «как у Христа за пазухой»?
– Да. Бабушка так говорила.
– Вот. Когда мир с тобой неласков, хочется забиться куда-то в тихий уютный уголок. Безопасный.
Я вдруг остро вспомнил, как жена у меня залезала под стол, чтобы там плакать. После истории с Инной. Когда я рассказал ей…
– Дети, кстати, любят строить шалаши и домики из коробок, залезать под столы, накрыв их одеялом. Это вот все оно – поиск убежища. Забраться туда и смотреть изнутри снаружи на мир, чтобы спина была защищена стенкой.
– «Как за каменной стеной», – вспомнил я еще одно народное выражение.
– Да. Это и включают у себя внутри верующие – уютную безопасность и само чувство веры зажигают, как фитилек, И очень дорожат им, потому что больше у них в жизни ничего нет, по большому счету – даже других людей они ставят ниже, и за ради своего бога, а точнее, за ради собственного чувства веры в него, запросто предадут живого человека. Потому что верующие – крайние эгоисты. Свое чувство бога они ценят больше всего. Но ведь это чувство веры самоценно и в боге совершенно не нуждается, как мы уже выяснили. Какое отношение ваши чувства имеют к существованию или отсутствию бога? Мы ведь определили, что это вещи параллельные, они не пересекаются, – Олег Павлович на пару секунд оторвал руки от кота, расположил свои большие пятерни друг напротив друга и покрутил ими в параллельной плоскости, изображая независимость двух плоскостей. – Там всего четыре варианта: да-да, да-нет, нет-да, нет-нет. А это и означает, что параметры эти не пересекаются. Вы поняли, да?
– Да понял, понял! Я хоть и из Америки, но не дурачок. Но они, верующие, говорят, что прям вот ощущают, нутром чуют, что бог есть, едва ли не говорят с ним!
– Так и я о том! Чувство веры наполняет психику верующего вне зависимости от того, существует бог в реальности или нет. Им хватает внутреннего ощущения. Правда, если они начинают с Ним говорить в режиме диалога, это уже шизофрения. Но большинство людей легко обходятся без диалога с отцом, их греет просто одно только голое внутреннее ощущение, внутренняя уверенность в том, что бог есть. Дешево и сердито!
– Мне нравится ход ваших мыслей! – Мне и вправду нравились слова моего собеседника и стиль его рассуждений. Говорить с ним было интересно. Его логика меня увлекала. Непонятно было только одно – почему меня никогда не тянуло в церковь, хотя уж с моим-то чувством базовой этой безопасности был вообще швах…
– Мы с этим Отцом не говорим напрямую, – между тем продолжал Олег Павлович. – Денег у него не просим, оторванную ногу он нам тоже не отрастит, но зато уж после смерти-то наверняка поможет! Сто пудов! Так попы сказали! А для этого надо Папу слушаться и хорошо себя вести. Сейчас-то Папа сдал нас в детский садик на пятидневку, где нас все обижают, но потом настанут вечные выходные, и он нас точно заберет к себе, и мы будем вместе!.. Это знаете, что напоминает? Мечту детдомовских детей – вот сейчас приедут взрослые, мои будущие папа и мама и выберут меня из всех, и я их буду любить… Люди очень нуждаются в любви, молодой человек! Причем даже не чужой, а своей собственной! Они сами хотят любить едва ли не больше, чем быть любимыми. Любовь и защита – две основные потребности.
– Все это я понимаю, допустим… Вы, кстати, психолог или нет по профессии?
– Доморощенный. Хотя моя специальность была близка к утешению…
– Но вот чего я не понимаю, Олег Палыч, и вы не ответили… Если бога нет, и он не нужен, зачем вы в него верите?
– Отвечал. Но вы не услышали. В силу неутилитарности… Бог – не наука, которую мы используем как инструмент для познания и преобразования мира. В науку верить не надо, она и так работает. А бога не познаешь и с его помощью яму не выкопаешь, бульдозер нужен…
– Экскаватор, – машинально поправил я.
– Экскаватор, – добродушно согласился Олег Павлович. – Видите, вы уже начали понимать теологию!.. Как работает мир, гипотеза бога нам тоже не объясняет. В плане личного утешения предположение о боге работает также весьма убого – дождитесь смерти, а там посмотрим. Чисто мошенническая схема! Вы нам деньги за исполнение обрядов сегодня, а мы вам вечное спасение завтра, после смерти. А с того света никаких рекламаций не поступает, как известно.
– Понятное дело…
– Бог абсолютно оторван от мира, от людей. Он даже не первопричина мира, потому что мир материален, и его причиной должно быть что-то материальное – квантовая флуктуация, большой взрыв… Бог вне мира. Так?
– Допустим, – кивнул я, силясь догадаться, куда он ведет. – Так.
– А что есть вне мира?
– Ничего.
– Уверены?
Я вздохнул. Когда начинается такая философия, мои конкретные полицейские мозги начинают отказывать. Я ведь хотя и работал в свое время в науке, но ведь в прикладной. А чтобы теоретизировать на высоком уровне, надо быть слегка сумасшедшим.
– Олег Павлович!
– Да, дорогой! – Собеседник с котом явно веселился над моими затруднениями.
– Не говорите загадками!
– Загадка – это смазка. Любрикант! Чтобы ответ легче пролез вам в голову! Если я его сразу задвину, не дав вашему мозгу разгорячиться, он войдет трудно. А что разгорячает и распаляет наш мозг? Загадка! Тайна! Вот я ее подвесил в воздухе в виде вопроса, и вы уже готовы принять ответ, потому что сами его напряженно ищете.
– Но не нахожу. Давайте уже, вводите свою гомосексуальную аллюзию!
Олег Павлович рассмеялся. Я тоже улыбался, но и ждал ответа. Старик меня откровенно заинтересовал!
– Итак, молодой человек. Еще раз… Есть только материальный мир и ничего больше. Да?
– Теперь уже и не знаю…
– Плохо философию учили в вузе! Помимо материального, как учили нас классики, есть еще нечто ему противоположное – идеальное.
– Чего? Это какие же классики нас учили идеализму?
– Те самые. Говорю же, все основные дисциплины в вузе вы пропустили мимо ушей, сосредоточившись только на профессии. Вы что заканчивали?
– Физико-химический факультет. Материаловедение, рентгенография…
– Я так и думал, что вы технарь, – Олег Павлович шутливо погрозил мне пальцем. – Я вас насквозь вижу, слабых в гуманитарных дисциплинах!.. А ведь вам давали основы миропонимания. Ну, с идеологической намазкой, конечно, но ведь давали! А вы не взяли! Вы не поняли главного. Что, помимо материального, в мире существует и идеальное – наше сознание.
– Блин! Бытие определяет сознание!.. Материя первична. А наше сознание – это просто продукт материального мозга, который отражает мир, как может, в силу своих скромных способностей.
Олег Павлович хмыкнул:
– Эпифеномен, вы хотите сказать? Кажимость?.. Но разве тот факт, что сама наука незримо и незаметно даже для самих ученых разделила Познаваемое и Познавателя, вам ни на что не намекает? Наука заявляет, что есть познаваемая природа и познающее ее сознание. А оно, юноша, нематериально! Оно идеально. Его нельзя выделить из мозга, как желчь из печени и налить в пробирку для изучения как раз потому, что оно нематериально – сюрпрайз!.. Я, кстати, привел вам сейчас совершенно классический пример с пробиркой, который наверняка вам на лекциях по философии приводили, но вы смотрели на девочек и длинные ноги, не заморачиваясь кантами и гегелями. Правильно, в принципе! В здоровом теле – здоровый дух!..
– Так. – Я доглотнул последние чайные глоточки из кружки. Хорошо, что от моего кабинетика туалет недалеко! – Все это, конечно, очень интересно. Но где тут бог?
– Щас найдем! Вы согласны с классиками, что есть материальное и идеальное?.. Вся методология науки, познающей материальную природу, состоит в том, чтобы максимально исключить из этого процесса субъективность. А что такое субъективность? Это субъектность! То есть сознание. А как его исключить, если только оно и познает?
Я со стуком поставил кружку на столешницу так, чтобы она не загораживала мне этого замечательного философа и доморощенного психолога неизвестной профессии. Надо, кстати, будет потом спросить, а то его специальность так и осталась за кадром…
– Значит, я все-таки никак не могу ухватить нить ваших рассуждений. Но чувствую, что они очень интересные, Олег Палыч. Еще раз вот последние умозаключения проговорите, пожалуйста! Повторение – мать учения!
– Какие именно?
Я встал с кресла, крутнул его и снова сел. Хотелось двигаться, разогнать кровь, чтобы и до головы дошло, прилило и помогло.
– Ну, вот про науку, субъекты, идеальное, их разделенность. Чувствую, там что-то важное есть, прямо мурашки по спине холодные побежали. Но никак тоненький кончик не ухвачу! Уж больно тонок!
– Тут без поллитры не разберешься, – пошутил Олег Павлович. – Значит, смотрите. Раз у вас техническое образование, должны понять. В науке что важно – чтобы была объективность исследования. Чтобы любой опыт мог кто угодно и где угодно провести с тем же результатом, независимо от образа мыслей, привычек, характера, культурного бэкграунда, веры в бога. Для того же самого берется статистика, то есть многочисленные замеры, вычисляется среднее, вычисляется ошибка измерения. Стараются изо всех сил, чтобы на изучаемый объект не повлиял изучающий субъект с его склонностью ошибаться, чтобы не было помех такого рода. То есть объективность – это изгнание субъекта. Изгнание сознания! Но как можно из опыта изгнать сознание, которое, собственно, опыт и проводит? Которое изучает реальность?.. Противоречие!.. Считается, что как бы есть «объективное знание» или «истина», которую стремится постичь наука. Хотя, конечно, «объективное знание» – это оксюморон. Поскольку объективность относится к объектам, к предметам, которые думать не умеют. А знание – к тому, что может знать, понимать и думать, то есть к субъектам. Улавливаете?
– Пока да. – Я и вправду, кажется, ухватил кончик. Тонкий-тонкий…
– Прекрасно! Итак, у нас как бы есть природа, как объект изучения, и есть отдельно стоящий наблюдатель, обладающий сознанием. Он как бы вне природы, над природой, понимаете? Хотя он часть природы, конечно, ведь наш мозг материален, но наше сознание-то – нет! То есть мы сами для нашего сознания – объект изучения. Наше тело – объект, оно не очень поддается контролю сознания. Послать свое тело в магазин за водкой мы можем, здесь мы телом управляем. – Олег Павлович махнул рукой в сторону холодильника. – А вот убрать у себя раковую опухоль уже не можем, тут мы телом не управляем. Тело – это граница миров – физического, то есть материального, и идеального… Так вот, это самое сознание, которое «не принадлежит» миру, а его изучает, как раз и составляет то, что немир. Есть мир и немир. А вы говорите, что существует только материальный мир и ничего больше! Вы по-прежнему с этим согласны? По-прежнему думаете, что есть только материальный мир?
– Ну, как бы все-таки да. Ведь сознание – это же… Во-первых, производное мира. А во-вторых, ну, его же как бы не существует в реальности, раз оно идеально, эфемерно.
Олег Павлович засмеялся, опустил кота с коленей на пол, взял кружку уже остывшего чая – в точности такую же, как мою, но до рта от смеха так и не донес:
– Как это не существует! Как это не существует! Да это, по сути, единственное, что для вас и для меня существует! Вы можете сомневаться в чем угодно! Даже в том, что существует весь этот мир, вселенная – ну, а вдруг это вам только кажется!.. Но вы не можете сомневаться в том, что вам что-то кажется. Что вы есть!.. Как вам все-таки мозги загадили реальностью физического мира! Вы даже не сомневаетесь в том, чего не можете подтвердить, и сомневаетесь в том, что в подтверждениях вообще не нуждается и ежесекундно себя проявляет для вас – вашего сознания!
– Я мыслю, значит, я существую, – вспомнил я и пощелкал пальцами. – Этот еще этот сказал…
– Не тужьтесь. Декарт. Рене Декарт это сказал. И это самая точная фраза из сочиненных когда-либо человечеством. Раз вы думаете, вы точно существуете! Что вообще значит «существовать»?
Я пожал плечами. Голова уже слегка гудела. Но гудела приятно, познавательно как-то. Сыто.
– Существует – значит, проявляет себя, молодой человек! Ваше сознание проявляет себя самым непосредственным образом. Плутон вы не видите. Юпитер вы не видите. Электрон вы увидеть вообще не можете. Да что там электрон! Трамваи на улице вы не видите – а вдруг их уже не существует – в результате какой-то аварии или катастрофы! Но сознание с вами в любой момент, пока вы есть! Это единственное, в чем вы не можете сомневаться. А когда вас не станет, то и сомневаться будет уже некому – ни в каком существовании, в том числе в существовании мира. И подтвердить его существование будет некому. Не будет наблюдателя!
– Но мир-то останется! – упрямо сказал я и в этот момент почувствовал себя тупым школьником, которому не дается трудная задачка. – Мир не нуждается в подтверждениях.
– Блин! – по-молодежному воскликнул Олег Павлович. И даже повторил это звонкое слово. – Блин!.. А трамваи есть? Вот сейчас в городе ездят трамваи?
– Да. От того, что я их не вижу, они ведь не перестали существовать!
– Смелая гипотеза! А вдруг их все загнали в депо по какой-то причине? А вдруг они вообще испарились? А вы так безапелляционно утверждаете: они ездят, они существуют!.. А как доказать вашу гипотезу?
– Господи! Проблема! Пойти да проверить!
– Вот! – воскликнул мой собеседник, громко хлопнув себя по колену. – Вот оно, ключевое! И вы сами это сказали, не я, заметьте! Нужно пойти и проверить. В отличие от сознания, которое всегда с вами, реальность есть то, что перманентно нуждается в подтверждении, в доказательстве!.. Поставить эксперимент! То есть наблюдатель должен пронаблюдать существование. Иначе как убедиться? И кому убеждаться, если нет наблюдателя? Как сказать, что вселенная существует, если некому подтвердить ее существование? И кто будет это утверждать вообще?
– Да никак! Никто! А зачем? Мир может спокойно быть или не быть без всякого наблюдателя. Было время, когда людей не было, а мир был.
– Э-э, хитрец! А откуда вы это знаете? Не отвечайте сразу! Вопрос с подковыркой, как и про трамваи!
– Ну, есть наука! – упрямился я.
– Вот! Именно! То есть сознание пронаблюдало мир с помощью инструмента науки и на основе этих наблюдений сделало выводы о прошлом. Так? Мы пронаблюдали прошлое – оно появилось.
– В нашем сознании. Но не в реальности.
– Пф! – презрительно по отношению к реальности воскликнул Олег Павлович. – Мы уже выяснили, что реальность нуждается в постоянном подтверждении, в отличие от идеального… И что такое реальность? Если нет наблюдателя, кто поставит вопрос о ее существовании? Вы не забыли – существует, значит, проявляет себя! А в чьих глазах?
– В глазах мира. Две частицы сталкиваются и так проявляют себя друг для друга! Вступают в реакции…
– Кто вам это сказал? Частицы еще какие-то придумал… Откуда вы знаете? И что вообще значит «вступают в реакции»? Частицы вообще знают, что они должны с вашей точки зрения «вступать в реакции»?
– Наука нам это доказала.
– Ага! То есть мир нуждается в доказательстве, как я и говорил.
Я отрицательно помотал головой:
– Это какая-то софистика! Сознание вторично по отношению к миру, вот и все!
Олег Павлович всплеснул руками:
– Отличный постулат! Вы его уже второй раз повторили. А как вы думаете, это аксиома или доказанная теорема?
Я открыл рот, чтобы ответить. И тут же закрыл его, чтобы подумать.
– Молодец! Не тороплю! – сказал Олег Павлович. – Рад, что вы решили не сразу отвечать. Я даже пока пойду чай заварю, чтобы не спугнуть удачу…
Он так же тяжело поднялся, как в первый раз, и отошел к столу. Я сделал то же самое. И пока мы оба в параллельных мирах заваривали свой чай, я думал. И выводы, к которым я приходил, мне не нравились.
– Это аксиома, Олег Павлович, – признался я, когда снова плюхнулся в кресло. – Вы правы. Если единственное, что мы можем воспринять, это наши ощущения – а так оно и есть! – то весь мир представлен перед нашим сознанием только в ощущениях. И они для нас первичны. И если нет ощущения от трамваев, я, чтобы подтвердить их существование по вашей просьбе, должен буду это ощущение в себе вызывать. То есть пойти и увидеть эти трамваи. Доказать, что мир первичен по отношению к сознанию, я не могу. Первичным для меня по определению является сознание. Хотя я думаю, что именно мир его породил. И наука нам то же самое говорит. Но наука есть тоже порождение сознания… Хотя она, наука, считает, что сознание есть порождение материального мира. Вот.
– Наука ничего не считает, – пренебрежительно махнул рукой собеседник. – Ей нечем считать. Она неживая. У нее башки нет. Наука вся – по нашим головам рассредоточена, больше ей и быть негде. Как считают наши головы, так они и считают, как бы приписывая свои подсчеты науке, то есть отделяя мнение от субъекта и приписывая это мнение объекту – науке. Хотя она, конечно, такой, весьма относительный объект, ее даже пощупать нельзя. Да к тому же наука весьма переменчива – сегодня одно, завтра другое. Сегодня эфир, завтра нет его. Сегодня теплород, завтра кинетическая энергия молекул. Сегодня поле, завтра искривление пространства… Наука ведь не познает истину. Она строит модели. Модели реальности. А они меняются время от времени.
– Так! Я кое-что вспомнил! А почему вы ничего не говорите про квантовую механику, Олег Палыч? Это модная тема! Как влияет наблюдатель на мир… мышь, смотрящая на вселенную… вот это вот все! Я, правда, не силен в квантовой механике, но читал в разных журналах…
– Да и без нее обойдемся! Хотя и она тоже подтверждает: наблюдение меняет реальность. Правда, иногда возражают… Я был знаком с одним нобелевским лауреатом, царствие ему небесное, который напрочь отрицал это вот влияние наблюдателя на квантовый мир. Говорил: не наблюдение, как осознание, а наблюдение как обычное физическое воздействие меняет микромир, потому что осуществляется-то оно чисто физическими взаимодействиями – которые и меняют наблюдаемый нами объект. Мы ведь не можем квантовую частицу пронаблюдать, ни воздействовать на нее как-то материально – хотя бы светом или другой частицей долбануть. А в микромире все это очень действенно. И я был с ним не согласен, представляете? С нобелевским лауреатом! Спорил! Ведь, опять-таки, чтобы осознать, как изменился объект, на который мы повоздействовали, нам нужно это как-то зафиксировать, понять! То есть «понять» – это первоочередное! Так мы описываем мир. Отсюда вопрос: а неописанный мир существует ли?
Мне хотелось как-то ответить, что-то возразить моему оппоненту – или уже учителю? – но я был не в силах. Я мысленно буксовал, поскольку никогда в жизни не думал об этом и торил эту колею впервые. Поэтому просто сказал:
– Я внимательно слежу за вашими рассуждениями. И жду конца пути.
– Он близок, – обнадежил Олег Павлович. – Итак. Для нас первично сознание. Только благодаря ему мы детектируем реальный мир. Про который ничего не знаем, кроме того, что он, по нашим предположениям, существует и таким образом проявляет себя в наших ощущениях. Но он существует, только пока мы его видим. А существует ли он вне наших наблюдений, мы можем только предполагать. Так вот, то самое идеальное, которое детектирует наш мир и позволяет ему существовать (то есть проявлять себя в наших глазах), и является богом, создающим мир каждую секунду.
– Угу, – тупо промычал я, ожидая продолжения.
И поскольку продолжения не последовало – видимо, Олег Павлович ждал, пока загруженное осядет в моих мозгах, – я сам попробовал куда-то вырулить поближе к пониманию.
– Угу. То есть… Погодите. То есть мир существует, пока есть наблюдатель?
– Ну, если наблюдатель исчезнет, перестанет существовать, то как он может узнать, продолжают ли ходить трамваи? Да и некому будет узнавать.
– Я пойду и узнаю за него! Ведь если кто-то умер и перестал детектировать мир, это не значит, что мир исчез. Другие детекторы «остались»!
– А как вы убедитесь в их существовании? Точнее, не вы, а тот, кого уже нет?.. И вы уверены, что другие люди детектируют тот же мир? Ведь мир представлен нам только в наших ощущениях, не забывайте! Нет ощущений – нет мира, мы мертвы, мы не существуем без ощущений. А значит, и мир не существует, мир, данный нам в ощущениях. У нас у каждого свой мир! Поэтому поэты правы, когда говорят, что вместе с человеком умирает целая вселенная.
– Ну, это поэзия. А на самом-то деле мир остается, – упорствовал я. Мне не хотелось терять мир.
– А как проверить? – опять спросил Олег Павлович.
– Другие проверят! Живые. Вы же сами говорили: наука, объективизация, эксперимент дает один результат, кто бы его ни ставил…
– Кажется, мы ходим по кругу, – вздохнул Олег Павлович. – Давайте зайдем с другой стороны. Существует нечто, что поддерживает этот мир. Точнее, дает нам право сказать: мир существует, и он таков, имеет такие-то свойства, через которые себя проявляет. Если некому сказать, что мир существует, как определить, что мир существует? И кто определит это?..
– Угу.
– Вот это нечто и называется сознанием! Пока мы есть, мы можем сказать: мы есть, и мир вокруг нас есть, мы им окружены, мы в нем существуем! А вне мира мы существовать не можем. Ну, не бывает же сознания вне мира, ему тогда осознавать нечего! Сознание – это просто фокус мира! То есть мир является обязательным условием существования сознания, его периферией. Он не может существовать без моего сознания, а мое сознание – без него. Это две стороны одной медали. Если гаснет сознание, то гаснет и вся его периферия.
– Но… Но если погаснет моя периферия вместе со мной, то мир-то останется! Вы-то его будете отражать! Ему вообще по барабану, кто его отражает и отражает ли!
Олег Павлович вздохнул, видимо досадуя на мое тупое упорство:
– Это всего лишь ваша гипотеза. И как все гипотезы, она нуждается в проверке. Как ее проверить? А нужен кто-то, кто может это сделать! Кто проведет эксперимент. Вообще, любые гипотезы, в том числе предельную гипотезу о существовании мира, выдвигает сознание. Оно же и проверяет. Если оно существует и видит вокруг себя мир, ощущает его – а без мира ему просто нечего ощущать – значит, существуют и мир, и сознание. То есть мир существует только если есть сознание. Поняли? Могу повторить.
Я почувствовал себя идиотом. Двоечником у доски.
– Повторите. Повторение – мать учения.
– Вне всякого сомнения! – почему-то засмеялся Олег Павлович. – Давайте с вопросами и ответами… Так вам будет проще. Мир есть?
– Да!
– А почему вы это утверждаете?
– Да вот же – я вокруг его вижу!
– Отлично! Мир есть, потому что вы его видите! А как иначе определить, есть он или нет? То есть ваши личные ощущения являются для вас прямым и непосредственным доказательством существования мира. Так же, кстати, как ощущения божьего присутствия для верующих являются для них доказательствами существования бога. И вы находитесь в центре этого ощущаемого мира. Он вокруг вас! Так?
– Так, – тупо кивнул я.
– А если бы мира не было, если бы вокруг была сплошная бессобытийная чернота без звуков и тактильных ощущений?
– Это значит, что я умер.
– Скорее всего! – обрадовался Олег Павлович. – Если нечего осознавать, то сознание выключено, ничего нет! Без мира сознания нет. Иными словами, мир является необходимой частью вашего сознания. Если есть вы, есть и мир. Можно ли после этого сказать, что вы являетесь источником мира?
Я молчал.
– Ну, подумайте, – мягко уговаривал Олег Павлович. – Если мир является неотъемлемой частью вас?.. Если вы о чем-то думаете, то вы думаете об этом мире, вы воспринимаете этот мир, включая ощущения от своего собственного тела, которое вполне материально и является частью мира. Вы – центральное средоточие мироздания. Оно все направлено на ваше сознание. Есть сознание – есть и мир, воспринятый непосредственно, в ощущениях. Нет сознания – доказать в ощущениях наличие мира невозможно, да и некому… Ничего, что я по сто раз одно и то же повторяю?
– Это благо!
– Прекрасно. Таким образом, сознание, творящее мир, является его средоточием. Источником.
Я сжал губы в суровую нитку. И почти взмолился:
– Олег Палыч!.. Тот факт, что мир сосредоточился лучами своих воздействий на моем теле и мозге, то, что он отражается в моем сознании, сфокусировался в нем… не значит, что он зависит от него! Нарушится фокусировка, если «разобьется» моя «линза», а мир-то останется.
И снова, в который уже раз Олег Павлович повторил свой тезис, который я никак не мог, не хотел усвоить:
– Юноша! С точки зрения научной методологии ваше предположение нуждается в опытной проверке. Но если вы умрете, перестанете быть точкой сборки вашего мира, перестанете его фокусировать и фиксировать, кто же проверит наличие мира, наличие фокусировки без вас? Ведь фокусировка и есть вы!
– Стоп! – У меня что-то забрезжило. – То есть моя фокусировка мира и есть мир? Но если разбилась линза, она перестала фокусировать изображение на экран. Но при этом лучи света ведь остались!
– А что именно осталось? И как это проверить, осталось ли? Это же чистая вера, поскольку непроверяема и недоказуема! Такая же как у боговеров в их бога. И кроме того… – Олег Павлович поднял палец. – Я не хочу сейчас углубляться в квантовую механику, но тот квантовый мир с его лучами, которые не сфокусированы линзой вашего восприятия в классический мир, и который вы метко назвали «изображением»… что мы о нем знаем? Ничего. В квантовом мире сосредоточены все потенции! Которые реализуются только воздействием, экспериментом, наблюдением, проживанием. Мир конкретизируется только наблюдателем. Только тогда он становится классическим миром…
– А что такое наблюдатель? – устало вздохнул я, изо всех сил стараясь не упустить нить.
– Отличный вопрос! Это тот самый экран, на который «линза» фокусирует изображение – ваше сознание. Которое не есть мир! Оно идеально.
– А «линза» тогда что такое?
– Ваш мозг. И ваше тело со всеми его датчиками.
– Пфу-у, – я тяжело выдохнул. Захотелось сладкого.
Некоторое время я напряженно думал. После чего задал идиотский вопрос:
– А что такое бог?
Олег Павлович захохотал:
– С этого надо было начинать! Начинать с этого! А вы ушли в разговор, не озаботившись даже инструментарием – определениями. Что такое бог!.. А что такое бог, кстати, как, по-вашему?
– Ну-у… Насколько я понимаю, верующие представляют его таким вселенским, точнее, надвселенским разумом, который стоит за миром и который мир создал.
– Понятно, – сказал Олег Павлович. – Примерно этого я и ожидал. Потусторонний, но разум. Не от мира сего. А что такое разум?
– Ну, – я чувствовал, что сейчас перестану соображать. – Интуитивно понятно. Это нечто, способное думать, понимать.
– Что понимать? – загонял меня в какую-то невидимую ловушку Олег Павлович.
– Что понимать… Что понимать… Ну… Какие-то взаимосвязи нашего мира.
– Откуда же возьмутся взаимосвязи мира, если самого мира еще нет, он еще разумом не создан?.. Но я вам подскажу! Разум – это ведь то, что осознает? Это сознание?
Я почувствовал себя загнанным в угол. Спиной ощутил холод бесконечно толстой бетонной стены, вытягивающей из меня последнее человеческое тепло.
– Да…
– А если разум есть сознание, а сознание, как мы ранее выяснили, не может существовать без мира, иначе ему просто нечего осознавать, то вы сами пришли к тому, о чем я вам и талдычу: сознание создает мир. Больше того, оно и есть мир! Оно и есть бог. Тот самый бог, который создал мир, – вы!
Я взял в руки кружку, словно спасательный круг. Словно мне хотелось заземлиться, ощутить в руках что-то реальное, твердое, настоящее, тяжелое. Подержал. С легким стуком поставил обратно на стол. Потому что пить не хотелось. А вот легкий стук порадовал. Он тоже был настоящим. Он был из той твердой реальности, к которой я привык и которой Олег Павлович хотел меня лишить. Да еще и сделать за нее ответственным.
Я перевел взгляд с кружки на экран, ничего не говоря. Просто молча смотрел на своего собеседника, в его серые глаза. Олег Павлович тоже взял кружку, стоявшую в отдалении на столе, но не поднял ее, а просто провез по столу, подвинув к себе ближе. И, обнимая ее своими большими ручищами так, что кружка почти совсем в них пропала, вколотил:
– Вы сами создаете этот мир своим сознанием. Других источников у мира нет. То есть вы и есть бог. Вот что такое бог. Вы спросили, я ответил.
Какое-то время я продолжал молча смотреть в лицо этому спокойному умному человеку. Потом сказал:
– Мне не нравится мир, который я создал…
Я шел по скрипучему паркету длинного коридора и старательно вслушивался в его скрип, пытаясь понять, нравится он мне или нет. Он мне должен нравиться! Я же люблю академические коридоры!.. Но в голове, заглушая все внешние звуки, стояло только эхо от разговора с Олегом Палычем.
Этот человек послужил проявителем чего-то в моей душе. И теперь мне нужен был закрепитель. В качестве коего я решил использовать Андрея Фридмана. Обычно в это время он сидел в своем кабинете, высматривая что-то в огромном ноутбуке, и я надеялся, что сегодня он не изменит своей привычке.
Вот ведь, будь у меня сын или дочь, для них эти слова – «проявитель» и «закрепитель» – были бы китайской грамотой! А я еще помню, как с соседским парнем Дмитрием мы сидели ночами за огромным фотоувеличителем в красном свете лампы, рядом с тремя кюветами – и творили таинство фотографий. Ужас, как надо было мучиться, чтобы получить бумажные черно-белые карточки! Но зато на всю жизнь в память врезалось.
Память!
Вдруг мне пришло в голову то, что не пришло во время разговора. Память!.. На вопрос Олега Палыча, что будет с моим сознанием, окруженным полным небытием, – чернотой, тишиной, отсутствием всех телесных ощущений – я сказал, что это равносильно смерти. Но я забыл про память! Я же могу вспоминать. Думать не о том, что происходит вовне, а погружаться в прошлое, думать о событиях минувшего! А стало быть существовать, быть чем-то занятым. Я могу фантазировать! Строить целые миры в уме! А раз я мыслю, значит, я существую! А не умер, потеряв окружающий мир.
Я даже остановился в коридоре, обдумывая это. Надо будет высказать этот аргумент Фридману, пересказав разговор с Палычем… Вообще-то я шел к Фридману за некоторыми консультациями и научными прояснениями, он же вроде говорил, что разбирается в квантовой механике, которую упоминал и мой собеседник. Не забыть бы все вопросы задать!
И пока я неспешно шел по коридору, иногда останавливаясь у окна, чтобы глянуть на вечереющую улицу, в голове вертелось окончание нашего разговора с Олегом Павловичем.
– …Я бы создал себе другой мир, Олег Палыч. Если бы мог.
«И что он может мне на это ответить?» – подумал я. Как доморощенный психолог только жизнеутверждающее: «Так переделайте этот!» Или: «Ну так с сегодняшнего дня начинайте переделывать его!»
Но он почему-то сказал, отведя глаза в сторону:
– Я бы тоже.
– Так почему же?..
– Потому что мы с вами неумелые боги, Александр. Мы еще только учимся. Может быть, следующая попытка будет удачнее.
– Вы что, верите в переселение душ?
– О, нет, – он отрицательно покачал головой и взглянул на часы. – В моей парадигме это называется по-другому… Вы извините, Александр. С вами очень интересно говорить, но мне уже пора. Возможно, мы еще встретимся. Но сейчас мне правда пора. Я и так уже… Не люблю задерживать людей.
– Хорошо, – я призывно поднял палец. – Только один вопрос еще. Короткий!
– Давайте, – Олег Павлович сделал движение, собираясь встать с кресла.
– Вы так и не сказали, кто вы.
– Я давно уже никто. Пенсионер. С котом.
– Нет, а кем вы были? Вы сказали, что не психолог, но ваша специальность была близка к утешению. Разговор как-то ушел мимо, и я не успел спросить.
– Я преподавал в институте.
– А-а, – догадался я. – Философию!
– Нет, – Олег Павлович отрицательно покачал головой и махнул рукой. – Научный коммунизм…
Дверь в кабинет Фридмана снова была приоткрыта – как тогда, когда он беседовал с Джейн, а я случайно подслушал. Но сейчас за дверью стояла тишина. Нету, что ли, никого?
Не стучась, я потянул за ручку.
Фридман сидел за своим столом. Только смотрел он отсутствующим взором не в экран, а поверх него, куда-то в другую бесконечность.
– Не помешал?
– Нет, – Андрей встрепенулся. – Безделью нельзя помешать. А если и можно, то только к лучшему.
Мы пожали друг другу руки. И сели. Он на свое место, захлопнув ноутбук. Никогда раньше он его не захлопывал при мне. Я опустился в кресло напротив.
– О чем задумались в несвойственной для вас манере? – Мой вопрос был игрив, но Фридман ответил на него неожиданно серьезно.
– О том, какая странная штука – жизнь. Помните, я вас спрашивал, есть ли у вас дети, вы ответили, что нет. И я сказал, что нет.
– Да, было дело, – я понял, что Фридману пришла пора выговориться. Сблевануть то, что накопилось у него на душе. И тут как раз пришла подходящая помойка, куда это можно сделать. Ладно, придется потерпеть.
– Так вот, Александр, у нас с вами по-разному нет детей… Кстати, а почему у вас нет детей? Вы ведь, кажется, женаты?
– Женат, – кивнул я. Блевать в ответ не хотелось, поэтому я только коротко и интеллигентно сплюнул и тут же вытер: – Дочь в семь лет умерла от лейкемии, это давно было.
– Простите…
– А потом не получилось. То ли физическая травма после аборта у жены, то ли психосоматика так сработала, как мне недавно тут объяснили… В общем, не сложилось. А у вас? – Мысленно я вздохнул, приготовившись принимать исторгающуюся порцию чужих эмоций.
– А у меня желанных детей нет, а нежеланную она мне все-таки кинула файлом. Видео. Лучше бы не присылала! Я говорил, что не надо.
– Джейн?
– Да, – кивнул он, не удивившись моей догадке. – Больной ребенок. И главное, я посылал ее на скрининг. И она сходила на скрининг. И получила отрицательные анализы. Надо было делать аборт, еще не поздно было. Но она все равно решила рожать. Ну, не дура?
– Дура, – кивнул я.
– Вы тоже так считаете? – чуть оживился Андрей. – Все сломала! Всю нашу будущую совместную жизнь. Наука ведь не зря же придумали этот скрининг! Добро бы мы в девятнадцатом веке жили! Но иметь в распоряжении такой инструмент… и более того – пойти, сделать анализ, получить результат и не воспользоваться им! Дура. Не понимаю… Зачем она это сделала?
– Не знаю. Баба. У беременных, говорят, башню гормоны срывают. Они не головой думают, а пузом. Тупеют… – Я развел руками. – Потрясающая безответственность по отношению к ребенку, честно говоря!.. Непонятно, почему она вообще тогда пошла на этот скрининг, если знала, что по любому родит? Говорят, это не самая приятная процедура…
– Я заставил, – сказал Андрей. – Наверное, хотела положить передо мной хороший результат, чтобы я успокоился.
– А какой диагноз? – осторожно спросил я.
– Да какая разница! – он махнул рукой. – Неизлечимый. И какого черта она не пошла на аборт? Сейчас бы уже был другой, нормальный ребенок без этих всех мучений. Была бы нормальная жизнь как у всех. Я бы не сидел тут, а сидел бы в Долине у океана. Была бы счастливая семья. Но нет!.. И вот теперь она мне ее прислала. Эту девочку.
– Смотрел? – я неожиданно сам для себя перешел на «ты».
Андрей промолчал, и я понял, что смотрел.
– Слушай, – он так же естественно перешел на «ты». – А вот ты… Если бы у тебя был выбор – чтобы твоя дочь умерла тогда, ты извини, конечно… но – или умерла бы или чтобы выжила, но осталась тяжелым инвалидом… я не знаю – умственным или парализованной на всю жизнь? Ты бы согласился – чтобы она вот так выжила?
– Нет, – быстро ответил я. – Не дай бог. Это хуже смерти… Мне один врач рассказывал такую историю. Еще в прошлой жизни, в смысле, в России когда я еще жил, до Америки… Они сделали операцию одному… как это называется… трансгендеру? В общем, мужика сделали бабой – все, что нужно, отрезали, что не нужно присобачили – влагалище, то есть… А через несколько дней там у него какое-то внутреннее кровотечение, что ли, открылось, я сейчас уже плохо помню. В общем, он… или уже она… пациент ходил, жаловался, а врачи упустили время. И когда он-она попал на стол, начали повторно кромсать и поняли, что придется, чтобы спасти жизнь, ему не только ноги отрезать, но и почти весь таз. То есть обрубок оставить. Трубки для кала и мочи вывести из живота… Представляешь себе эту жизнь?
Фридман передернул плечами вместо ответа.
– И вот врач, мой знакомый, который операцию делал, принял решение. Отложил скальпель и сказал анестезиологу: «Если он не проснется, ему будет лучше». И вышел из операционной. Анестезиолог, как я понимаю, поддал газку, и больной не проснулся. Формально – убийство, конечно. Но фактически человека спасли – от кошмара… Я полицейский, ты знаешь, и если бы мне довелось такое дело расследовать, я бы сделал все, чтобы дело закрыть, и этих врачей из-под суда вывести. Лучше уснуть и не проснуться, чем проснуться обрубком. Мы, полицейские, в этом смысле похожи на врачей. Слишком много страданий видели. В отличие от прекраснодушной лево-либеральной публики. И мы понимаем, что есть вещи поважнее жизни.
– Какие? – заинтересованно спросил Фридман.
– Качество жизни. Оно ведь вполне может быть отрицательным, когда жизни не возрадуешься. Когда она в тягость. И лучше бы ее не было… Иногда приходится делать такой выбор. Мне однажды пришлось… Ну, как пришлось? Не нарочно! Я убил одну девочку… Не смотри на меня так! Случайно! И спас при этом кучу народу. Просто отрикошетило… Но если бы меня сейчас поставили перед сознательным выбором – стрелять, зная, что я ее убью, или не стрелять и угробить тем самым тысячи людей, включая детей, я бы выстрелил. Даже если бы она смотрела мне в глаза, и мне бы пришлось стрелять ей прямо в лоб. Вот так…
– Так это был ты! Я видел краем глаза эту историю в какой-то американской газете, в Интернете попалась…
– Да… Так что зря ты посмотрел это видео. – Я махнул пальцем в сторону закрытого ноутбука. – Она тебя на жалость хочет взять. Как сама себя взяла, когда решала рожать. Поддашься на этот ложный гуманизм, дашь слабину – всю жизнь себе испортишь. Ищи себе новую бабу.
Я говорил и думал: не слишком ли я жесток и прямолинеен? С другой стороны, а как можно быть не жестоким полевому хирургу, который режет без наркоза, потому что наркоза нет? В конце концов, не таков этот высоколобый нюня Фридман, чтобы посвятить свою жизнь больному ребенку. Не выдержит он такой жизни. Сопьется или инфаркт его скосит лет через десять. Пусть лучше посвятит свою жизнь науке. Ученые, правда, тоже могут быть неосознанно жестоки – вон Фридман и его команда убивает виртуальных людей миллиардами внутри своей машины. Как клопов дустом травит. Виртуальным… Хотя, он же их и породил, с другой стороны! Дал жизнь. Аки господь. Создатель.
– Кстати! Я ведь не зря к тебе заявился! Тут у меня с одним собеседником состоялся интересный разговор. И я пришел к тебе немножко самообразоваться, если у тебя есть время. По поводу квантовой механики.
– Есть время, – с лица и с плеч Фридмана спала тяжесть. Видно было, что про квантовую механику ему говорить намного интереснее и легче, чем про то видео и ту девочку на видео. Которое он, конечно, зря просмотрел.
– Есть время! Да, – повторил Фридман. – Тогда чай?
– Да не надо уже!
Но он засуетился с чайником, стремясь суетой движений стряхнуть с себя мрачные мысли о сломанных одной дурой трех жизнях. Я примерно представлял себе ситуацию. Наверняка по тысяче пунктов они подходили друг другу. И в сексуальной сфере, и по взглядам на жизнь, и по внешности, и по вкусам, и по чувству юмора. Они могли прожить вместе долгую счастливую жизнь. Но необъяснимо глупый поступок Джейн все сломал. И где ему теперь найти такую же – подходящую по всем параметрам? А ей? Оба это понимают, и потому она его до сих пор мучает, посылая видео дочери, надеясь незнамо на что. На что? На то, что в нем проснется бабская жалость к убогому созданию?..
– Я, конечно, не специалист по квантовой механике, в смысле не физик. Но общие представления имею, – частил Фридман, уходя все дальше от плохой темы мелкими быстрыми шажками. – А почему ты спрашиваешь?
– Говорю же, один интересный мне тип попался…
– Ты, кстати, ему что поставил, этому типу… извини, что перебиваю. В какой графе галочку?
– Человек.
– Почему?
– Слишком хитрожопый! С той же иезуитской убедительностью, с которой он мне доказывал наличие бога, он когда-то своим студентам про неизбежность коммунизма докладывал.
Фридман хмыкнул, сунул в две пустые кружки по пакетику. И я в который уже раз подумал, что только и делаю в этой стране, что дую чай! Самовар, что ли, купить и привезти отсюда домой, как заправскому туристу?..
– Ох, чай кончается, – покачал головой Андрей, словно подтверждая мою мысль. – Не успеваем покупать прямо… И что этот мужик, который тебе про бога лудил?
– Вот он как раз мне и задвигал про сознание и наблюдателя. А о проблеме наблюдателя в квантовой механике я что-то слышал, хотя не вникал: как-то не попадалось мне ничего про это удобоваримого, чтобы почитать.
– Понял, – кивнул Фридман. – О! Вскипело… Тебе с вареньем?
– Нет!!! – быстро воскликнул я.
Андрей засмеялся, и я счел нужным объяснить:
– Нет, оно не плохое. Как раз напротив – слишком хорошее, я в тот раз не удержался. А мне с моей наследственностью сахарок не надо бы. У меня и так на грани. Да я уже рассказывал… Так что даже не показывай! Спрячь банку.
– Ладно, хлебай так. – Андрей поставил передо мной дымящуюся кружку. – Только осторожно, кипяток… Я тебе отвечу на твои вопросы о проблеме наблюдателя. Ну, в силу своей скромной компетенции и понимания. Но ты мне можешь пересказать смысл вашей беседы? Что тебе этот дяденька втирал?
Я потер виски, поняв, что мне предстоит непростая задача. Смогу ли я воспроизвести? Повторение – мать учения! Попробую по горячим следам.
– Короче, смотри… – Я сделал небольшую паузу, вздохнул, собираясь с мыслями. – Вот есть в мире идеальное и материальное… Нет, не так. Все, что мы воспринимаем о мире нашим сознанием, мы воспринимаем через ощущения, в виде ощущений. Ну, вот это – желтое, это горячее, это шумное… Наши ощущения – это посредники между нами и миром. Никаких других способов познать мир, кроме как через прокладку ощущений, у нас нет. Так что весь мир представлен у нас ощущениями, в виде цветной картинки. Что происходит в реальности, мы не знаем. Не будет нас – не будет и того цветного мира, который является нам в наших ощущениях. Если некому представлять, то и нечего представлять. Как-то так. Понимаешь?
– Ну, – кивнул Фридман. – Мы с тобой уже говорили примерно об этом пару дней назад.
– Да… И есть, значит, наше сознание, наблюдающее за миром – с одной стороны. А с другой – сама реальность, которую сознание старается постичь. Или даже создать! Насколько вообще в науке наблюдатель влияет на мир своим наблюдением, своими ощущениями? Это ведь из квантовой механики проблема, насколько я понимаю. Старик… ну, собеседник мой… говорил, что видим мы своим восприятием мир классический, а на самом деле он квантовый, в нем нет никакой определенности, а сплошные потенции. А определенность делается наблюдением.
– Ну, вообще-то, эта проблема встала в науке раньше, чем появилась квантовая механика, – не удивился моим сумбурным рассуждениям Андрей. – Просто 99 процентов ученых никогда о ней не задумываются. Но она за спиной науки всегда стояла. Вот смотри… Как бы это попроще… Сейчас попробую.
Фридман приподнял очки, зажмурился, потер переносицу:
– Физика начиналась с механики. Ньютон, уравнения движения, вот это вот все…
– Даламбер, Лагранж, Эйлер, Лаплас… Плавали, знаем. Теормех! Всех проходил! Все молодцы!
– Отлично. И вот все эти великие механики, они же математики, стоявшие на плечах друг у друга, создали величайшее здание физики. Которое потом было дополнено электродинамикой Максвелла. Ну, электричество… Мир в представлении тогдашней науки был механистичным как механические часы. И фаталистичным. То есть полностью предопределенным как в будущем, так и в прошлом. В теории, если бы мы знали все координаты, скорости и направления движения всех частиц вселенной, и имели при этом неограниченные счетные возможности, мы бы могли предсказать будущее и прошлое. Просто просчитав положения частиц в любой момент времени после их соударений! Понятно, что там тоже не так все просто, поскольку вскоре выяснится, что все влияет на все и даже если вы хотите просчитать абсолютно точное положение шаров в бильярде после, например, сотого соударения, то получится, что после какого-то… я сейчас не помню какого именно по счету соударения, ну, допустим, пятидесятого или семидесятого… для точного определения координат шаров придется учитывать уже влияние гравитации самых дальних звезд.
– Я где-то про это читал.
– Да… И это еще у нас пока нет никакой квантовой механики с ее неопределенностями, вшитыми в структуру материи! То есть уже даже в механистичной картине не все так просто и возникает бесконечная сложность. Но в теории ньютоновский мир фатален и изменить его невозможно, раз все задается уравнениями движения. Казалось бы!.. Но если копнуть глубже, получается вот что. Смотри. Кто этот мир изучает? Кто хочет предсказать свое будущее? Человек. Мозг. Он хочет просчитать будущее с помощью какой-то созданной им машины, определив координаты всех мировых частиц и их скорости. Но машина сама состоит из частиц, и мозг состоит из частиц. А откуда взялась машина? Получается, раз уж мир жестко детерминирован прошлым, что появление этой машины было заложено изначально! Ну, раз все траектории и положения частиц определяются их скоростями и механическими соударениями и отскоками, то в конце концов все эти соударения привели к «самосозданию» такой вот машины, которая может обсчитать всю вселенную и саму себя? Так, что ли? То же самое касается и мозга. Как он «самособрался»? В результате соударений? Кто задал такие начальные условия движения, чтобы это случилось?
Фридман снова почесал переносицу, стараясь не упустить мысль.
– И кроме того, если мир фатален, то в таком мире сознание вообще не нужно! Любое действие сложных систем, типа людей, может происходить в «полной темноте» безмыслия, раз уж ему все равно суждено случиться, и раз оно происходит в результате тупого соударения частиц! Это сложно понять с первого раза…
– Почему, я понял сразу… И даже согласен! Сознанию в таком мире делать совершенно нечего!
– Да. Но наука всегда стояла на том – даже если сами исследователи об этом не задумывались, – что в ее философской базе было неявное разделение – вот есть механистичный мир, который почему-то познаваем с помощью математики. И есть отдельное от мира сознание, которое мы в мир не включаем и которое его познает как бы со стороны. Мы теперь понимаем, что сознание есть всего лишь эволюционный инструмент. И, кстати, используем это понимание в нашем эксперименте, в котором и ты участвуешь!.. Вот. Мы понимаем, что разум наработался как приспособительное свойство в результате эволюции, чтобы улавливать какие-то закономерности природы, запоминать их и тем самым повышать свои шансы на выживание в мире случайностей – поиск еды и самок…
«Только мы с тобой неправильных самок нашли», – хотел пошутить я, но не стал этот пузырь внезапной мысли выплевывать в мир, чтобы не сбивать Андрея и не переключать его на лишние вопросы о моей жизни. Да и действительно ли я так думаю? И кого в данном случае я бы назвал своей неправильной самкой – Ленку, Инну? Обеих? И действительно ли для Фридмана Джейн – неправильная, если они совпадают по сотне параметров и не совпали лишь по одному?..
– Ты слушаешь? – спросил Фридман.
– Да, – вернулся я.
– Не отвлекайся… Ну, вот. А в мире предопределенном все случается «автоматически» и, такое ощущение, что его ведет какая-то программа, раз в нем появилась такая сложная структура, как человек. В нем же нет случайностей, значит, есть программа, получается! Вот как в обычном компьютере с программой. Программа просто бессознательно выполняется, и все. А раз нет случайности, то нет и сознания в таком ньютоновском мире, вот какая мне интересная мысль однажды пришла, – зачем-то повторил Фридман. Видимо, чтобы застолбить за собой сие философское открытие. – А эволюция как раз предполагает наличие случайностей и ошибок при репликации. Ошибка – основной механизм эволюции, ее двигатель. Поэтому мы и ввели в нашем эксперименте генератор ошибки, эмуляцию случайности – чтобы у нас в виртуальной среде могла идти эволюция. В нашем мире в результате эволюции появилось наше сознание. Оно – дитя ошибки. И сейчас мы проверяем, возникло ли сознание там, в мире виртуальном… То есть мы поняли, что в основе сознания лежит случайность. В фатальном мире предопределенности сознания быть не может.
– Слушай, это я уже понял. Да и вообще, откуда бы он взялся, такой фатальный «слепой» мир Ньютона?
– Вот именно! – обрадовался Фридман. – Такой мир вообще… что есть, что нет… Как вообще определить, есть он или нет? Кому определять-то? Там же нет сознания!.. В общем Дарвину, который открыл эволюцию, должна была понадобиться случайность, непредсказуемость, как ее двигатель. И она была почти через сто лет открыта квантовой механикой, которая показала: ага! случайность-то существует, и она вшита в саму структуру бытия! Мир нефатален!
– Все это я помню. Это мы проходили, кажется, в институте. Правда, с тех пор многое изменилось, пока я бегал с пистолетом.
– Ну, основа не изменилась, – улыбнулся Фридман. – Короче… Нет, не короче! Не будем забегать вперед, а то я сам собьюсь. Пойдем постепенно. Я когда рассказываю, сам больше понимаю… Значит, появилась в начале прошлого века квантовая механика, и выяснилось, что микромир принципиально случайностный. И потому нет никаких способов предсказать, в какое место шлепнется частица, где она окажется, пока это не произошло. Но зато можно предсказать вероятность этого события!.. Когда это выяснилось, у всего старого поколения физиков, выросших на том, что физика, как наука, для того и создана, чтобы своими формулами предсказывать результаты, случился когнитивный диссонанс. Они это принять не хотели! Даже Эйнштейн думал: Бог не играет в кости, и раз наука не может предсказать чего-то, значит, просто пока еще мы чего-то не знаем, не изучили как следует. А вот изучим – и научимся. Просто вся эта ваша квантовая механика, господин Бор, предсказывает вероятности только потому, что она неполная еще теория, незавершенная… Это был такой спор между Бором и Эйнштейном.
Фридман, взгляд которого во время этой речи был сосредоточенно устремлен куда-то в стену, быстро перекинулся на меня – не утерял ли я нить. Убедившись в моем внимании, Андрей продолжил.
– Потом выяснилось и подтвердилось экспериментально: Эйнштейн был неправ! Никакой скрытой от нас реальности нет. В микромире частица сама не «знает», куда она шлепнется, потому что до момента взаимодействия, то есть до момента измерения, то есть до момента приборного наблюдения, она на самом деле нигде не находится.
– В каком смысле «нигде»?
– Нигде конкретно! У нее нет ни места расположения, ни траектории движения. Она размазана. Теоретически – по всей вселенной. Но практически формулы показывают, что вот на столько-то процентов она находится в такой-то области пространства. И эта область, например для крохотулечного летящего электрона, во много раз больше, чем размер электрона как частицы. Вы же проходили размеры электрона в школе?
– Конечно. Но не помню.
– Я тоже не помню. И тоже конечно. Но в любом справочнике по физике можно посмотреть радиус электрона. Но это того электрона, который уже прилетел и куда-то в определенное место шлепнулся. А пока он летит, это не частица, а облако, волна. И это облако может пройти через две щели в экране и создать за ним волновую интерференционную картину. То есть электрон это и частица, и волна одновременно. В общем, квантовый мир – это мир «размазанный», мир возможностей, мир вероятностей. А наш классический мир – это уже конкретный мир твердых тел, частиц, координат, траекторий. Уже как бы реализованный из квантовой потенции. Как и почему схлопывается волновая функция… волновая функция – это формула такая, которая описывает квантовое состояние частиц… так вот, почему происходит редукция квантовых состояний из вероятностей в чистую конкретику нашего мира, мы не знаем… Что тебе еще рассказать? Еще в последние годы была доказана нелокальность квантового мира, но не знаю, нужно ли туда лезть… Так. Я уже забыл, в какой связи мы вообще заговорили о квантовой механике?
– Проблема наблюдателя.
– Ах, да!.. Значит, наблюдатель… Очень модная тема в кругах всяких эзотериков и сумасшедших. Они слышали звон, но не очень понимают, откуда звенит.
– Я тоже слышал…
– Ну! А откуда весь шухер? Пока мы частицу не пронаблюдали, вознамерившись узнать ее характеристики, например скорость или координату, то есть пока мы не решили узнать, где она находится, она нигде и не находится, прикинь! Вот в чем главный прикол квантовой механики! Это означает, что мы именно своим воздействием придаем миру определенность. Что и называют проблемой наблюдателя. Типа, пока мы не пронаблюдали частицу в эксперименте, она конкретных свойств не получила. И это действительно так! Но здесь есть, на мой взгляд, некоторая спекуляция! Дело же не в наблюдении как таковом, в смысле, не в нашем осознании результатов эксперимента! Понимаешь? А в обычном физическом воздействии на объект!
– Поясни, – попросил я Фридмана.
– Ну, смотри… Понятно, что если мы хотим как-то объект или явление пронаблюдать, изучить, мы должны на него воздействовать, то есть получить от него информацию. Так? А информация материальна! Нам нужно, например, на этот электрон, чтобы узнать, где он находится, фонариком посветить, условно говоря! А свет – это кванты. Которые шарашат по бедному электрону и меняют его свойства. Вернее, присваивают ему свойство, с точки зрения квантовой механики. Например, мы облучили его и узнали скорость. Или координату. То есть не тот факт, что мы чего-то там осознали, меняет реальность электрона, а чисто физическое воздействие на него… Понял?
– Конечно. И даже согласен… А вот еще есть принцип неопределенности, мы его в школе проходили…
– Да! Точно! Забыл!.. – Фридман всплеснул руками. – Проблема вшитой неопределенности. Тот самый принцип, который Гейзенберг открыл. О том, что мы не можем совершенно точно знать обе характеристики частицы – и скорость, и координату. Мы можем и то, и другое узнать только с определенной неопределенностью. Ой… Тавтология какая-то получается! Но, в принципе, все верно. Всегда есть точно известная неопределенность, которая принципиально неустранима и выше нее не прыгнешь. И она выражается конкретным числом, оно называется числом Планка. Произведение неточностей не может быть меньше этого числа. Теперь, какие следствия из этого? А такие, что если мы совершенно точно узнаем координату, например, то мы вообще ничего не сможем сказать о скорости. А если совершенно точно узнаем скорость частицы, то не можем ничего конкретного сказать о месте расположения. То есть мы всегда все знаем о мире только примерно – и скорость с какой-то там точностью, и координату. Чем меньше одна точность, тем больше другая.
– Так, это ладно! – Я махнул рукой. – Это пока хер с ним. Вот меня больше про сознание тут заинтересовало. Ты сказал, что вовсе не сознание влияет на мир. А само измерение как физический процесс! Но ведь измерение надо осознать! Мы же не просто так меряем! И еще ты сказал, что информация материальна. Это значит, что мысли материальны, что ли? Ведь мое «Я» – это просто некий информационный комплекс, набор сведений, насколько я понимаю. И значит, его можно переписать на другие носители. А я сейчас вспомнил, ты говорил, что сознание переписать нельзя… Но мы в прошлый раз этот вопрос замяли по какой-то причине. Ты хотел объяснить и не успел. Короче, вот… Непонятно.
Фридман часто закивал:
– Очень много вопросов накидал. Давай по порядку. Во-первых, сознание действительно влияет на мир. Оно нематериально, оно идеально, но я с его помощью беру и поднимаю собственную руку! Видал чудо? Вот тебе простейшее и совершенно необъяснимое наукой явление – влияние сознания на грубую материю. Во-вторых, информация действительно материальна. Точнее, она всегда имеет материальное выражение, материальный носитель. Типографская краска, которая расположена на белой бумаге в определенном порядке. Электромагнитный квант. Клинопись – табличка глиняная с черточками. Модулированная радиоволна. Всегда есть материальный носитель! И еще один важный момент – как гениально заметил Винер, «информация – это сигнал, которого ждут». То есть должна быть не только информация, но и то, что ее считывает. Если я по-китайски не читаю, для меня все эти иероглифы – китайская грамота. В смысле, не несут никаких сведений. Если молекула ДНК, которая, ну, вот прямо овеществленная информация, молекулярная библиотека!.. но если она не находится в определенной среде, которая может ее считать и реплицировать… ну, удвоить то есть, значит, никакая это уже не информация, потому как не считывается. Нет считывателя!
– То есть должен быть наблюдатель? – забрезжило у меня в голове.
– Ну-у, можно сказать и так, если молекулы могут быть наблюдателями… В общем, информация материальна, и максимальная скорость ее передачи – это скорость света. Поэтому и возможна, кстати, квартовая телепортация, то есть проявление квантовой нелокальности, что там информация не передается. Мы об этом не говорили, хотя это тоже очень интересно…
– Не отвлекайся, а то у меня голова лопнет, – замахал я руками.
– Хорошо. Ладно… Значит, информация материальна. Всегда! Это было «во-вторых». А в-третьих, мысль как раз нематериальна! Твое сознание – нематериально! Поэтому тебя как личность и нельзя переписать на другой носитель. Потому что личность – это не набор сведений, как ты изволил выразиться! Ты вообще имел в виду какие сведения? Биографические? О том, что ты – Александр Грантов, живешь там-то, маму так-то звали, папа там-то работал, родился там-то, помнишь с детства то-то… Если все эти сведения записать в толстенную книгу, это будет просто мертвая книга. Которая не мыслит. Понял, в чем отличие информации про тебя от тебя самого?
– Стой! – Я встал и прошелся от кресла, в котором сидел, до окна. Вернулся. Еще раз прошелся. Снова сел:
– Я, наверное, тупой. Но почему? Почему меня нельзя переписать на другой носитель? Ведь ты же сам со своей бандой сконструировал целую кучу сознаний внутри компьютера – перепиши их на другой!
Фридман коротко пробарабанил пальцами по столу.
– Тут два вопроса на самом деле. Первое. Смотри… Как бы тебе это… Нет, давай зайдем с другой стороны. Любую информацию можно скопировать. Любую! Сколько угодно копий! И более того, информация вообще инвариантна к носителю. То есть равнодушна. Книгу Толстого можно напечатать на бумаге, на лазерном диске, на флешке, наговорить на диктофон. Даже клинописью. Информация от этого не изменится. Суть текста от носителя не зависит. Правильно?
– Сто пудов!
– Отлично. Если я тебе сейчас докажу, что твое сознание и вообще любое сознание, любого человека, нельзя скопировать, ты согласишься, что твое сознание, твое «Я» не является информацией?
– Конечно! Но как ты мне это докажешь, если в этом и был мой главный вопрос и несогласие?
– Да очень просто! Мысленный эксперимент. Представь. У тебя рак. Или даже не рак, а просто ты старый. И просишь тебя переписать или в другое юное тело или в виртуальную среду, в компьютер куда-то. А я тебе говорю: отлично, братан! И переписываю тебя. И допустим, я не вру! Я не шарлатан. Я действительно твое сознание переписал. Нет, не так! Мы не знаем, что такое сознание. Я сделал твою копию! Вот один в один – атом в атом тебя целиком или твой мозг скопировал. Да, это невозможно, но допустим невозможое произошло – тебя скопировали. В точности! Мгновенно! Со всей твоей памятью, реакциями, страхами, комплексами, психологическими привязками, памятью про маму-папу… Это будешь ты?
Я растерялся. Фридман смотрел на меня внимательно, а я пытался унять в голове сумбур и понять, в чем подвох.
– Да, наверное, я, а кто же еще, если копия абсолютно точная.
– Вот именно, копия! – воскликнул Андрей. – Это будет твоя копия, а не ты. Ты не будешь смотреть на этот мир четырьмя глазами из двух голов! Ты останешься там же, где и был! И если я тебе скажу: ну, теперь старая копия не нужна, давай ее ликвидируем, ведь у нас есть новенький Александр… если я достану пистолет и захочу тебя пристрелить, ты запротестуешь! Несмотря на то, что останется жить твоя копия! Ты скажешь: нет, его убей, а я жить хочу! И он скажет то же самое!
– Да, – согласился я. – Не поспоришь. Точно. Информация будет перекопирована. Но «Я» останусь там, где и был и буду смотреть на мир из своей старой головы. Печально.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я – осознавая новую реальность, а он – ожидая, когда она мною будет принята.
– Так. – Я потер виски. – Так. Но тогда получается, что… Получается, что сознание этих вот виртуальных людей, которые живут там в твоей машине, в виртуальном мире, оно тоже не копируется? Но они же виртуальные, и ты же можешь их переписать, скопировать? Ты можешь вообще всю их эту вселенную переписать, если бы у тебя была другая такая же большая машина!
– Нет, – покачал головой Фридман. – Не могу. Не могу я выделить одного человека оттуда и переписать. У него нет границ! Это же постоянный обмен сигналами со средой. Ну, вот как у звезды нет границ. Мы можем условно сказать: вот фотосфера звезды. Но звезда – это газовый шар, во-первых, то есть у нее нет четких границ. А во-вторых, нити излучения от каждой звезды тянутся на всю вселенную. И это ее кванты, ее излучение, несущее информацию о ней. То есть можно сказать, что каждая звезда занимает столько места, сколько занимает ее излучение и ее гравитация. Это как с летящим электроном, который теоретически занимает всю вселенную. Человек – такой же!
– В смысле?
– Слушай. Мы долго говорили с психологами, чтобы понять, что же мы все-таки ищем, что такое человеческое «Я». И вот психологи нам объясняли, что человеческое «Я» выходит за пределы личности, оно проявляется в отношениях с другими людьми. Вот ты смешливый или грустный?
– Грустный. Как бассет-хаунд.
– А кто это определяет? – воскликнул Андрей. – Когда про человека говорят, что он смешной, это ведь другие говорят! Это для них он смешон. Это у них его личность вызывает такие эмоции! Мы проявляем себя как личности только во взаимодействии с себе подобными! То есть нити наших взаимосвязей, они вытягиваются из нас в мир! Мы уже сформированы как личности нашим миром и реакциями других людей и знаем примерно, что от нас люди ожидают, и это им выдаем! Поэтому для тестирования сознаний мы и используем других людей… Да я тебе уже это объяснял!
– Точно. Пробные заряды…
– Да! Соответственно, мы можем лишь примерно выделить в виртуальной среде «летящий электрон личности». Он, в теории, размазан по всему пространству! И эти цифровые нити нельзя обрезать, личность распадется. Почему ты – это ты, и ты не копируешься? Потому что ты – это постоянно идущий динамический процесс, который идет не только внутри твоего мозга в виде всякой биохимии, но и снаружи. Ты привязан к пространственной и временной точке! Ты – то, что тебя окружает снаружи и изнутри. Чтобы скопировать виртуальную личность, мне нужно будет копировать все ее связи, то есть все мировое окружение, а оно простирается на всю виртуальную вселенную. Ну, по меньшей мере, в теории. Это огромный кусок мира надо вырезать, а не отдельную личность. Как лягушку, вмороженную в лед. И мы, кстати…
– Короче! – Я решительно отодвинул наполовину опустошенную кружку. – Пусть я обоссусь, но налей мне нового чая, этот чай уже сломался. Остыл. А я пока подумаю. Не отвлекай меня минутку, ладно? У меня был еще какой-то важный вопрос или соображение. Щас вспомню.
– С удовольствием!
Фридман взял мою кружку, отошел к раковине и вылил туда остывший чай. И начал колдовать с новым. А я мучительно вспоминал, какую важную деталь упустил, какой вопрос не задал. Мысленно я прокручивал разговор с Олегом Павловичем. И никак не мог зацепиться. Что же я такое забыл? Что-то очень важное, от чего зависела целостность и непротиворечивость его рассуждений.
И только когда принесенная кружка с горячим чаем стукнула о стол, я вспомнил.
– Вспомнил! Мы как-то отъехали от проблемы наблюдателя. Но вот что говорил Олег Палыч… ну, это тот тип, с кем я говорил.
– Ага, – Фридман, который уселся на свое место напротив меня, начал болтать чайной ложкой в своей чашке, размешивая сахар.
– Он сказал… Мы же, кстати, сейчас примерно к этому и подошли!.. Он сказал, что мир делается наблюдением, осознанием. Что мир и сознание по сути одно и то же! И если вокруг моего сознания не будет мира, ему просто нечего будет осознавать. А если в мире не будет сознания – вот как в ньютоновском фатальном мире, о котором мы говорили, потому что там оно не нужно, – то нельзя будет определить, существует ли он.
– Ты к чему ведешь? – На этот раз, похоже, Фридман не понимал, куда я клоню.
– Щас… Погоди. Не сбивай. Я сам собьюсь… Значит, действительно, если окружающего мира нет, если меня окружает чернота, нет ни звуков, ни тактильных ощущений, мне тогда и вправду нечего осознавать. Поэтому я с ним согласился: нет мира – нет сознания, потому как осознавать нечего! Но пока вот шел к тебе по коридору, подумал: погодите-ка, я же могу вспоминать! Я могу фантазировать, я могу сам выдумывать миры! То есть… То есть, получается… Э-э…
– Что «получается»?
– Что мое Я может обойтись без реального мира и его сигналов! Внутренними переживаниями!
– Нет, не может, – отрезал Фридман. – Здесь он был прав! Потому что твои воспоминания – они все о мире! То есть это тоже мир, только в прошлом. Ты его узнал, пока мир был. Ты получил от мира эту информацию и теперь ее пережевываешь или натягиваешь на будущее, пытаясь фантазировать. А если бы у тебя изначально не было мира, не было сигналов от него, тебя бы самого не было! Ну, кем бы ты был? Ты бы просто не сформировался! Пойми – твое сознание собирается в точку сборки только сигналами мира. Внешние сигналы мира фокусируются в твое Я при помощи мозга. Без мира ты ничто, тебя нет. Мозг сам часть мира.
– А мир без меня есть?
– А ему наплевать на тебя, – беспечно махнул рукой Фридман, как истинный ученый. – Он может без тебя. Ты без него – нет!
И тут я возмутился:
– Да мать твою ети! Мы же только что с тобой вместе интуитивно пришли к идее, что мира ньютоновского, жестко предопределенного, фатального быть не может! Ну, или, что то же самое, его существование неотличимо от его несуществования! Потому что отличать некому, в нем сознания нет, он механистичен, как арифмометр! – начал я и произнося дальнейшую тираду, вдруг почувствовал, что заговорил словами Олега Павловича. – Как вообще можно детектировать мир, установить его существование – не важно, в прошлом, настоящем или будущем? Нужен наблюдатель! Мир оформляет в существование мое сознание! То есть сам мир формируется вокруг него!
Фридман удивленно посмотрел на меня:
– Это ты сам придумал?
– Не знаю, – отчаянно мотнул я головой.
– Надо же, – Андрей восхищенно покачал головой. – Кто бы мне сказал год назад, что я буду решать вопросы существования мира с американским полицейским!.. Но я не могу это принять, потому что в моем представлении мир первичен, и уже сама материя породила феномен сознания. Как феномен отражения мира. Это просто отражение! Ну, мы же об этом говорили несколько дней назад!
– Вот! Вот! – Я чувствовал, что буквально перевоплощаюсь в Олега Павловича. Его дух, а точнее, его способ мышления словно овладел мной, когда я пытался донести идеи своего недавнего собеседника до Фридмана. Который сейчас был как бы мною в моей беседе с Олегом Палычем. Не зря говорят: хочешь сам понять – учи других!
– Что «вот»? – Фридман честно старался понять.
А я честно старался донести:
– Ты только что сказал ключевое слово: «В моем представлении мир такой-то». Это только твое представление. Это мир твоих представлений! И ощущений. Ведь кроме ощущений существования у тебя ничего нет! Ты мыслишь, значит, ты существуешь. Это бесспорно и первично. Но ты мыслишь о мире! И значит, мир есть всего лишь порождение твоих представлений.
– Да. Но только ощущаемый мир! – упорствовал Фридман, как я совсем недавно. – А не реальный мир, который может смахнуть меня, как пылинку.
– А не смахнет ли он тебя вместе с собой? Как ты проверишь, что мир остался без тебя, если тебя не будет? Сама постановка вопроса о существовании мира бессмысленна, если нет наблюдателя, который задаст этот вопрос!
– Но ты-то останешься, ты и проверишь, будет после меня мир или вся вселенная вместе со мной исчезнет. Никуда она, конечно, не денется.
Я отрицательно покачал головой:
– Не-ет! Я-то детектирую свой собственный мир. Мой-то мир отличается от твоего – потому что я другой человек с другим восприятием! А вот отражение мира в твоей голове исчезнет. Твой мир исчезнет, Фридман. Твое сознание – это и есть твой мир!
Эта вдруг осенившая меня идея мне понравилась. Мне ее пытался втолковать Олег Павлович. Я ее услышал, но не воспринял. Как с гуся вода. И вот она внезапно родилась у меня самого. И стала моей. Поэтому я убежденно повторил:
– Вот что такое сознание! Сознание – это отражаемый мир! А поскольку никакого иного мира у нас в ощущении нет, то можно сказать, что сознание – это просто мир. И в таком случае так называемый «реальный мир» просто теряет свой смысл. Ну, я имею в виду, сама постановка вопроса о том, существует ли реальный мир или нет – она бессмысленная! Мы не можем на этот вопрос ответить ни «да», ни «нет». Если мы есть – мир есть. Если нас нет, то некому отвечать. И некому спрашивать.
– Получается, по-твоему, – задумчиво сказал Фридман, – что само понятие существования, оно… как бы это сказать… само свойство существования является свойством наблюдения?
– Да! Существует – значит, проявляет себя. В чьих-то глазах.
Некоторое время мы молча обдумывали сказанное. Потом Андрей вдруг что-то вспомнил.
– Кстати! – Он поднял палец, привлекая мое внимание. – Такой эксперимент психологи проводили.
– Какой?
– По отключению от сознания внешнего мира. Они просто оборвали все сигналы от человеческого Я к миру. Не слыхал, что ли?
– Нет, – растерялся я. – Расскажи.
– Не утаю! – улыбнулся Фридман. Я обратил внимание, что кожные покровы его лица зарозовели, глаза блестели, ему явно нравился этот разговор. И я ясно представил себе, с какой горячностью он и люди из его команды часами спорили о том, что такое сознание, о методиках проведения экспериментов, о квантовых эффектах и всех этих редукциях волновых, черт бы их побрал, функций. И Андрей был также захвачен, возбужден и заинтересован. Ему явно нужно заниматься наукой, а не киснуть, плача, подле инвалидной коляски, оплакивая свою горькую судьбу. Он этого не выдержит. Такое вообще редкий мужик выдержит. Только баба. Или такой мужик, как баба.
– Значит, смотри… Я не помню, когда это было, но суть эксперимента состояла в следующем. Это называлась депривационная камера. Камера сенсорной депривации. В ней налита теплая соленая вода с температурой человеческого тела. Соленая – чтобы тело плавало, как в невесомости. И она звуко- и светоизолирована. Туда погружают голого человека, чтобы даже резинки от трусов не жали, закрывают камеру, и он отрезан от всех внешних сигналов. А внутренних сигналов здоровый человек и так не чувствует, если у него ничего не болит. Они, конечно, поступают, но отрабатываются глубокими слоями мозга, а не сознанием. Сознание ведь нужно, чтобы ориентироваться во внешнем мире. С внутренним же миром лимбический мозг и так прекрасно справляется, не привлекая хозяина… Вот, короче… И человек лежит, вернее, плавает в этой закрытой камере – никаких звуков, никакого света, тьма полная, никаких тактильных ощущений – ничего не давит, ни тепло, ни холодно.
– И что? – заинтересовался я.
– И то, что вскоре его сознание начинает рассыпаться. Ну, как вскоре – через несколько часов. Часа через два-три-четыре. Сначала человеку делается хорошо и спокойно, он расслабляется и отдыхает. А потом его начинает не по-детски плющить и глючить!.. Ты говоришь: я буду вспоминать и фантазировать! Вот, оказывается, не хватает мозгу этого! В отсутствии внешней реальности он начинает галлюцинировать – собирать искусственную реальность, конструирует искусственный мир, чтобы ему было где помещаться, о чем думать. Чтобы сохранить себя!..
Фридман вдруг замолчал на несколько секунд. После чего хлопнул ладонью по столу:
– И знаешь, что это значит? Что мир первичен все-таки! И он нам нужен! Он своими сигналами, которые отражаются в нашем мозге, создает… что? Создает себя в нас, в смысле картинку. Создает сознание! Так, что ли, получается? Ну, если вспомнить твою идею, что сознание – это и есть отражаемый мир.
– Просто мир! – упрямо сказал я. – Потому что мир всегда отражаемый! Другого нет. В другом некому судить о его существовании, и мы не можем сказать, существует ли он. Я мыслю, значит, я существую. А мыслю я только о мире, потому что ничего другого нет. Нет меня – нет мира.
– Да брось ты свои, блядь, солипсизмы! – раздраженно махнул рукой Фридман. – Ты еще скажи, что сознание первично!
– Для нас – да. Есть мир или нет, и каков он, мы точно не знаем, но мы точно знаем, что есть наши ощущения и наши мысли. Так во всяком случае учил меня великий учитель Олег Павлович, – улыбнулся я. – Поэтому я к тебе и пришел разузнать про влияние наблюдателя на мир.
– Ну и чего? – Фридман снова приподнял оправу очков и опять яростно почесал переносицу. – Помог я тебе?
– Не знаю. Потому что я не понял, влияет или нет. Ты сказал, что влияет само физическое воздействие. С помощью которого мы хотим получить от частицы, на которую воздействуем, какую-то информацию. Потому что информация материальна. Меряем – вносим возмущение. Так?
– Так! – мотнул головой Фридман и даже хлопнул пальцем по столу, словно припечатывая.
– А сознание как бы и ни при чем. Так?
– Так. Даже если получившийся результат опыта никем не осознан, само физическое воздействие квантами уже привело к коллапсу волновой функции. Пойми, редукция уже произошла, превратив великую квантовую потенцию в классическую реальность.
– А как проверить? Осознать результат опыта!
– Тьфу ты!
– Ладно, не сердись. Погоди… Может, я просто не понимаю. Ты говорил, что волновая функция – это просто формула. Которая там как-то описывает состояние системы…
– Да, – Фридман снова сурово хлопнул указательным пальцем по столу. – Формула описывает состояние квантовой системы, как сумму всех возможностей, в которые она может воплотиться после воздействия. А когда какая-то из вероятностей реализовалась, все остальные части формулы просто отбрасываются – ну, это если упрощенно.
– И как мы ее сможем отбросить тогда?.. Я имею в виду, как мы опишем этой формулой новое состояние системы, если мы сидели в пабе, пили пиво и не пошли в лабораторию смотреть, чем закончился эксперимент, то есть если мы не выяснили, какая из вероятностей реализовалась?
Фридман закатил глаза. Его палец продолжал постукивать по краю стола, но теперь уже не утверждающе, а задумчиво.
– Я даже не знаю, как тебе ответить на этот вопрос, честно. Потому что я его не очень понял. А зачем нам нужно что-то записывать формулой в пивной? Ну, эксперимент произошел, электрончик наш шлепнулся то ли слева, то ли справа и, допустим, вероятность обоих событий одинакова. Если эксперимент нам автоматика провела, пока мы пиво пили, то ясно же, что он где-то шлепнулся – слева или справа.
– Но неизвестно, где конкретно, пока мы не посмотрели?
– Конечно. И чего? Я тебе про то и говорю! – Фридман нахмурился. Палец стукать перестал. Кажется, он стал догадываться, куда я клоню.
– То есть пока мы не посмотрели результат, мы все равно остаемся в неведении. И описываем состояние системы, не отбрасывая никаких кусков формулы. То есть редукция волновой функции не произошла – в нашем мозгу, где сидит эта формула! Эта ваша волновая функция! То есть мы прямо в пабе, зная, что эксперимент проведен, все равно описываем состояние нашей экспериментальной установки с электрончиком так, как будто никакая редукция не случилась и никакая реальность не реализовалась в действительности. Потому что не знаем, как записать, мы ведь не вышли из пивной и не пошли в лабораторию, не пронаблюдали результат. То есть для нас он неизвестен. И стало быть, мы по-прежнему описываем систему как сумму возможностей.
– И что! – Мне даже показалось, что Фридман раздражен. – Мы же знаем, что опыт проведен и что-то одно из двух реализовалось! Либо, мать твою, влево ударился электрончик. Либо вправо! И хер с ним!
– Да, – кротко согласился я. – С ним хер. Но мы не знаем, каким стал наш мир – «левым» или «правым», – пока не пронаблюдаем его, внеся ясность. А сам мир о себе этого знать не может, ибо знание есть прерогатива разума, а не мира, у которого нет башки и сознания. Точнее, его, мира, сознание – это только наше сознание, другого нет. Мы и есть мировое сознание, осуществляющее мир!
Я сам удивился заковыристости своей фразы. А Фридман даже крякнул.
– Молодец, коп! – Он встал, подошел к окну. Постоял. Вернулся. – Я даже не знаю, что тебе на это ответить. Надо с физиками поговорить. Хотя, они ребята конкретные, от философии их тошнит. Просто считают и все, без особых затей и рефлексий… Интересно, а там, в нашем виртуальном мире кто-то ведет подобные беседы или нет?
– Ведет, Андрей! Это я тебе оттуда притащил, говорю же…
Идя домой после работы, я размышлял о том, что в экспериментальном виртуальном мире Фридмана тоже, оказывается, есть свои мыслители, размышляющие о мире. Собственно говоря, сегодня я одного такого видел и даже имел с ним беседу, приведшую меня к данным размышлениям, коим я предаюсь, бредя по улице в отель.
Но вот какая интересная штука. Получается, что тамошние виртуальные люди в лице Олега Павловича ошибаются, полагая, что их цифровое сознание является причиной их мира! Ведь их виртуальный мир создали мы! Фридман создал с командой. Загрузил в машину условия среды и запустил процесс эволюции. И там теперь маленькие олег-палычи пускаются в рассуждения о том, что весь окружающий их мир, представленный им в ощущениях, является единственной для них реальностью. Они не могут судить о том, что представляет собой их мир в действительности, да и я слабо себе представляю их цифровую реальность – что это такое? – но зато они уверенно осознают себя в этой реальности! У них есть же какие-то представления и ощущения, раз они выделяют себя из этого мира.
Черт! Я почувствовал, что голова моя уже окончательно опухла и перестала что-либо соображать. Верно сказал этот хитрый пожилой черт Олег Павлович – тут без поллитры не разберешься!
И очень хорошо! Потому что мне на глаза как раз попался магазин. Куда я и зашел в поисках заветного «лекарства от ума».
«Что взять? Виски или коньяк?» – размышлял я, идя вдоль разноцветных полок со стеклянными пузырями. И эти мысли давались уставшему мозгу гораздо легче, чем те, что я заставлял его пережевывать немногим ранее. Мозг и глаза буквально отдыхали, пока я прогуливался туда-сюда вдоль полок, тупо разглядывая красочные пятна этикеток и яркие отблески потолочных ламп в округлостях стеклянных бутылок. Красота-то какая!
Что же брать будем?
Только не водку! Я сроду ее не любил. Этот запах медицинского спирта… Какое-то время после нашего приезда в Америку все наши новые американские друзья норовили напоить меня водкой, специально покупая ее перед нашим с Ленкой приходом в гости, пока не усвоили, что стереотипы не всегда срабатывают и существует на планете по крайней мере один русский, который водку не пьет. Это я!
Коньяк?..
На хороший коньяк мне было жалко денег. Плохой пить – себя не уважать. А вместо среднего лучше купить что-нибудь другое, поинтереснее. Что тут еще есть из дистиллятов?
Или взять вина?..
Нет, вино – это сопровождение еды. А мне нужно что-то для потрудившегося мозга, чтобы уложить его после ужина спать. Где я, кстати, буду сегодня ужинать?
Эти мысли мягко ворочались в расслабленной голове, и ей было приятно, что их так легко думать, переворачивая как оладушки. Это тебе не волновая, сука, функция! Не редукция ее!
– Вам помочь? – обратился ко мне молодой человек, видимо, консультант алкогольного отдела.
– Хотите со мной выпить? – пошутил я.
– Я бы с удовольствием, но вряд ли меня поймут, – отшутился парень с хипстерской бородкой без тени улыбки, а я очень ценю эту способность людей шутить, не улыбаясь. – Предпочитаете крепкие?
А чего я, действительно, тут расхаживаю, если есть специалисты? Пусть за меня выбор сделает другой!
– А что вы посоветуете? – окончательно переложило все мысленные процессы на чужие плечи мое уставшее серое вещество.
Чужие плечи, несущие на себе хипстерскую бородку, а также все прочее, к ней прилагающееся, вздернулись вверх:
– Не знаю, это зависит от ваших предпочтений. Если вы предпочитаете дистилляты – а я вижу, что вы вокруг них ходите, – то я вам рекомендую…
Он быстрым движением снял с полки желтую бутылку с белой этикеткой:
– Прекрасная болгарская ракия – «Квантум». Отборные сорта, мускат. Выдержана в бочке не менее года. И видимо, предназначена для особо интеллигентных людей с образованием.
– Почему? – заинтересовался я.
– А тут на этикетке физическая формула нарисована. Принцип Гейзенберга они зачем-то дали…
Пораженный тем, что на алкогольной бутылке может быть принцип Гейзенберга, а еще более тем, что консультант в отделе спиртного знаком с принципом неопределенности и даже знает его математическую запись, я уставился на бутылку.
Действительно, на этикетке внизу, видимо, в качестве своеобразного рекламного хода почему-то была напечатана формула Вернера Гейзенберга. Я ее когда-то проходил в школе, потом повторял в институте. Но за долгие годы отлучения от науки забыл и сейчас бы не узнал, тем более что записана она на этикетке была чуть-чуть странно – точка умножения, которую в математике и физике обычно опускают, то есть не пишут, здесь была опущена в самом буквальном смысле, то есть располагалась не в середине строки, как и полагается солидному знаку умножения, а почему-то лежала внизу, у «подножия» математических значков – словно прикидывалась не значком умножения, а бог знает чем – упавшим яблоком Ньютона, например, лежащим у ног координат и импульсов.
Я молча взял бутылку из рук хипстера со знанием физики и пошел на кассу. Потом подумал, что получилось как-то невежливо, обернулся и прощально-приветственно махнул:
– Отлично! Спасибо!
Видимо, сегодня мне точно от физики не избавиться!..
Наутро обнаружилось, что оно как-то само все и выпилось накануне. Голова была тяжелой. Но во рту было еще хуже. О-ой, как нехорошо… Пустая бутылка стояла на столе, невинно глядя на меня белой этикеткой. А еще с физической формулой! Подвел Гейзенберг. Подвел немецкий гений, Нюрнберга на него нет!..
Я сел на кровати, детектируя окружающее пространство и таким образом создавая его по Олегу Павловичу. Создание мира шло тяжело. Сейчас-сейчас… Вот. Сделали. Мир есть. Почти весь. Но как же он плох!..
Может, не ходить сегодня на работу? Нет, не вариант… А почему не вариант? И почему, кстати, я для себя назвал это про себя работой? Только потому, что получаю за хождение в институт и за разговоры какие-то деньги? Они для меня не принципиальны. Значит, что? Значит, я просто прикрываюсь важным словом «работа». Мне ничего не стоит позвонить Фридману и сказать, что сегодня я не приду. А приду завтра. Или послезавтра. Договор гибкий. Время не ограничено. Оплата сдельная. Даже если уеду раньше, просто получу меньше. На оставшиеся от меня деньги наймут другого. Он дозаполнит анкеты.
То есть могу не ходить. Но поскольку «работа» – надо идти. А значит, как сказали бы Джейн, и моя жена Лена, и виртуальный психолог Марина из параллельного мира, так похожая на несостоявшегося психолога Инну из моего реального, но прошлого мира, и даже вчерашний доморощенный психолог и научный коммунист Олег Павлович – блин, да меня окружают одни психологи! – в общем, как сказали бы они все, буквально хором, встав в шеренгу и протянув ко мне гневные указующие персты: «Ты просто боишься остаться наедине с собой и миром! Ты прячешься за работу как за некую обязательность, не тобой определяемую, отгораживаясь от реальности этой ширмой! Которая спасает тебя от пустоты твоего бытия! Потому что не знаешь, зачем живешь!..»
Это правда.
А если попить водички? Где стаканы? Почему их нет в поле моего зрения? Когда я в первый день моего пребывания в Москве, вошел в номер, их было целых два! Это я точно помню. Где они теперь? Из чего я вчера пил? Не из горла же! Так опуститься я не мог. И бутылку с умной формулой так унизить не мог.
Где стаканы, я вас спрашиваю?! Хотя бы один…
Стоп. Как раз с одним ясно. Один я утащил в ванную комнату и кинул туда зубную щетку. А вот второй где? Почему он отсутствует на столе? И на тумбочке…
Взгляд скользнул вниз, и я увидел упавший стакан на полу. Не помню такого… Хорошо, что не разбился, упал на ковролин. И хорошо, что не намочил его, а то бы впиталось и провоняло весь номер. Приходит горничная, а тут…
А, кстати, во сколько она придет? И сколько сейчас времени?.. Ох, ты ж мать честная! Пора выходить на «работу»! Главное – не дышать ни на кого по дороге и в институте.
Давай, вставай, бесполезный, ненужный человек! Иди, прячься за свою работу! Прячься от мира за долг, как за ширму… И вдруг меня охватил стыд. Какой же я тупой эгоист! Настоящая скотина! Как это «ненужный»?! А Лена?! Я у нее один-единственный в этом мире. И она меня любит и всегда любила. Она поехала за мной в эту Америку – только потому, что мне захотелось поменять вселенную и начать сначала. Вот кому я нужен! Не себе, конечно!
Почему я так редко ей звоню? Как она там одна вечерами? Почему я вообще сейчас не с ней, а с каким-то Фридманом? Вот же смысл моей жизни – Лена!
И я ее не подведу! Я ее больше не подведу! Я не одинок. У меня есть она. Я ей нужен. Я вам не какой-нибудь Олег Павлович с котом, который от одиночества вместо того, чтобы на стенку лезть, раздумывает о мироздании. А у меня есть Лена. Мне не нужно много думать. И я сегодня же улечу к ней. Хер ли мне тут делать?
Теперь у меня будет совсем другая жизнь. Мне ведь ничего не нужно, я свободен от себя. Поэтому буду все свое время отдавать ей, прислушиваясь к ее дыханию. Вот и все мое счастье! Я ей так много должен! Я так мало времени ей в жизни уделял! Теперь буду больше. Теперь буду посвящать ей все время – которое мое, а не рабочее. Я могу даже уйти из полиции или сесть в департаменте за бумажную работу, став тихим семьянином. Думаю, запросто меня переведут перекладывать бумажки после того, что было. От греха. Я, конечно, как бы герой, но вдруг еще кого-нибудь пристрелю…
Лена…
Я взял в руки телефон, но понял, что звонить ей сейчас не стоит: у них там уже ночь, и она наверняка спит. Бедная. Одна… Сегодня же скажу Фридману, что меня срочно вызывают. Или что просто отпуск кончается. Могу даже деньги вернуть, которые мне каждый день исправно капают на карточку. Хотя, конечно, это будет позерством.
Я нужен ей! И я буду для нее, раз сам себе я не нужен! Почему такая простая и правильная мысль раньше мне в голову не приходила?
Ну, да, у меня вселенная отняла дочь, не дав ничего взамен. Но есть еще человек, для которого я составляю смысл жизни, мать вашу ети!.. И отчего я раньше так благотворно и осознавающе не напивался?
Побриться перед выходом?
Надо!..
И умыться.
И прополоскать рот. И попить – прямо из крана.
Но сначала – просто встать с кровати. На которой я тупо сижу, обводя мутным взором маленькую вселенную гостиничного номера. Пора детектировать большой мир, пробуждая его к жизни! А то он уже устал несуществовать без меня. Трамваи ждут моего сигнала.
Интересно, сегодня я смогу поговорить с Олегом Павловичем или нет? Скажу и ему, что сегодня у меня последний день. Адью, строитель коммунизма!.. Хотя его, конечно, мне сегодня не предоставят, этот файл мною уже отработан, я его закрыл, поставив галочку. Надо было проявить хитрость и галку не ставить. Еще бы сегодня поговорил…
В математическом институте мне почему-то почти никто не встретился, когда я шел по коридору к своему единственному знакомому в этом здании – Фридману. Двери, обычно распахнутые или полураскрытые, сейчас были закрыты. Дверь в кабинет Фридмана оказалось закрытой тоже. Жаль.
Ладно. В обед заскочу. Или вечером. Тогда и билет возьму. Все нужно делать по правилам – сначала доложить начальству, потом осуществлять действия по распоряжению собой. Но главное – позвонить Ленке. Скорее бы у них там утро настало. Я скажу ей много теплых слов. Главное, только сразу не завалить ее словами с головой, а то она встревожится – что это со мной?
Она проснется часов через восемь. Я позвоню…
Мой третий этаж сегодня был столь же неожиданно безлюдным, что и пятый, и я вдруг вспомнил, что нынче воскресенье. Надо же, счастливые часов не наблюдают. Все, отдыхают, институт открыт только для редких трудоголиков и добровольцев, типа меня, которые разбрелись, видать, по разным этажам. Что ж, логично, это же для них подработка, а не основная работа, когда же этим еще заниматься, как не в выходные? Но все-таки странно, что я вообще не встретил таких «пробных шаров», как я сам.
Войдя к свою длинную каморку, я по обыкновению сбросил пиджак на спинку кресла. Хлопнул зеленую кнопку и, не дожидаясь просветления экрана, пошел заваривать чай. Традиция! Тем более что сегодня я не завтракал. А надо бы что-то съесть. Вот хорошо бы горячего бульончика, но где ж его взять?
За спиной бубнил привычные приветственные речи шлюз. Я так же привычно отвечал на его дежурные реплики, раздумывая, с кем сегодня сведет судьба. А когда обернулся, увидел перед собой в обрамлении экрана странного парня лет тридцати. Белая полупрозрачная кожа, белые брови, бумажного цвета волосы. Глаза… Я даже не мог сказать, какого они цвета – тоже какие-то белесо-голубые, чуть ли не с мутной розовинкой. И очки с довольно толстыми линзами. Альбинос. Где-нибудь в Танзании его бы разобрали на запчасти. Там люди простые и незамысловатые.
И снова, как это было в прошлые разы, мы какое-то непродолжительное время смотрели друг на друга, изучая, что за экземпляр на сей раз предоставил нам для собеседования случай. Или шлюз, что в данном случае было, наверное, одним и тем же.
Глядя на всех этих людей, вспоминая потом их характеры, одежду, пуговицы, слова, реакции, ужимки, лица, морщинки, стоящую за образом биографию, выдаваемые эмоции я все-таки не до конца верил Фридману про их компьютерное происхождение. А иногда верил! И в эти моменты мне хотелось поставить – ну хотя бы для разнообразия, хотя бы в виде протеста! – кому-нибудь галочку в левой клетке, где должна была отмечаться «машина». Но эти мгновенные порывы быстро проходили. Я снова переставал об этом думать, беседовал с собеседниками, как с людьми, и честно потом ставил им галки в правой клетке. После формального секундного колебания – чисто для порядка. Может быть, мне за эту секунду колебаний и платили?
И вдруг дикая мысль мелькнула в голове, навеянная то ли вчерашними разговорами с Олегом Павловичем о боге и сознании, то ли бутылкой выпитой накануне ракии (голова, кстати, до сих пор была мутной и какой-то не вполне рабочей) – а вдруг во всех этих образах я каждый раз разговариваю с самим богом? Вдруг это он выделяет из своей непостижимой надмирной и бесконечной сущности («эмулирует», как сказал бы Фридман) контактные образы, с которыми я мог бы общаться на равных, и таким образом изучает меня? Ну, выделил же он для посещения нашей планеты из себя Иисуса! И нормально так вышло, даже не опознали, как со своим обошлись.
Пить надо меньше…
А Ленке – позвонить сразу после обеда, когда у них там настанет утро. Скажу, что я очень люблю ее, соскучился и срочно вылетаю.
– Как вас зовут? Кем вы работаете? Вы какой-то обыкновенный! – выдал альбинос короткую очередь вопросов и улыбнулся.
Если бы не улыбнулся, такое начало мне бы не понравилось.
– Зато ты необыкновенный! – Поскольку он был сильно моложе меня, я, как-то не особо задумываясь, сразу начал называть его на «ты», чему еще поспособствовала гудящая голова. – Называй меня Александром. А ты кто, белый человек?
Его улыбка стала еще шире:
– Меня зовут Антон. Я веб-дизайнер. А вы?
– Антон, тебе так важна моя профессия? – я подошел и плюхнулся в кресло. – Почему вообще, когда люди друг другом интересуются или спрашивают о ком-то – «кто он?» – то имеют в виду профессию? Неужели сам по себе, вне функции, человек из себя ничего не представляет?
Антон оживился. Если сначала он изучал меня, хоть и с достаточно формальной улыбкой, но без особого интереса, и я бы даже сказал без особой надежды, то теперь явно включился и заинтересовался. Он как-то резко, по-подростковому вскинул руки и пожал плечами:
– А как еще описать человека? И как еще человеку самому себя описать? Если по профессии, понятно – он пекарь. Или: он профессор. Сразу ясен социальный статус, к какой страте или мануфактуре человек принадлежит. Чего от него ожидать, какой уровень интересов и образования. За кого дочь отдаст.
– Ну и чего ожидать от веб-дизайнера?
Глаза за толстыми линзами задорно блеснули:
– Ну, вы правы, в принципе! От веб-программиста ожидать нечего. Это больше средневековая привычка – уточнять статус через профессию. Вон идет человек из гильдии жестянщиков или, там, кареты делает… И сын его будет делать кареты! А если аптекарь – значит, из аптекарей… Но в современном мире человек может работать веб-дизайнером или в офисе страховки продавать, просто этим зарабатывая деньги, а на деле увлекаться игрой в танки на компьютере и быть в своем виртуальном сообществе «танкистов» корифеем и гуру. Или на велосипеде кататься… такой, знаете, на котором прыгают. Сейчас идентифицировать себя по профессии – значит, ничего о себе не сказать. Наверное… Или не всегда, по крайней мере. Надо подумать.
– Тогда зачем ты спросил, где я работаю? – Я решил погонять молодежь по интеллектуальному полю. Пусть разомнется веб-дизайнер! У меня-то самого голова еще плохо варит.
– По привычке. Нет же другого способа войти в контакт, познакомиться… Люди же не спрашивают друг у друга при знакомстве: а что ты собой представляешь? Я даже не знаю, как на это ответить!
– Ну… Можно спросить, не затрагивая профессию: чем человек увлекается, например. Как тебе такой вариант, Антоша? – Я взвалил ноги на стол и откинулся на спинку, прикрыл глаза. Кажется, мой здоровый организм начинает постепенно отходить в хорошем смысле этого слова. Спасибо мне, что я есть у себя – такой крепкий!
Альбинос, не обращая внимания на мои манипуляции с ногами, задумался, похлопывая желто-белыми словно игрушечными ресницами. Молодость – это прекрасно!..
– Чем увлекается, спросить?.. Это можно. Но как на это ответить, с другой стороны? Сказать «я собираю марки»? И что? А если человек ничем не увлекается? Просто живет? Вот вы чем увлекаетесь?
Действительно. Чем я увлекаюсь? И почему я ничем не увлекаюсь?
– Да ничем я не увлекаюсь, веб-дизайнер Антон! Просто живу. А ты?
– Ну, а вот я как раз увлекался веб-дизайном! И работа меня сама нашла…
Он на секунду задумался и неожиданно заключил:
– Значит, я счастливее вас! Меня можно определить по профессии, потому что она совпадает с моими внутренними устремлениями. А вы по призванию работаете?
– Хороший вопрос. – Я открыл глаза, схватил в кулак подбородок, почесал указательным пальцем щеку. – Хороший вопрос. Даже не могу тебе на него ответить. Кроме как: моя работа у меня неплохо получается, она нужная, и я приношу пользу людям! Хотя, я даже не знаю, хочу ли я приносить пользу людям и нужно ли мне это.
– Если работа увлекательная, то нужно! – жизнерадостно ответил Антон.
Интересно, сколько ему лет?
– Ну, скажем так, не противная у меня работа, Антон-дизайнер! Если бы работа была тошнотворной, я бы ею не занимался.
– А если бы у вас был миллиард долларов, вы бы продолжили работать?
– Нет, конечно. Зачем? – пожал я плечами.
– Вот и ответ! Вы занимаетесь не своим делом!
– Ха! Удивил!.. Как и 90 процентов населения планеты! Сам же говорил, люди просто работают за деньги… А ты бы продолжил работать веб-дизайнером, имея миллиард?
– На другом уровне, – ответил Антон. – Я бы открыл свою фирму, наверное. У меня есть идеи… Вот вы сказали, что не знаете, хотите ли приносить людям пользу или нет. Но ведь если ваша деятельность бесполезна, если вы вообще на необитаемом острове, как Робинзон Крузо, и живете только для себя, то вы будете стремиться вырваться оттуда к людям. А зачем? Чтобы приносить им пользу! Мы социальные существа.
– Святая наивность, – вздохнул я. – Не думаю, что люди стремятся к людям, чтобы приносить им пользу. Они скорее используют других людей для развлечения, хотят отражаться в них, одному-то скучно, никто не похвалит, не посочувствует, не отзеркалит твою эмоцию! А нам это требуется. Мы же социальные существа!.. Хотя некоторым, похоже, вообще на людей наплевать. Они богу служат! Вот был у меня один такой… клиент, назовем его так. Ради того, чтобы послужить своему богу, он был готов убивать людей в промышленных масштабах. Взрывчаткой.
– Ну-у, – задумчиво протянул Антон. – Мы же не говорим о религиозных фанатиках… А что с ним стало, кстати? Вы сказали «был». Вы расстались?
– Ну, можно сказать и так.
– Ясно.
– Да ничего тебе не ясно, Антон! Тебе вообще сколько лет?
– Тридцать два.
– Молодо выглядишь. Я думал, под тридцать. Лет двадцать семь, мне казалось…
– Так все говорят, – он кивнул. – А еще говорят, что альбиносы вообще моложе выглядят. Не знаю… Но вы не сказали, кем все-таки работаете.
– Да какая разница! Неужели тебе моя профессия обо мне больше скажет, чем я сам? – Я потер виски ладонями. – Вот, например, вчера я надрался. Башка тяжелая теперь. Это сделал я, а не моя профессия. Выпил бутылку болгарской водки, у которой на этикетке почему-то была напечатана физическая формула. Видимо, для привлечения покупателей. Дизайн такой… Давай об этом поговорим! Например, почему я надрался. Или что я думаю о смысле жизни. Или верю ли я в бога. Или что я думаю о Кандинском. Я, кстати, о нем ничего не думаю. Мне вообще насрать. И кстати, на веб-дизайн тоже. Я в этом ничего не понимаю. А в том, что я понимаю… то, чем я занимаюсь… этим заниматься для удовольствия нельзя.
– Вы говно гребете? – неожиданно спросил Антон, и я непроизвольно хохотнул.
– Да. Практически так и есть! Только на другом уровне, как ты это назвал…
– Ну, тогда вы правы, – кивнул он, – надо уходить в сторону от профессии… Александр! В чем смысл жизни? Вы верите в бога? Чем вам не нравится Кандинский?
Я про себя улыбнулся. Мне начал нравиться этот парень. Несмотря на то, вспомнил я вдруг, что он – компьютерная симуляция. Или все-таки реальная личность, настоящий мясной человек, и Фридман насчет симуляции меня обманывает, чтобы не нарушать методику психологического эксперимента?
– Антон! Про Кандинского я тебе уже сказал. Я вообще его не видел, и срать на него хотел. Ни одного полотна! Я вообще по галереям не хожу. Делать там нехер, там только картины да скульптуры и все! И по театрам тоже не хожу. Вот совершенно неинтересно! Люди переодеваются, выходят на возвышение, чтобы их было лучше видно, и изображают других людей. Даже не себя! В придуманных ситуациях. Зачем мне на это смотреть? В пыльных костюмах… От них даже, кажется, пахнет пылью! Почему они там не чихают все на сцене? От этой пыли… От этого нафталина…
– Вот тут соглашусь, – Антон быстро закивал. – Тоже не понимаю театр. Но вот моя… знакомая одна, она очень любила театр. Все норовила вытащить меня, и каждый раз…
Он продолжил что-то говорить о театре, а я подумал о той почти незаметной паузе, которую он сделал перед тем, как определить эту даму – и определил как «знакомую одну». Я был уверен, что он хотел сказать «моя девушка». Но не сказал. Полицейские детективы подобные мелочи отмечают. Что-то не заладилось у него с этой девушкой, и дело явно не в театре. Я это запомню. И при случае я ему эту девушку воткну! Почему бы не воткнуть? Да даже и не воткнуть – зачем такое слово суровое? – а вот просто так отчего бы не спросить? Между делом. В конце концов, это же просто общение!
– …особенно вот эту классику, – продолжал Антон. – Ну почему мне, современному человеку, должны быть интересны проблемы столетней давности или двухсотлетней? Тогда даже интернета не было. Вообще другой мир был… Я лучше книжку почитаю.
– Вместе с девушкой?
– Нет, книгу одному, конечно… Но если вы имеете в виду совместное проведение времени для общения, то можно поехать куда-нибудь вместе – на горных лыжах покататься, на море, на роликах в парк… На лекцию какую-нибудь сходить, там хоть новое узнаешь. Но идти в театр?.. Я даже кино уже предпочитаю дома смотреть на большом экране, а не ходить куда-то… Вы слушаете?
– Да, – кивнул я. – Очень интересно… Ладно! Кандинского обсудили. Что у нас там еще по программе? Шостакович?
– В чем смысл жизни…
– А-а! Точно… Вот тоже очень актуальная тема! Зачем люди живут?.. Есть мнение?
Антон похлопал белыми, будто обсыпанными мукой ресницами:
– Ну-у… Я, конечно, думал об этом…
Не дав ему сказать «но», за которым могла последовать попытка уйти от ответа, я сразу опередил встречным вопросом:
– И к какому выводу пришел?
Антон вздохнул:
– Это трудный вопрос. На него, наверное, нет ответа. Если бы я был верующим, я бы вам ответил.
– Да уж конечно!.. Если бы ты был верующим, тут все понятно и совершенно не интересно. Верующие живут не для себя, а ради бога, вот и весь ответ – чтобы хорошо себя вести и в раю за это оказаться. Причем некоторые так живут, что лучше бы и не жили, я тебе говорил уже про одного такого орла… Но вот ты, неверующий, зачем живешь?
– Чтобы приносить пользу людям, наверное. Мне так кажется… Хотя, конечно, вы сейчас спросите: а нужна людям твоя польза? а они тебя просили об этом?
– Антон! Не решай за меня, что я хочу у тебя спросить! Тем более что ты не угадал. Я у тебя не про людей спрашивал – есть им от тебя польза или нет. Я спрашивал – тебе какая от них польза! В чем смысл твоей жизни, – я сделал упор на слово «твоей». – То, что ты, как собака, живешь и служишь другим… и я тоже, кстати, это делаю, как пес цепной… то, что мы служим другим – ты по любви, а я по долгу – это не снимает с нас вопроса, зачем мы сами живем. Наша-то собственная жизнь нам нужна или нет?
– Мне моя жизнь нужна! – уверенно сказал Антон. И предваряя мой вопрос о цели, сразу ответил: – Потому что она мне нравится.
Я хлопнул в ладоши.
– Бинго! То есть получается, что мы живем для того, чтобы получать удовольствия? – спросил я нарочито резко, нарочито осуждающе, как взрослый ребенка.
Но его этот мой деланый пафос не сбил, хотя его поддельности он и не различил:
– Если бы моя жизнь мне не нравилась, зачем бы она мне была нужна? То есть получается так! Вы правы… Точнее, мы правы: люди живут, чтобы испытывать радость от жизни! А кому не нравится, те пускают себе пулю в лоб.
– И много у тебя радости? – прищурился я. Голова моя, кажется, прошла. Или просто отвлеклась и включилась в игру. – Где, например, твоя девушка, с которой ты так не любил ходить по театрам, но ходил? А потом горячо и с удовольствием доказывал ей, что это бесполезное искусство. И вы часами об этом спорили.
Это я с налету придумал, что они часами спорили, точнее, додумал его историю. И по тому как внезапно замолк и изменился в лице мой альбинос, я понял, что попал в больное. В своей жизни полицейского детектива я часто угадывал в людях их уязвимости во время разговора – по каким-то мелким паузам в речи, по быстро ускользнувшему взгляду, по вдруг возникшей суете рук, по легкой испарине, неожиданно изменившейся позе. В своей полицейской жизни мне это было надо. Но сейчас профессия не требовала, а я просто нажал ему на больную точку. Зачем я это сделал?..
Антон зашевелился в своем кресле, ища уюта и защиты от моего пристального взгляда, не нашел и коротко сказал:
– Мы расстались.
Из гуманитарных соображений я мог сменить тему, но почему-то не стал этого делать:
– Не из-за театра, конечно?
Антон снова точно так же, как и раньше, совершенно по-подростковому резко мотнул головой:
– Не из-за театра!
«Он максималист! – вдруг подумал я. – В нем еще совершенно не изжит юношеский максимализм. Господи! Как долго взрослеют современные дети!»
И почему-то сразу показалось, что между нами целая возрастная пропасть. Хотя всего-то лет пятнадцать, наверное, но он для меня ребенок. Вот между мной и Олегом Павловичем тоже, наверное, было около пятнадцати лет разницы, он меня старше, но такой пропасти в разговоре с ним я не чувствовал. Я беседовал с ним почти как с ровесником. Не знаю, может, он воспринимал меня, как молодого человека? Может, это однонаправленно? Хотя, судя по тому, как этот белобрысый Антон безропотно, как должное принял то, что я говорю ему «ты», а он мне должен говорить «вы», свидетельствует все же о пропасти, которую он принял. С Палычем мы были на «вы» друг с другом…
– Антон! – я наконец снял ноги со стола. Нужно, конечно, было сделать это чуть раньше.
– Я слушаю вас, – он был спокоен и серьезен.
– Ты можешь не говорить мне об этом, если тебе тяжело про это говорить. Если это болезненно… – Конечно, эта фраза с моей стороны была разводкой! Конечно, я с моим опытом обманул мальчишку-максималиста! Конечно, он даже не поймет, в чем тут ловушка, и сунется в нее навстречу – рассказывать. Потому что никогда не признается самому себе, что есть для него – такого взрослого! – темы действительно болезненные. Про которые ему слабо говорить. Да, разумеется, не слабо! Он же настоящий мужчина! Он же, сто раз обдумав, принял ответственное решение расстаться! И это было правильное решение!
И вот теперь, мальчик, пришла пора держать за него ответ…
Я был почему-то уверен, что он ее любил и она любила его тоже. И что решение расстаться было принято им. Но я еще не знал, по какой причине.
– Нет, почему… Я могу. Я скажу. Тут нет тайны. Мы расстались… И не в театре, конечно, дело. Просто я сказал ей, что не нужно нам больше встречаться. Не нужно ей терять со мной время. Я так решил.
– Почему? – мягко спросил я, боясь допустить паузу в его речи, которая может затянуться и ничем не закончиться.
– Пусть не портит себе жизнь и ищет нормального. А со мной не связывается и жизнь себе не калечит.
– Почему? – Интонация моего вопроса была той же, незаметно-бархатной. Я просто расстилал перед ним дорожку для ответов, чтобы он не остановился, а автоматически шел дальше, раз путь открыт – на вопросы ведь положено отвечать…
– Потому что у нас не было бы здоровых детей. Потому что у меня это в роду… Ну, вы видите, что я альбинос?
– Ну и что? Насколько мне известно, на здоровье это не отражается.
Он вздохнул:
– Вам плохо известно. Вообще-то это болезнь. И насчет здоровья очень по-разному бывает. У кого-то почти не отражается, хотя у всех нас повышен риск получить рак кожи. Ну, меланина же нет, он не вырабатывается… Со зрением огромные проблемы. Вот, например, у меня оно сейчас садится. Что будет дальше, никто не знает. Точнее, врачи не дают никаких прогнозов – ни хороших, ни плохих. Но я думаю, что процесс необратимый. У меня это по отцовской линии… И я по истории своего рода знаю: ничем хорошим это у нас не кончается в роду. Наконец, есть конкретно у меня некоторые нехорошие синдромы, обусловленные… Я могу вам целую лекцию прочесть про мутацию гена тирозиназы в одиннадцатой хромосоме! Я все это дело долго изучал, все про себя понял. И решил не портить ей жизнь.
– Хотя ты ее любил! – Я посмотрел ему прямо в глаза.
Он не отвел взгляда, только моргнул беззащитно:
– Любил, да…
– А она вот так прямо взяла и ушла?.. Не верю. Я хорошо знаю женщин, любила бы – не ушла бы. Женщины в этом смысле на многое готовы. Даже в Сибирь ехать за своими декабристами. Любила бы – не ушла бы!
– Конечно, не ушла бы. Поэтому я ее обманул. Сказал, что не люблю ее и не хочу.
Я крякнул. Он понял и возразил на мною несказанное:
– Ну, а что? Я должен был ей портить жизнь? Найдет другого, полюбит, будет у нее все нормально. Она же не страшная, и я у нее поэтому не последний шанс – найдет другого… Женщины на любовь талантливы.
«Женщины на любовь талантливы» – такую фразу я раньше не встречал. И она мне понравилась. Она была чеканна. Настоящий закон природы, отлитый в словах! Но для того, чтобы открыть и сформулировать ради своего утешения этот закон, ему пришлось отказаться от любви. Прямо, блин, герой на амбразуре! Молодой дурак.
– Ну, и не жалеешь? – задал я риторический вопрос. Должен же я был что-то сказать!
– Каждый день…
– Погоди, – решил я уточнить. – Так это что, недавно случилось? Тогда еще не поздно сказать ей…
– Поздно! Она уже замужем два года. А случилось это семь лет назад.
Я только присвистнул. Семь лет назад! И – «каждый день»… Должно уже было пройти. Вот же дурак-то!
«Это была ошибка!» – хотел сказать я Антону, и чуть не сказал. Но зачем, если уже ничего не поправить?
– Возможно, это была ошибка. Максимализм какой-то, я не знаю… – сказал за меня Антон. – Просто я с детства живу с этим: что я – не такой, как все. Многие не обращают внимания. А я – на все обращаю внимание! Я еще и левша. Это меня тоже с самого детства доставало… Хотел переучиться.
– Тебя что – дразнили, что ли?
– Да не особо, – сказал он. – Просто, как говорит мама, у меня тонкая кожа. Я к себе очень строго отношусь. Может, поэтому и все мои проекты берут призы на профессиональных конкурсах.
– Перфекционист хренов… Зря ты это сделал! – все-таки выплюнул я то, что рвалось изо рта, раз уж он сам озвучил свои сомнения. – В конце концов, это ж и не болезнь практически. Подумаешь, пигмент! Хер бы с ним! Вот у меня дочь умерла от лейкемии… Не делай круглые глаза, это случилось много лет назад!.. Она очень мучилась. И если бы мне сказали, что она такой вот родится, конечно, я бы выбрал, чтобы не рождалась вообще. Есть же понимание ответственности какой-то перед человеком, которого в свет выпускаешь. За которого отвечаешь по жизни… Но ты здесь явно перегнул палку, отказавшись от нее и от детей. Ты зря это сделал!!!
Антон некоторое время внимательно смотрел на меня, а потом вдруг неожиданно спросил:
– А у вас ведь наверняка похожая история была?
Я даже растерялся на несколько секунд:
– С чего ты взял?
– Да вы как-то уж слишком горячо это воскликнули. Как будто о личном.
Ах ты черт пронырливый! Сидит, моргает своими обсыпанными мукой ресницами. Соврать? Поменять тему? Сказать? А что я теряю?..
– Да. Была похожая история. Я потерял одну женщину. Она погибла, несчастный случай, скажем так. Но перед этим я действительно от нее отказался, ты прав. В пользу другой. Это сложная история. И давняя… Так, что там у нас еще осталось? Смысл жизни обсудили. Театр обсудили. «Черный квадрат» обсудили…
– Это Малевич.
– Что?
– Это Малевич, а не Кандинский. «Черный квадрат».
– Да насрать… Хоть Лев Толстой. Он бы тоже мог квадрат нарисовать… Короче, какие темы мы с тобой еще не затронули в процессе плодотворного общения? Что там у нас из намеченного осталось?
– А почему вы от нее отказались?
Вот же клещ! Клоп! Сейчас будет сосать мою кровь…
– Вы производите впечатление вполне здорового человека, Александр, крепкого…
– Антон, не меряй по себе! Не все в мире пляшет от здоровья. Кроме того, здоровье бывает физическое, его требует моя профессия… А бывает душевное. Может, я душевно больной?
– Нет, – отрицательно помотал головой Антон.
Если бы он сказал «Вы не производите впечатления душевнобольного» или что-нибудь в этом духе, что предполагало бы хоть толику сомнения, я бы, может, и поспорил, но он просто сказал «нет». И доказывать свое сумасшествие мне сразу стало как-то бессмысленно.
– Понимаешь, Антон, люди совершенно не сумасшедшие часто совершают странные и нелогичные поступки, которые заставляют их совершать какие-то комплексы. Комплекс долга, например. Вот я всю жизнь был всем что-то должен – матери, которая рано лишилась опоры в виде мужа. Потом институту, где работал, – поэтому на меня всегда ложилась большая часть нагрузки и заданий. Потом жене. Теперь вот другой своей профессии, которая вообще вся из долга состоит… Парадоксальным образом я только стране своей ничего и никогда не был должен. Да я у нее и не занимал…
А кстати, интересно, что по этому поводу сказала бы Джейн? Наверное, что-нибудь типа: «Страна – это большая мать. Вы на нее злились. Потому как не могли же вы злиться на свою настоящую маму! Просто подсознательно, Александр, вы разделили образ мамы на две части, одну маму любили и жалели, а на другую изливали злость. Значит, в чем-то у вас была большая претензия к вашей реальной матери».
И, наверное, потом бы еще добавила: «Возможно, в том, что она лишила вас отца…» Или не добавила бы.
– А у вас в жизни много радостей? – спросил Антон, воспользовавшись паузой. Словно бы и не в тему. Но, конечно же, в тему. Хотя говорить на эту тему мне было неприятно.
Я отвернул лицо от экрана, посмотрел на противоположную стену. Она была непроглядна и пуста.
– Если не хотите, не говорите…
Я снова повернулся к экрану. Бесхитростный щенок сказал это без всякой задней мысли, совершенно не пытаясь повторить мой трюк, загнать меня в ловушку «на слабо». Сказал просто так, искренне, не понимая, что если человека толкают назад, он непроизвольно подается вперед, а если начинают резко тащить за грудки вперед, его тело будет инстинктивно сопротивляться, подаваясь назад… Ишь ты! Он разрешил мне не говорить о неприятном! Благородный какой! Конечно, не скажу, если не захочу! Я и не хочу…
– Нет, Антон. В моей жизни ни хера нет никаких особых радостей. И неособых тоже нет, – произнес я. И почему-то почувствовал себя словно голый.
В самом деле, почему я их для себя не нашел – радости жизни? Зачем я мучаюсь? И почему я до сегодняшнего похмельного утра не понимал такого очевидного – что главная радость для меня – Лена? Ее радости должны отражаться во мне. Они и отражались, в принципе! Мне всегда нравилось радовать ее! Почему же я так редко это делал? Что я за дурак? Имея такого человека под боком – своего, безгранично преданного, любящего – почему я так походя относился к ней, как к чему-то бесплатно прилагаемому, само собой разумеющемуся? Мне надо ей срочно позвонить…
Я взглянул на часы. Нет, еще рано. Она еще спит.
– Вы спешите? – спросил Антон, отметив мой взгляд на часы.
– Нет. У меня еще уйма времени. Я надеюсь… – И я все смогу исправить. – В общем, я понятия не имею, Антон, почему у меня нет радостей. В компьютерные игры я не играю. По театрам не хожу. На Кандинского насрал. Что еще там бывает? В шашки играть?.. Но я поищу себе занятие! Я исправлюсь! У жены спрошу. Что ей нравится, то и мне будет нравиться. Даже если она поведет меня в театр. Главное, там не уснуть!
– У вас есть жена! – воскликнул Антон. – Близкий человек. Вы уже счастливый человек.
Мне вдруг стало жалко этого белесого дурачка. На мгновение даже показалось, что я и вправду в сто раз счастливее его.
– Может быть. Может быть, Антон. Все у меня вроде и вправду на первый взгляд нормально. Дом. Здоровье. Собаку вот купим. Уже восемь лет собираемся, жена просит. Просила, пока не устала… Все нормально! Через неделю купим! Я буду гулять даже с ней. Пусть срет… Все прекрасно! Вот еще одного террориста убью, и совсем жизнь наладится. А ты отбей там свою женщину у этого…
– Какого террориста? Вы военный? – Антон, мне показалось, немного удивился. Совсем чуть-чуть.
– Я полицейский. Смешно сказать – из Нью-Йорка! А тут в отпуске, отца приехал хоронить… И тот ханурик, любитель аллаха, про которого я тебе докладывал, был террористом. Собственно, их двое там было. Братья они. Родные. Вот одного я ухлопал, очень доволен, теперь надо второго найти. Если до моего возвращения его не найдут и не ухлопают – а его ухлопают, если найдут, нечего по судам да по тюрьмам ублюдка таскать, сажать его на шею уважаемых налогоплательщиков, – то, может быть, мне его повезет найти. И надеюсь, на этот раз я все сделаю чисто. Ну, или коллеги мои постараются, как я уже сказал, я не буду в претензии. И так, и так хорошо… Вот такие пироги, Антон. Все прекрасно и удивительно!
– Я теперь понял, почему вы сказали, что говно разгребаете…
– Ну, вот видишь, какой ты догадливый!.. Давай сменим тему, Антон. А то она какая-то у нас совсем не детская.
– Давайте!.. А как вы его убили?
– Motherfucker! Антон!
– Хорошо-хорошо! Мне просто интересно было… Но если вы хотите про другое… О чем вы хотите поговорить?
– О философии, конечно, о чем же еще! Не о бабах же! О бабах мы с тобой как-то так получилось, что уже поговорили… И еще мне интересно, почему мы так долго беседуем, а до сих пор ни разу чай не пили? Это не по-нашему! Даже странно мне… Давай сделаем на тридцать секунд перерыв. Или на сорок пять. Чай захерачим, я себе, а ты там себе свой потусторонний чай.
– Почему потусторонний?
Хм. Действительно… Но не говорить же мне ему, что его не существует! Что он – лишь фантом, внутрикомпьютерное мельтешение электрических сигналов. Фикция. Я даже не знаю, честно говоря, есть ли у него сознание, как предполагает Фридман, или сознание – чисто биологический феномен, молекулярный, а не цифровой. Может быть, то, что я принимаю за его сознание в нашем разговоре, всего лишь эмуляция диалога хитрой машиной. Хотя… Есть ли разница между иллюзией сознания и сознанием, которое все равно – иллюзия, по Фридману. Или эпифеномен, как Олег Палыч мудрено изволили выразиться…
– А почему чай потусторонний? – повторил Антон, и у меня вдруг мелькнула шальная мысль: а что если взять и сейчас сказать ему, кто он есть на самом деле? Как он отреагирует? Фридман мне этого не запрещал, и в документах, которые я подписывал, кажется не было такого пункта.
– Потому что по ту сторону экрана, – улыбнулся я. – Давай, вставай, сделай два шага и начни гандобить чай. А потом продолжим дозволенные речи.
Он послушно встал, но прежде чем пойти к чайнику и кулеру, спросил:
– А что такое «гандобить»?
– Делать. Готовить. Так моя бабушка говорила. Мамина мать. Иди…
С чаем дело пошло как-то лучше. Без того нервного заряда, что жил во мне с самого начала разговора. Куда-то он ушел. На его место пришло понимание… Чего? Ну, я бы назвал это осознанием смысла жизни, если бы не чурался пафоса. У меня есть семья, Лена, я ее люблю, я живу для нее, причем раньше делал это как-то неосознанно и потому несчастно, а теперь буду осознанно и потому радостно, у Лены будет собака, даже две! Срать будут хором! Я больше не буду ни о чем сожалеть – что случилось в прошлой жизни, то случилось. Зачеркнули. А то, что еще случится в моей… в нашей жизни, буду делать и строить я сам. Все хорошо! Теперь все будет хорошо!
Чай был горяч. Я даже позволил себе, оправдываясь похмельем, насыпать туда аж целую ложку сахара, правда, без горки, изготовил бутерброд, впервые наконец-то воспользовавшись припасами из казенного институтского холодильника – положил на кусок хлеба сыр, а на него – несколько колбасных кругляшей. А сверху еще сыр. Жизнь налаживается! И в большом, и в малом.
Антон тоже сгандобил себе бутерброд, правда, без сыра – просто положив колбасные кругляши на хлеб. И отчаянно болтал ложкой, видимо навалив туда сахару без счета. Хорошо быть альбиносом, а не диабетиком без пяти минут! Я тоже когда-то ворочал сахар в кружке как шахтер. А теперь вот настала пора вспоминать предков с доставшейся от них наследственностью и беречь здоровье. Хотя бы ради Лены. Сегодняшним похмельным утром она как-то особо значимо встала перед моим внутренним взором. Часа через два ей позвоню, не буду в выходной рано будить, ничего же не случилось. Ну, кроме вот этого – прозрения. Но оно случилось только внутри меня, оно потерпит…
Антон начал хомячить бутерброд, и я непроизвольно улыбнулся – настолько он делал это сосредоточенно, с полным осознанием важности выполняемой работы. Уселся прямо перед экраном – словно специально, чтобы его было лучше видно зрителям, и усердно наворачивает, сосредоточенно прихлебывая чаем. Какой солидный молодец!
Жалко, что он девку-то отшил. Дурак с гипертрофированным чувством ответственности. Прямо вот жалко!..
Я тоже начал есть. И мне тоже понравилось есть. Пару минут мы жевали и прихлебывали чай, словно сидели рядом, в одной комнате. Словно были знакомы уже бог знает сколько.
Интересно, а как реализуется в цифровом мире вот эта вот колбаса, которую он жует?
– Вкусная у тебя колбаса, Антон?
– Нормальная. Хорошая. А у вас?
– И у меня. Вот прямо нравится…
Интересно, цифровая личность в виртуальном мире ощущает вкус цифровой колбасы? А как она это делает? И что значит «ощущать»?
А как я ощущаю? Кажется, в школе мы проходили какие-то вкусовые сосочки на языке, рецепторы. Когда на них попадает вкусная молекула отличной колбасы… а бывают вообще молекулы колбасы? Белки колбасные, короче, когда попадают, они как-то там реагируют. Биохимически. И это как-то провоцирует сигнал, который бежит по нервам в мозг. А сигнал, интересно, какой – химический или электрический?
– Антон!
– М-м-м? – Он, не переставая жевать, поднял глаза от кружки и посмотрел на меня, моргнув своими снежными ресницами. Они мне уже начали нравиться – прямо даже отдельно от носителя. Стильно.
– Слушай, ты же вот недавно в школе учился, может, помнишь еще… Когда молекулы пищи попадают на вкусовые рецепторы языка, они же формируют сигнал, который по нерву в мозг бежит, так?
– А как еще? – жуя, ответил вопросом на вопрос Антон. – Токо так.
– Получается, это электрический сигнал?
– Наверное. Импульс электромагнитный бежит по проводу. У меня, правда, по биологии был трояк. Но а как еще-то? Электрический сигнал. Не акустический же… Хотя я где-то читал такую экзотическую версию, что передается именно механическая волна, то есть звуковая. Но это вряд ли. Нервы – это электропровода с изоляцией. Миелин, по-моему, она называется. Если эта изоляция разрушается, то человек перестает управлять своими мышцами. Это называется рассеянный склероз. Видимо, сигнал соскакивает с провода.
– Искра ушла на массу, – кивнул я.
– А почему вы спрашиваете? – Антон взял еще один бутерброд и приготовился к его тотальному уничтожению.
– Да вот думаю, откуда берется вкус…
То есть у меня по нервам бежит электросигнал в мозг и каким-то образом вызывает у меня ощущение вкуса. И у цифрового человека, целиком состоящего из «цифры», тоже внутри электротоки. Почему бы ему тогда тоже не испытывать ощущения? Эмоции? Чувства?.. Если все равно в пределе все сводится к электричеству?
Задумчиво отпив чаю, Антон закатил глаза влево и вверх. От себя влево. Значит, что-то вспоминает, какую-то картинку.
– Ну, я же сказал, что не помню, как там все работает и в виде чего электросигнал передается, не в виде же голых электронов, как в проводах, наверное! Ионы, видимо, какие-то. Может, волна поляризации… От разной пищи – по-разному модулированный сигнал. Без понятия, как они модулируются. Даже вообразить не могу.
Я отложил недоеденный бутерброд, дожевал то, что было во рту, методично запил чайным прихлебком.
– Я не об этом, Антон! Я о том, как сигнал превращается в ощущения – во вкус, в изображение, в цвет, в звук.
Антон после моего пояснения еще какое-то время жевал, потом резко остановился, с видимым усилием проглотил недожеванный комок и, не запивая, спросил:
– Что вы имеете в виду? Датчик обнаружил сигнал. Например, язык или глаз. Или даже ухо! Преобразовал его в электросигнал. Который поступил в мозг по нервному проводу и был там обработан. Вот я вас вижу, потому что от вас, точнее, от экрана ко мне в глаза летят фотоны. Они преломляются в глазу, фокусируются на сетчатку. Там есть такие…
– Колбочки и палочки! – порадовался я. – Помню!..
– Вот. В них проходит какая-то фотохимическая реакция, подробностей не знаю, идет сигнал по зрительному нерву. Он приходит в мозг, возбуждает там зрительный отдел, который обрабатывает сигнал и строит изображение. Как в компьютере – обрабатывается сигнал и строится изображение на экране. Чего тут непонятного?
– Да все! – Натасканный преподавателем научного, что уже смешно, коммунизма, я чувствовал себя достаточно уверенно в беседе с юной порослью. Голова после вчерашнего совсем прошла. Все-таки здоровое у меня тело! Крепкий организм Лене достался. – Все непонятно, Антон… Ты упускаешь кое-что! Точнее, кое-кого – наблюдателя. Того, которому экран компьютера показывает изображение. Кому он его показывает?
– Мне. Вам. Кому угодно!.. А если нет никого, изображение там все равно будет.
Я отрицательно покачал указательным пальцем:
– Кто вообще решает, что это изображение на экране, а не просто хаотически светящиеся пиксели? Для того чтобы решить, цветной хаос на экране или лошадка нарисована, это должен кто-то сделать, не так ли? Кто-то должен оценить и сказать.
Антон задумался:
– Ну и что?
– А то, что твое объяснение – про зрительный отдел мозга, который обрабатывает входящий сигнал и строит изображение – ничего не объясняет. Пока ты не скажешь, где он его строит и кому он его строит. Кто видит это изображение, кому оно предназначено?
– Мне.
Я улыбнулся, и Антон понял, что это короткое объяснение нужно как-то оправдать, развернуть. Но прежде, чем он открыл рот, я подсказал:
– Ты же понимаешь, что в зрительном отделе мозга никакого изображения нет? И наблюдателя нет. Там только клетки, в которых бесятся миллионы молекул, идут мириады реакций, клеточные органеллы функционируют, поглощают, выплевывают молекулы, сигналы мечутся по нейронам…
Антон покивал, изображая понимание:
– Да, вот эти сигналы из зрительного отдела поступают в кору, и там обрабатываются. А кора – это я!
– Уверен?
– Ну, да. Кора головного мозга – вместилище мыслей и личности. Высшая нервная деятельность.
Я сделал хитрое лицо, сунул остаток бутерброда в рот, дожевал, хлебнул чай. Антон терпеливо ждал. Наконец, я стряхнул крошки с джинсов:
– Но ведь там, в коре головного мозга – то же самое, что и в зрительных зонах. Те же клетки со своими митохондриями и прочими приблудами, которые я забыл, как называются. Они просто производят белки, тратят топливо на свое функционирование – глюкозу пережигают. Туда-сюда молекулы носятся. Где ты здесь видишь изображение? Где ты видишь тут сознание, мысли, память? Где ты видишь тут шум, цвет, мягкое, мокрое, горячее? Сами ощущения, из которых ты и соткан?
– Ну… Глядя на клетки, мы никакого сознания, конечно, не увидим. Да и непонятно, что мы должны увидеть? Что мы ищем? Что такое сознание вообще?.. Сознание – это же совокупность всего этого организованного движения молекул – миллионы сигналов, веществ…
– Нет! – уверенно рубанул я, памятуя, что категоричность порой заменяет аргумент. – Как ноги – это не бег, так и движение вещества в мозгу – это не сознание. Совокупность веществ и сигналов – это всего лишь совокупность миллионов химических реакций и летающих туда-сюда ионов. Но ведь ты же – не летящие электроны, не кислороды там всякие, вступающие в реакции. Ты то, что парит над этим! Ты любишь, оцениваешь, видишь, что стол белый, а колбаса вкусная. Вот с чего мы начали, кстати… С колбасы. Вкусная – это что? Это разве молекулы? Почему тогда какие-то молекулы для тебя вкусные, а для другого не очень? Почему у него другие ощущения, если вещества одинаковые? Ощущение – это что? Это ведь часть сознания.
Антон, моргая, смотрел на меня, стараясь привыкнуть к такой постановке вопроса. Всю жизнь он думал, что он – это его мозг. И я так думал до совсем недавнего времени. А потом мне подсказали, и я вспомнил, что кроме материи в мире есть еще и мысли. Которые не материя. Это «тени» от материи. Которые самым настоящим образом идеальны – их нельзя выделить в пробирку и изучить. Они сами изучающий агент! Они сами изучают мир, отделяя себя от него и глядя на него со стороны. Но при этом являясь его частью. Они часть мира, но выделить их не удается. Как такое может быть?
Такое может быть только если мысли не часть мира, а мир – их часть!.. Эта странная мысль неизвестно как вдруг пришла мне в голову. И я тут же вспомнил, что нечто подобное говорил и Олег Павлович. Не забыть бы эту идею! Она моя? Или я просто переформулировал какую-то фразу Олега Палыча? Что он там говорил по этому поводу? Изучая мир, мы сначала поняли, что влияем на него. А потом – что создаем его, каждую секунду его детектируя… Кажется таким был ход его мысли, с помощью которой Олег Палыч создал мир и меня в нем! Ха-ха!..
– О чем вы так красиво задумались? – вдруг спросил Антон.
Я посмотрел ему в лицо. Нет, иронии там не было. Какой непосредственный парень! Что видит, то и озвучивает. Значит, я действительно красиво задумался. Посмотреть бы на это со стороны. Может, как раз за это меня Лена и полюбила? Я кинул быстрый взгляд на часы: нет, звонить ей еще рано.
– Ты понял, о чем я говорил, Антон?
Он закатил глаза вправо и вверх. В свое право. И я понял: сейчас соврет. Расколоть мне его было легко. В конце концов, когда говоришь с полицейским, глазами махать нужно аккуратно! Ну, ври давай!
– Понял, – соврал он.
Надо же! Эта фридмановская эволюционная машина, с которой я разговариваю, которая породила или «выделила» из себя Антона, отрабатывает все на пятерочку! Даже глазные реакции знает! Интересно все-таки, что будет, если я этому белобрысому скажу, что он – фикция, компьютерная программа?
Не скажу, конечно. Зачем человека расстраивать? Даже если он – программа. Вон он какой моргуша. Хлоп, хлоп…
– Антон! – улыбнулся я.
– Чего?
– «Чего». Ничего!.. Ты же не понял. А сказал, что понял. А не понял, потому что не принял ход мысли. Или не уловил.
Он отвел глаза:
– Нет, я понял. Но я не согласен…
– Значит, не понял. Если бы понял, согласился бы. Повторим?
Если он сейчас согласится, значит, тема его интересует, и он хочет в ней разобраться. Мне еще бы и самому разобраться в том, чему я хочу его научить! Я сам-то пока плаваю… Нужно войти в роль преподавателя научного коммунизма. Ну, святой дух Олега Павловича, снизойди на меня!
– Так, Антон! Давай сначала… Что первично – материя или сознание?
– Я вспомнил! – внезапно вместо простого ответа воскликнул мой моргуша по ту сторону заэкранного небытия. – О чем мы говорим-то! Я читал когда-то… Это есть такой коан, что ли, буддийский или не коан, а просто я где-то прочитал в книжке про физику… Есть такая загадка: что отражает зеркало в пустой комнате, в которой никого нет?!
– Не очень понял, как это связано с моим вопросом…
– Ну, мы же говорили об изображении на экране компьютера, которое строится процессором, а еще об изображении, которое строит компьютер моей головы – зрительный отдел мозга… И я вспомнил! Вы ведь сказали, что нужен обязательно зритель для изображения, которое строится. И вот вам – зеркало в пустой комнате имеет изображение? Такой был там вопрос. Загадка…
– И какова же разгадка? – Я даже немного растерялся от его радости.
– Вы были правы! В книжке было написано, что нет никакого изображения в зеркале в пустой комнате! Ну, то есть, зеркало, конечно, отражает по-прежнему лучи света, если это день, и свет падает через окно, освещает все кровати, тумбочки, от них отражается, попадает в зеркало. И от него тоже отражается во все стороны. Но он не складывается в изображение! Потому что изображение строится на экране после того, как лучи соберутся линзой. Это либо хрусталик и сетчатка глаза, либо линза в объективе фотоаппарата, который формирует изображение на матрице.
«Куда-то ты ускакал в сторону, – подумал я. – Но сейчас я тебя верну».
– При этом фотоаппарат не обладает сознанием, – кивнул я. – Он не наблюдатель.
– Да. Значит, не нужен наблюдатель. Или наблюдателем может быть машинка, фотоаппарат.
– Угу. Антон! – вкрадчиво начал я и почувствовал, как лекторские интонации Олега Павловича появились у меня в голосе. – А как определить, получился снимок или нет? Может, мы крышечку с объектива снять забыли? Или аппарат не сработал. Как узнать, есть изображение или нет.
– Посмотреть… Вы хотите сказать…
– Да. Я хочу сказать, что если нужно убедиться в чем-то – например, в том, есть изображение или нет в пустой комнате с зеркалом, существует вселенная или нет, – требуется что-то, что может убеждаться – сознание. Если нет сознания во вселенной, как узнать, что она есть? И кто этим займется – узнает, задастся вопросом о существовании? Кто поставит эксперимент, сделает замер?
– Вы что, хотите сказать, что вселенная существует потому, что мы на нее смотрим? – возмутился Антон, и я почувствовал себя каким-то подлецом, который хочет обмануть ребенка.
– Я хочу сказать, что мы делаем замер каждое мгновение, ежесекундно ставим опыт, экспериментально подтверждая ее существование.
– Материя первична! – наконец он дал мне ответ на вопрос, который я задал минутами раньше. Точно такой же ответ, который я дал сутками ранее змею-искусителю Олегу Павловичу.
Но теперь «олегом павловичем» был я:
– Это всего лишь вопрос веры. Единственная доступная нам бесспорная реальность – это реальность наших ощущений. Есть ли за ними реальный мир и каков он, мы не знаем. Точно мы можем сказать только одно: я мыслю – значит, я существую. То есть мысли для нас первичны. Мир – вторичен. Хотя мы с тобой, как материалисты, придерживаемся той веры, что первичен все-таки мир, и он нас с тобой создал. А потом он нас с тобой уничтожит. Вместе с нашим сознанием, которое непонятно куда денется, исчезнет… Но кто вообще сказал, что после выключения сознания мир останется? Как его детектировать, как определить, что он остался существовать и продолжает быть, если это сделать уже некому?
– Как некому, если останутся другие люди?
– У других людей другие представления о мире! Их миры останутся, пока детектируются их сознаниями.
– Вы хотите сказать, что миров много? – Антон задумался, что-то вспоминая и закатив глаза в ту сторону, которая об этом и свидетельствовала. – Хотя, конечно, Эверетт, физик американский, говорил о множественности бесконечных параллельных миров, отличающихся друг от друга на квант. Если я ничего не путаю. Давно читал…
Антон некоторое время повспоминал, надеясь накопать в памяти что-то более конкретное, кроме обрывков, но не накопал и вздохнул:
– Но даже если все умрут… А все когда-нибудь умрут, потому что рано или поздно Солнце превратится в красный гигант и сожжет нашу планету. Все равно вселенная останется и будет существовать еще миллиарды лет.
– Да, есть такой план, – согласился я. – Порожденный нашим сегодняшним научным знанием, абсолютно муравьиным по масштабу. Какие планы возникнут у нас через сто лет или через тысячу на основе новых знаний, бог весть. Какие теории мы еще придумаем? И как проверить, какая из них сработает? Наука знает только один способ – поставить эксперимент, пронаблюдать! Но если нет наблюдателя, если некому ставить вопрос о существовании, если все умерли, то как определить, что мы правы или ошибаемся, когда нас нет? Само существование бессмысленно вне вопроса о существовании! А вопрос будет ставить некому.
Антон задумался настолько глубоко, что я сказал: «Пойду еще чай поставлю». Он даже не обратил на это внимания, продолжая сверлить глазами через два экрана – свой и мой – стенку за моей спиной. Даже моргать перестал, что удивительно.
Через пару минут, уже снова усевшись в свое крутящееся кресло с кружкой чая и лежащими передо мной на тарелке еще двумя бутербродами, оснащенными так же правильно – сыр на колбасе с сыром, – я снова взглянул на лицо Антона. Он задумчиво перевел взгляд на мою тарелку с бутербродами, стоящую на столе, но я был уверен, что никаких бутербродов он не видит. Перед его внутренним взором проплывали вселенные!
– Вы хотите сказать… – он прервал фразу. Снова задумался. – А откуда тогда все взялось? И вообще, было же время, когда людей на планете не было. Но мир был, это мы познали с помощью науки, то есть экспериментально.
– Вот именно – мы познали! Просто мы познали прошлый мир в нашем настоящем, и теперь можем констатировать его существование в прошлом. А откуда взялся мир вместе с его прошлым я тебе сказать не могу. Может, мы его придумали. Точнее, осуществили его сознанием. Осуществили – значит, привели к существованию. А без сознания мир не существует. Во всяком случае доказать его существование некому.
– Ну и чье же сознание создало мир – мое или ваше? – упрямо и тупо спросил Антон.
– Каждый мир создается своим сознанием, – терпеливо повторял я, не в силах понять, себе я это повторяю или ему. – У каждого мир свой, потому что свои представления о нем. Собственно, наше сознание и представляет собой мир, который мы отображаем. Вот что такое сознание! Это – мир! Или срез мира.
Ему явно не нравилось то, что я говорю. Как мне вчера не нравилось то, что говорил Олег Павлович.
– Но я умру, а мир-то все равно останется. Не тот, который я отражаю своими ощущениями. А реальный мир, физический. Он же не исчезнет!
– Как докажешь? – сурово спросил я, играя роль строгого педагога.
– Кому? – спросил строгого педагога юный, но подающий надежды ученик, моргая белыми ресницами.
– Мне!
Антон думал секунду, не больше:
– А чего мне вам доказывать, вы мир и так видите, без моей помощи! Я вам как раз для этого не нужен.
Тут я на секунду задумался, но тоже сразу нашелся:
– Я вижу только свой собственный мир. Мир своих ощущений. А не реальный мир, о котором мы ничего не знаем. Мы, телесно, просто часть мира. А сознание – не часть физического мира. Оно нематериально. Вокруг него – только мир ощущений, кокон из ощущений. О реальном же квантовом физическом мире мы ничего не знаем!
– Ну как же не знаем, – упорствовал Антон, – а как же наука!
– «Наука доказала». Сколько раз я слышал это утверждение от разных олухов, которые верят в сказки, эзотерику, биополе… У них свои представления о науке. У ученых свои. У меня свои. У тебя свои. Они могут совпадать. А могут не совпадать.
– Ага! – попытался поймать меня на слове Антон, уморительно моргая белыми глазами, и я удивлялся, что с них не сыплется мука. – Значит, если у каждого свой мир, а они верят в биополе или чертей, значит, в их мире биополе или черти есть?
– Может, и есть! А может, они ошибаются… Вообще каждому воздастся по вере его! Слыхал такую версию?
Антон промолчал. Потом уточнил:
– Значит, мы можем ошибаться в построении мира?
Я улыбнулся:
– Мир тоже может в нас ошибаться…
Вечерний ветер рвал с деревьев и бросал мне навстречу желтые листья. Он был сердит. И я был сердит. Ветер, я так думаю, был сердит на меня. Он целился в меня, и старался швырнуть желтый лист мне прямо в лицо. Я был сердит за это на ветер. И на себя. Кой черт я в выходной поперся «на работу» вместо того, чтобы пойти в магазин и прикупить свитер под пиджак или куртку? Ну, ведь была же мысль: надо купить свитер! Иду теперь к метро, еще не ежусь, но уже как-то не тепло.
А еще я был сердит на Лену. Когда я позвонил ей к концу дня, она едва успела ответить, едва я услышал ее голос, и звонок оборвался. Это с ней бывало часто – забыла зарядить. Наверное, не поставила на ночь на зарядку. И если не перезвонила через пять минут, значит, пока не дома, негде, видно, воткнуться. Где она сейчас, интересно? Теперь до вечера, значит, коль не найдет зарядку. А если до ее вечера, то у меня это будет уже глубокая ночь. Значит, завтра. Завтра наберу. Или сама позвонит. Я отзовусь в любое время, но она, конечно, будет звонить в удобное для меня.
Кулема неуклюжая! А я так был настроен насыпать ей пригоршню ласковых слов. Сбила весь настрой. Ну, ладно… Так, а это у нас что? Никак то, что нужно! Торговый центр у метро. И там есть наверняка магазин одежды.
Я зашел в стеклянные двери и сразу уткнулся в отдельно стоящий киоск с разными красивостями, включая ручки. Мой взгляд уперся в перьевую ручку невиданной красы. Вот! А я-то думал, что привезти в подарок Ленке! Она же все время делает какие-то пометки. Ну, пусть делает этой вот ручкой.
Я, честно говоря, не знал, как Лена относится к перьевым ручкам, они ушли из нашей жизни туда же, куда ушли блокноты и записные книжки, и куда уйдут, наверное, вскоре бумажные книги – в сторону необязательной экзотичности, роскошных ненужных подарков. Интересно, понравится ей эта ручка или нет? Не как писалка, а как предмет? Писать она ею, конечно, будет – но только если ручка ей приглянется внешне, если она не сочтет ее какой-нибудь пошлостью. У женщин ведь столько закидонов…
– Девушка, покажите мне вон ту ручку. И еще вон тот альбом или как это назвать? Не блокнот же.
– Записная книга, – средних лет продавщица подала мне ручку и затем роскошный зеленый фолиант, оценив на глаз его объем. – Целая книжища!
– И это правильно! – согласился я. – Хорошей ручке нужно где-то писать по-хорошему. Не в тетрадке же ученической на двенадцать страниц. Большому кораблю – большое плавание! Масштаб нужен! Пространство для реализации смыслов. Понимаете меня?
Продавщица как-то странно посмотрела на меня. Я и сам от себя не ожидал такой странной фразы. Что это из меня полезло?
– Хорошая ручка? – снизил я накал небесного пафоса до бытового глупого вопроса, и она сразу успокоилась. И даже, кажется, включилась в какую-то игру, решив ответить мне на мой глупый вопрос по-умному:
– Судя по цене, хорошая. А какого ответа вы ждете? Вы же не думаете, что я вам сейчас скажу: да, я сама такой пишу, очень рекомендую?!
Я коротко хохотнул.
– Давайте и то, и другое. Хороший будет подарок. Наверное…
Я вдруг поймал себя на том, что вот эта моя фраза про подарок… Я сказал ее как бы оправдываясь, мол, это я не себе, это подарок. Как будто какой-то идиот будет такой бессмысленный помпезный пустой альбомище для непонятно каких записей покупать себе! Вот зачем я это ей сказал? И зачем я теперь рефлексирую по этому поводу? Сроду со мной такого не случалось!
Зато Ленка улыбнется, увидев этот мужской набор дурацких подарков. Ну, и хорошо. Люди должны улыбаться по разным поводам. Тем более, она когда-то вела дневник в юности. Может, теперь возобновит.
– Спасибо. – Принимая от продавщицы пакет с покупками и передавая ей карточку, я спросил: – А не знаете, где тут одежду можно купить? Свитер там…
Она молча махнула рукой куда-то в сторону. И я, расплатившись, пошел в ту сторону, крутя головой и помахивая пакетом. Пока не наткнулся взглядом на целый развал разного барахла за стеклянной стеной. И остановился в растерянности… Одежду я себе почти никогда не покупаю. Штатский пиджак, в котором я хожу на работу, – это, считай, рабочая одежда, его я купил сам, а все остальное – заботы Ленки. Соответственно, как я сейчас приобрету себе свитерок-то? Какой мне нужен? Их вон сколько! И почему я с собой в чемоданчик не кинул на всякий случай один?
– Девушка! – я жалобно тронул за локоть продавщицу. – Вы не поможете мне выбрать свитер? Это же просто беда, сколько их тут.
Высокая девушка обернулась ко мне с дежурной улыбкой:
– Конечно…
И через пять минут я уже выходил из торгового центра уже с двумя пакетами. В одном из которых лежал абсолютно идиотский свитер – тонкий, бордовый, с вывязанным на груди желтым числом Пи. И это, конечно, не высокая девушка выбрала. Напротив, надо отдать ей должное, она пыталась меня от этого безумия отговорить. Но я был непреклонен. Этот странный пуловер… пуловер, да?.. или как это называется?.. джемпер? я называю это по старинке – тонкий свитерок, под пиджак который можно пододеть… короче, этот странный, с желтым числом Пи пуловер-джемпер-свитерок смотрелся совсем по-идиотски. Но я-то не идиот! Я же хожу в научно-математический, понимаете ли, институт! А там сидит Фридман примерно моей комплекции. И ходить мне туда осталось день-два максимум, я к Ленке улетаю. И если мне этот свитерок по погоде не понадобится, я его как раз Андрею и подарю. Ему будет в тему. Он пиджаков не носит. Он ученый! А они люди вострые, без комплексов, с приколами, наденет на какую-нибудь конференцию математиков, там оценят и не обидят.
В пристойном расположении духа я зашел в метро и подумал о том, что завтра надо не забыть взять «на работу» этот пакет со свитером. А еще думал об Антоне, с которым сегодня говорил.
Интересно, поверил он мне или нет, когда я прямо перед ним выворачивал его мир наизнанку, уговаривая принять примат сознания над материей? А я сам поверил этому змею-искусителю – Олегу Павловичу, который днем ранее пытался сделать то же самое со мной? И почему меня вообще так увлекла эта тема? С чего бы вдруг? Меня ведь другое должно, в принципе, занимать! Мы два месяца бегали по Нью-Йорку и всей стране, вылавливая этих братьев-террористов. Ну, «мы» – в широком смысле. Все спецслужбы плюс частично полиция. Случайно повезло мне. Если, конечно, это можно назвать везением. Ну, наверное, можно. Могла же осуществиться тысяча других возможностей. И хуже, и лучше. Но реализовалась эта. Ладно. Однако не пойман еще второй братец, столь же оголтелый. И вот будет прикол, если я вдруг прямо сейчас, здесь, в московской толпе увижу его затылок! А у меня даже пистолета нет…
Конечно, это невозможно. Но ведь дело не закрыто. Братец где-то гуляет, готовит повторный теракт. Еще месяц назад это занимало всего меня. А теперь я совершенно забыл про все это в своем странном отпуске. И думаю, черт побери, о философии!
Почему?
Да понятно, почему! Потому что стараниями Джейн направлен об этом думать. Интересно, руководствуясь какими соображениями, она меня сюда направила? Насколько она вообще осведомлена о той работе, которую ведет команда Фридмана? Почему она решила, что мне это поможет – копание в чужих личностях? Я и так по работе много в них копаюсь. Правда, те личности, с которыми я сталкиваюсь на работе, часто и личностями-то назвать нельзя. Так что мой круг общения не слишком завидный. Может, еще и это ранит мою тонкую неполицейскую, в принципе, натуру? Ведь ничто в моей жизни не намекало ни единым моментом, что я вдруг окажусь с пистолетом на улице. Тому выросшему в Москве мальчику, каким я был, и про Америку ничто не намекало. Я хотел заниматься наукой. Но вот поди ж ты – Америка случилась. И дурацкий случай вывел-таки меня на эту работу. Я всегда полагал, что это не мое. Но оказалось, очень даже мое! Почему-то, к моему собственному удивлению, у меня поперло. Сначала казалось, это какое-то дикое постоянное везение – то, что мне удается успешно делать мое новое дело. А потом привык. Дорос вот до костюма, до детектива. А начинал с формы и дубинки.
Но все-таки что-то рефлексирующее и очень неполицейское параллельно жило во мне. Не умер еще тот любознательный мальчик из прошлого, который хотел стать ученым. Да, он поступил туда, куда было проще поступить и где можно было параллельно работать, чтобы помогать матери. Но разлюбезной своей науки я все же краем души коснулся – в институте несколько лет поработал. Это была, конечно, не та большая наука, о которой мальчик мечтал, а наука низкого полета – прикладная, но хоть запах понюхал…
А теперь вот нюхаю полицейскую работу, изнанку жизни. Может быть, Джейн хотела переключить меня в обратную от изнанки сторону – чтобы я пообщался побольше с нормальными людьми? С учеными? Или с виртуальными личностями? А зачем? Какой урок и вывод я должен был, по мнению Джейн, сделать из общения с ними? Какая у нее была идея? Ничего ж не получилось…
И вдруг молния прошила мое сознание. Я даже остановился. Как же это не получилось, если все получилось!
Лена! Лена же!
Она вдруг с такой ясной силой высветилась в моей жизни главным смыслом с сегодняшнего похмельного утра, что иначе как озарением я не мог это даже назвать. Если уж я мысленно согласился на собаку… Какую породу она все время просила, вот бы еще вспомнить?
А как повлияли на мое прозрение, на мое открытие человека, который много-много лет незамечаемо находится рядом со мной, вот эти все беседы?.. Пока я не мог этого понять. Но зато я мог понять, отчего включился вдруг мой интерес ко всей этой экзистенциальщине, в которую я сегодня мордочкой натыкал юного Антона, а вчера Олег Павлович натыкал в нее мордочкой юного меня. Это случилось только оттого, что я участвую во фридмановском эксперименте, куда меня направила Джейн.
Есть ли у них сознание, спрашивает Фридман. И я каждый день ставлю галочку в правой клеточке: есть, есть, есть… Это все – настоящие живые люди с горькими проблемами, успехами и заботами. И если уж у меня есть сознание, значит, у них оно есть тоже.
– На следующей выходите? – кто-то тронул меня сзади за плечо.
Я отвлекся от мыслей, пытаясь сориентироваться в мироздании.
– Нет, – подвинулся, пропуская гражданина к дверям с надписью «не прислоняться». И снова исчез из вагона, провалился в недавнее прошлое, вернувшись к недавнему разговору с Антоном.
– …Мир тоже может в нас ошибаться, – бросил я ему, не особо задумываясь. И вдруг интуитивно понял, что эта фраза гораздо глубже, чем мне представляется. И это надо обязательно обдумать! Может, даже записать. Вот только разговор пошел дальше, не давая мне остановиться на этой важной мысли.
– Ну, как же, как же, – волновался Антон, стараясь спасти мир от сознания. – Нас много, а мир один. Значит, он есть и он независим от нас!
Помню, как мне в тот момент было жалко отвлекаться от своей мысли про то, что мир в нас ошибается, я чувствовал, что в ней кроется что-то интересное, но пришлось отвлечься на слова собеседника. И выдумать какой-то ответ, раз уж я взял на себя роль Олега Павловича.
– Мир какой-то, наверное, есть. Правда, мы о нем ничего не знаем, кроме того, до чего дотягиваемся нитями ощущений и мыслей, но… Но…
Я почувствовал, что нечто важное крутится вокруг моей головы, но я никак не мог его ухватить и притянуть в голову. Видимо, и Антону передалось это ощущение близкой идеи. Потому что он молчал, ожидая, какую рыбу я сейчас поймаю. И я поймал. Не знаю, правда, то ли что так призывно плавало вокруг, или какую-то сопровождающую мелочь:
– Мир, допустим, есть. Ну, должно же что-то быть!.. И он один. А вот реальностей много! И у каждого реальность своя. Я, конечно, физику очень давно проходил, но, по-моему, эти реальности на языке физики называются классическими реальностями. Кажется, так. Но сейчас в квантовую механику я не буду углубляться, чтобы не путать тебя и себя.
Антон ничего не ответил. Он думал. И это было хорошо. Пользуясь этой паузой, я попытался развить свою мысль – не столько даже для него, сколько для себя:
– Мир – это не существование и не несуществование. Это великая пустая потенция, которая может реализовать все! Но реализует потенцию до конкретики именно сознание. Как тебе такая идея?
Антон тяжело вздохнул:
– А что же такое сознание?
Я пожал плечами:
– Не знаю, что оно представляет собой по существу. Не знаю, корректно ли вообще определять его через физику, если саму физику мы определяем через сознание, выдумывая законы и физические формулы. Но одну из попыток определить сознание я тебе дал: сознание – это тот мир, который сознанию удалось ощутить. Оно ж не пустое! Оно должно что-то осмыслять! Его же должно что-то наполнять! Его наполняют мир, события. Нет мира – нет сознания. Нет сознания – классическому миру негде отражаться! Сознание – это зеркало мира.
Он тяжело вздохнул. Ничего, милый мой! Сегодня ты уйдешь домой загруженный, думал я. Как я вчера…
И когда после окончания сеанса связи я поставил в правой графе собеседнику привычную галочку, и когда шел по коридору, чтобы зайти к Фридману «отпроситься», то есть поставить его в известность – сказать, что мне срочно нужно вылетать домой, – меня не оставляло ощущение какой-то наполненности. Чувство не зря проведенного дня. Но в лифте, распоров эту мою самодовольную наполненность, вдруг почему-то возник простой вопрос – настолько простой, что я поразился, как он раньше не приходил мне в голову: вот эти все мои виртуальные собеседники, они как были выдернуты для собеседований со мной из своих жизней? Как им озвучили цель эксперимента, интересно?
Хотя, что я ломаю голову, если я сейчас могу спросить об этом у Фридмана!.. И только уже подходя к его кабинету, я вдруг подумал, что Фридман может и не знать ответа. Знать его может только шлюз, то есть программа-переходник, осуществляющая контакт и сопряжение времен, географий, имен, языков и символов. Насколько она могучая все-таки!
Дверь в кабинет Фридмана оказалась закрытой. Так. Ну, конечно! Я опять забыл, что сегодня выходной. И что дальше?
Я достал телефон и набрал номер Андрея. Он был вне зоны доступа, о чем мне любезно сообщила искусственная женщина. Я чертыхнулся. Что за день сегодня! Никому не могу дозвониться – ни Ленке, ни Андрею. Ладно, попробую позвонить обоим вечером, из номера…
Когда я вышел из метро, уже начало смеркаться. Ветер стих, и даже как будто растеплилось. Я шел к гостинице и просто глазел по сторонам, было такое ощущение, что я ни о чем не думаю, словно моя голова, перегруженная в последние два дня какой-то запредельщиной и философией (которую я никогда особо не любил, признаться), отказывалась думать. И я с большим удовольствием не думал, просто тараща глаза на голубей, желтые листья, голубое небо с перьями раскиданных облаков. Смотрел. Ощущал голод – видать, правду пишут, что большая умственная работа энергозатратна. Я это по себе и раньше замечал, в полицейской работе, когда большой массив данных крутится, крутится в голове, а потом вдруг выплывает неожиданным и порой совершенно неочевидным решением. Наверное, поэтому я в департаменте прослыл особо умным русским. И оттого неплохо продвигался по карьерной лестнице. Если бы я с моими данными родился в Америке и начал карьеру с молодости, а не в довольно зрелом уже возрасте, больших успехов бы достиг!
А слабо мне достигнуть их сейчас? Нагнать! Чтобы Ленка гордилась. Моя жизнь теперь – ее жизнь… Эта столь простая мысль, еще сутки назад неведомая мне – из-за моего эгоизма, наверное, из-за постоянных попыток наверстать нечто упущенное, что наверстать невозможно, нагнать какой-то несуществующий уходящий вагон… эта мысль теперь казалась такой естественной. Черт возьми! Сколько времени я потратил впустую – того времени, которое мог бы уделить ей! Такая простая мысль – что у меня есть Лена, и она меня любит, и я именно ей обязан тем, что еще живу, – отчего же она не приходила мне в голову раньше? Двое суток назад? Месяц назад? Год назад?
Она же меня любит!
И значит, я ей должен себя.
Господи… Хорошо хоть поздно, но я этим осветился. Лучше поздно, чем никогда.
Набрать ей? Успела она зарядиться? На ходу я набрал ее номер, но абонент был вне зоны досягаемости.
И Фридман не отвечал. Длинные гудки. Бросил где-то телефон? Я видел таких людей. В воскресенье они забрасывают трубку черт знает куда. Правда, среди людей моей профессии таких не было. Но, в принципе, я таких знал. Семья – это святое! Я никогда не смогу так поступать, значок не позволит, но в остальном… Лена. Теперь только Лена…
А жрать-то хочется как! Нет, переработал головой я сегодня явно. О всякой ерунде, о философии сознания трудил мозг… Впрочем, я сейчас имею право увлекаться, чем хочу. Почему нет? Я же нашел смысл жизни! У меня будет собака. А гулять с ней будет Лена. Впрочем, я тоже буду гулять с ней, если она не сможет! Ладно… Я все буду делать, что она попросит. Даже могу уйти на бумажную работу, если я ей так дорог. Ну, буду перебирать бумаги и беречь себя. Наверное…
Так, вот и отельчик мой. Сразу в ресторан или занести пакеты в номер?
Сразу!
В ресторане я плотно поел. Даже с запасом. Посидел. И еще заказал для наилучшего переваривания бальзам. Бальзама не было. А что у вас есть? У них есть коньяк. Это несколько расстроило меня. Говорят, немцы называют бальзамы на травах каким-то своим ужасным длинным словом, которое переводится как «желудочная горечь». Специальное горькое пойло для наилучшего переваривания. Почему у них нет бальзамов? Я хочу!
У меня сегодня день так удачно складывался! И у Антона невидимая пудра с ресниц не осыпалась. И поговорили толстенько. И Ленка светит в моей жизни с будущей собакой… Но если собака нассыт или насрет в доме, я ей, конечно, всыплю. А Ленка будет защищать. А собака все равно будет любить нас обоих. Ее – потому что мама защищает. А меня – потому что мужик, сила, власть и хозяин. Пистолет ей дам понюхать…
Я поднялся к себе в номер, принял душ, почистил зубы, лег чуть-чуть полежать, чтобы подумать о чем-нибудь благодушном, ждущем меня впереди. И немедленно провалился в черноту…
Утром проснулся поздно. А стало быть, Лене звонить было слишком рано. А вот Фридману…
Его номер не отвечал. Осерчать, что ли? Сегодня уже рабочий день, блин!.. Ладно, в институте переговорим. Но раз он не отвечает, улечу явочным порядком. Черт возьми, я ему ничего не обязан, в конце концов, меня ждет жена!
Побрился, умылся. Еще раз для очистки совести набрал Андрея. Теперь он был вне зоны. Тогда я просто взял билет на ближайший рейс до Нью-Йорка и, поскольку до вылета оставалось еще больше половины суток, решил пойти в институт – поставить Фридмана в известность, если он там где-то бегает по подвалам, куда звонок не пробивается. И провести, так уж и быть, последнее собеседование. Почему нет?
Выйдя из двери и пройдя по гостиничному коридору до лифта, вспомнил, что забыл пакет со свитером. Пришлось вернуться. Для Фридмана это отличный подарок! Хотя, говорят, возвращаться – плохая примета. Но я в приметы не верю. Я прагматик и рационалист. Только вот слегка поколебленный с позавчерашнего дня в своих сугубо материалистических верованиях. Ха-ха!
Дорога до института была мне теперь знакома, словно родная, и преодолелась незаметно. Я приложил пропуск к турникету, кивнул человеческому существу в конурке вахтера – кажется, сегодня его роль исполнял старичок с седыми усами, которого я видел в первые пару дней, и, помахивая пакетом, прошел в лифтовой холл.
Народу в институтских коридорах было немного. То ли потому, что математическая богема привыкла спать поутру, то ли потому, что сидела по своим кабинетам, расписывая карандашами формулы. А чем еще занимаются математики? Мне почему-то вспомнился анекдот, который я еще в детстве прочел в одном юмористическом журнале. Кажется, звучал он так…
Бухгалтер научного института ругается на физиков, которым вечно требуется слишком дорогое оборудование. И приводит наглому физику, пришедшему с заявкой, пример:
– Вот как дешево нашему институту обходятся математики – им нужны только карандаши, бумага и ластики.
Потом задумался немного и добавил:
– А философы еще лучше – им даже ластики не нужны!
Хе-хе!.. Лепи, чего хошь, как Олег Палыч… Здесь, правда, институт математический, тут люди серьезные, с ластиками. Но чертовски интересно, чего они там пишут, в своих кабинетах? Это как – математик поутру приходит на работу, садится за стол, как и начинает делать математику?
Помнится, наш преподаватель матана в вузе говорил:
– Вы должны понять: математика является самой гуманитарной дисциплиной в мире! Она вообще не привязана ни к какой реальности!
Действительно. Придуманные из головы правила обращения с придуманными же, не существующими в реальности математическими объектами, вся эта невероятная заумь с комплексными и мнимыми числами, тензорами и прочими штуками неожиданно почему-то обретает реальное воплощение! Вдруг оказывается, что тот или иной раздел математики, сочиненный в тиши кабинетов чисто из головы, описывает реальный мир в его разных проявлениях.
Удивительно вообще, конечно, что природа математична. И этому неизменно удивлялся наш добрый лектор в институте – старенький профессор Макс Айзикович Акивис. Где он сейчас? Жив ли? Может, найти его, если жив? Хотя ему, наверное, уже под сотню лет.
А ведь он был прав, черт побери, наш Акивис! Это один из самых неразрешимых вопросов науки. С чего бы вдруг материальный мир подчинялся придуманной нашим сознанием математике, описывался ею? Макс Айзикович, если вы еще живы, и если вы нашли ответ на этот вопрос, маякните… Шутка. Не буду я, конечно, искать старика, который меня и не вспомнит. Да и не успею уже. Не в этой жизни…
Я сегодня улечу! К Лене. И буду строить новую жизнь. С Леной. Без всякой математики, без философии. Простую. Я постараюсь сделать счастливой ее и потому стану счастливым сам, отраженным светом. Хватит мне уже быть несчастным и жить, как не пойми что. Она – мой маяк и спасательный круг. Ей хорошо – мне хорошо. Лучше не бывает.
Дверь в кабинет Фридмана снова оказалась закрытой. Заболел, что ли? Немного подумал и повесил на ручку пакет с пуловером, накидав короткую записку с благодарностями, извинениями и словами о необходимости срочно улетать сегодня вечером. А сам пошел «на работу» – на свой этаж, в свой ставший уже почти родным узкий кабинетик с колбасой и уютным чайником.
Все в нем осталось по-прежнему. И я тоже не изменил своим быстро наработанным повадкам – кинув пиджак на спинку кресла, хлопнул зеленый грибок кнопки и пошел заваривать дежурный чай, раз уж в этой стране без чая никакие дела не делаются. Особенно задушевные беседы.
Интересно, кого она подбросит мне на этот раз? Точнее, он, шлюз.
Когда я уже лил кипяток в кружку – на этот раз не забыв сначала опустить туда чайный пакетик, как положено, чтоб не всплыл пузырем – экран развернулся от центра, изобразив потусторонний мир, копию моего, а на кресле передо мной по ту сторону экрана я увидел немного полноватую женщину предпенсионных лет. По виду я не смог бы назвать ее интеллигентной. Высшее образование на лице не читалось совершенно, и я подумал, что разговора не получится.
О чем мне, бывшему ученому, а ныне кадровому офицеру полиции, детективу первого класса говорить с… кто она? Работает на фабрике? Муж или алкоголик или попивает, причем крепко. Не удивлюсь, если поднимал на нее руку. Двое детей. Небось мальчики, потому что живет словно в ожидании войны. Что еще? Малогабаритная квартира на окраине. Далеко от метро. За плечами максимум техникум. Ей скоро на пенсию, а ее сыновьям-погодкам – в армию.
Все это мелькнуло у меня в голове буквально за секунду, пока мы смотрели друг на друга. Потом она улыбнулась, и я сразу понял, что не угадал. Ни в чем. Улыбка ее совершенно преобразила! Как будто раскрылся скукоженный цветок поутру. Как интересно! Мне в моей полицейской практике такие люди-цветки не встречались. И в жизни практически тоже. Обычно, если уж положила судьбина печать на лицо и груз на плечи, так ярко улыбаться человеку уже не с чего. А на этой женщине, кажется, немало лежит.
Но она солнечно улыбнулась, и я понял, что улыбка эта – остаток ее былой красивой натуры, последний след прошлой жизни, еще не стертый, чудом уцелевший.
Наверное, мне сегодня придется много слушать и мало говорить…
– Светлана Степановна меня зовут. Можете просто Светлана, – проговорила она, не переставая улыбаться доброй улыбкой из прошлого. Так, наверное, она улыбалась, еще будучи девушкой. На эту улыбку, наверное, и купился ее муж. И не усатый работяга с завода он был, а скорее всего просто инженер. А она, может, даже и заочный закончила. Прядильно-молочный.
– Александр! – Мне прямо захотелось протянуть руку через экран и пожать ее теплую пухлую руку. Странное чувство, которого я не испытывал ни с одним из своих прежних собеседников. – Очень приятно, Светлана.
Я специально не стал употреблять отчества: женщина даже в таком возрасте должна ощущать себя еще достаточно молодой. Она ведь и сама этого хочет – чтобы ее называли без отчества. И отчество свое назвала просто для порядка. А я буду непорядочным! Практически ловеласом! Женщинам нужно делать приятное…
– Вас, наверное, муж за улыбку полюбил.
– Как вы узнали?.. Хотя мне многие говорят, что, когда я смеюсь, я другой человек. Правда, в последнее время это все реже случается.
И она начала рассказывать, как все было… И вовсе не заочный она закончила, а очный. И не заборостроительно-текстильный, а очень даже педагогический. И преподавала она не в младших классах, а вполне себе настоящий предмет – биологию! С детства увлекается этой наукой. А муж был не инженер. Он был простым электриком. Но с художественным складом ума. Все время что-то дома резал из дерева. Уж и раздаривали, и продавали… На каких-то районных выставках он постоянно призы получал за свои работы. И один раз даже на городском конкурсе! А ужахивал он за ней как красиво!..
Рассказывая об этом, она так просияла изнутри, что я даже внутренне затосковал, подумав о возвращении ее из этого сияющего прошлого в сегодняшний день, потому что по слову «был» понял, что его уже нет в живых. И давно нет. Вот как-то сразу я это понял, едва она начала свой рассказ. Полицейская интуиция.
Она долго-долго, очень долго рассказывала о муже, словно воскрешая его в памяти в мелких деталях и таким образом будто общаясь с тем, кого у нее так быстро и несправедливо отняла судьба. И пока она рассказывала, я периодически вспоминал о Лене. Она ведь любит меня не меньше, и слава богу, что судьба пока не отняла меня у нее. А могла, когда я семь лет назад свое входное-выходное получил. Но больше такого не случится! Точно сяду перекладывать бумаги за столом, уйду с улицы, ей-богу, пусть будет спокойна…
Аневризма. О которой никто не знал. А он, может быть, и чувствовал, что иногда побаливает слева, но не рассказывал. Умер мгновенно, выпиливая что-то по дереву, и это стало шоком и для нее, и для их сына, которому тогда было… Она на секунду задумалась… 12 лет. Да, 12 лет.
А ровно через месяц и один день после похорон мужа их сын, катаясь на велосипеде во дворе, попал под машину. И водитель грузовика не был пьян. Просто сдавал назад и не заметил. Дурацкая случайность. Ровно через месяц! И один день.
– Вот с тех пор я, видите, седая вся стала. Это не от старости, не думайте. Это с тех пор.
Ну точно как Лена! Только Лена красится…
Я боялся, что она сейчас заплачет, но она сдержалась. Какое-то время сидела молча. Я тоже старался не шелохнуться.
– Месяц я тогда в школу не ходила, почти ничего не ела. Лежала пластом. И в школе все были шокированы – сразу двоих потерять, одновременно практически! Я была убитая вовсе… Все помогали, конечно, ничего не скажу… Деньги собирали. Даже дети со своих завтраков несли. И школьники наши все были притихшие и подавленные этот месяц, мне потом рассказывали…
Я кивнул понимающе: смерть махнула крылом над всей школой, дав понять и учителям, и родителям, и школьникам всю бренность и бессмысленную жестокость бытия. Тяжелый бесполезный урок жизни. Двойной.
– И я с тех пор…
Она вдруг замолчала, так и не сказав, что же она с тех пор. Долго молчала. Молчал и я. А потом вдруг спросила:
– Вы в бога верите?
Почему-то мне показалось, что сказать «нет» в этой ситуации было бы как-то жестоко, словно отнять у нее последнюю игрушку, если она вдруг нашла утешение в вере. И я соврал:
– Ну-у… Я, скорее, агностик. Не исключаю такой возможности.
– А на хер он тогда нужен? – вдруг жестко и будто не своим, злым голосом спросила она, и в этот миг черты ее лица гневно изменились, она на секунду напомнила мне какую-то хищную злую птицу. Но затем лицо снова покорно обмякло. И она даже попыталась улыбнуться, чтобы таким образом словно сгладить эту вспышку своей некрасивости.
– А вы женаты, Александр?
– Женат. Ее зовут Лена. – Я посмотрел на уже давно остывшую кружку с чаем, к которой за время ее долгого рассказа так и не посмел прикоснуться. А теперь чего уж… Менять надо.
– Где вы познакомились? – спросила она, и как-то странно покивала головой, словно приглашая меня войти, только не в дом, а в прошлое.
– Познакомились… Ну, познакомились мы в гостях. Как потом выяснилось, мои друзья специально нас свели, потому что все вокруг меня давно уже были женаты. Как это называется… сватовство? Они полагали, что если они тянут семейный воз, а я хожу свободным, то это несправедливо…
Говоря это, я вдруг подумал: а стоит ли мне ерничать и хохмить на тему того, будто семья – это воз, учитывая, что этого «воза» жизнь ее лишила с такой непринужденной жестокостью, что мое эстрадное ерничанье могло Светлану задеть, поскольку слишком уж контрастировало с ее историей, только что мне поведанной. Она бы за этот воз, наверное, полжизни отдала. Да не наверное, а точно!
Но Светлана не заморачивалась такими сопоставлениями, относя мои слова про «воз» и тяжесть семейной жизни к тому разряду, к которому они и относились, – разряду дежурных шуток нашей жизни, к коим не нужно серьезно относиться и даже замечать. Ну, сказал и сказал, пошутил и ладно. Она отметала шелуху и просто слушала, внимая истории чужих отношений, раз уж нет своих.
– В общем, устроили друзья нам эти смотрины, о которых мы не знали, что это смотрины. А потом сильно радовались, когда история закончилась свадьбой.
Светлана молчала, не задавая мне наводящих вопросов, видимо, боясь перебить мысль. Которой у меня не было. И значит, мне самому надо было теперь задавать себе вопросы, чтобы продолжить рассказ.
– И в общем, мы начали встречаться… – Господи, что же ей еще рассказать-то? – Поехали через полгода на море. А потом просто вкатились в женитьбу. Потому что оба не слишком уже молодые были по тем временам. Ну, она-то помоложе, конечно, но мне уже почти тридцатник накатывал. Это сейчас как-то долго не женятся, замуж не выходят. А в наше время…
Сказав «наше время» я вдруг почувствовал себя каким-то жутким стариком, и мне в этот момент еще больше захотелось к Лене.
– А в наше время, – повторил я, – все как-то быстро выскакивали. Девушка в 26–28 считалась уже старой девой.
– Ну, да, – кивнула Светлана. – Но вы ее хоть любили?
– А почему вы не спрашиваете, любила ли она меня?
– Потому что она вас любила, – уверенно сказала Светлана. – Вас не за что не любить.
И в этой ее последней фразе прозвучала настолько точно очерченная женская суть, что я чуть не прослезился от жалости. Но придавил эмоцию и просто вздохнул.
– Да. Она меня любит, конечно.
– А вы? – с мягкой настойчивостью повторила Светлана.
– И я, – почти не соврал я.
Может быть, с ее чисто женской интуицией она и заметила бы эту мою полуложь, но с ее опять-таки чисто женской верой в любовь и лучшее, она предпочла поверить. Да я и сам себе уже верил со вчерашнего утра.
– А дети? Дети у вас есть?
Про детей мне говорить не хотелось. Но и подвесить вопрос в пустоте я не мог после ее откровений. Решил сразу закрыть его и ответить на менее трудный:
– Нет. Детей нет… А что касается любви, то… С женщинами в этом смысле легко – они просто влюбляются в мужчину и все. И любят на автомате. Вот как детей своих. Они это умеют биологически. А вот мужчины… не знаю, может быть, не все мужчины, а только я такой, но я с первого взгляда не влюбляюсь. Не умею. Мне надо вработаться.
Я посмотрел на Светлану – как она воспринимает мои построения? Она молча слушала.
– У меня на первом месте голова. – Я вспомнил про Инну и поправился. – Правда, не всегда… Но скажем так – я полюбил свою жену уже в процессе жизни. И чем дольше мы жили, тем больше ее любил.
– А я думала, так только у женщин бывает. Это женский тип любви. Вернее, похож чем-то на женский. Нам ведь, женщинам, сложнее. Самка может выбирать себе партнера только из тех самцов, что выбрали ее! Узок круг! Потому любовь у женщины легче включается. Ей просто деваться некуда. А у вас выбор шире. Вы мужики…
Я внутренне порадовался переводу темы в ее любимую биологическую сторону, потому что это было равносильно смене темы. От не очень простой для меня к абстрактно-научной.
– Нам тоже нелегко, Света, мужикам-то! Самка может запросто меня отшить, потому что я ей не понравился! Алкоголик. На рожу кривой…
– Ой, – Светлана очень по-женски махнула рукой. – Рожа здесь вообще не главное. Был бы человек хороший, умный и добрый. А с лица воду не пить.
– Так я про то и говорю! Вам – не пить, вы любую квазимоду полюбите! А нам – пить! Потому что мы ищем красоту, а вы защиту. И вы выбираете из тех, кто выбрал вас, а мы – из тех, кто нас не отшил.
– Ну, и у кого выбор больше?
Я задумался. И признал ее правоту:
– У мужиков! У нас выбор – почти из всего женского поголовья! Точнее, из тех, кого мы чисто технически успеем встретить за жизнь. Это очень много! Потом это великое множество, конечно, сужается до тех женщин, кто нам понравился и нас при этом не отшил. А с чего бы им отшивать, ведь женщина очень заинтересована в отношениях! То есть число пригодных женщин для мужчины очень велико. А у вас какой выбор? – Я сокрушенно развел руками. – Ну, сколько человек в жизни на женщину внимание обратит? Если красивая, то много, средняя – мало, а на страшную может вообще никто не клюнуть. Ну, пускай, в среднем пять или двадцать человек ей встретится, кому она приглянулась. Вот из этого количества ей, бедняге, и выбирать. Я бы повесился, если бы у меня была такая мизерная выборка – двадцать женщин!
Теперь уже я улыбался. И Светлана отражала мою улыбку. Отражала искренне. Все-таки в молодости она была очень красивой. Интересно, сколько ей сейчас лет?
– Кстати! – вспомнил я. – Почему вы назвали мой тип любви женским? Это даже как-то обидно.
– Не обижайтесь. Просто мужик обычно клюет на красоту, как вы сами сказали, а головой как раз не думает: ему башню при этом срывает. У вас в это время другая голова думает, которая в штанах. А вы говорите, что умом жену выбрали, а потом как бы полюбили.
– Да не только же в красоте дело, Светлан! Нет, понятно, что женщина должна быть привлекательной, иначе на нее вообще не встанет. Но вот чтобы прямо любовь с первого взгляда, невроз аж до дрожи… такое, наверное, возможно только на гормонах, совсем уж в юношестве. Ромео и Даздраперма. Правда, у меня и в юношестве башню не срывало, я вам честно скажу. Я всегда был очень рассудительный. Но когда период гиперсексуальности проходит, когда люди уже пожившие, к тридцатнику подбираются, там уже голова включается – вот эта женщина мне подходит, с ней можно жизнь строить. А вон та, конечно, покрасивее будет, посексуальнее, но с такой стервой наплачешься. Опыт с годами приходит. И выбор определяется уже головой. Той, которая сверху!..
Я нарочно ввернул в свою речь эту Даздраперму, было интересно, как собеседница отреагирует на редкое слово. Точнее, даже не она. Мне было интересно, как отработает шлюз. Если бы Светлана спросила, что данное слово значит, это бы еще ни о чем не говорило. В конце концов, человек вправе не знать, что такое имя давали после революции своим детям красные коммунистические фанатики и означает оно сокращенное «Да здравствует Первое мая!» Но Светлана не спросила, значит, знала слово, поняла шутку, основанную на созвучиях и коннотациях. Неужели шлюз отрабатывает контакт миров до таких мелочей? Да еще так быстро, ведь диалог ведется без задержек! Невероятно! Или нет никакого контакта миров, и Фридман все-таки проводит психологический эксперимент с реальными мясными людьми, а не цифровыми?
– Хороший вы мужик, – Светлана посмотрела на меня как-то иначе, оценивающе. – Качественный. Надежный. Хозяйственный. Но ведь получается тогда, что брак-то у вас по расчету был заключен?
– Ну, почему по расчету? Она-то меня любит. А в браке главное, чтобы женщина любила. А со стороны мужчины достаточно ответственности… Так что вот так вот, Светлана! Так большинство людей и поступают, я думаю. Мужчины во всяком случае… Делаешь выбор, женишься и начинаешь просто строить жизнь.
Глаза Светланы ушли в сторону. Задумалась о чем-то. Конструирует.
– А если потом вдруг…
Она еще не договорила, а я уже понял, о чем она сейчас спросит. Ну, что ж, значит, мне нужно будет объяснить и это. Или не нужно?
– …если вдруг потом вы встретите другую, уже не по расчету? А по любви. И сорвет-таки башню? Биология, она, знаете ли, жестокая штука… Вот встретите и все!
Я все-таки взял в руку остывшую кружку, отхлебнул едва теплый чай.
– Надеюсь, что больше не встречу…
Я все-таки рассказал ей свою историю, этой Свете. Даже не знаю, почему – просто начал рассказывать потихоньку, по капле, и втянулся.
Про то, что не хотел и всю жизнь боялся встретить другую, от которой снесет-таки крышу. Потому что не в моих правилах бросать людей, которые вложили в мою руку свою жизнь. Которые не сделали мне ничего плохого, а только хорошее… Которая меня любит, в конце концов! Я ее взял и обещал провести через жизнь. А посредине моста сбросить?
Так дела не делаются!
И про аборт рассказал. И про смерть Инны. И про то, что это было ее решением – идти на аборт. Ее, а не моим! И не надо меня в этом обвинять. Я-то как раз всю жизнь хотел детей, но вот так вышло, что… В общем, про все рассказал я Светлане. Даже про тот странный катарсис, который случился со мной вчера утром после выпитой накануне «формулы любви» – болгарской ракии с физической формулой на этикетке.
Зачем рассказал?
Может быть, этим рассказом я решил поставить символический крест на всех своих прошлых обидах – обидах на жизнь, на обстоятельства. А ведь я и не знал раньше, что обижен, кстати говоря! Я вообще об этом обо всем не думал! Мне казалось, у меня нормальная жизнь, как у всех. Ну, дочь, да, лейкемия, так случилось. Но у многих это, судя по газетам. Сейчас почему-то детский рак крови весьма распространен, я постоянно об этом слышу. Но зато я здоров, жена здорова, у меня есть непротивная и нужная людям работа, жена тоже недавно нашла работу по душе и перестала тосковать в четырех стенах без собаки. Причем у нее скоро будет эта сраная собака с говном внутри! И это говно за ней на улице надо будет подбирать специальными пакетами. Какая, в сущности, прелесть…
Да, мне казалось, что жизнь у меня нормальная, и все проблемы остались в прошлом, но потом я узнал, что у меня проблемы, которые я не осознавал. То есть, как говорила Джейн, я их переживал, но не чувствовал. Тело переживало, а сознание отрезалось. Но теперь, просмотрев жизнь насквозь в связи с этой поездкой на похороны отца, я разглядел свою главную проблему. И решил ее, мне кажется. У меня не было цели и смысла. У меня теперь есть цель! У меня есть теперь смысл. У меня будет эта сраная собака. Я выболел все свои боли и выболел их сполна. Дальше – новая жизнь и новое счастье. Я его заслужил. Наверное, ради этого катарсиса Джейн и направила меня сюда – беседовать с вами, Светлана, и такими, как вы…
В общем, я все это Светлане вывалил. Всю свою интимную изнанку. Я рассказал ей даже про Джейн, правда, умудрился как-то обойти стороной выстрелы и убитую мною девочку, с которых и началась Джейн. Подумал, что это было бы уже слишком. Перегруз получится. Она и так вон, Светлана, меня сейчас, наверное, жалеет по-бабски.
А Светлана и правда меня жалела, судя по выражению ее лица. Может, я и вправду жалок? Может, мне и самому себя надо пожалеть? Нет, пожалуй, хватит! Думаю, то неосознаваемое чувство, которое я испытывал, но не ощущал, и было разъедающим чувством жалости к себе.
Хватит, Саша! Мы начинаем с тобой новую жизнь! Второй раунд. Более счастливый. Я теперь понял, как нужно сделать женщину счастливой – нужно быть целиком ее. Вот и все. Ну и прекрасно! Если я не нужен сам себе, то великое счастье, что я нужен ей. Мы будем путешествующими старичками со светлыми лицами и умрем в один день. От какого-нибудь азиатского гриппа на круизном лайнере в Юго-Восточной Азии. Бинго!
…И уже потом, в конце разговора, простившись с моей собеседницей и на прощание тепло моргнув ей обоими глазами, я хлопнул кнопку отбоя, взял ручку, поставил справа в бумажке толстую заслуженную галочку напротив человеческой сущности и наискось через весь листок написал большими печатными буквами счастливое «Bingo!» Направив таким образом себя в дальнейшую, более счастливую жизнь, целеуказав себе верное направление этим напутствием. И с чувством выполненного долга бросил ручку на стол.
Потом глянул на часы и поднялся с кресла. Пора! Пора мне уже в эту новую жизнь. А старую к черту!
– Поздравляю! – сказал за спиной механический голос шлюза.
Я обернулся. Экран из темно-зеленого перешел в диалоговый светло-зеленый режим.
– С чем, дружище? – снисходительно спросил я, сделал три шага к столику у противоположной стены и поставил кружку, полную холодного чая, на столик. Здесь завтра с утра приберутся. До самолета мне еще долго, но, пожалуй, можно уже и уходить. Этот этап жизни закончен. Спасибо, Джейн, помогло… Вот только к Фридману еще попробую заскочить, «спасибо» надо сказать. И услышать ответное «спасибо» за свитерок. Надеюсь, Андрей уже появился в институте. И надеюсь, свитерок никто не тиснул с дверной ручки, а то кругом математики…
– Поздравление с тем, что вы прошли испытание, – сообщил механический голос, и мне даже почудилось, что в его легком дребезжании зазвенели победные нотки. – Вы – человек! Всеми тестирующими, включая последнего, вы признаны человеком.
– Вот видишь, как прекрасно! – Я коротко хохотнул, снял со спинки кресла пиджак. – Они не ошиблись. Прямо в точку! Аз есмь человек!.. Засим разрешите откланяться. Мне еще к другому человеку, к Фридману, отцу твоему, заскочить надо, милая машинка. Ты будешь по мне скучать, милая машинка?
– Вопрос некорректно поставлен…
– Я знаю, знаю, не продолжай. Ты не можешь скучать или нескучать, и вообще испытывать чувства, мой добрый шлюз. А я, прикинь, сейчас пойду к руководителю проекта испытывать чувства, потому что есть у меня такое намерение. – Я надел пиджак, оглядел комнату напоследок и двинулся к двери.
– Если вы хотите поговорить с руководителем проекта, можете сделать это здесь посредством экрана.
– Да я лучше живьем… Погоди, ты же говорила, что через этот экран можно связаться только с виртуальным пространством. А теперь, значит, ты можешь вывести мне своего начальника сюда?
– Изменен протокол. Я могу вывести на экран руководителя проекта. Это займет пару минут, – продребезжал голос.
– Слушай, я лучше вживую с ним пообщаюсь, если он на месте. А с тобой, гунделка, давай прощаться…
– Вы не сможете поговорить с ним вне экрана. Его нет в привычном вам месте.
– А где он?.. Ладно, хер с тобой, выводи экран, завтра я его все равно живьем уже не увижу, даже если придет в «привычное для меня место»: я улетаю сегодня, машинка.
– Счастливого пути…
– Спасибо, солнышко.
– Пожалуйста. Вам необходимо подождать две-три минуты, пока будет налажено соединение.
– Давай уже выводи…
Я снова снял пиджак, повесил его вновь на положенное место – спинку кресла. И повернулся к чайному столику. Так. Начинаем сеанс чайного колдовства по новой. Вечный русский разговор… Взял пустую кружку, благо их тут зачем-то стояло целых три, и начал колдовать над приготовлением мочегонного напитка. Почему мы, русские, так любим чай? И почему я, американец, так этому удивляюсь, я же бывший русский?!
Покосившись на полную кружку остывшего чая, увидел, как на поверхности напитка плавали похожие на льдины переливающиеся всеми цветами радуги какие-то рваные железистые пленки. Интересно, они говорят о том, что чай хороший? Или они говорят о том, что чай посредственный? Или это от воды зависит – жесткая, там, или не очень жесткая?.. Кстати, Светлана тоже приготовила себе чай. И, кажется, тоже ни разу не отхлебнула, пока мы разговаривали. Я-то хоть разок остывшего хлебанул… Перед моим внутренним взором вновь встало завершение нашей беседы, тот момент, когда я уже рассказал ей все о себе и подумал, что она сейчас будет меня жалеть. Ее лицо и вправду выразило сочувствие, а я этого так не люблю! С детства терпеть не могу, когда меня жалеют. Может, потому что я все-таки жалок, и не хочу себе в этом признаться?
Мне в тот момент захотелось резко сменить тему, и я очень удачно вспомнил, что один вопрос для меня так и остался непроясненным. Поэтому без долгих переходов просто задал его собеседнице, резко закруглив исповедь:
– Значит, вот такая у меня история жизни, Свет… А я еще спросить хочу, пока не забыл. Почему-то я не сильно спрашивал об этом ни у кого из тех, с кем говорил раньше… даже не знаю, почему… просто в голову не приходило подробности выяснять. Вас тогда спрошу… Как вы оказались в этой комнате?.. Ну, я имею в виду, в которой сейчас находитесь.
– Я поняла… Кстати, хороший вопрос! – Она внимательно посмотрела на меня, словно в первый раз увидела. – Мне он тоже в голову не приходил отчего-то. А как вы там оказались?
– Я первый спросил!
Светлана улыбнулась моей детской фразе. И даже, наверное, не столько самой фразе, сколько контрасту этой детской фразы с моей суровой упрямой физиономией. Улыбнулась, потом задумалась, и легкая улыбка медленно начала таять от тепла задумчивости. И только когда от нее практически ничего не осталось, Светлана ответила:
– Знакомая пригласила. Сказала, что проводятся исследования. Можно заработать в свободное время. Почему же не заработать?
– Это понятно. Это я знаю. А цель исследований? – я спросил спокойно, без нажима и посмотрел ей прямо в глаза.
Мне показалось, моя собеседница чуть смутилась:
– Цель – просто говорить с людьми через экран.
– О чем? Зачем? Как вам объяснили?
– Ни о чем. О жизни. Чтобы в процессе разговора отличать настоящих людей от компьютерных симуляций… А теперь вы скажите!
Я был не уверен, что виртуальным собеседникам можно это говорить, но Фридман никаких инструкций по данному поводу мне не оставил. И потому я ответил, как есть:
– Примерно та же история… Ну, и кто я, по-вашему, – человек или симуляция?
– Человек, конечно, – Светлана вздохнула. – Да мне вообще одни люди почему-то попадаются. Нас, наверное, обманули.
– Возможно. Так бывает в психологических экспериментах. Но мы же не пострадали от этого обмана, правда?
– Даже заработали, – уголком рта улыбнулась седая Света.
Я яростно почесал нос. Это что же у нас получается? В обоих мирах все почти зеркально относительно этого экрана! Только у них там, в виртуальном мире, первый этап эксперимента проходит – когда им еще не сказали, что они беседуют с симуляциями, а втюхали, что должны отличить человека от симуляции. Нарушен принцип суперсимметрии! Кстати, а почему симметрия нарушена? Мне-то ведь прямо было сказано, что там одни сплошные симулякры? Почему же я на втором этапе, а моя виртуальная собеседница – на первом? Или таков дизайн эксперимента? Или просто случайность? Или даже не случайность, а вообще пустяшное ничто, по поводу которого Фридман просто пожмет плечами?
Я, кстати, могу спросить сейчас это у Фридмана, когда мне его выведут на экран. Если он вообще в курсе ситуации! Это ведь запросто может быть вне сферы его компетентности. Это вполне может быть работой шлюза, который сопрягает миры.
И почему меня, собственно говоря, удивила такая несимметричность? А если бы была полная симметричность – разве не стоило бы ей удивляться больше? Отчего я вообще такой подозрительный к мелочам? Может, это моя профессиональная деформация личности уже звоночки подает? Кого и в чем я здесь подозреваю?
– А я? – сбила поток моих мыслей за минуту перед нашим расставанием Светлана. – Я для вас человек или симулянт?
– Человек, – улыбнулся я. – Симулянтов я не люблю. И всю жизнь не любил. И здесь мне их тоже не попадалось. Я всем понаставил человеческих галочек.
– А вы их на бумажке разве ставите? – удивилась Светлана.
– Да, – я показал ей ручку и бланк с двумя клетками. Помахал бумажкой перед камерой.
– Странно, – удивилась она. – А мы после завершения разговора на экране отмечаем.
– Ну и хорошо…
Надо же, и здесь почему-то несимметричность? Интересно, это что-то значит?
Мы еще несколько секунд помолчали, после чего я завершающе хлопнул руками по коленям.
– Ну, раз главный вопрос решен, и мы друг друга очеловечили, давайте прощаться, Света. Мне очень приятно было с вами говорить, правда.
– Мне тоже, – она кивнула. – Может быть, еще встретимся в жизни. Раз вы человек.
«Это вряд ли», – подумал я, а вслух сказал:
– Конечно! Буду рад, если это случится. Посидим в кафе.
И на этом расстались, отбившись кнопками друг от друга, причем я, как джентльмен, позволил ей сделать это первой.
Вспомнив сейчас в подробностях столь умиротворяющее окончание нашего разговора, я некоторое время сидел, словно бы погруженный в вату, и вот именно в тот момент почувствовал между лопатками мурашки, а затылок мне заскребли тонкие ледяные коготки грядущего прозрения. Но догадаться ни о чем я не успел. Бздынькнул динамик, развернулся от центра зеленый экран, и я увидел обещанного шлюзом «руководителя проекта».
Только это был не Фридман.
Это был совершенно другой человек – весьма далекий по облику от Фридмана. С Фридманом его роднили только небольшие залысины, наличие очков и умный взгляд. Ни бороды, ни усов на его лице не наблюдалось. А волосы были не черные, а рыжие. Он сидел в огромном зале, а за его спиной где-то на дальнем плане, за стеклянной стенкой ходили люди в белых халатах.
Человек внимательно посмотрел на меня:
– Так вот вы какой! Таким вас, значит, отрисовало…
– Да, я вот такой. А вы кто такой? – Я отхлебнул из кружки – второй сегодняшней ошибки я не повторю, чай нужно допить: традиция!
– Ну что ж, давайте знакомиться, меня зовут Михаил Блюм. Я руководитель проекта, в котором вы участвуете, и от лица которого вам принесли поздравления несколькими минутами ранее. Я же от лица своей команды могу их только повторить. Я имею в виду, что вас ведь поздравила машина? – Он посмотрел куда-то в угол экрана, видимо, у него там бегущей строкой отражались какие-то данные или врезкой шло видео. Мне эти картинки были не видны. Мой пользовательский экран был чист и богат только изображением этого Блюма. Его же хозяйский экран, видимо, был засорен дополнительной информацией, поэтому глаза Михаила скакали по нему от угла к углу, и я теперь никак не мог поймать его взгляд.
Блюм нажал несколько клавиш на клавиатуре:
– Мы еще не отмониторили всю телеметрию, но предварительные данные есть, они отличные. И у меня тут отмечено, что вся стандартная процедура завершена, вас даже программа сопряжения поздравила.
– Да, поздравила. Сказала, что мне все мои собеседники поставили отметку «человек». В чем я и не сомневался. А вы что поставите?
Блюм отрицательно повел ладонью:
– Я не буду ничего ставить. Я вне протокола. Просто не смог совладать с любопытством, чтобы не посмотреть на вас лично. Человек – это звучит гордо! По сути, это нас машина поздравила. Ну, и вас заодно, как участника и теперь уже полноправного человека.
– Это становится интересным… – Я поставил кружку на стол. – Насколько я понимаю, исходя из принципа симметрии, ваш проект заключается в том, что вы смоделировали внутри машины виртуальный мир, запустив эволюцию, и пригласили испытуемых беседовать с этими виртуальными людьми, чтобы они сказали – человек перед ними или сымитированный машиной персонаж? Так? Просто у нас тут ситуация аналогичная…
– Умница! Теперь я понимаю, почему вам все плюсов понаставили! Умница! И я бы поставил!.. Почти так! Только все наши добровольцы беседовали не с виртуальными людьми, а с одним человеком – вами. Потом будут другие, но вы стали первым и единственным, как первый космонавт. Мы ваш портрет в зале у нас повесим – вот в такой отрисовке, как сейчас! Мы сначала планировали вести эти беседы параллельно, но программа сопряжения, которая обеспечивает контактную площадку, должна работать в режиме онлайн и очень затратна по ресурсу вычислительных мощностей. Вы представляете, что это такое – сопрячь для диалога два мира, в которых даже время течет по-разному и вообще все разное?
– Да, мне говорили, что у вас время течет быстрее, – ответил я, заметив, что мое сознание словно бы шизофренически раздвоилось. Одно мое «я» отвечало на его слова, а другая часть меня пыталась осмыслить ситуацию. Что вообще происходит?
– Ну, вот как раз наоборот! В виртуальном мире эволюция в миллионы раз ускорена, а потом программа сопряжения выводит это в отдельный «пузырь» и обеспечивает коммуникативный контакт между мирами.
– Вы хотите сказать, что ваш мир настоящий, а мой – виртуальный? – тупо спросил я.
– Ну, конечно! – развеселился Блюм. – Но вам, разумеется, так не кажется.
– Мне так не кажется, – я поставил кружку на стол. Как-то не пился сегодня чай. – Мне кажется, что мы с вами сидим в разных поездах, которые несутся навстречу друг другу по одной колее.
– Поэтично. А почему?
– Потому что ваш эволюционирующий мир и наш эволюционирующий мир развились настолько, что придумали себе по машине, и теперь беседуют друг с другом, пытаясь понять, какой мир настоящий.
Блюм засмеялся, и его уверенный смех означал только одно: он ни на секунду не сомневался, кто тут настоящий! А я вот на секунду даже усомнился.
– Нет! – Блюм теперь широко улыбался. – Один из миров точно должен быть настоящим. Просто в силу принципа причинности.
– И вы уверены, что это ваш мир создал наш? Как докажете?
– Хороший вопрос. Вы сами в этом скоро убедитесь. Собственно, по этому поводу, помимо личного любопытства, я и пришел с вами поговорить. У меня к вам просьба. Вы, кстати, не представились…
– Александр…
– У меня к вам будет просьба, Александр.
Я похлопал ладонями по пластмассовым подлокотникам своего крутящегося кресла. Они были по-прежнему твердыми, а мир вокруг меня осязаемым и прочным, наполненным звуками и запахами даже в тесноте моего узкого кабинетика в стенах математического института. Это внушало уверенность.
– Какая может быть просьба у бога к созданной им твари, – я растянул губы в улыбке. – Вы же можете меня просто выключить! Вместе со всей моей вселенной. Господь должен посылать своих пророков на задания, а не обращаться к ним с просьбами.
– Тем не менее, – кивнул Блюм. – Просьба. И, если вы разрешите, я ее изложу. Если что-то будет непонятно, спрашивайте.
– Заинтригован, создатель, – сказал я, прячась за юмором и все еще пытаясь осознать ситуацию.
Блюм кивнул, никак не отреагировав на мой юморок:
– Смотрите… Помимо того, что нам было важно ответить на вопрос, возникает ли сознание в чисто цифровой среде в результате эволюции или это признак исключительно молекулярно-биологических структур – а я был уверен, что возникает, и вот не ошибся, – существует еще второй вопрос, который у нас возник перед самым началом эксперимента, когда мы откатали уже несколько подходящих эволюционных деревьев. Вопрос возник чисто философский. Он, собственно, и родился у философов впервые. И поначалу мы отнеслись к нему с иронией. Но потом задумались. А действительно ведь интересно!.. Философы задали простой вопрос. Такой, какой и вы сейчас задали, вы вообще умница… Они сказали: смотрите, вот есть два мира, и они контактируют синапсами…
– Как контактируют?
– Простите… – Блюм чуть смутился. – Вот эта программа, которая из вашей бешено летящей эволюции «выдувает замедленный пузырь вбок», чтобы уравнять по скорости вашу скоростную цифровую и нашу тормознутую биологическую эволюции, дабы стал возможен диалог, мы ее сначала называли просто «пузырем» или контактной площадкой, а потом синапсом – по названию контактных площадок между нейронами в мозгу. Там между аксоном и дендритом… неважно… между клетками мозга есть такой зазорчик, через него и происходит контакт. Вот такой вот зазорчик мы и организовали программно.
– Трещина между мирами, – вспомнил я вдруг цитату, но не вспомнил, откуда она…
– Поэтично, – согласился Блюм. – Сначала мы назвали это синапсом в шутку, а потом прижилось… А у вас там, кстати, как называется эта программа сопряжения, не в курсе?
– В курсе. Шлюз.
– О! Тоже очень хорошо! Вы там тоже молодцы… И вы тоже считаете, что вы настоящие, биологические, а мы – ваша имитация. И это, типа, вы нас замедляете и изучаете… Короче, философы спросили: если два мира – настоящий и виртуальный – общаются между собой через такую вот контактную площадку. Через такой вот шлюз, как вы его точно назвали, то как отличить, какой мир настоящий, то есть первичный, а какой вторичный? Мы сначала посмеялись. Мы-то знаем, что мы построили эту машину…
– Мы тоже! – не посрамил я чести и первенства нашего мира.
– Вот именно. Ну, так как же определить, кто «главный», стоя на контактной площадке? Ведь каждый уверен в своем первородстве, так уж устроен синапс! Ведь внутренние представления-то у нас одинаковы!
Я постучал костяшками пальцев о столешницу:
– Мой мир тверд!
Блюм сделал то же самое:
– Мой мир тоже! Как же определить, кто прав?
Я на секунду задумался:
– Очень просто! Кто кого может выдернуть из розетки, тот и командир.
Блюм засмеялся:
– Нет, не получится. По двум причинам. Первая. Я, конечно, могу отрубить вас у себя, запоров свой многомиллионный эксперимент. Но убежусь только в том, что я и так знаю: мой мир первичен. Никакой дополнительной информации я не получу! А если вы меня отключите, я исчезну и тоже не получу никакой информации – некому будет получать… Между нами – почти горизонт событий, как сказали бы физики. Я состою из плоти и крови и никак не смогу пробраться в ваш мир, а вы, цифровой Александр, не сможете пробраться в наш биологический мир, как плоский герой мультфильма не может пробраться в кино с артистами.
Я открыл было рот, чтобы возразить, но Блюм предостерегающе поднял палец:
– Вторая причина: время у вас идет быстрее, чем у нас, в миллионы раз. Если я сейчас вас отрублю, за то время, пока я буду выдергивать шнур… ну, про шнур я условно, конечно, тут простой розеткой не выключишь, – на поддержание вашего мира, Александр, мы тратим энергию целой электростанции. Это не вилку из розетки выдернуть! Это время пройдет на согласование. Мне никто не даст вас так просто обесточить. Но допустим даже! Однако пока я в замедленном темпе с точки зрения вашего мира буду делать все это, у вас пройдут миллионы лет. Вы и все ваши потомки успеют умереть. А что произойдет с вашей персональной точки зрения человека, сидящего в пузыре? Наш разговор успеет закончиться, вы успеете отсюда выйти и прожить целую жизнь. Иными словами, вами мое отключение вашего мира будет воспринято как ваше отключение моего мира! Ну, во всяком случае так нам сейчас это представляется. Все это похоже на падение в черную дыру, кстати… Падающему кажется, что он пролетел горизонт событий мгновенно, а наблюдателям извне кажется, что летящий к звезде будет падать на нее вечно. Понимаете?
– С трудом.
– Не страшно. Может быть, я неудачную аналогию нашел. Это я только что придумал… Наконец, есть еще причина номер «два с половиной», как мы ее называем – этическая. Мы же вас создали! И теперь убедились, что вы – люди. Имеем ли мы право вас отключать, то есть убивать?
– И как же вы ответили себе на этот вопрос? – заинтересовался я. Меня насторожило, что эту причину они там у себя не признали полноценной причиной. А признали половинной.
– Мы ответили себе на этот вопрос так: все физические процессы конечны. Значит, существование цивилизации тоже. И пока мы решаем вас отключить, вы там все успеете помереть естественной смертью. Вообще-то, миллиарды лет вашей виртуальной эволюции в наших тестовых вариантах – а мы их запускали множество, – занимали по нашему времени полтора-два месяца. Мы останавливали эти деревья эволюции, нарабатывая нужные нам показатели… Так что мы решили: пока мы будем «идти к розетке», цивилизация ваша сама закончит свой бренный путь. Но это все, конечно, спекуляции. Всерьез на эту тему мы не особо много рассуждали. Хотя бы потому, что в течение ближайших месяцев по нашему времени никто вас отключать не собирается. А для вас это… У вас там Солнце раньше погаснет, чем мы вас соберемся отключать.
– Так, – я задумчиво закатил глаза вверх и в сторону, и если бы Блюм был психологом или полицейским, он бы сразу понял, что я рисую в уме никогда не виданные картины. – А вот мне интересно, чисто в теории! Понимаю, что вы не собираетесь запарывать эксперимент, но если вот вы прямо сейчас прямо при мне встанете и выдернете условный шнур из условной розетки – со мной что будет? Я ведь сейчас каким-то образом замедлен относительно своего мира этим вашим «пузырем», чтобы на равных общаться с вами, тормозами! Я-то что увижу при этом?
Блюм почесал нос.
– Мы предполагаем, что примерно следующее. Я уже говорил… Все физические процессы не мгновенны. Обрыв питания тоже. Какие-то микросекунды или миллисекунды процессы у вас будут длиться, затухая, к тому же в схемах есть огромное число конденсаторов, которые разряжаются не мгновенно. И за наши миллисекунды у вас там годы пройдут. Но первым отрубится «пузырь», программа сопряжения. Вы воспримите это, как отключение контакта, то есть отключение нашего мира. Уйдете домой и будете считать, что ваш мир главный.
– То есть нет никакого способа проверить, чей мир реальный?
– Вот мы тоже как раз и задавались этим вопросом, – ответил Блюм. – И нам казалось, что нет такого способа – с философской точки зрения, конечно же, потому что с практической точки зрения мы уверены, поскольку это мы создали машину, я сам с группой математиков разрабатывал алгоритмы, я знаю, где стоит железо, и как поддерживаются кубиты… Но однажды мне во сне пришла в голову одна идея: а нельзя ли, запуская процесс эволюции, задать несколько жестких условий или критических точек, которые процесс бы не мог обойти? То есть говоря простым языком – жестко задать несколько моментов, которые не были бы стерты случайным эволюционным процессом, а железно реализовались? С чем это сравнить?.. Ну, вот льем мы на мягкий склон воду, и она бежит непредсказуемыми руслами, но если мы заранее на склоне прокопаем канавку, сделаем небольшое углубление, то вода по этому месту точно пробежит. Вот можно ли, задав случайностный процесс, тем не менее, сделать его в каком-то месте определенным? Получится или нет? Наши в шутку назвали это теоремой Блюма. Потому что ваш покорный слуга попытался эти точки реализовать математически. И вы мне можете помочь эту теорему моего имени доказать. И тогда мы назовем ее… Как ваша фамилия?
– Грантов.
– Отлично. Теорема Блюма – Грантова. Один реальный, другой нереальный персонаж. Красиво. Впервые в истории мировой науки! Вашим именем, Александр, в реальном мире будет названа теорема!
– Недурственно. Но мне бы деньгами.
Блюм засмеялся:
– Мне бы тоже!.. Но вы мне поможете?
– Как?
– Вот! Правильный вопрос. Если вы в ближайшее время увидите вокруг себя что-то такое, что невозможно объяснить физическими законами вашего мира, нечто такое, чего не может быть, дайте мне знать. И тогда не только вы убедитесь, что я прав, и ваш мир – виртуальный, но и мне поможете: я пойму, что теорема Блюма доказана, точнее, моя гипотеза о связанных точках стала теорией. Согласны?
– П-фу-у! – я с шумом выдохнул воздух. Взял кружку с уже остывающим чаем и начал вдумчиво пить. Не спеша. Блюм терпеливо ждал, пока у меня в голове все отложится и усядется. Потому что я еще ничего не понимал.
– Послушайте, Блюм, у меня сейчас башка заболит от ваших этих… Что значит выйти на связь? Я сегодня улетаю. На другой континент. В институт я уже не попаду. Это во-первых…
– Неважно! – перебил Блюм. – Институт – это условность, отрисовка. Синапс может иметь любую щель… тьфу!.. любой вид. В смысле, программа сопряжения, или шлюз, как вы ее там называете, не привязана к институту или континенту. Это просто внешний вид контактной площадки. Главное программно связать. Но чтобы наш контакт состоялся, не только я должен ждать информацию на площадке, но и вы должны к ней подойти. Площадка организована. Мы вам дадим номер телефонной будки. Она должна быть недалеко от вашего дома. И если встретите характерное необычное, позвоните оттуда по номеру, который мы вам тоже дадим. И через пару минут, когда контакт в синапсе будет установлен, раздастся входящий звонок, вы снова подойдете к будке, возьмете трубку и расскажете мне, что я прав. И еще! Это просьба, не приказ никакой, конечно. Я не могу вам приказывать и вами управлять. Ваш мир вполне самодостаточен. Мы вам только энергию подаем.
– А что такое «характерное необычное»? Какое чудо меня должно поразить? Что я должен увидеть – вознесение Христово?
– Нет, конечно. Мы вот тоже долго ломали над этим голову – чем удивить, если чудеса невозможны. Откуда им взяться в математично заданном мире, в котором есть законы, а чудо – это то, что законы нарушает? У нас в реальном мире, кстати, тоже так. Только у нас тут законы физики, а у вас математики. Впрочем, законы физики тоже имеют математическое выражение… В общем, долго думали и сошлись, что для вас это будет выглядеть не как чудо, но как предельная необычность. Вы должны увидеть нечто такое, что законам вашего мира не противоречит, но то, чего быть не может, а стало быть, это задано извне. Нами. Больше некому! Пришлось покорячиться…
– Что же я должен увидеть?
– Не знаю, – развел руками улыбающийся Блюм, и, будучи полицейским с опытом, я в этот момент не понял – врет он или шутит. – Мы задаем в программу только формулы, а какой вид они примут для вас, я понятия не имею. Но вы все поймете сразу. И вот когда поймете, я попрошу не паниковать, а просто подойти к телефонной будке и набрать номер.
– Паниковать?
– Ну вы же мне сейчас не верите! Вы думаете, вы находитесь в реальном мире, а виртуальный дурачок-Блюм полагает, что это он пребывает в мире аналоговом. Кстати, я не исключаю и такой возможности – что вы правы, и это я найду у себя в мире то, чего в нем быть не может и что однозначно связано с вами, точнее, не с вами лично, а с устроителями этого балагана, которые вас пригласили на тесты. Кто у вас там руководитель проекта по искусственному интеллекту?
– Некто Андрей Фридман. Вряд ли вы читали его работы, – саркастически вставил я и вдруг понял, что мурашки уже не бегают у меня по спине, а острые коготки не щекочут затылок. Так бывало всегда, когда моей звериной интуиции удавалось наконец пробиться к хозяину в сознание и оставить на видном месте телеграмму с ответом. Причем хозяин должен был ее прочитать, чтобы коготки успокоились. Исключений из этого правила никогда не было. Однако сейчас я ответа не знал. Или просто не хотел в него поверить?
Блюм же хохотнул моей шутке.
– Приятно иметь с вами дело! И думаю, открытие истинного ответа, каким бы он ни был, вас не расстроит. В конце концов, какая разница, в каком мире жить – молекулярном или чисто электронном! Главное – дышать полной грудью! Наслаждаться жизнью!.. Кстати, вот цифры в углу экрана у вас там появились, переснимите их на свой телефон или запишите.
Я механически взял в руки смартфон, хотя мне делать этого почему-то не хотелось, и снял появившиеся в углу экрана числа. Я сделал это, чтобы не выглядеть трусливой барышней перед своим собеседником. Хотя какое мне до него дело? Он же ненастоящий! Он – всего лишь набор пикселей и мечущихся по кристаллам электромагнитных квантов. А я – набор белковых молекул, атомных ядер, электронных оболочек и мечущихся между ними электромагнитных квантов. Причем виртуальных, как говорят физики, если я не забыл еще институтский курс физики. Кругом одна виртуальность!
Я прокашлялся и, чтобы успокоить взволнованное горло, отпил из кружки:
– Вопрос имею! Вы сказали, вам пришлось покорячиться, расставляя эти реперные точки в нашем мире. Почему? И с чего вы взяли, что я эдакую чудесатую редкость вообще найду? Может, я в своей жизни вашу заданную необычность не встречу?
Блюм взял откуда-то из-за границ экрана поставленную ему на край стола тонкой женской рукой ажурную чашку кофе. И я вдруг почему-то понял, что женщина, которая чашку поставила, а он так естественно принял, его любовница. Это была какая-то ненужная в данной ситуации полицейская интуиция, и я подивился, насколько организм все-таки разносторонняя штука! Меня тут пугают, что я ненастоящий, и весь мой мир можно выключить из розетки, а я еще нахожу в себе силы отмечать такие вещи. А если я их отмечаю в их виртуальном мире, значит, их мир тоже реален, как и мой.
А может, все это грандиозная разводка, и они с Фридманом – просто психологи, которые сейчас потешаются надо мной, заполняя свои сраные таблицы?
Блюм сделал несколько глотков из севрского фарфора, причем было видно, что это доставляет ему удовольствие, он явно любил красиво пожить, вновь взглянул на меня и четко произнес:
– Встретите! Вы свое чудо встретите! Во всяком случае я очень на это надеюсь. Мы долго над этим работали. Целый научный коллектив думал, как задать некоторые точки вашей жизни принудительно.
Голову мне вдруг словно сдавило ледяным обручем, у меня возникло ощущение, что я чувствую корни волос, которые словно хотели вылезти из моей головы. Из холодной кожи черепа.
– Какие еще точки?
Блюм, видимо, заметил напряжение в моем внезапно охрипшем голосе или в обострившемся лице, потому что замахал руками:
– Ничего серьезного! Не берите даже в голову! Никто вашей жизнью не руководит. Я вам уже говорил это и даже больше скажу: ничего о вашей жизни мы практически не знаем, ничего в ней не меняли, никто за вами не следит, да это и невозможно, к сожалению. Если бы это было возможно, мы не делали этот дурацкий эксперимент с тестированием, из которого вот так вот криво-косвенно получаем информацию – с участием добровольцев и диалогов. Мы просто накололи некоторые точки – чисто математически – в надежде, что сработает. И это именно точки, потому что по-крупному повлиять на судьбу наших эволюционеров мы тоже не можем, события все равно расплывутся из-за ошибок, так как специально задана случайность для того, чтобы шла эволюция, и траекторию судьбы выбросит непредсказуемо. Но какую-то мелочь попробовать наколоть можно. Расставить целую сеть точек в надежде, что с одной из них линия судьбы пересечется. Мы не знаем, что это, точнее, как это будет выглядеть для вашего сознания, потому что сознание нематериально, оно только ваше. А если мы вам покажем бесконечные программные коды и математические формулы, вы все равно ничего не поймете.
– Я и сейчас не понимаю. Вы много хотите от полицейского.
– Сейчас попробую объяснить, чем отличается реальность от восприятия. Вот вы смотрите на листок бумаги и видите белый цвет. Но в реальности, в физическом мире никакого белого цвета не существует! Как белый мы воспринимаем смесь цветов, точнее, смесь электромагнитных волн нескольких частот. В природе существуют только частоты электромагнитных колебаний, а не цвета. А вот в восприятии, то есть в идеальном мире нашего сознания, как раз существуют только цвета. Вот так и с задачей выколотых точек функции – реальность не похожа на восприятие.
– Понял. Вы чего-то прописали, незнамо что, а я должен это увидеть. И понять, что это я живу в виртуальном мире, а не вы, собаки хитрые. После чего я должен побежать и позвонить по особой процедуре и доложить, что вы хорошие, а я – ваша игрушка. Так?
– Бежать не обязательно, – Блюм был серьезен, не зол, не шутлив и не раздосадован. – И даже идти вы не обязаны. Это просто просьба. От лица науки, так сказать. Собственно, это не сложно – выйти из дома на улицу, подойти к уличному телефону и…
– Не сложно. Было бы желание…
Когда вечером я складывал вещи в чемодан, чтобы утренним рейсом вылететь из Москвы, на секунду подосадовал, что не упаковал красивую ручку и эту красивую записную… даже не книжку, а целую книжищу – в красивую подарочную упаковку. Ладно, и так сойдет. Ничего не забыл?.. Конечно, забыл! Бритву из ванной не взял. И зубную щетку.
Я сходил в ванную, забрал бритву и приткнул ее в уголок чемодана, рядом с купленным свитером. Проверил ящики в столе и тумбочке, еще раз оглядел комнату. Вроде, все… Я собирал чемодан, потом расплачивался на рецепции, потом ждал такси, потом ехал в аэропорт, стоял в очереди на регистрацию, на границе, сидел в ожидании посадки… И все время думал о том, что мне сказал этот непонятно откуда взявшийся самовлюбленный Блюм. Я, конечно, ему не поверил. Но после разговора с цифровым холодным Блюмом, мне захотелось вновь увидеть теплого лампового Фридмана. И, главное, время еще оставалось! Но дверь в его кабинет была снова закрыта. Его телефон, как и телефон Лены, не отвечал. А на ручке двери по-прежнему висел пакет с бордовым пуловером, который я повесил туда утром. Ну и черт с тобой! Не хочешь получать подарок и встречаться – не надо. Сам буду носить! А если и не буду, Лене вон покажу обновку, она хоть улыбнется. Я снял пакет с ручки фридмановской двери… И вот теперь свитер с благословенным Пи, вышитым на груди желтыми цифрами, лежал в моем чемодане на самолетной полке, над головой.
Хотя чего я в тот момент разозлился? Может, надо было оставить пакет с подарком на ручке? С Леной я скоро встречусь, она мне и так улыбнется, а вот то, что не удалось вживую попрощаться с Андреем, досадно, конечно. Мне было бы интересно услышать его мнение про этого Блюма. Какой неожиданный поворот вообще! Два мира смотрятся друг в друга! При этом еще и не в силах понять, какой настоящий!
Фридман, небось, разрулил бы сразу. А может быть, напротив, согласился с тем, что определить это принципиально нельзя. А может быть, просто удивился бы. Я уже привык к разговорам с ним за вечным вечерним чаем. Думаю, он бы с интересом послушал бы о моем последнем собеседнике, про коего мне не нужно было выносить никаких решений в анкете, иначе я поставил бы ему жирную галочку напротив клетки «машина».
И даже когда самолет разогнался по полосе и начал взбираться по облачной лестнице, из головы у меня не выходила беседа с Блюмом. Ну, конечно, я знал, что это я настоящий! Но вполне допускал, что и он считает себя не созданным гением Фридмана и его команды, а получившимся в результате Большого взрыва Блюмом из мяса, костей и звездной пыли. Впрочем, если даже теоретически допустить, что он прав и «ненастоящим» является мой мир, то какая мне, в принципе, разница, если я все чувствую как в настоящем, если все у меня получилось, как планировала Джейн, и я нашел свой новый смысл, который столько лет жил рядом со мной, – Лену. Она была преданной мне, а мною отчасти преданной, потому что я ее как-то привычно не замечал после той истории со смертью Инны – просто жил рядом. И даже раньше, наверное, это отчуждение началось – со смертью дочери. Я ее меньше стал замечать, потому что подсознательно как бы отстранился от прошлого, вытеснил все это куда-то в сторону и просто катился по жизни по инерции, как бревно, спасаемый от депрессивного рака положенным полицейскому здоровьем, а от смертельной пули – случаем.
Но теперь все изменится! Теперь я окончательно поставлю крест на всем прошлом и начну новую жизнь на остатках старой – без внутреннего, не замечаемого самим скулежа! Дотерплю до полицейской пенсии, благо, недолго осталось, уволю Ленку с работы и будем, как я и намечтал себе чуть ранее, чистенькими путешествующими старичками. Станем играть на круизных лайнерах с другими старичками по вечерам в карты за круглыми столиками, выгуливать собаку, может быть, купим трейлер, проедем по Панамериканскому шоссе, съездим на Аляску. Кстати! Я вспомнил, Ленка еще пять лет назад просилась на Аляску. Я тогда никак не отреагировал, сразу забыл, и она потухла. Господи, насколько невнимательным я был по отношению к ней! Быстрее бы встретиться и все исправить! Каждую секунду теперь нужно ценить, их не так много и осталось. А сколько упущено!.. Главное, сказать ей, что теперь будет все точно по-другому – и собака, и спокойная должность столоначальника, бумажки перебирать. Она всегда боялась этой пистолетной работы. И когда я впервые вскоре после приезда в Америку сказал Лене, что прошел конкурс на работу в полиции, и когда у меня начало получаться и неожиданно двинулась карьера, несмотря на уже солидный тогда возраст, она удивлялась и радовалась этим моим вновь открывшимся талантам, и одновременно боялась меня потерять.
Все! Теперь все будет по-другому! Для нее буду жить, раз ни черта не вышло жить для себя.
Буду жить для нее. Так хорошо…
Я повернулся к иллюминатору и увидел голубеющее небо сверху и пелену белоснежных облаков до горизонта под крыльями. Мы теперь убегали от ночи. И я, глядя на это безбрежное пространство, до кишок прочувствовал необъятность и великую настоящесть мира. И с этой минуты забыл о Блюме. И о Фридмане с его неисправимым несчастьем в виде больной нелюбимой дочери от любимой женщины. И даже о Джейн забыл, с ее общим с Фридманом несчастьем, хотя она мне помогла… ну не то чтобы стать счастливым, еще нет, но уже увидеть дорогу к счастью, которое можно заработать своим трудом, если работать для того человека, который рядом, а не задвигать свои переживания и несчастья так далеко, что даже опасаешься их переживать, осознавать и отдавать себе в них отчет.
Я смогу! Я упорный, умный и работоспособный. Я смогу вработаться и наработать себе счастье. Или даже не себе, мне будет достаточно ее счастья. Я и так ей много должен. Целую жизнь. Господи, какая же она у меня удивительно отзывчивая даже на крупинку проявленного внимания и не избалованная им совершенно. Давно ли я вообще ей прямо в глаза смотрел или слово ласковое говорил?
Это, наверное, смешно, но таксистом моим оказался тот же пакистанец или сикх, который вез меня в аэропорт. Бывают же такие совпадения! Впрочем, ручаться не стану, поскольку особо внимательно не присматривался, а так они для меня все почти на одно лицо, как японцы. Черная чалма, чиркающая о серую матерчатую обивку крыши, то же желтое бессмысленное корыто нью-йоркского такси… Я же не вдумывался в его лицо, когда ехал в аэропорт, не медитировал на него, как всматриваюсь и вдумываюсь в те преступные лица, которые нам показывают снятыми в профиль и фас. В те черно-белые страшные лица я врабатываюсь, я на них фантазирую. А так-то у меня вообще плохая память на лица. Все время спрашиваю жену в гостях, кто это там стоит с рюмкой. Эту мою особенность забывать ненужные лица и помнить нужные лица даже коллеги отметили, и я пытался учить их включаться в людей через лицо, но поскольку сам не очень понимал, как это во мне работает, кажется, никого так и не научил толком…
Я крутил головой, видел знакомые улицы, привычно-бестолковую нью-йоркскую жизнь, и у меня складывалось острое ощущение, что я видел все это буквально вчера, словно никуда не уезжал. Но вместе с тем за минувшую неделю я прожил огромный по насыщенности кусок жизни, который останется со мной. И благодаря которому я изменился, уверен, в лучшую сторону. Я теперь другой. И я буду жить для Нее. И мне это нравится! В этом есть смысл. Высший смысл – жить не просто для других, как полагал Антон, но для близких и родных. Почему я раньше этого не понимал? Даже странно вообще…
Мы въехали в туннель Линкольна, и странное чувство неуезжания снова охватило меня. Может, мне приснилась вся эта Москва с ее математическим институтом? Этот Фридман… Кстати, мне нужно будет позвонить Джейн, сказать ей спасибо и предупредить, что я больше не приду, поскольку не нуждаюсь. И нужно позвонить на службу, сказать, что я готов к труду и обороне, служить и защищать. Что мне сказать лейтенанту, чтобы он перевел меня на бумажную, ненавистную еще неделю назад работу? Или ничего не говорить, и он сам ломает голову, как мне это предложить, чтобы убрать скандальную фигуру подальше от глаз журналистов?..
И пока я над всем этим размышлял, такси, ведомое пакистанцем, подъехало к моему дому, и я увидел опоясывающие двор и до боли мне знакомые желтые ограждающие полицейские ленты.
– …она бросилась от машины к двери дома, выронив телефон. Его разбило пулей. И даже успела открыть дверь и вбежать внутрь. Он ей не дал закрыть за собой дверь и ворвался внутрь… – рассказывал лейтенант Джек Дэррил, мой начальник, хотя в данную минут даже не начальник, а просто человек, которому ужасно не хотелось говорить мне то, что он мне говорил, но больше было некому, напарник мой был в отпуске, лейтенант оказался на первой линии обороны и выстраивал ради меня этот вал трудных слов.
– Брат?
– Что? А, да. Брат Санала. Кровная месть… Мы тебе не звонили, ты же отца хоронил…
И тут до него дошло, что я с одних похорон приехал на другие:
– Черт… Черт, Алекс… Я даже не знаю…
– Продолжай…
И он продолжил рассказ. Она погибла в тот день, когда я впервые позвонил ей после своего утреннего посталкогольного прозрения, в коем обрел Лену и смысл. И тут же потерял: едва она успела ответить на мой звонок, как он выстрелил, и именно поэтому тот мой звонок прервался. А вовсе не потому, что Лена забыла зарядить телефон. Я только сейчас понял, что подобного быть не могло! Потому что все дни моего отсутствия она всегда волновалась за меня и следила за зарядкой телефона, чтобы не дай бог мой звонок не пропустить. Я же вечно забывал ей звонить! И понял, насколько я нужен ей, а она нужна мне, – и начал беспокойно названивать – только тогда, когда было уже поздно. А теперь я уже никогда ей не позвоню…
– Алекс, мы его возьмем. Федералы уже висят у него на хвосте… – Лейтенант еще что-то говорил, а я думал: да хоть бы вы вообще его никогда не взяли, лишь бы она была жива! Пусть бы он взорвал целый торговый центр, лишь бы она была жива! Пусть хотя бы на год! Пусть бы она прожила хотя бы год – я бы успел отдать ей все долги. Я бы окружил ее такой заботой, какой хотел окружить, мечтая об этом в самолете и все последние дни. Даже больше.
И ничего уже не вернуть.
Я старался не думать о том, что она переживала в последние минуты своей жизни, когда поняла, что уже все. Я старался не думать об этом…
Но видимо, лицо у меня было таким страшным, что Джек даже начал слегка заикаться. Это всегда случалось с ним в пору тяжких эмоциональных потрясений. Ну, что значит, всегда? Я такое видел всего три раза за пятнадцать лет. Сейчас вот четвертый. И каждый раз это были слова, обращенные к женам о смерти их мужей. Только сегодня наоборот.
– Алекс, мы на всякий случай обыскали дом, как положено: там в прихожей были гильзы. Мы постарались все поставить на места, но если что-то сдвинуто, ты не сердись. И… Мы не стали тебе звонить, чтобы ты спокойно вернулся. Не знаю, мне показалось, это правильно. Хотя моя жена говорила, что надо позвонить. Но я бы не смог по телефону… Мне жаль, Алекс. Мы заказали клининг, ребята скинулись. Смыли кровь…
– Спасибо, – механически ответил я. Хотя мне хотелось не разговаривать, а забиться куда-то в самую далекую щель мира, свернуться калачиком, сделаться маленьким и исчезнуть. Меня больше не было. Я был ничем.
А еще я вдруг подумал о том, что мне сейчас нужно будет выйти из кабинета лейтенанта, пройти по всему управлению, теперь уже на выход, опять ловя на себе сочувственные взгляды, и куда-то отправиться. Куда? Туда, где вокруг еще опоясано лентами, которые я так и не сорвал, потому что сразу развернулся и набрал телефон Джека? Куда мне идти? Неужели все-таки домой, где все напоминало о ней и дышало ею, больше чем мной, потому что это был ее любимый дом, она его выбрала и его растила, как цветок. У нее не было детей, собаку я ей так и не купил, дурак, и она заботилась о доме… Я должен буду пройти через прихожую, где она лежала и умирала, наверняка думая обо мне.
Нет. Мне лучше не думать о ее последних секундах, иначе я завою.
– Ты куда сейчас? – спросил Джек. – Если хочешь, можешь пожить у нас с Сарой. Она будет не против.
– Спасибо, Джек. Я все-таки домой.
– Я дам машину…
Страшный коридор, где она умирала, я прошел, будто нырнув в воду – без дыхания. Проследовал в кухню. Поставил чемодан. Теперь куда? В нашу спальню, где в гардеробной все ее вещи? Или что?
Нет, мне сейчас или пить или бегать. Или и то, и другое. И сдохнуть…
Я все-таки поднялся в нашу спальню, надел тренировочный костюм, стараясь не смотреть на ее вещи, вышел из дома и побежал.
Я бегал пять часов…
И едва волоча ноги, вернулся в страшный дом, который еще ждал ее, не веря в случившееся. Принял горячий душ внизу, выпил полстакана виски и лег спать прямо на диване в гостиной, не смог заставить себя во второй раз подняться в нашу спальню. Да не очень-то и заставлял. И все время, пока я делал это – ходил, пил, трясущимися от усталости руками забрасывал мокрый тренировочный костюм и футболку в стиральную машину, мне все время казалось, что она смотрит на меня. Откуда-то сверху, из угла комнаты или с потолка. И плачет, и жалеет, как побитую собаку.
А я себя не жалел. Меня уже не было. Было только тело, которое я зачем-то спасал от инфаркта и стресса нагрузкой. И когда я свалился спать на диван, укрывшись пледом, только одно пугало меня: завтра я проснусь и сразу должен буду вспомнить, что ее больше нет. И мне не хотелось просыпаться…
Мне показалось, я вспомнил это за секунду до пробуждения. Или одновременно с пробуждением. И потому проснулся уже в мире пустого холодного отчаяния, в поломанном ненужном мире.
Что делать дальше – вот сегодня, завтра или послезавтра, – я совершенно не представлял. Я вдруг понял, что и раньше жил для нее, просто не отдавая себе в этом отчета. Я каким-то странным образом вообще не воспринимал свои чувства, не переживал и не ощущал их, живя будто в вате. Вроде бы и жил, и даже шутил на работе, иногда мы с Леной ходили в гости и там были какие-то анекдоты, даже песни. И к американцам мы с ней ходили, и к бывшим нашим, где и пели. Я возвращался с работы домой, а она меня ждала, потому что я был ее жизнью, но об этом даже не думал. А когда решил подумать, когда решил осознанно и целенаправленно стать ее жизнью, жизнь все у меня отняла. Она начала отнимать у меня все самое нужное очень давно, с самого детства, просто процесс этот оказался растянутым на целую жизнь. Ну, и на хрена ты мне, такая жизнь, сука?
Завтра похороны…
Все хлопоты департамент и ребята взяли на себя, иного я и не ожидал… Однако мне нужно будет заставить себя туда пойти. А я не мог смотреть на нее, мертвую. Я не смог даже подняться в спальню, где были ее вещи. Куда он ей попал? Я даже не спросил. И хорошо, что не спросил. Если гроб не откроют, значит, в голову…
И что мне сегодня делать? Куда идти? Может, опять начать ходить к Джейн на исповеди? Или уехать куда-нибудь на Аляску или в Канаду и стать лесорубом? Только что найденная мною новая жизнь, казавшаяся еще сутки назад самой правильной и крепкой, вдруг рассыпалась у меня в руках, превратившись в пыль, в прах, тут же утекший сквозь пальцы.
И в этот момент пошли звонки.
От коллег. От друзей. От напарника. Позвонил лейтенант, уточнил время и место завтрашних похорон. Некоторое время я размышлял, почему друзья и знакомые, которые не из департамента, не звонили раньше. Потом сообразил: по той же причине, что и департамент не сообщал – прочли в газетах душещипательную историю о том, что герой Америки, спасший 16 тысяч человек, уехал на родину хоронить отца, а смерть нанесла ему удар сзади – убита родным братом покойного террориста жена полицейского, но коллеги не стали пока сообщать ему, чтобы не наслаивать одну смерть на другую, бла-бла-бла… И вот они тоже не стали звонить, даже удивительно, насколько согласованно! Впрочем, я не видел этих газетных репортажей, возможно, они и вправду были весьма проникновенными. Мне плевать…
В общем, теперь звонили все, но я не был раздосадован на эти звонки, потому что пока я отвечал на них, я был чем-то занят. Мне теперь каждое дело было ценно – например, почистить зубы (наверх, в нашу спальню я так и не поднялся, умывался и принимал душ в санузле на первом этаже, и вещи из чемодана разобрал и разложил тут же – на журнальном столике, стульях и диванах).
А после того как я почистил зубы и начал куда-то одеваться, еще не представляя, куда и зачем выйду из дома, пропиликал еще один звонок, номер которого почему-то не определился.
– Саша! – раздался в трубке русский язык. В первую секунду я даже не понял, кто это. И только потом дошло: звонил брат. – Саша! Не могу тебе уже больше суток дозвониться почему-то, у тебя телефон вне зоны… Вот сейчас только прорвался! Ты еще в России?
– Нет. Уже улетел… А что ты хотел?
– Да отец просил перед смертью передать тебе альбом с семейными фотографиями. А ты так быстро собрался, что мы забыли. Я просто сейчас в Москве и захватил его, думал передам, если ты здесь.
– Нет, меня нет…
– Жаль, – голос в трубке звучал из какого-то далекого далека. – А то я уж обрадовался, когда ты трубку взял, потому что дела сделал, сейчас собрался уже обратно в Тверь ехать, подумал, щас по пути заскочу.
В этот момент ко мне в ухо знакомыми двойными гудочками начал пробиваться второй звонок.
– Слушай, извини, Сереж, у меня тут второй звонок на линии, в другой раз как-нибудь.
– Да-да, я понял, – заторопился брат, и мне показалось, что он понял меня совершенно неправильно, будто я пытаюсь отделаться от него. – Ну, пока тогда. Привет жене!
– Угу, – сказал я, опять вспомнил про Лену и перешел на вторую линию. Это звонил Фридман:
– Привет, Александр. У меня тут полно твоих пропущенных! Извини, не мог ответить, у нас тут аврал был, программа полетела, целая катастрофа, потом расскажу. Ты что звонил?
– Да ничего такого, попрощаться хотел перед отъездом.
– А-а. Ты уже улетел… Ну, поздороваешься тогда: я сейчас как раз вылетаю в Нью-Йорк, в штаб-квартиру, в связи с нашими этими событиями аварийными, будем вопрос решать, как дальше быть. Я уже в аэропорту, через полсуток тоже буду там. Так что если захочешь, можем встретиться. И это… Слушай… Я все знаю про твою жену, Джейн сообщила, она видела репортаж по телевизору. Так что я приношу тебе свои соболезнования, не знаю даже, что сказать…
– Спасибо, – вздохнул я. – Словами тут все равно не поможешь.
– Я понимаю, что тебе сейчас не до того, и если не захочешь встречаться…
– Нет, как раз мне сейчас нужно встречаться, – сказал я. – Иначе с ума можно сойти… Стой! Погоди! Так ты сейчас в аэропорту? В Шереметьево? Уже прошел границу?
– Пока стою на регистрации. Через два часа вылет. А что?
– Отлично. На улицу выйти сможешь? Я сейчас перезвоню брату. Он как раз едет мимо, в Тверь, передаст тебе для меня семейный альбом. Отец просил…
– Не вопрос. А во сколько он подъедет?..
– Я сброшу тебе его телефон, свяжись…
Отрубившись, я сразу перенабрал номер брата и вовремя – он как раз выезжал на шоссе в сторону Твери. Быстро обрисовал ему ситуацию и скинул контакт Фридмана. Минут через сорок от Андрея пришла эсэмэска: «Альбом и книга у меня!»
Что за книга, я даже спрашивать не стал, приедет, увижу… А сейчас у меня очень трудное дело – мне нужно чем-то занять день.
Бегать после вчерашнего я уже не мог, болели мышцы. Поэтому весь день я просто бродил по городу, наблюдая, как спешат куда-то миллионы людей, текут туда-сюда людские реки, возле бронзового быка фотографируются японские туристы, отплывают кораблики, проезжают такси и лимузины. Мне даже есть не хотелось. И я не ел. Зачем есть?
Периодически отвечал на звонки, принимая дежурные и искренние соболезнования. И мне было все равно, искренние они или дежурные.
А вечером, уставший, как собака, лег на том же диване спать и полночи не мог заснуть. Забылся только под утро. В десять за мной заехал Джек, чего никогда не случалось ни с кем из нашего управления, он же меня и разбудил от моего короткого больного сна звонком в дверь. Подождал на улице, пока я приведу себя в порядок, чтобы мы поехали туда, куда мне ехать меньше всего хотелось. Но едва машина тронулась, я сказал:
– Погоди! Гроб можно будет открывать?
– Как захочешь, Алекс. Она в норме.
– Тогда стой. Забыл кое-что…
Я вышел из машины, сходил домой и взял с собой тяжелую зеленую книгу-альбом для записей и ту самую красивую ручку, которой она так и не порадовалась. А она всегда радовалась любому самому малому знаку внимания с моей стороны. Потому что я не баловал ее, и я не устану это повторять, потому что я это понял недавно и поздно. И самое горькое – теперь уже ничего не исправить – даже на один день. Если бы судьба мне дала не год, а хотя бы один день для того, чтобы все 24 часа заглаживать вину, проявляя к ней внимание. Хотя бы сутки на извинение за жизнь…
Мне не хотелось видеть Лену мертвой, но гроб пришлось открыть, чтобы я положил ей туда то, что привез для нее из Москвы. При этом я старался не смотреть ей в лицо. Просто положил к ее ногам то, что принадлежало ей…
Когда через три часа я ехал домой, точнее, Джек меня вез, мне вдруг стало жалко мой дом, словно он был живой. Он осиротел, как и я. Я никогда не уделял дому внимания, этим занималась только Лена. Я не буду им заниматься и теперь. Он мне не нужен без нее. Мне вообще больше ничего не нужно…
А когда я, попрощавшись с лейтенантом, подошел к двери, то увидел, что судьба, кажется, попыталась меня переиграть, подсунув какие-то новые игрушки в виде пакета, лежащего на крыльце. Ты думал, что тебе больше ничего не нужно. На, получи посылочку!
Может, бомба? Подарочек от террористов? По уму, мне, конечно, положено было бы вызвать кого следует после всего случившегося – потому что никаких посылок я не жду, а брата Санала Эврима, который одержим местью, еще не взяли. Но я подошел, взял пакет и начал раздирать его прямо на крыльце. Бомба так бомба. «Значит, встречусь с Леной», – мелькнула идиотская мысль, хотя я никогда не был религиозным.
Это была не бомба. Старый красного бархата фотоальбом и какая-то не менее старая книга на русском в сером тканевом переплете, которые были модны лет сорок или шестьдесят тому назад. «Библиотечка приключений». Сверху лежала записка от Фридмана:
«Понимаю, что тебе сейчас не до меня, но если захочешь встретиться, мы с Джейн будем рады тебя видеть в любое время дня и ночи».
Надо же! «Мы с Джейн». Даже не знаю, радоваться за тебя, мой бородатый наивный гений, или сочувствовать… Не это ли, наряду с какой-то там аварией, так неудержимо потянуло Андрея в Америку?
Я открыл дверь и прошел в дом… Из-за событий последних двух суток я напрочь уже забыл и о научной работе Фридмана, и обо всех этих физико-логических парадоксах. Это вдруг стало так фантастически неважно и настолько далеко от океана пустоты и горечи, который меня окружал… Даже далекие похороны отца были мне теперь как-то ближе и ярче, чем то, чем я занимался в институте Фридмана последние дни. Может быть, еще и потому, что я держал сейчас в руках свое прошлое. Подарок отца.
Что, кстати, за книга?..
Я сел на диван, где еще валялись недоразобранные мною вещи, открыл обложку, и мне на колени выскользнула еще одна записка. От брата. С ошибками. Он писал, что эту книгу читал перед смертью отец.
«…Хотел оставить ее себе, но у меня много вещей отца, а у тебя нет никаких. А альбом он сам просил тебе передать. Хорошо, что ты приехал…»
Ну, спасибо…
Я полистал первые страницы книги. Какая-то очень старая и очень правильная по тем временам книжка про гражданскую войну. С пожелтевшими страницами, затертой обложкой. Зачем отец начал ее читать? Почему именно ее? Я вспомнил, что у них дома вообще было много книг еще с тех времен, когда хорошие книги были дефицитом. Поэтому добрая половина библиотеки была вот такой вот проходной макулатурой. Но выкинуть все это ни у отца, ни у Ирины Петровны рука не поднималась. Сельская интеллигенция!..
У многих страниц были загнуты, а потом разогнуты уголки, и я вдруг вспомнил, что именно этот прием отец использовал вместо закладки. А моя мать его за это всегда ругала. Это было еще когда отец от нас не ушел! И это было такое глубокое воспоминание детства, что я даже задохнулся.
А на одной из страниц я увидел неразогнутый уголок. Отец его загнул и уже не разогнул. Видимо, это была последняя страница, до которой папа успел дочитать.
Я тоже начал читать. Дело, насколько я понял, происходило в Калмыкии, где скакали по своим революционным делам революционные калмыки и комиссары. И уже на половине страницы увидел знакомое имя – размахивая шашкой храбрый Санал галопировал по степи на коне.
Интересно. А я и не знал, что Санал – калмыцкое имя. Неужели мой террорист, которого я ухлопал в Торговом центре, не турецкого происхождения? Или у тюркских народов там все одинаковое?
Несколько секунд я сидел, тупо глядя в книгу, потом взгляд скользнул вниз. Я разогнул уголок и увидел номер страницы. Страница 177. На участке 177 мы сегодня похоронили Лену. Надо же, какое совпадение.
Я еще раз прочел тот отрывок, в котором скакал герой по имени Санал:
«Держись!» – в горячке боя крик брата Санал не услышал.
Его молодое горячее тело напоминало взведенную пружину. Взметнувшаяся вверх шашка была готова молнией обрушиться вниз, поразив врага. Новый мир, который он плохо себе представлял и про который столько рассказывал внимательно слушавшим бойцам комиссар Фролов, употребляя разные непонятные слова, жил в его сердце, наполняя неграмотного калмыка какой-то нездешней стальной верой и силой, а степной ветер, полный запаха трав…»
Херня какая. Социалистический реализм, туды его, во всей красе…
В следующем абзаце этот Санал, так и не успев никого рубануть, словил от врагов революции две пули – одна, к счастью, пробив шею коню и потеряв силу, отрикошетила от ордена на груди пламенного красноармейца, другая, к сожалению, прошила его пламенное сердце…
Господи, как отец мог читать эту ерунду?
И вдруг мурашки снова побежали у меня по спине. Черт возьми… А как фамилия этого храброго юноши?.. Я начал листать книгу, но фамилии найти не мог. Может, ее у героя и не было. Были вообще у степняков сто лет назад фамилии?
Санал… Две пули… Одна убила, вторая мимо… Рикошет… 177-я страница…
Ну и что?
Я отложил книгу. Немного подумал. Потом потянулся за смартфоном, набрал в поисковой строке «значение имени санал». И сразу прочел ответ, любезно подброшенный мировой паутиной:
«1. Калмыцкое и монгольское (
2. Турецкое (тюркское) имя (Sanal), означаемое – «виртуальный, мнимый, подразумеваемый».
Так. И что? Мой-то «клиент», которого я ухлопал в торговом центре, был не калмык, а турок…
Я открыл в Интернете переводчик с турецкого, забил туда «Санал Эврим» и почти не поразился выпавшему ответу – «виртуальная эволюция».
Перед глазами вновь всплыло самодовольное лицо Михаила Блюма в экране математического института. Это то, о чем он говорил? Слабовато. Он обещал настоящее почти чудо! А здесь пока только сомнительные совпадения. Хотя, конечно, для террориста имя и фамилия странные.
Мой взгляд упал на красный альбом для фотографий. В эпоху черно-белых снимков такие были в каждой семье. Если звоночки подсказок были в серой отцовской книге, то ответ, наверное, здесь…
Светло-коричневые картонные страницы, фотографии, некоторые из которых с тихим шорохом отклеиваются уголками или целиком. Черно-белые, старинные, многие с подписями шариковой ручкой в уголке.
Я перелистывал страницу за страницей и узнавал молодого отца, юного сводного братца, Ирину Петровну, тогда еще молодую и довольно привлекательную. С каждой перевернутой страницей черно-белые герои альбома старились, а их сын взрослел и даже вскоре приобрел юношеские едва пробивавшиеся усишки. А еще было много каких-то незнакомых мне скучных людей из той жизни отца, которая меня не коснулась.
Я листал альбом страница за страницей и не видел ничего странного. Пока вдруг, перевернув последнюю страницу, не нашел то, что меня там терпеливо ожидало.
Это было оно – то самое, чего быть не могло. Но оно было. В виде обычной старой фотокарточки. Я даже перевернул ее – раньше она была подклеена на страницу, и в уголках на обратной стороне фото, а также на самой картонной странице еще сохранились следы канцелярского клея. И дата, подписанная шариковой ручкой, отцовским почерком. В дате сомневаться не приходилось: год был обозначен не только ручкой, но и продублирован на снимке – на приветственном новогоднем плакате, который висел за спинами позирующих. Они, видимо, вышли зимой из здания Дома культуры специально, чтобы вместе сфотографироваться.
Я даже вспомнил этот Дворец культуры в Твери, куда на детский утренник меня водил отец – аккурат за полгода до расставания с матерью. То есть я, получается, совсем маленький, сейчас там, внутри Дворца, прыгаю и вожу хороводы с другими детьми, а вот взрослые на минуту выскочили из здания, чтобы сделать это фото. Интересно, кто их снимал? А кто их познакомил? И как такое вообще может быть?
Оба они улыбались, стоя спиной ко входу в ДК, – мой отец и Михаил Блюм. Блюм был в том же клетчатом модненьком пиджаке, в котором говорил со мной пару дней назад. А под пиджаком был темный пуловер с вышитым или вывязанным числом Пи.
Я долго разглядывал фотографию. Это был мой свитер. И мой Блюм, из моего времени. Точнее, не из времени, а из какой-то параллельной реальности. Или это я нахожусь в параллельной реальности?
Вот оно – то, чего не может быть, но законам физики не противоречит. Разве само существование этой прямоугольной бумажки противоречит законам физики? Это же не воскрешение мертвого. Не вода, текущая вверх. Просто старая чуть пожелтевшая фотография. Моего отца и человека, который никогда не жил в нашем мире. И в том времени. И значит, прав был он. А не я. И не Фридман.
Вот он – мой создатель. Мой злой бог. Который шлет мне веселый иезуитский привет. И ждет, что я сейчас пойду искать телефонный автомат, звонить и сообщать ему, что он оказался прав в своих расчетах.
И если он – мой Создатель, значит, фотография – икона. Поставить в красный угол. Или порвать? Нет, рвать не буду, здесь мой отец.
Вот бы сейчас спросить отца: пап, а кто это с тобой?..
Фото с Создателем. Повезло тебе, пап!
Это он отнял у меня дочь. И – отца. Потом Инну и ее ребенка. А сейчас вот Лену. И он теперь ждет звонка, чтобы я позвонил куда-то в никуда, в сопряженное небытие, в чистилище и сказал ему: ты был прав, тебе все удалось! Выпей кофе из тонкой чашки, как ты любишь…
Я еще раз посмотрел на фото и заметил в углу женщину, на которую чуть косился мой отец. И сразу понял, кто снимал. Снимала мать, а та случайная или неслучайная прохожая в углу – Ирина Петровна. Которая сейчас в Твери и вдова. Она была на фото не целиком и явно случайно попала в кадр. А может быть, и в жизнь отца – и как раз в тот день. Интересно было бы спросить у нее про это фото. И кто этот человек рядом с отцом. Впрочем, я не исключал и такого варианта, что никто бы из них – ни отец, ни Ирина Петровна, ни моя мать – человека на снимке не вспомнили бы. Ведь фотографию эту отец вклеил в конец альбома. Хотя хронологически она должна была быть в начале. Откуда же она выпала, как попала в руки отца? Может, кто-то прислал в письме, он достал, удивился и вклеил на оставшееся свободное место. А Ирина Петровна могла вклеенное им для порядка фото и не видеть: в конце концов, часто ли мы смотрим семейные фотоальбомы? Вон мы с Леной сколько всего объездили, везде снимались, кидали файлы в папки на компьютере, и она еще смотрела их порою, а я никогда.
Я осторожно положил фото обратно между картонных страниц, закрыл альбом. Потом достал телефон и отлистал пальцем в галерее нужный кадр, потом открыл справочную карту, завел туда номер. Так и есть, он снова оказался прав, это недалеко.
Сунул смартфон в карман, вышел из дома и пошел по улице. Не стал даже запирать дверь. А чего мне уже бояться! Тем более, что все вокруг меня ненастоящее, включая все мое имущество и меня самого с моими фантомными болями.
Он дал мне все – весь этот мир. И отнял все то, ради чего этот мир и существует, – детей, любовь, жену, смысл.
Но зато какова имитация! Настоящая боль! Настоящее небо! Настоящий запах осени и листьев! Я вдохнул полной грудью этот вкусный запах легкой прели, который так любила Лена. И заставляла меня вдыхать полной грудью. И я каждый раз послушно вдыхал и важно говорил:
– До-о-о-о-о. Да-а-а уж…
Она смеялась, потому что запах мне был по барабану. А вот сейчас я впервые почувствовал, насколько он сыр, свеж и сладковат от желтых листьев. Наконец почувствовал – тогда, когда мне не с кем его разделить.
Я подошел к дереву и положил ладонь на шершавую кору, по которой в одном месте стекала слеза смолы, а к ней зачем-то спешил деловой муравей. Я внимательно следил за ним – залипнет он в смоле или нет. Он суетливо подбежал к капле, постукал ее усиками, она была застывшей. И не обнаружив ничего в ней привлекательного мой шестиногий брат по жизни побежал дальше.
Какова степень детализации, а! Я погладил шершавый ствол, чувствуя его живую неровность каждой клеточкой ладони. Слыша сухой звук трения кожи о кору. Потом долго рассматривал кожу ладони с бесчисленными линиями – совсем малюсенькими и совсем большими. Какая тут линия жизни? И на какой руке смотреть? Инна когда-то говорила, что на правой… Нет, на левой. Или слева – предназначение, а справа реализация? Забыл… Но левая линия была четкая, длинная, а правая заметно короче, а в конце ветвилась, словно молния и почему-то везде обрывалась.
Не сегодня ли?.. Ладно, пора идти дальше…
Ладонь обняла телефонную трубку, и я понял, что уже сто лет не звонил по уличному телефону. Вот сейчас и вспомним, как это делается. Набрал номер и услышал после долгой мертвящей тишины три отдельных гудочка. Которые сразу сменились длинным отбойным гудком. Я повесил трубку и сел прямо под телефоном на асфальт.
В небе летали стрижи и летали довольно высоко. Лена всегда в редкие минуты, когда я был не на службе и не в тренажерном зале, а сидел, тупо уставившись в экран ноутбука, подходила и подносила мне поводок от некупленной собаки. Она его купила, видимо, надеясь, что я когда-нибудь соглашусь на пса. И была права, я согласился… А поднося ко мне этот поводок, говорила: «Алекс! Гулять! Пойдем-ка, я выгуляю нашего мальчика. Пойдем-пойдем-пойдем…»
Мы шли гулять в парк, и она каждый раз, завидев этих стрижей или ласточек или кто они там такие… говорила: «Видишь, птички летают высоко! Значит, будет хорошая погода. В такую погоду дома сидеть нельзя!» Каждый раз она так говорила.
Сейчас бы я все отдал, чтобы услышать это…
Звонок раздался неожиданно резко, я даже вздрогнул. Это своему созданию звонил Создатель. Я встал, неспешно отряхнул штаны на заднице, пропустил еще один звонок для порядка – ничего, подождет боженька, – и только после третьего или четвертого звонка снял трубку.
Я почему-то ожидал долгой прелюдии механического голоса шлюза перед соединением, но сразу услышал в трубке его голос.
– Але! Алекс? – раздался в моем ухе голос Михаила.
– Да. Это я. Ты был прав. Это сработало. Я видел чудеса. Твоя теорема подтверждена.
– А как это выгляде…
Но я уже повесил трубку. Порадуйся за свою науку, Миша. Прими результат, ради которого ты меня создал. Но объяснять тебе что-то и развлекать разговорами я не обязан.
Когда я уходил от будки, телефон сзади разрывался звонками, но, Миша, мне твой телефон не нужен, у меня есть свой. И у меня есть еще одно дело. Я достал смартфон, быстро нашел нужный номер и поставил его в набор.
– Да! Привет! – раздался в трубке знакомый голос. Увидев, что звонок от меня, Фридман сразу заговорил на русском.
– Андрей, ты говорил, что я могу к тебе заскочить в любое время дня и ночи. Вот сейчас как раз время дня… К тому же у меня для тебя подарок. Я, конечно, могу передать с курьером, как ты…
– Нет-нет, – понял мою иронию Фридман. – Езжай прямо сейчас. Я тебе сброшу адрес. И извини за курьера, я просто подумал, что тебе не до встреч… Я всегда рад тебя видеть. Ты как вообще сам?
– Как сам?.. Сегодня похоронил женщину, с которой рассчитывал прожить всю жизнь.
– Блин… Я понимаю.
– Да все понимают. И сочувствуют. Только помочь не могут… Тебе точно удобно, если я сейчас подъеду?
Он ответил без малейшей паузы:
– Да, точно, заскакивай!
– Хорошо, только домой за подарком зайду…
Такси везло меня уже целых сорок минут, и в какой-то момент я понял, что мы едем к Джейн. Что Фридман сбросил мне ее адрес. Я, конечно, не знал, где живет полицейский психолог, но, вспомнив наш предыдущий разговор с Андреем, догадался. И опять подумал, что он такой жизни не выдержит. Впрочем, это уже не мое дело. Как и весь этот мир. Я был сюда рожден, чтобы сделать один звонок с уличного телефона, и я его сделал.
На стук в дверь ответила злобным лаем маленькая собачка на трясущихся ножках – самая отвратительная из известных мне моделей собак. Джейн открыла дверь, и я вдруг испугался, что она сейчас поведет меня показывать свое несчастное больное дитя, кажется, дочь, и мне нужно будет как-то скрывать свою гамму эмоций при ее виде. Но Джейн оказалась правильным психологом. Она меня обняла, как старого знакомого, поцеловала в щеку, выразила положенные соболезнования вполне, впрочем, искренние, и оставила наедине со смущенно улыбающимся Андреем. Которому я и протянул пакет с подарком.
Фридман достал из пакета бордовый свитерочек, развернул, и смущенная улыбка сменилась базовой, которой и должны всегда улыбаться люди:
– Прикольно!
Он натянул пуловер прямо на футболку и стал похож на Блюма с фотографии, только без пиджака. И я подумал: рассказать или нет? Растянувшаяся на несколько дней новость о том, что именно мой мир является виртуальным – новость, в которую я сначала не поверил, а поверила только моя царапающая острыми коготками интуиция, потом забыл про нее, потом вновь обрел уже во всей ясности – эта новость меня уже не огорчала, не шокировала, не убивала: мне хватило настоящих огорчений. Меня убила не новость, меня убил брат Санала Эврима двумя выстрелами в Лену. Я мертв. А вот Фридман только жить начинает, судя по всему. Хотя я по-прежнему был уверен, что человек его психотипа не сможет долго выносить жизнь рядом с неизлечимо и трагически больным ребенком, он слишком заточен на другое, на нормальную жизнь. И именно поэтому я ничего ему не скажу, к чему лишние огорчения, ему вскоре хватит своих. Но спросить спрошу…
– Андрей, я узнать хотел одну вещь по поводу вашего эксперимента…
– Да ты проходи! – не снимая подарка, он потащил меня за рукав в глубь дома, в то объединенное пространство, которое называют американской гостиной. – Чаю будешь?
– Опять!
Андрей засмеялся:
– Тогда кофе – на американский манер? Или виски? Или, может, ты есть хочешь?
– Давай чай уже. Не будем нарушать традиций. И давай уже с маминым вареньем из этого… винограда соседского.
Фридман засмеялся:
– А вот его и нету! Это же не мой дом, я сюда еще ничего толком не перевез. Второй день тут только. Не знаю еще даже…
Он метнул быстрый взгляд в ту сторону дома, куда скрылась тактичная Джейн.
– Не знаю, короче… И вообще, я тебе говорил, у нас аврал, ЧП настоящее. Может, обратно скоро вылететь придется, пока непонятно. У нас система вылетела. Мы пытались восстановить данные, но сегодня, по ходу, все накрылось. Хорошо, кое-какие материалы сохранились, будет чем отчитаться.
– А что случилось? – Я уселся на высокий барный стул, положил локти на стойку.
– Да непонятно. Разбираемся. – Фридман суетился на огромной кухне, хлопал дверцами и ящиками, и видно было, что он не очень пока знает, где что у Джейн лежит. – Какая-то внутренняя катастрофа. Программная ошибка, по всей видимости. Не железо. Хотя, может, и кубиты посыпались, не удержали от декогеренции, хотя это вряд ли, техники говорят, по их части все в норме, и я склонен им верить… Вообще, странно, конечно. Как будто вдруг вылезла ошибка деления на ноль.
– На ноль делить нельзя, – машинально повторил я слова нашей школьной математички и сразу вспомнил ее, чем-то похожую на Ирину Петровну, она была тоже с короткой стрижкой и всегда в кофте. – Так батюшка в церкви учил!
– Воистину! Грех непрощенный! – улыбнулся Фридман. – Но похоже на внутреннюю ошибку. Все вдруг посыпалось, будто свитер, который дернули за петелечку, и он начал разваливаться. Может, сработала какая-то закономерность внутренней эволюции, и она просто сколлапсировала, есть и такая экзотическая версия. Но многообещающая! Значит, и нашу эволюцию может такое ждать, и тогда это – научный результат, открытие. В общем, все посыпалось, а ты не бери в голову.
– То есть все те люди, с которыми я беседовал, погибли?
Фридман странно посмотрел на меня.
– Ну, можно сказать и так. Хотя на самом деле они умерли миллион лет назад по их часам, ты же их видел только в срезе, через шлюз.
Фридман суетился, звенел посудой, ставя передо мной чашки, плошки, а я все смотрел на его свитер. В этот момент, видимо услышав грохот ящиков, вошла Джейн:
– Мальчики! Вы тут справляетесь?.. О, какой у тебя пуловер. – Она повернула ко мне голову. – Ты принес?
Я кивнул. Джейн достала смартфон, чтобы снять Андрея в его обновке и послать кому-нибудь из подруг, но тот поднял руку:
– Погоди!
Фридман быстро подскочил ко мне и улыбнулся широкой лучезарной американской улыбкой. Потом, видимо, вспомнив, что я только приехал с кладбища, стер улыбку.
– Готово! – сказала Джейн. – Ну, вы тут справляетесь, я вижу…
– Да, вполне, – кивнул Андрей. – А где у тебя тут печенье какое-нибудь?
– Ну, значит, не вполне… Вон в том шкафчике. И сахар там же. Ладно, не буду вам мешать…
Она удалилась из кухни, еще раз окинув все контрольным взором, а я снова повернулся к Андрею, разливавшему кипяток по одинаковым кружкам с изображением американского флага.
– Слушай, Андрей, я все хотел спросить, но не нашел тебя в последний день перед отлетом… Теперь спрошу. А как работает шлюз? Там же в машине идет ускоренная эволюция, другой темп времени…
– Я понял тебя, – Фридман кивнул. – Действительно, там все пролетает моментально, виртуальная эволюция – это просто цифровой шквал, и чтобы развернуть это до нашего масштаба, разобраться во всей этой цифровой мелочи, мы делаем как бы временные срезы, как колбасу нарезаем. Копировали слой за слоем и клали срезы под предметное стекло нашего «микроскопа». Высветляем, окрашиваем, если говорить языком биологии, растягиваем… То есть ты общался даже не с живыми людьми, которые действовали в режиме реальной эволюции своего мира. Мы имели дело с неким выделенным временным срезом. Это просто запись. Мы ее прокручиваем, причем у нас есть возможность, поскольку это всего лишь запись куска эволюции, внести в начало эпизода кое-какие коррективы, чтобы проверить разные гипотезы.
– Какие гипотезы?
– Ну, тебе вряд ли это интересно. В основном математические, наши программерские. Например, мы можем проиграть кусочек несколько раз, меняя данные на входе, чтобы посмотреть, получаются ли нужные данные на выходе.
– А конкретнее?
– Проверяли, можно ли найти такие входные параметры, чтобы на выходе получить заданные, точнее, ожидаемые. Это нетривиальный вопрос, вообще-то ведь эволюция – процесс случайностный. Случайность ее и двигает. Не будет ошибки – не будет эволюции. Мы, по-моему, говорили с тобой об этом. Поэтому, кстати, любой проигрыш любого среза дает каждый раз чуть-чуть иные цифры на выходе. Вот… А у наших математиков была гипотеза, что можно навести эволюцию на ориентиры… Ну, вот как молния – в какое дерево она ударит, неизвестно, это чисто вероятностный процесс. Но если поставить некий высотный громоотвод, увеличится вероятность удара в эту точку. Понял чего-нибудь?
– Продолжай.
Фридман посмотрел на мое серьезное лицо, вздохнул и продолжил:
– Задаются серии цифровых параметров, чтобы на выходе получились такие-то значения. Причем входящие данные надо задать такими, чтобы они явно были чужеродными для «естественной» эволюции. Иначе будет непонятно, случайное это совпадение получено на выходе или нет. Другой вопрос, как их найти в этих бигдатах, искомые ожидаемые числа, учитывая, что их там может и не быть, гипотеза ведь не подтверждена. Короче, не забивай голову… А шлюз, о котором ты спрашивал, – это просто программный переходник, он преобразовывает программные коды в удобный для твоего восприятия вид – показывает их тебе в виде людей на экране. Там же внутри нет никаких людей из костей и мяса, как ты понимаешь, нет никаких белковых молекул, домов, облаков, там только цифирь одна. Ее надо развернуть, конвертировать.
– «Домов, облаков…» – повторил я задумчиво. – Нету… То есть одну и ту же жизнь персонажа вы можете прокрутить в срезе несколько раз, поскольку это запись маленького отрезка эволюции?
– Ну, да. Я об этом и говорю. Одну жизнь, говоря бытовым языком, мы можем проиграть несколько раз и по-разному. Заодно с тысячами других в этом временном срезе.
– То есть… Погоди, – я задумался. – Пока запись лежит, то есть не проигрывается, она мертва. Но как только вы начинаете эту «песню» проигрывать, персонажи оживают?
– Примерно, – сказал Фридман и взял печеньку из салатницы, куда пересыпал содержимое найденного пакета. – Кинопленку представляешь? Пока она лежит в жестяной круглой коробке, движения нет, жизни нет. Начинаешь ее прогонять через кинопроектор, фигуры на экране оживают.
– Иными словами, люди там, в этой срезанной таблетке вселенной, в этом скопированном кусочке толщиной, например, в год или в одну жизнь… они проживают это много раз?
– И каждый раз в новых биографиях, представь! Мы же меняем входные данные. Это тоже одна из целей эксперимента – проверка математических гипотез. Да даже если бы мы ничего и не меняли – случайность вшита в процесс, и поэтому жизнь у них там каждый раз складывается по-разному.
– То есть тот мальчик, – я посмотрел, как Андрей закинул маленькую печенюшку в рот, – с которым я беседовал…
– Какой мальчик?
– Помнишь, я просил у тебя его адрес? Ну, инвалид… ноутбук…
– Ах, да, было такое. И что? – Фридман прихлебнул еще чаю.
– То есть в некоторых запусках он, возможно, и не был колясочником? И отец у него не погиб?
– Возможно… Но ты не воспринимай их как людей, это всего лишь цифровые потоки…
– …обладающие сознанием. Не зря же мы ставили галочки.
– Ну, в принципе, да. Но даже по меркам их виртуального мира, они «не настоящие». Их эволюция уже проскочила, их поезд ушел миллион лет назад по их времени. А они – просто записи. То есть они не существуют в квадрате!
Я тоже взял в руки маленькую круглую печеньку из салатницы, покрутил в пальцах и снова положил на место.
– Вот как раз они-то и существуют! В рамках своей эволюции они уже умерли миллион лет назад, их виртуальные кости в прах развеяны. А в твоем лабораторном аду они проживают жизнь за жизнью… Кстати, а как можно определить, что те несвойственные их миру данные, которые вы надеетесь получить, меняя входящие сигналы… блин… ну, короче, что ваши математические гипотезы верны? Как эти ваши искусственные данные, которые вы вводите, выглядят в их глазах?
– Ой, это сложно объяснить. – Фридман поставил кружку на стол. – Целая процедура. Нужно создать каналы поиска этой информации с обратной связью. Ты не поймешь… А как это выглядит в их глазах, я даже тебе не скажу. Мы вообще не очень представляем себе, как может «выглядеть» цифровая жизнь. Это ведь шлюз дорисовывает нам до понимания. Я даже не задумывался, честно говоря, над этим. Ну, наверное, им видится наше вмешательство как некое странное событие, не знаю. Может, как летающие тарелки, нечто странное, необъяснимое…
– Чудо?
– Не в прямом смысле, – Фридман закатил глаза вверх, и я понял, что он рисует себе возможную картинку. – Основные уравнения, которые определяют развитие этого мира, там ведь жестко заданы, через них не вырвешься, но что-то мистическое, может быть, или таинственное, совпадения странные, без понятия… Для нас это выглядит как ряды цифр. Мы просто запускаем туда ряды цифр и ждем отклика в виде других рядов цифр, задача только – поймать их в огромном массиве… Ну, точнее, уже не ждем, сломалась машинка.
– Слушай, а как они умирали?
– В смысле? – взявший было кружку со стола Андрей поставил ее вновь и недоуменно посмотрел на меня.
– Ну, вот вы выключаете проигрывание записи. Вселенная гаснет. А как это выглядит в глазах тамошних обитателей? Учитывая, что у них время течет по-другому?
Фридман задумался.
– Ну, поскольку процесс отключения не мгновенен, это же физический процесс, он занимает какое-то время, пусть и короткое по нашему масштабу. По их масштабу – длиннее. Может быть, минуты. Или часы. Но, думаю, первой отрубится периферия, дистантные поля, задаваемые системой очень поверхностно. Не знаю, может быть, в их глазах сначала погаснут звезды на небе. А потом уже тьма накроет «ненавидимый прокуратором город». Но это я с ходу просто фантазирую. Как идеальное сознание отрабатывает цифровую реальность, мы понятия не имеем… Саш! Ты зря очеловечиваешь их, повторюсь. Да, ты ставил галочки напротив клетки «человек». Но это иллюзия. Твоя иллюзия! Вызванная, в конечном счете, ответами машины.
– Утешайся.
– Блин… Это факт! – Фридман всплеснул руками. – На самом деле там всего лишь ряды цифр.
– А что такое «на самом деле»? И разве само сознание – не иллюзия?.. – вздохнул я.
– Есть такая гипотеза, – кивнул Фридман.
В этот момент откуда-то со второго этажа раздался детский плач, и я увидел, как Фридман напрягся. Он еще не знал, как ему на это реагировать – нужно кидаться на этот крик или Джейн справится сама? Ничего, друг мой, скоро она тебя приучит кидаться и смотреть, как проливают слезы твои неудачно рожденные «ряды цифр».
Интересно, какой по счету раз нас проигрывают?
Идти от дома Джейн до моего дома было очень далеко, но я решил идти, пока несли ноги, хотя уже стемнело. Почему нет? Был бы при мне пистолет, я бы выключил эту версию вселенной уже сейчас. Но мне спешить некуда. Вселенная может потерпеть и до дома. Я могу погасить этот мир сам, он мне не нужен. Дальше играйте без меня. Или без меня этого. Я подожду в небытии второго запуска.
Мне в этом проигрываемом отрезке жить было уже не нужно и незачем. Но меня утешала мысль, что моя «настоящая» жизнь, без привнесенных в нее Блюмом корректив… та, «настоящая» жизнь в нашей общей и давным-давно промелькнувшей эволюции, прошла лучше, прошла как надо, по-настоящему. А не так, как эта. Может быть, там у меня были дети, которые родили других детей, и может быть, мои потомки еще живут в нашей общей истории? Может быть, там Лена осталась жива? И там быть может Джейн послушалась Андрея и пошла на аборт? А мой отец не ушел от моей матери? Может быть… Может, там все было по-другому. Не как здесь, в этом аду. Не как в этой жесткой версии, которую сейчас прокручивает Создатель с кофейной чашкой где-то там, в своей нереальной потусторонности.
Без меня!
Я поднял голову вверх к небу. Звезды еще горели.
«Золотое перо так приятно скользит по атласной бумаге – как гладкая яхта по ровной воде лагуны. Такое со мной однажды уже было – яхта, лето, Юля. Она как раз в то время была беременна Виталиком. Который сейчас уже, наверное, настраивает телескоп наверху, потому что папа обещал ему вечером заняться астрономией, которой сам увлекался в юности, но как всегда забыл и занимается тем, что стародавним способом записывает мысли. «Нашел себе занятие», – как, фыркнув, сказала однажды Юля.
А почему нет? Почему не получить удовольствие от летящего по гладкой бумаге пера, от чашки крепкого кофе, от тонкого фарфора? Жизнь прекрасна! Эксперимент проведен, и проведен удачно. Сигнал получен. Предположения нашей группы доказать удалось. А вот экзотическая гипотеза коллеги и прекрасного человека Юры Гинзбурга о возможности коллапса эволюционирующей вселенной в результате схлопывания «функции сознания», как он это называет, не подтверждена. Честно говоря, я и не очень понимаю его математику. Он, конечно, гений, и если бы занялся теоретической физикой, наверное, многого достиг бы в какой-нибудь теории струн с его гениальным математическим умом и диким чутьем. А у нас его мало кто вообще понимает. Даже я не догоняю.
Но я обещал Юле морской круиз после успешного завершения этой серии. Бонусы и вправду грядут грандиозные. И заслуженно, надо признать! Кругом успех и фурор.
– Папа!
Вот. Сын уже шумит сверху. Значит, сейчас они с Юлей откроют дверь и позовут меня – смотреть в телескоп, как обещано. Семейная жизнь! Дом, милый дом. Ей-богу, у меня сегодня прекрасное настроение. Потому что когда-нибудь этот мой дневник будет лежать в моем музее под стеклом. Возможно, раскрытым прямо на этой странице. И люди будут читать и удивляться!.. Будет же у меня музей-квартира? Надеюсь, не скоро…
– Миша! – слышу сверху голос жены. Кажется, она спускается с чердака. – Витька ждет! И письма потом разбери. Там счета пришли и конверт без обратного адреса на наш адрес. И без имени адресата, кстати. Может, соседям? Я открыла, там какое-то фото с двумя непонятными мужиками на кухне и все. Потом посмотри, может, ты кого-то знаешь… Мишка! Ну, какого черта! Сейчас же дуй к Виталику. У него что-то не получается с телескопом. Никак настроить не может. Говорит, звезд не видит. Иди. Ты обещал.
Конечно, милая. Иду. И иду как победитель! Ведь это наш мир, мы в нем хозяева!»